Маргарет Пембертон
Белое Рождество
Книга 2

Глава 20

В среду в половине третьего пополудни у дверей дома Эббры остановился черный, официального вида лимузин. Все утро Эббра провела за машинкой, и очередная глава продвигалась довольно быстро. В двенадцать часов она сделала перерыв на чашку кофе и, прежде чем вернуться к работе, решила совершить короткую прогулку. Она проехала на машине по парку «Золотые ворота» и пробежалась по берегу озера, обдумывая окончание главы. Довольная тем, что теперь ей осталось лишь изложить свои мысли на бумаге, она поехала домой. Эббра не думала о Льюисе, всецело погруженная в тот воображаемый мир, что существовал в ее сознании. И вдруг, свернув на подъездную дорожку своего дома, она увидела лимузин.

Гости не стали дожидаться, когда она заглушит мотор. Они вышли из своего «олдсмобила» и захлопнули за собой дверцы. Эббра похолодела, ее руки крепко вцепились в рулевое колесо. Оба гостя были в военной форме. Оба были офицеры. Один из них – армейский капеллан.

– Госпожа Эллис? – спросил тот, кто не был облечен саном, как только Эббра, двигаясь словно во сне, отпустила руль и открыла дверцу машины.

Она выбралась на дорожку и повернулась к нему.

– Да, я – миссис Эллис. – Солнце, которое еще несколько минут назад было ласковым, теперь казалось Эббре неприятно обжигающим и таким невыносимо ярким, что она с трудом сфокусировала взгляд на лице мужчины.

– Нельзя ли нам на несколько минут войти в дом и поговорить с вами, миссис Эллис?

Эббра кивнула, ощущая сухость в горле и яростное сердцебиение.

Только бы он не погиб! – беззвучно кричала она. – Господи, только бы Льюис был жив! Господи, сделай так, чтобы Льюис был жив!

Она прошла по дорожке и вставила ключ в замочную скважину. Она не решалась спросить прямо. Если она задаст вопрос, обратного пути уже не будет. Каждую секунду, что гости хранили молчание, Эббра могла надеяться и делать вид, будто все в порядке, будто это самый заурядный визит и в самом худшем случае Льюис всего лишь ранен, будто...

– Ваш супруг попал в плен, миссис Эллис, – мягко произнес капеллан.

Они сидели в гостиной. На одном из пристенных столиков стояла фотография Льюиса в серебряной рамке. Эббра собиралась сегодня вечером написать ему. Предполагалось, что это письмо окажется одним из последних, поскольку через четыре недели он должен был вернуться домой.

– Ваш муж и его группа попали в засаду на речной протоке, после того как они прочесали деревню в поисках неприятеля, – заговорил второй офицер. Это был пожилой седовласый мужчина, в его голосе звучало искреннее сочувствие. – Одному из подчиненных вашего мужа удалось бежать. Он утверждает, что ваш супруг был взят в плен. И поскольку это случилось на Юге, потребуется некоторое время, чтобы получить официальное подтверждение...

– Он ранен? – хриплым голосом перебила Эббра, сжимая кулаки. Льюис жив. Льюис жив, а это значит, что рано или поздно он вернется домой.

– По мнению офицера, который все это видел, ваш муж не был серьезно ранен.

– Слава Богу! – Эббра заплакала. Слезы ручьями потекли по ее лицу. Она пыталась остановить их, пыталась сохранять спокойствие и достоинство, как того, вне всяких сомнений, желал бы Льюис. Однако, несмотря на все ее усилия, она не сумела сдержать слез.

– Завтра вы получите официальную телеграмму, миссис Эллис, – говорил тем временем офицер, – и если армия может что-то сделать для вас...

Он протянул Эббре карточку. Эббра даже не взглянула на нее. Она хотела от армии только одного.

– Верните мне моего мужа, – сказала она, чувствуя, как слезы капают на платье и карточку в ее руках. – Верните Льюиса домой.

Гости хотели задержаться, пока не вернутся ее родители, поехавшие на выставку живописи, либо пока Эббра не вызовет по телефону кого-нибудь из друзей или соседей, которые могли бы приехать и остаться с ней, но она резким тоном отвергла их предложение:

– Не надо. Я хочу побыть одна. – Это была истинная правда. Эббра не нуждалась в утешениях. Она хотела остаться наедине со своими мыслями о Льюисе.

Посетители удалились, в конце концов, осознав, что так будет лучше. Эббра пересекла залитую солнцем комнату и взяла в руки фотографию.

– Где ты? – прерывающимся голосом прошептала она и вдруг, к собственному ужасу, ощутила, как ее охватывает иное чувство. Это была злость. Злость на мужа, который обещал быть дома через месяц, а теперь пропал на годы, обрекая ее на долгое тягостное одиночество, которое – Эббра в этом не сомневалась – ждало ее впереди.

В пустой комнате раздался ее мучительный стон:

– Ох, Льюис! Где ты? Когда ты вернешься ко мне?

Когда приехали родители, лицо Эббры все еще было мокрым от слез, но голос уже окреп.

– Если он попал в плен, ты сможешь писать ему, общаться с ним, – хмуро произнес отец, оправившись от первого удара, вызванного страшной вестью.

– Мне казалось, в плен попадают только летчики, сбитые над северными территориями, – озадаченно проговорила мать. – Но ведь Льюис служил на Юге, разве нет? Как же он мог попасть в плен к северовьетнамцам? Это невозможно. Мы ведь побеждаем в этой войне, разве мы не...

– Все не так просто и не так очевидно, как ты полагаешь, – мрачно отозвался отец. – Это тебе не матч между «Рэмсами» и «Краснокожими». Это куда сложнее.

Услышав упоминание о «Рэмсах», Эббра чуть слышно сказала:

– Военные сообщат о Льюисе его отцу, но он не станет звонить Скотту. Я должна сделать это сама.

– Чепуха! – Невзирая на потрясение, мать произнесла это слово довольно резко. Насколько ей было известно, в последний месяц Эббра не поддерживала связь со Скоттом Эллисом, и ей совсем не хотелось, чтобы их дружба возобновилась. – В этом нет ни малейшей необходимости. Ты слишком расстроена.

– Нет, Эббра права, – вмешался отец. – Она обязана ему позвонить. Скотту будет очень неприятно узнать о Льюисе из газет или выпусков новостей.

– Пусть Скотту звонит полковник Эллис! – настаивала мать.

– Я бы предпочла, чтобы он услышал об этом из моих уст, – твердо произнесла Эббра и, оставив родителей спорить, отправилась к телефону. Ей не хотелось звонить из прихожей, где ее могла услышать прислуга, поэтому она вошла в отцовский кабинет и закрыла за собой дверь.

Она не встречалась и не разговаривала со Скоттом уже четыре недели, с того самого дня, когда обедала с Пэтти Майн. В тот же день она велела горничным отвечать, что ее нет дома, если позвонит Скотт.

Неделю назад она получила от него дружеское письмо. Полагая, что Эббра была в очередной изыскательской поездке, и не получив от нее даже открытки, Скотт начинал беспокоиться и просил позвонить ему сразу, как только она вернется домой.

Эббра отложила письмо, не зная, как на него ответить. Чем больше она размышляла над словами Пэтти, тем яснее сознавала горькую истину, которая в них заключалась. Они со Скоттом проводили вместе слишком много времени, и люди уже начинали строить домыслы по поводу их связи. Но Эббра была слишком поглощена собой, чтобы это замечать. Через неделю после обеда с Пэтти ей на глаза попалась заметка на газетной полосе светской хроники, в которой содержался прозрачный намек на их близость. Эббра признавала, что в этом утверждении есть доля истины. Она признавала что ее тянет к Скотту. Он такой красивый, рослый, сильный, светловолосый, и Эббра не сомневалась, на ее месте любая женщина сочла бы его неотразимым. Но до тех пор, пока не вмешалась Пэтти, она не сознавала всей опасности ситуации, не понимала, как крепко она привязана к Скотту, а он, в свою очередь, к ней...

Она понимала, что теперь ей не обойтись без Скотта. Родители станут жалеть ее, друзья – сочувствовать, но Эббра не нуждалась ни в жалости, ни в сострадании. Ей нужен человек, который поймет ее, человек, способный разделить ее горе и простить ее гнев. Ей нужен кто-то, способный представить, какая это чудовищная, отвратительная перспектива – расстаться с Льюисом на многие годы.

Она набрала номер Скотта. Телефон в его квартире звонил долго, и Эббра уже решила, что его нет дома. И только когда она уже собиралась дать отбой, Скотт, наконец, ответил, и при звуке его энергичного голоса Эббра утратила с трудом обретенное спокойствие.

– Это я, Эббра, – запинаясь, произнесла она. – Ох, Скотт! Льюис попал в плен к северовьетнамцам!

На секунду в трубке воцарилась звенящая тишина, потом Скотт сказал:

– Никуда не уходи, милая. Я немедленно выезжаю. Эббра повесила трубку, привалилась спиной к стене и закрыла глаза, не в силах сдержать хлынувших слез. Скотт сказал именно то, что она хотела услышать. Он не стал задавать вопросы, как поступил бы на его месте любой другой, – вопросы, на которые она не смогла бы ответить. Он просто сказал, что выезжает. И она не сомневалась: когда Скотт приедет, он сумеет поддержать ее, придать ей сил пережить дни, которые последуют за нынешним.

Эббра не хотела встречаться с ним в доме. Она видела, что, несмотря на страшное известие, отношение ее матери к Скотту осталось прежним. Поэтому, дождавшись той минуты, когда он должен был появиться, Эббра вышла в прихожую, готовясь выбежать на улицу, как только услышит шум мотора его автомобиля.

– Не лучше ли тебе остаться дома? – спросил отец, озабоченно хмуря брови. – Что, если позвонят военные? Что, если поступят известия о Льюисе?

– Я должна поговорить со Скоттом, папа. Но не хочу встречаться с ним тут.

Отец нехотя кивнул, признавая ее правоту. У Эббры еще будет достаточно времени, чтобы сидеть, дожидаясь звонков. Слишком много времени.

– Кажется, я слышу звук машины, сворачивающей на подъездную дорожку, – мрачно произнес он, гадая, скоро ли им доведется услышать что-нибудь новое о Льюисе, скоро ли станет известно, где он был взят в плен. И при каких обстоятельствах.

Эббра выбежала из дома навстречу приближающемуся «шевроле» Скотта. Он затормозил, наклонился и распахнул перед ней дверцу. Как только Эббра забралась в салон, он развернул автомобиль и вывел его по дорожке на широкую улицу с тремя полосами движения.

Автомобиль промчался по Южному шоссе в ботанический сад и остановился в укромном уголке. До тех пор, пока не умолк двигатель «шевроле», Скотт не проронил ни слова.

– Кто тебе сообщил об этом? – негромко произнес он, поворачиваясь лицом к Эббре. – Что тебе сказали?

Страшная весть уже оставила свой отпечаток на его лице. Вокруг губ Скотта залегли глубокие складки, а глаза, обычно брызжущие весельем, потемнели.

– Приезжали два офицера, один из них капеллан. Они сказали, что Льюис и его подчиненные попали в засаду на реке, после того как прочесывали деревню в поисках северовьетнамцев. Одному из его помощников удалось скрыться, и он сообщил, что Льюиса взяли в плен.

– Это были северовьетнамцы? Не вьетконговцы?

– Нет. Мне определенно дали понять, что его захватили солдаты армии Северного Вьетнама. – Эббра откинула упавшую на лицо прядь темных волос и спросила: – Как ты думаешь, не значит ли это, что его отправят на Север, в Ханой?

Скотт покачал головой:

– Вряд ли. Полагаю, вьетнамцы, которые захватили Льюиса, пришли из Камбоджи. Это намного ближе.

– Быть может, твой отец сумеет что-нибудь выяснить? – Эббра вновь начала всхлипывать. – Я не знаю, где Льюис, и это сводит меня с ума. Что, если северовьетнамцы не взяли его в плен, а просто увели в джунгли и расстреляли? – Ее голос прервался.

Скотт стиснул кулаки, сдерживаясь, чтобы не протянуть к ней руки и не обнять ее. Больше всего ему хотелось прижать Эббру к груди, утешить ее и, если потребуется, успокоить ложью. Вместо этого он, сжав пальцы еще сильнее, так что побелели костяшки, ответил:

– Если бы военные допускали такую возможность, они бы сказали тебе, что Льюис пропал без вести, а не угодил в плен. Вероятно, они уже сталкивались с подобными случаями. Может быть, армия Северного Вьетнама ввела практику захвата пленных. Тебе сказали что-нибудь еще?

– Да. – Слова Скотта помогли Эббре преодолеть страх, что Льюиса попросту увели прочь и расстреляли. Теперь она чувствовала себя немного лучше, увереннее. – Мне сказали, что, поскольку Льюиса захватили на Юге, потребуется некоторое время, чтобы его официально признали попавшим в плен.

– Это надо понимать так, что подобные случаи уже происходили прежде и что армейские власти, как правило, получают подтверждение, – сказал Скотт, пытаясь укрепить Эббру в ее надеждах.

Эббра кивнула и нерешительно произнесла:

– Тут есть еще одно обстоятельство, Скотт. Обстоятельство, о котором никто не знает...

Скотт бросил на нее озадаченный взгляд, подумав, что весть о пленении Льюиса оказалась для Эббры непосильной ношей.

Ее лицо побледнело, в глазах застыла мучительная тревога.

– Льюис далеко не такой выносливый, каким кажется на первый взгляд. – Эббра обещала Льюису никому не говорить о приступах эпилепсии, но решила, что больше не может держать слово. Она обязана рассказать обо всем Скотту.

– Льюис силен как бык, – мягко возразил Скотт. – Он всегда гордился своей физической подготовкой.

Эббра покачала головой, и на ее ресницах блеснули слезы.

– Нет, – отозвалась она, от всей души надеясь, что Льюис ее простит. – Он страдает эпилепсией. Правда, в легкой форме.

Заяви она, что Льюис болен пляской святого Витта, даже и тогда на лице Скотта не могло бы отразиться большее недоверие.

– Эпилепсия? Что за вздор, Эббра! Льюис – армейский! За всю жизнь у Льюиса не было ни одного припадка!

– Да, у него не было припадков – в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. И я молю Господа, чтобы их не было и впредь, – сквозь слезы проговорила Эббра. – Но незадолго до нашей свадьбы Льюиса на тренировке ударили по голове. С тех пор он время от времени страдал от кратковременных приступов потери ориентации.

– Согласен, такое может быть, но потеря ориентации – еще не эпилепсия!

– Льюис обратился к невропатологу в Лос-Анджелесе. Форма эпилепсии, которой он страдает, настолько мягка, что для подавляющего большинства людей она показалась бы пустяком. Но Льюис военный. Он не мог позволить, чтобы в его медицинской карточке значился такой диагноз. О его недуге не знают армейские врачи, не знает никто.

Теперь лицо Скотта было почти таким же бледным, как ее собственное.

– Ты хочешь сказать, что эта болезнь может прогрессировать? Что в плену его здоровье может ухудшиться? У него могут начаться припадки, при которых человек бьется в конвульсиях на полу?

– Не знаю. Но я боюсь за него, я так за него боюсь, Скотт... – Голос Эббры прервался, и только через несколько минут, вновь обретя дар речи, она продолжала: – Мой отец сказал, что, будучи военнопленным, Льюис сможет писать и получать письма. Если это действительно так, я выдержу. Мне нужно лишь знать, что он жив и вернется ко мне. Когда-нибудь.

– Тебе звонил Том, – сообщил отец, когда Эббра вернулась домой. – Он воспринял эту весть крайне болезненно, хотя и пытался скрыть свои чувства.

– Я сейчас же перезвоню ему. – Эббра с нетерпением ждала возможности поговорить с отцом Льюиса. Может, он, военнослужащий, сумеет объяснить ей, чего следует ожидать в дальнейшем, какие шаги будут предприняты для освобождения Льюиса, когда она может ожидать от него весточки.

– ...информация об американцах, захваченных в плен, крайне скудна, – сообщил полковник, лишая Эббру надежды на та, что она сумеет узнать, где находится ее муж и как называется лагерь для военнопленных, куда его могли направить.

– А как же Красный Крест? – спросила она. – Если они сумели наладить переправку посылок и писем пленным, то должны знать, где их содержат.

На другом конце линии возникла короткая неловкая пауза, потом свекор мягко произнес:

– На вашем месте я бы не рассчитывал установить связь с Льюисом через Красный Крест, Эббра. Действительно, мы имеем возможность общаться с некоторыми американцами, которых содержат в Хоало, но...

– Где это – Хоало? – перебила Эббра, от всей души надеясь, что это место находится на Юге. Если так, еще не все надежды потеряны.

– Это старая французская тюрьма в центре Ханоя.

Эббра закрыла глаза и привалилась к стене, чувствуя, как в ее душе поднимается отчаяние. Отцу Льюиса известно не намного больше, чем офицерам, которые приезжали сообщить о пленении ее мужа.

– Мне очень жаль, дорогая, – с трудом выговорил полковник. – Но я боюсь, что сейчас нам остается только ждать.

На следующий день прибыла телеграмма, официально подтверждавшая, что Льюис взят в плен. Эббра вновь и вновь перечитывала ее, пытаясь отыскать хотя бы намек на то, где он находится. Краткое описание событий, приведших к пленению Льюиса, полностью совпадало с тем, что ей уже было известно. В конце телеграммы ее предупреждали:

Ввиду того что в настоящее время Вашему мужу присвоен статус военнопленного. Вам предлагается в целях безопасности в ответ на все расспросы сообщать только имя, звание, личный регистрационный номер и дату рождения Вашего мужа. Исключением могут быть лишь ближайшие родственники.

Эббра широко распахнутыми глазами смотрела на краткие, лаконичные строки. Зачем? Почему ее просят следить за тем, кому и что она говорит? Каким образом ее слова могут повлиять на дальнейшую судьбу Льюиса? Эта просьба озадачила ее.

Она положила телеграмму в ящик бюро, гадая, когда армейские власти вновь свяжутся с ней, когда сообщат, какие меры предпринимаются для освобождения Льюиса.

В ближайшие выходные Скотт приехал в Сан-Франциско. Они отправились на озеро Тахо и прошли пешком несколько миль по лесу на северном берегу. Большую часть пути они проделали молча. У Эббры не было новых сведений о Льюисе, а мысли Скотта представлялись ему слишком мрачными и тревожными, чтобы высказывать их вслух.

С той самой минуты, когда Эббра сообщила ему о несчастье, Скотт всеми силами пытался справиться с чувствами, невольно вспыхнувшими в его душе. Ему хотелось, чтобы Эббра принадлежала ему. Навсегда.

Он подавил эту мысль, охваченный таким ужасом и такой жгучей ненавистью к самому себе, что едва мог дышать.

– Я еще не говорил тебе о том, что собираюсь на следующей неделе в Мексику? – Вместо того чтобы посмотреть на Эббру, он устремил взгляд на далекий горный пик Хай-Сьерра.

Эббра испуганно вздрогнула и повернула к нему лицо. – Нет... я... ты уезжаешь надолго?

– До начала сезона, – солгал Скотт. От ненависти к самому себе его слова прозвучали отрывисто. Эббра чуть запнулась, и он сунул руки в карманы, стиснув кулаки. Он не мог прикоснуться к Эббре. Вздумай он это сделать в эту минуту – и он погиб. – Мне очень жаль, Эббра, – продолжал Скотт, по-прежнему глядя прямо перед собой. – Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время...

– Нет. – Лицо Эббры напряглось и побледнело, у губ залегла жесткая складка. – Думаю, это к лучшему, что ты уезжаешь. Я должна привыкать к одиночеству, – чуть слышно добавила она. – Чем дольше ты будешь рядом со мной, тем труднее мне будет научиться жить одной.

Они остановились в тени мамонтовых деревьев, глядя поверх сверкающего озера на вершину Хай-Сьерра. Скотт подумал, что все невысказанное между ними, наконец, стало ясно без лишних слов. Он ошибался, полагая, что Эббре неведомы его истинные чувства. Она знала о них. И может быть, уже давно.

– Я люблю тебя, Эббра, – с трудом ворочая языком, сказал он, понимая, что отныне их частым встречам, их беззаботной дружбе пришел конец.

– Я знаю, – чуть хрипло отозвалась она, не решаясь сказать что-нибудь еще.

Она стояла, отвернувшись от Скотта. Она не могла, не решалась на него посмотреть.

Скотт долго молчал, потом произнес неестественно напряженным голосом:

– Пожалуй, тебе пора домой.

Эббра кивнула, отвернулась от озера и далеких гор и зашагала вслед за Скоттом к «шевроле». В ее глазах застыло мучительное страдание.

Одиночество сводило ее с ума. У нее не было знакомых среди офицерских жен – женщин, которые могли бы понять, разделить ее чувства. День за днем она ждала сообщений от военных, сведений о том, что делается для освобождения Льюиса или хотя бы для установления контакта с ним, но ее ожидания были напрасны. В конце месяца, чувствуя себя так, словно ее бросили одну на чужой планете, Эббра набрала номер, указанный в карточке.

– Моего мужа зовут Льюис, – натянутым тоном произнесла она, – Льюис Эллис.

Ее соединили с офицером, которому было поручено дело Льюиса. Он извинился, что до сих пор не позвонил ей, и сказал, что ничего нового сообщить не может. Прошло слишком мало времени, добавил он.

Единственным ее спасением была книга. С головой погрузившись в воображаемый мир, Эббра просиживала за машинкой с раннего утра до поздней ночи и с мрачным удовлетворением приняла восторженные похвалы Пэтти, получившей очередную часть рукописи за несколько месяцев до ожидаемого срок.

Она не стала рассказывать Пэтти о том, что Льюиса взяли в плен. У Эббры у лее не оставалось сил выслушивать соболезнования, которые все равно не утешили бы ее. Единственным человеком, который мог облегчить ее страдания, был Скотт, но Эббра знала: после его признания на берегу озера Тахо она никогда не обратится к нему за поддержкой.

Порой в ее тревожных снах Льюис и Скотт словно бы сливались воедино, и, просыпаясь, Эббра не могла понять, v кого из них ей не хватает больше. По мере того как неделя сменяла неделю, она обнаружила, что может чуть-чуть облегчить свою тоску по Льюису, продолжая писать ему письма в форме дневника. Казалось, уже одно то, что она пишет, рассказывает ему о том, как провела день, чем занималась, о чем думала, как скучает по нему, хотя бы чуть-чуть приближало Льюиса к ней.

Однако тоску по Скотту унять было нечем. Эббра не могла, не решалась даже думать о нем. Футбольные матчи возобновились, и, судя по отзывам прессы, Скотт играл блестяще.

Эббра все чаще смотрела новости.

В начале октября появились сообщения о том, что американские самолеты сровняли с землей город Фулай, расположенный в тридцати пяти километрах к югу от Ханоя.

Эббра пыталась понять, какие военные цели могла преследовать бомбардировка Фулай. В кратких репортажах об этом не говорилось ни слова. В тот же день Эббра вышла из дома и купила крупномасштабную карту Вьетнама и «Улицу печали» Бернарда Фолла. Как-то раз Скотт сказал ей, что если ей хочется понять причины американской оккупации Вьетнама, положительные и отрицательные стороны военной кампании, то она должна прочесть книгу Фолла. В последние несколько недель Эббра начинала остро сознавать, сколь скудны ее познания о той стране, куда отправился муж. Откровенное равнодушие военных по отношению к Льюису начинало выводить ее из себя.

Офицер по делам военнопленных, к которому прикрепили Эббру, был неизменно вежлив с ней, но ничего нового сказать не мог. Создавалось впечатление, что положение Льюиса заботит его куда меньше, чем необходимость лишний раз напомнить Эббре о том, что при всяких контактах с прессой она не должна давать никакой информации о своем муже, кроме его имени, звания, личного номера и даты рождения.

В январе Эббра закончила роман. Она вложила в книгу весь свой жизненный опыт вкупе с тревогами, болью и надеждами, но не знала и не могла знать, получилось ли у нее именно то, чего желала Пэтти. Сюжет романа слишком тесно переплетался с судьбой самой Эббры, чтобы она могла составить о нем объективное суждение. Она лишь помнила, что завершение работы принесло ей громадное, почти физическое наслаждение. Она позвонила в контору Пэтти, намереваясь сообщить, что роман закончен и что она сейчас же отправит его по почте, но секретарша сказала, что Пэтти уехала в отпуск и не вернется до конца месяца.

Эббра все же отправила роман, испытывая едва ли не облегчение оттого, что пройдет, по меньшей мере, три недели, прежде чем Пэтти ознакомится с рукописью и сообщит свое мнение о ней. 2 февраля, когда она только начала гадать, не вернулась ли Пэтти из отпуска, зазвонил телефон. Эббре и в голову не пришло, что это может быть Пэтти, но, сняв трубку, она услышала ее хрипловатый голос:

– Поздравляю! Вчера утром я вернулась из Аргентины и весь день провела, читая «Женщину наедине с собой». Ваш роман намного лучше, чем я ожидала! Надеюсь, он понравится американскому и британскому издателям. Они немало рисковали, согласившись опубликовать ваше произведение, но, на мой взгляд, этот риск окупится с лихвой!

Эббра почувствовала облегчение. Ей еще предстояло дожидаться отзывов издателей, но если Пэтти одобрила книгу, значит, она выполнила поставленную задачу – написала крупное произведение, у которого есть коммерческое будущее. А если она написала одну книгу, значит, сумеет написать и другую, и третью. Эббру охватила такая радость, что, только набирая последнюю цифру номера Скотта, она осознала, что делает.

Дрожащей рукой она повесила трубку. Ее желание выглядело таким естественным. Скотт приложил немало трудов, чтобы приободрить ее, заставить поверить в свои силы. Он верил в нее. Если бы не Скотт, Эббре вряд ли хватило бы дерзости продолжать работу. А теперь она боится позвонить ему и сообщить, что Пэтти нашла книгу удачной. Нет, им со Скоттом не удастся встретиться в «Поло-лонж», чтобы отпраздновать успех. Никогда уже им не доведется поболтать и посмеяться, как раньше. Скотту не доведется прочесть рукопись.

– Зачем ты это сказал, Скотт? – прозвучал в пустой комнате голос Эббры. Ее сердце разрывалось от тоски. – Как бы мне хотелось, чтобы ты этого не говорил!

Месяц спустя, в марте, Пэтти позвонила Эббре и сообщила, что американский издатель уже высказал мнение о «Женщине наедине с собой» и что он воспринял книгу с восторгом.

– Вы получите длинное письмо от человека, которого назначили вашим редактором. Он укажет, какие, по его мнению, необходимо внести изменения. Судя по тому, что мне сказали, большой правки не потребуется, так что не волнуйтесь: Я надеюсь получить отзыв британского издателя уже в конце этой недели и ничуть не беспокоюсь о том, каким окажется этот отзыв. Издатель будет потрясен! Вам остается лишь думать над тем, о чем написать в следующей книге!

В апреле Эббра провела несколько дней в гостях у свекра. Пленение Льюиса ничуть не поколебало уверенности полковника в том, что единственным недостатком американской оккупации Вьетнама была недостаточная жесткость принятых мер.

– Мы не только должны бомбить Север, мы должны начать наземные операции против Севера, на территории которого каждый человек – наш враг, – с жаром заявлял он. – Никакой мягкотелости, никаких опасений, что, мол, мы стреляем в невинных граждан! Если мы перейдем в решительное наступление на Север, Хо Ши Мин и его приспешники уже через несколько дней запросят пощады!

Столь же нетерпимым оставалось его мнение по отношению к антивоенным демонстрациям, которые собирали все большее количество участников.

– Их нужно расстреливать как изменников, – гневно повторял он. – Они не имеют права называть себя американцами!

Эббра не соглашалась с ним. Среди демонстрантов попадались ветераны, люди, воевавшие во Вьетнаме. Они были настолько потрясены тем, что видели там, что по возвращении домой публично сжигали свою военную форму и выбрасывали медали.

В глубине души Эббра всегда считала американскую оккупацию Вьетнама ошибкой, и только привязанность к Льюису до сих пор заставляла ее смотреть на войну с иной точки зрения. Но теперь она уже не одобряла позицию Соединенных Штатов. Все то, что она прочла за последние месяцы, убеждало Эббру: ее первоначальное мнение оказалось точным и она должна его придерживаться. Участники антивоенных демонстраций внушали ей глубокое сочувствие, и как бы она ни уважала свекра, каждый проведенный в его обществе день становился серьезным испытанием ее выдержки.

В мае она начала работать над новой книгой и, невзирая на полное отсутствие информации о том, где находится Льюис и жив ли он вообще, продолжала ежедневно писать ему письмо-дневник.

В июне ей позвонили из военного ведомства, но не для того, чтобы сообщить сведения, которых она с таким нетерпением ждала.

Учитывая обстоятельства, при которых Льюис попал в засаду, его статус был пересмотрен. Отныне он считался не военнопленным, а без вести пропавшим.

Эббра три дня не выходила из комнаты. Она отлично поняла, что за этим стоит. Ее пытались убедить в том, что Льюис погиб, но она не верила этому. Льюис жив. Эббра знала, что он жив.

Через два дня ей позвонил Скотт.

– Мне очень жаль, – просто сказал он. – Но ты должна надеяться на лучшее, Эббра. Отсутствие сведений о людях, взятых в плен на Юге, еще не означает, что они погибли.

– Да-да, – прерывающимся голосом отозвалась Эббра. – Льюис жив, Скотт! Я знаю, он жив!

Скотт замялся. С тех пор, когда они общались в последний раз, прошло больше десяти месяцев.

– Ты не против, если я приеду к тебе? – спросил он, сам не зная, какой ответ хочет услышать.

Он понимал, что встреча ничего не изменит, знал, что по-прежнему любит Эббру. Ничего из этого не выйдет. Эббра любит Льюиса и никогда не полюбит никого другого, пока сохраняется хотя бы призрачная надежда, что он жив.

– Нет, – хрипло произнесла Эббра. Ее голос прозвучал так, словно она сдерживала слезы. – Пожалуй, не стоит, Скотт.

Скотта охватило такое разочарование, что он был вынужден опереться о стену. Ну конечно, он знал, какого ответа ждал от Эббры. Но не получил его.

– До свидания, милая, – с трудом произнес он, гадая, каково приходится Эббре без друзей, которые понимали бы ее, без семьи, которая поддерживала бы ее, без близких людей, к которым она могла бы обратиться за помощью и утешением.

Все лето Эббра продолжала разрабатывать новый сюжет. По-прежнему у нее не было никаких вестей о Льюисе, никаких причин верить в то, что он жив. Была лишь собственная непоколебимая убежденность, что это так.

В сентябре она решила: хватит ей быть послушной офицерской женой. Она сделала все, что советовали военные власти. Она не разговаривала о Льюисе ни с журналистами, ни со случайными знакомыми. Она держалась в стороне от антивоенного движения, не устраивала истерик и никому не докучала. Теперь с этим покончено.

В октябре антивоенные активисты объявили о скором выступлении в Вашингтоне, цель которого – пикетирование Пентагона. Эббра заперла рукопись в ящик стола и купила билет на самолет.

Она намеревалась расстаться с ролью покорной жены и стать участницей антивоенного движения. Пикетирование Пентагона представлялось ей столь же удачным началом, как и любой другой шаг.

Глава 21

Серена на самоубийственной скорости свернула на мощенный булыжником конюшенный двор и остановилась с визгом шин. Она опаздывала. До приезда Руперта оставалось меньше получаса, а ей еще нужно было принять ванну и переодеться. Они собирались пообедать в «Квалингос», а потом отправиться в «Колони» на Беркли-сквер. Она захлопнула за собой входную дверь, раздумывая, что надеть. Вставляя ключ в замочную скважину, она услышала, как в доме зазвонил телефон.

– Черт побери, – пробормотала она и на мгновение остановилась, любуясь хрупкой красотой бегоний и фуксий в кашпо. – Если это Тоби, ему придется подождать. – Серена вошла в тесную прихожую и сняла трубку с трезвонящего аппарата. – Мне очень жаль, Тоби, дорогуша, – сказала она, не испытывая и тени сожаления, – но сегодня вечером я не могу, сегодня я...

– Это не Тоби. Это я, твой папа. – Голос отца звучал хмуро и напряженно. – Боюсь, у меня плохие новости, милая. Прости, что сообщаю тебе это вот так, по телефону, но я подумал, что будет лучше, если ты узнаешь все от меня, а не от кого-нибудь еще.

– Лэнс? – тут же отозвалась Серена дрогнувшим голосом. – Что-нибудь с Лэнсом? Что с ним случилось? Его арестовали? Он здоров? Где он находится?

Где бы ни оказался Лэнс, Серена поехала бы к нему. Придется оставить Руперту записку. Он все поймет. Серена сжала в кулаке ключи от автомобиля.

– Где сейчас Лэнс, папа?

– Дело не в Лэнсе, милая... – устало произнес отец. Серена привалилась к стене, стыдясь того облегчения, которое ощутила. Значит, что-то с матерью. Рано утром она отправится в Бедингхэм и останется там столько, сколько будет нужно.

Граф откашлялся.

– Боюсь, дело в Кайле. Его отец позвонил мне несколько минут назад. Кайла сбили. Сослуживец видел его живым на земле после крушения вертолета, но район падения кишит вьетконговцами, и с тех пор о Кайле не было никаких известий. – После паузы отец продолжил: – Его официально объявили без вести пропавшим. Мне очень жаль, милая. Мне очень, очень жаль.

В первую секунду Серена ничего не почувствовала. Казалось, ее охватило оцепенение. Голос отца зазвучал громче:

– Серена? Ты слушаешь? Ты слышишь меня?

– Да, – выдавила она, наконец. – Да, я слышу тебя, папа. – Она не знала, о чем говорить, о чем спрашивать. Как ни странно, все то время, что Кайл был во Вьетнаме, ей и в голову не приходило, что его могут убить, ранить или объявить без вести пропавшим. Кайла переполняла такая жизненная энергия, он был таким чертовски везучим, таким вызывающе уверенным в себе, что было трудно даже представить, что он может попасть в беду. Сама мысль о том, что он может оказаться в числе неудачников, казалась совершенно невероятной.

– Ты не хочешь приехать домой на несколько дней? – говорил тем временем отец. – Бедингхэм сейчас в полной своей красе, столько цветов и зелени.

Закрыв глаза, Серена думала о Бедингхэме. В день свадьбы там было много роз – светлых Офелий, темно-пурпурных Виолетт... Как бы все обернулось, не вздумай Лэнс в тот день приехать в поместье? Кайл не застал бы той отвратительной сцены, не покинул бы Бедингхэм, не вернулся бы в Америку. И уж конечно, не поступил бы на курсы пилотов, его не послали бы во Вьетнам...

– Нет, папа, – с трудом произнесла она. – Я не хочу ехать домой. По крайней мере, сейчас.

Если бы Лэнс не объявился в тот день, они с Кайлом могли бы сейчас вместе жить в Бедингхэме. Оказаться там без него было бы невыносимо. Серена медленно положила трубку. Ей на ум пришло крылатое изречение о том, что «если» – самое короткое и самое грозное слово в английском языке. Если бы она не оставила Кайла одного и не отправилась в детскую, чтобы увидеться с Лэнсом... Если бы Кайл не потерял терпение и не пошел ее искать... Если бы... если... если...

Двадцать минут спустя приехал Руперт в сером элегантном костюме, с гвоздикой в петлице. Бросив один лишь взгляд на бледное, осунувшееся лицо Серены, он сказал:

– Господи! Что с тобой, Серена? Что случилось?

Серена крепко сжимала в ладонях объемистый бокал водки с тоником. Она и не подумала отставить водку в сторону или выйти навстречу Руперту. Она посмотрела на него глазами, дымчато-серая глубина которых казалась теперь едва ли не черной.

– Вьетнамцы сбили вертолет Кайла, – просто ответила она. – Его считают пропавшим без вести.

На секунду Руперт застыл в неподвижности, сразу осознав, какие перемены и осложнения это обстоятельство вносит в его отношения с Сереной, потом подошел к ней и осторожно вынул стакан из ее пальцев.

– Расскажи мне, – мягко произнес он, – расскажи мне все, о чем тебе сообщили.

Серена все еще была в шоке, но глаза ее оставались сухими. Запинаясь, она повторила то, о чем поведал ей отец. Руперт был изумлен скудностью сведений.

– Когда это случилось? Сколько времени прошло? Почему тебе не позвонили, как члену семьи Кайла?

– Скорее всего, потому, что он не назвал моего имени, – с решительной прямотой ответила Серена. – Поступая на службу, Кайл готовился развестись со мной. Мы помирились лишь за несколько часов до его отъезда во Вьетнам. Вполне естественно, что в качестве ближайшего родственника он назвал отца, а не меня.

– Ты уже звонила его отцу?

– Нет. – Серену передернуло.

– Не кажется ли тебе, что это необходимо сделать? – настаивал Руперт. – Тебе нужно узнать, где сбили Кайла – на Севере или на Юге. И если его видели живым после падения вертолета, как получилось, что его сочли пропавшим без вести? Ведь он, скорее всего, попал в плен.

– Сначала мне нужно другое, – дрогнувшим голосом отозвалась Серена. – Сначала я должна поверить, что это действительно произошло. Мне нужно выплакаться.

Но даже после разговора с тестем слезы не желали течь из ее глаз.

– Это ты виновата! – яростно обрушился на нее отец Кайла. – Если бы не ты, Кайл не пошел бы в армию, его бы не отправили во Вьетнам!

Серена не спорила. В первую же секунду после того, как отец сообщил ей о несчастье, она поняла, что одна виновата во всем.

Следующие несколько дней она ходила в антикварный магазин, но делала это словно робот, повинуясь укоренившейся привычке. От энергичной, жизнерадостной сумасбродки, которой в равной степени восхищались покупатели и газетчики, специализирующиеся на светских сплетнях, осталась лишь бледная тень. Серена держалась отстранение и, хотя и была благодарна Руперту за сочувствие и поддержку, отказывалась с ним спать. И с другими мужчинами тоже.

Она отправилась в Челси к Лэнсу и рассказала о случившемся, стоя к нему спиной и глядя в окно на серые неспокойные воды Темзы.

– Кайла сбили неподалеку от камбоджийской границы, – невыразительным голосом говорила она. – Он должен был взять на борт разведывательную роту, которую отрезали и окружили вьетконговцы. Один пилот, его друг, совершенно уверен, что видел, как Кайл выбирался из-под обломков, но вокруг было полно вьетконговцев, и...

Серена обернулась, собираясь рассказать, что друг Кайла предпринял отчаянную попытку посадить под яростным огнем вертолет рядом с пылающими обломками.

Пока она говорила, Лэнс молчал, и Серена не сомневалась, что, невзирая на жгучую ненависть к Кайлу и антивоенные убеждения, он будет потрясен так же, как Руперт. Не обернись Серена столь неожиданно, он наверняка постарался бы выразить сочувствие, хотя бы даже и лицемерное. Но Серена застала Лэнса врасплох и успела уловить выражение его лица.

Лэнс улыбался, всем своим видом выражая радость. И только сейчас Серена почувствовала, что в ней словно что-то надломилось. По ее щекам хлынули слезы.

– Ты ублюдок! – вскричала она и, набросившись на Лэнса, вонзила ногти ему в лицо. – Ничтожный, тупой, жалкий ублюдок!

От Лэнса ее оторвал Руперт. Он ждал Серену на улице в своей «лагонде» и услышал ее яростный вопль. К тому времени когда он поднялся по лестнице и вошел в квартиру, Лэнс полулежал на диване, а Серена молотила его кулаками, истерично рыдая и выкрикивая ругательства, от которых покраснел бы портовый грузчик.

– Ради всего святого! – гаркнул Руперт. Он торопливо пересек комнату и расцепил брата и сестру, с облегчением заметив, что Лэнс и не думает дать сдачи. – Какая муха вас укусила? Неужели вы не можете вести себя как разумные люди?

Лэнс приподнялся и сел на диване. Его галстук был обмотан вокруг шеи, на рубашке не хватало пуговицы.

– Это я виноват, – коротко произнес он, промокая носовым платком царапины на лице. – Серри подумала, будто бы я рад, что Андерсона объявили без вести пропавшим.

– Так и было! – Серена судорожно всхлипнула. – И он тебе не Андерсон, его зовут Кайл!

– Это правда? – натянутым тоном спросил Руперт. Лэнс поднял глаза. Снизу Руперт казался ему настоящим великаном. И очень грозным.

– Да нет... – нерешительно пробормотал Лэнс и вскочил на ноги, не желая чувствовать себя в уязвимом положении. – Черт возьми! Я вовсе не был доволен – в том смысле, который в это слово вкладывает Серена. Я вовсе не был доволен тем, что ее мужа сбили. – Он начал возбужденно прохаживаться по комнате. – Если я и радовался, то только потому, что американцы должны усвоить: они никогда не выиграют эту войну. Но мне кажется, они поймут это только тогда, когда общественное мнение сочтет американские потери во Вьетнаме слишком большими. На мой взгляд, чем скорее это произойдет, тем лучше!

Серена наконец прекратила плакать. Она отбросила волосы с лица, вытерла пальцами щеки и ровным голосом устало произнесла:

– Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем являться сюда с такими новостями. Отвези меня домой, Руперт.

Лэнс замер, его глаза метнулись к лицу сестры. Он не хотел, чтобы Серена уезжала. Он не хотел, чтобы их разделила очередная ссора, но не желал извиняться в присутствии Руперта. Вместо этого он сказал:

– Если Кайл жив и находится в плену, тебе следует взглянуть на дело с моей точки зрения, Серри. Ты должна принять участие в антивоенных выступлениях, поскольку, пока война не завершится, ни один человек за пределами Вьетнама не увидит Кайла Андерсона.

Серена промолчала. Ей тоже хотелось помириться с Лэнсом, но у нее возникло чувство, что поступить так значило бы предать Кайла. Сохранять верность ему – единственное, что она могла сделать для него и ради него.

В течение следующих нескольких дней Серена перечитала все что возможно о войне. Она узнала о том, как вьетконговцы обращаются с американцами, попавшими им в руки, как втыкают пленным стальные штыри в анальное отверстие и пенис, как заживо сдирают кожу.

Отныне война не казалась ей чем-то отвлеченным, и чем больше она узнавала, тем чаще ей приходило на ум, что взгляды Лэнса на войну не такие уж экстремистские. Три недели спустя отец Кайла передал ей письмо Чарлза Уилсона.

...Кайл жив, я уверен в этом, – писал он. – Я видел, как он выбирался из-под обломков, но посадить рядом машину и спасти его не было никакой возможности. Слишком плотным был огонь с земли. – Уилсон указал точные координаты места, где был сбит Кайл, и в конце добавил: – Он мой друг, лучшего у меня не было в жизни, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться для него статуса военнопленного.

Серена дважды прочла письмо и задумчиво отложила его в сторону. До сих пор ей и в голову не приходило, что различие между понятиями «без вести пропавший» и «военнопленный» может оказаться столь важным. До исчезновения Кайла она и не догадывалась о существовании подобного различия. Она полагала, что ничего не может сделать для Кайла, но ошибалась. Она должна бороться за изменение его статуса. Но для этого первым делом нужно известить вооруженные силы США о том, что она жена военнослужащего.

Через две недели после того, как Серена написала в военное ведомство, приложив свидетельства о рождении и браке, ей прислали ответ. Только сейчас она получила официальное сообщение о последнем задании Кайла и об обстоятельствах, при которых был сбит его вертолет. Ей рассказали и о том, как Чарлз Уилсон под яростным огнем противника вновь и вновь пытался посадить свою машину рядом с горящими обломками вертолета Кайла, и что при этом он получил тяжелые ранения.

Еще армейские власти приносили свои извинения за то, что личные вещи Кайла были отправлены его отцу, а не ей, и уверяли Серену, что среди этих вещей не было личных писем. В конце содержалась просьба считать любую информацию о ее муже конфиденциальной.

– Какая еще информация? – вслух произнесла Серена, изумленная до глубины души. Она отправила новое письмо, спрашивая, почему Кайл числится не военнопленным, а без вести пропавшим, если другой пилот видел, как он выбирался из-под обломков вертолета. Еще она спрашивала, в каком госпитале находится Чарлз Уилсон. Она хотела написать ему и поблагодарить за отважную попытку спасти Кайла.

В начале октября Серена получила второе официальное послание армии США. Она вскрыла желтовато-коричневый конверт, не сомневаясь в том, что он содержит именно те сведения, которых она ждала.

...имя вашего мужа попало в списки, только что опубликованные властями Северного Вьетнама. Предполагается, что его содержат в ханойской тюрьме Хоало. На основании данной информации вашему мужу присвоен статус военнопленного. И поскольку теперь он считается попавшим в плен, вам предлагается ради его безопасности сообщать посторонним лицам только его имя, регистрационный номер и дату рождения...

Кайл жив! Серену охватила дрожь, она смеялась и плакала одновременно. Кайла держат в кошмарном застенке, но по крайней мере он жив!

– Я знала, что ты не можешь погибнуть! – вскричала Серена, как будто Кайл был рядом с ней. – Ты слишком любишь жизнь, чтобы умереть!

Руперт воспринял эту весть с чувством громадного облегчения. Он знал, что Серена терзается угрызениями совести, и хотя сам он полагал, что в произошедшем ее вины нет, переубедить Серену не мог.

Он сидел на диване в своем роскошном доме на Найтсбридж, положив руку на плечо Серены. Выслушав ее рассказ об изменении официального статуса Кайла, Руперт решил, что теперь их отношения вновь вернутся в привычное русло.

– Ты не отвечаешь за то, что Кайл удрал в Штаты и стал летчиком, – сказал он, когда Серена призналась, почему чувствует себя виноватой. – Вряд ли ты могла хоть на секунду представить себе, что, оказавшись на месте Кайла, я решил бы, что та омерзительная сцена в детской доставляет тебе удовольствие. Поступок Кайла лишь свидетельствует о том, как мало он тебя знает... – и любит, хотел добавить Руперт, но удержался.

Несмотря на свежую, ветреную погоду, Серена надела под мини-юбку только узенькие трусики, и Руперт потянул их книзу, чувствуя, как его ладонь щекочут упругие золотистые волоски. Он осторожно проник пальцами в ее лоно и погрузил их в горячую увлажнившуюся плоть. Серена издала грудной стон и напряглась, всем телом прижимаясь к Руперту. Минуло уже почти два месяца с тех пор, когда она в последний раз была близка с мужчиной, а Кайла уже не считают пропавшим без вести, он в плену у вьетнамцев, он жив! Руперт приблизил губы к ее рту, продолжая ласкать крохотный бугорок между ее ног. Она не спала с мужчинами... и Кайл остался жив! Серена мягко уперлась руками в грудь Руперта, отталкивая его.

– Не будь глупышкой, – дрожащим от страсти голосом произнес он. – Теперь ничто не мешает нам лечь в постель.

– Нет, мешает. – Серена была так возбуждена, что едва сдерживала стон, но все же схватила Руперта за руку, крепко стискивая его пальцы. – Я не занималась любовью, и Кайл уже не числится без вести пропавшим, теперь он военнопленный! И если я буду хранить ему верность, его отпустят, я знаю!

Руперт с изумлением воззрился на нее.

– Ты что, шутишь? – спросил он наконец. Дымчато-серые, широко расставленные глаза с темными ресницами заглянули ему в лицо.

– Нет, – ответила Серена и заерзала, высвобождаясь из объятий Руперта. – Я понимаю, это звучит не слишком разумно...

– Это попросту глупо! – Терпение Руперта иссякло. – Это самое настоящее первобытное суеверие! Скажи на милость, каким образом твое воздержание может повлиять на судьбу Кайла? И на какой срок ты рассчитываешь, давая себе обещание не заниматься любовью, пока его не отпустят? Война длится уже несколько лет. Вряд ли она закончится только оттого, что ты дашь обет воздержания. Кайл может провести в Ханое годы!

Серена поднялась с дивана и дрожащими руками разгладила на бедрах юбку.

– Кайл не выдержит многолетнего заключения, – прерывающимся голосом отозвалась она. – Тюрьма убьет его.

Руперт медленно встал, глядя на Серену и ругая себя за необдуманные слова.

– Может быть, Кайлу не придется сидеть там несколько лет, – негромко сказал он. – Даже если война будет продолжаться, пленных могут обменять.

– Да, – согласилась Серена, надевая туфли. – Могут.

Она собиралась уходить, и Руперт понимал: она уже не вернется. Он следил за ней полным любви и сожаления взглядом.

– Если Кайла обменяют, то вовсе не потому, что ты изображаешь из себя монахиню, – произнес он, окончательно утратив надежду.

Невзирая на мрачные видения, вызванные его словами, уголки губ Серены приподнялись в улыбке.

– Почему бы и нет? – сказала она с прежним лукавством в голосе. – Ведь, как ни говори, жизнь без секса – самая большая жертва, на которую я способна!

В конце октября ей позвонил отец и сказал, что они с матерью уезжают на зиму в Барбадос. Разумеется, прислуга справится с его стареющими спаниелями, но собаки предпочли бы видеть рядом кого-нибудь из членов семьи, и не согласится ли Серена перебраться в Бедингхэм?

Серена согласилась не раздумывая. Осень – лучшее время в Бедингхэме, а она уже давно не была в поместье. Покинув Лондон, она отправилась на север, физически ощущая, как с каждой милей в нее вливается ощущение свободы. В Бедингхэме она сумеет более ясно представить себе свое будущее. Ее связь с Рупертом завершилась, хотя он и был тем человеком, к которому она в первую очередь обращалась за советом, сочувствием и поддержкой. Руперт предложил ей стать совладелицей антикварного магазина, надеясь тем самым удержать ее, но она отказалась.

Она не хотела брать на себя никаких обязательств, сколь бы соблазнительными они ни представлялись. Пленение Кайла перевернуло всю ее жизнь. И хотя Серена не могла заглянуть в будущее, она не сомневалась: впереди ее ждет совсем не то, о чем она мечтала в прошлом. И когда это будущее наступит, она должна быть во всеоружии.

Лэнс оставил на ее автоответчике несколько сообщений, но Серена не стала ему звонить. Отказ от примирения с братом оказался еще одним тяжким бременем, которое она на себя взвалила.

В конце ноября во время привычного еженедельного разговора по телефону Руперт без особой радости сообщил Серене, что у него появилась новая подруга – леди Сара Мэллбери, семнадцатилетняя дочь его школьного приятеля.

Серена была несколько удивлена, но не испытала ни малейших сожалений. Она прекрасно знала, что, если ей вздумается возобновить отношения с Рупертом, леди Сара вряд ли сможет помешать этому. Но Серена не хотела возврата к старым привязанностям, во всяком случае пока. Она предпочитала оставаться в Бедингхэме, бродить с собаками среди берез и, возвращаясь с прогулок, наслаждаться чаем и хрустящими тостами с маслом, устроившись у жаркого пламени камина.

Военное ведомство сообщило ей адрес армейского госпиталя в Японии, где проходил лечение Чак Уилсон, и она написала другу Кайла, благодаря за смелую попытку выручить ее мужа.

Незадолго до Рождества Серена получила ответ. Это было странное письмо, краткое и грубоватое. Уилсон давал понять, что не видит смысла в дальнейшей переписке. Серена терялась в догадках. Чак был другом Кайла, и ей было трудно представить его замкнутым, нелюдимым человеком. К тому же его первое письмо к ней, хотя и полное мучительной боли, было дружелюбным и сочувственным.

Чака перевели в госпиталь на территории США, и Серена решила не обращать внимания на его недоброжелательный тон. Она написала вновь, спрашивая, когда он надеется выйти из госпиталя, и сообщила, что хотела бы встретиться с ним, чтобы поблагодарить лично.

К Новому году Серена убедилась в том, что Лэнс хотя бы в одном отношении прав: покончить с войной можно, лишь решительно выступая за мир. Серена отправилась в Лондон, чтобы принять участие в антивоенной демонстрации.

Стояла Морозная погода, под ногами скрипел снег, однако группа стойких демонстрантов, к которым присоединилась Серена, оказалась на удивление многочисленной. С плакатами в руках они прошагали от Трафальгарской площади до американского посольства на Гросвенор-сквер.

Серена шла в первых рядах, держа под руки бородатого хиппи с плакатом «Ненавижу войну!» и решительную на вид девицу, которая представилась студенткой лондонского экономического колледжа.

Они ступили на Гросвенор-сквер, выкрикивая: «Хо-хо-хо Ши Мин! Американцы, прочь!» – и влились в толпу демонстрантов, пришедших на площадь первыми. В прилегающих переулках уже собирались отряды конной полиции. Увидев в толпе Лэнса, Серена улыбнулась. Прошло четыре месяца с тех пор, когда он с таким ехидством отреагировал на весть о том, что Кайл был сбит, и Серена уже давно его простила. Она решила, что по прошествии столь долгого времени примирение с братом уже не может считаться предательством по отношению к Кайлу.

– Серри! Что ты здесь делаешь, черт побери?! – воскликнул Лэнс, протискиваясь к ней. Демонстранты все громче и яростнее скандировали лозунги, и конные полицейские начали подтягиваться к площади.

– Вот, решила, что тебе не обойтись без помощи сестры! – крикнула в ответ Серена, крепко обнимая его и чувствуя безумную радость оттого, что теперь между ними все будет по-прежнему.

– Тогда не отходи от меня и держись подальше от лошадей! Одному Господу известно, зачем их выпустили против толпы, когда тротуары такие скользкие. Того и гляди кто-нибудь из них сломает себе ногу.

– Надеюсь, этого не случится, – отозвалась Серена. – Нас не так уж много. Вряд ли кому-нибудь придет в голову сдерживать толпу конной полицией.

Лэнс пренебрежительно фыркнул.

– Тебе еще многому предстоит научиться, – произнес он, довольный тем, что ему нет нужды извиняться перед Сереной. Он знал: она понимает, как неловко он себя чувствует, и не намерена напоминать об их досадной размолвке. Он взял Серену за руку и начал протискиваться в первые ряды демонстрантов. – Чем ты занималась всю зиму? Ты знаешь о том, что родители смылись в Барбадос?

Серена кивнула, пробираясь вслед за ним.

– Да. Папа позвонил мне перед отъездом и попросил присмотреть за собаками. С тех пор я живу в Бедингхэме.

– Одна? – Слово вырвалось у Лэнса, прежде чем он успел прикусить язык. Серена прекрасно поняла, что он имел в виду. Знай Лэнс, что она одна в Бедингхэме, непременно присоединился бы к ней.

– Да, – ответила она, отводя взгляд. Неподалеку вспыхнула драка между одним из демонстрантов и пешим полицейским. – Я читала, думала и забрасывала военные ведомства письмами. – Серена по-прежнему избегала смотреть Лэнсу прямо в глаза. – Статус Кайла изменили, теперь он числится военнопленным. Его содержат в ханойской тюрьме Хоало. В своих письмах я задаю один и тот же вопрос: какие меры предпринимаются, чтобы вызволить его оттуда?

– Удалось тебе достичь успеха? – спросил Лэнс, понимая, что ответ вряд ли будет утвердительным.

– Нет, – хмуро отозвалась она. – Но им меня не переупрямить. Я не отступлю.

В марте родители приехали в Бедингхэм из Барбадоса, и Серена нехотя вернулась в лондонскую квартиру матери. Она вновь начала ходить на вечеринки и дискотеки, хотя ей казалось, что она поступает так, скорее подчиняясь силе привычки. Чем больше веселились окружающие, тем острее она сознавала, какие страдания выпали на долю Кайла. Когда она отправилась на обед с Рупертом и тот заставил официанта поменять бутылку вина, поскольку оно оказалось недостаточно охлажденным, Серена подумала о том, дают ли Кайлу чистую питьевую воду, снимают ли с него наручники или он проводит в кандалах весь день. Вспоминает ли он о ней и о тех незабываемых часах, что они провели вместе в Бедингхэме?

В апреле Серена получила еще одно письмо от Чака Уилсона. Он выписался из госпиталя и намеревался провести лето на ранчо своего дяди в Вайоминге, чтобы восстановить силы. Он по-прежнему умалчивал о своих ранах и почти не вспоминал о Кайле и о его заключении в Хоало. Казалось, письмо не стоит затраченных на него усилий, и только отсутствие адреса Чака в Вайоминге служило намеком на то, что несколько месяцев Серена не сможет с ним связаться и что он не желает продолжать общение с ней.

– Напрасные надежды, мистер Уилсон, – сказала себе Серена. На конверте значился адрес в Атлантик-Сити. Полагая, что это домашний адрес Чака, она аккуратно уложила конверт в ящик секретера. Человек, называвший себя лучшим другом Кайла, никогда не написал бы ей таких писем. Серену начинали одолевать мрачные подозрениями она была твердо намерена выяснить, в чем тут дело. Она свяжется с Чаком, когда тот вернется из Вайоминга. Но не по почте. Она нанесет ему визит.

Все лето Серена продолжала атаковать письмами военные ведомства США и прикрепленного к ней офицера по делам военнопленных. Она просила сообщить ей адреса женщин, мужья которых попали в застенки Хоало, поскольку желала познакомиться и вступить с ними в переписку, но ее просьба не была удовлетворена. К концу лета терпение начало иссякать.

– Они не желают делиться со мной информацией, – пожаловалась Серена Лэнсу во время лодочной прогулки по верховьям Темзы, – не знаю даже, сколько людей содержатся в ХоаЛо. Если бы у меня были имена и адреса жен заключенных, я могла бы по крайней мере переписываться с ними. Полагаю, они не меньше моего разочарованы политикой американских властей в отношении военнопленных. Мы могли бы организовать группу политического давления. Черт возьми, должны же мы что-нибудь делать! Многие ведь находятся в плену с шестьдесят шестого года!

– Напиши открытое письмо в «Вашингтон пост» и попроси женщин, оказавшихся в таком же положении, как и ты, связаться с тобой, – рассудительно произнес Лэнс, направляя лодку в обход нависших над водой ивовых ветвей. – И поезжай в Штаты. На октябрь в Вашингтоне запланирована массовая демонстрация. Там выступит доктор Бенджамин Спок, а у Пентагона будут выставлены круглосуточные пикеты. Это будет самый грандиозный антивоенный марш из всех, что когда-либо проводились.

– Вдобавок он состоится осенью, – загадочно произнесла Серена.

– Что ты хочешь этим сказать?

Серена откинулась на мягкую спинку лодочного сиденья. Ворот ее белой шелковой блузки был распахнут, длинные ноги обтягивали голубые джинсы.

– То, что один человек, который собирался провести лето в Вайоминге, к тому времени уедет оттуда, – поддразнила она Лэнса.

Лэнс не попался на крючок. Вместо того чтобы поинтересоваться, откуда у нее знакомые в Вайоминге, он спросил:

– Так ты поедешь в Вашингтон на демонстрацию у Пентагона?

Серена кивнула. В ее глазах вспыхнул огонек твердой решимости.

– Обязательно. И я не вернусь назад до тех пор, пока не сведу знакомство с женщинами, мужья которых томятся в тюрьмах Ханоя. Кроме меня, должны быть и другие люди, которых не устраивает позиция американских властей по отношению к военнопленным. Должны быть и другие жены, которым надоело сидеть сложа руки. И я их найду.

Глава 22

После головокружительного успеха концерта под открытым небом жизнь Габриэль стала такой суматошндй, что она едва находила время перевести дух. Группу захлестнул поток предложений от агентов, каждый из которых намеревался установить над музыкантами свою безраздельную власть. Рэдфорд отвергал даже самых известных дельцов шоу-бизнеса.

– Черт побери! – говорил он с кривой ухмылкой. – Я не настолько сошел с ума, чтобы продаваться душой и телом этим придуркам. Когда появится действительно стоящий агент, я его почую!

«Стоящий агент» явился в облике Марта Деннисона, англичанина, обладавшего общепризнанной репутацией во всем, что касалось «чернокожей» музыки.

– Несмотря на то что у вас белокожий солист и два белых гитариста, ваша музыка звучит по-негритянски, – сказал Марта, когда Рэдфорд познакомил его с членами группы. – В этом ваша главная сила. У вас есть и еще одно преимущество – ваша певица. С такой сексуальностью, как у нее, можно поставить на уши аудиторию еще до того, как прозвучит первая нота!

Были подписаны контракты на выступления и запись альбомов, в ноябре должно было состояться первое турне по Англии. Группа работала над новыми песнями и все больше времени отдавала репетициям. Лишь в конце августа Габриэль обратила внимание на то, что Гэвин перестал слать ей письма.

Поначалу это не вызвало у нее тревоги. Почтовая связь с Вьетнамом никогда не отличалась регулярностью – Габриэль знала об этом по переписке с теткой. А может быть, у Гэвина просто не было случая ей написать. Газеты наперебой сообщали о том, что американские реактивные бомбардировщики по ошибке нанесли удар по двум южновьетнамским деревням южнее Сайгона, убив 63 и ранив 100 человек. Вероятно, Гэвин находился там, ведя репортаж с места происшествия.

В начале сентября, в тот самый день, когда группа собиралась отправиться в первую поездку, одного из пианистов нашли мертвым. Он погиб от передозировки героина.

Рэдфорд пришел в ярость.

– Сукин сын! – бушевал он. – Господи, ну почему именно сейчас? Почему этому тупому ублюдку потребовалось испортить все именно сейчас?

У них был второй пианист, они по-прежнему могли играть, однако уникальность группы состояла в ее звучании, сравнимом со звучанием студийного оркестра – три гитары, два контрабаса и два, а не одно, фортепиано.

– Пусть его заменит Мишель, – предложила Габриэль, и поскольку Мишель наизусть знал каждую мелодию группы, а иного выбора все равно не было, Рэдфорд скрепя сердце согласился.

Его досада мгновенно испарилась, стоило ему услышать исполнение Мишеля.

– Боже мой! Почему ты не говорила мне, как замечательно он играет? – упрекнул он Габриэль. – Может, он и неказист на вид, но у него душа настоящего пианиста!

Наступила вторая неделя сентября. Габриэль все меньше беспокоила карьера и все больше – отсутствие писем из Сайгона. К концу месяца, так и не получив весточки от мужа, она не на шутку встревожилась. Первого ноября она получила сразу два письма, но оба не от Гэвина.

Один конверт был проштемпелеван в Сайгоне и надписан почерком Нху. Второе письмо пришло в фирменном конверте пресс-бюро, в котором работал Гэвин.

Габриэль нерешительно взяла конверты в руки, предчувствуя беду. В своем последнем письме Гэвин не сообщал, каким будет его следующее задание. Он с горечью рассказывал о том, какой ценой обходится местным жителям американская практика «зон свободного огня», с восторгом отзывался о встрече с Нху и выражал надежду, что «в самое ближайшее время познакомится и с другими родственниками». Оправдались ли его надежды? Встретился ли он с Динем? И если встретился, почему с тех пор молчит?

Габриэль вскрыла конверт Нху и дрожащими пальцами разгладила тонкую бумагу. Послание было написано в обычной для тетки манере. Никаких имен не упоминалось. Динь был «дядя», Гэвин – «наш общий друг». Истинный смысл письма скрывался за внешне невинными фразами:

...твой дядя настаивал, и поскольку наш общий друг разделяет его стремление, я не вижу оснований для беспокойства...

...по-моему, твой дядя решил преподать нашему другу несколько уроков традиционного ремесла, и наш друг с восторгом согласился...

...в настоящее время они путешествуют вместе, но, к сожалению, я не знаю их нынешнего адреса...

Итак, Гэвин в гостях у Диня. Габриэль не знала, радоваться ей или огорчаться. Ясно, что Динь опять прибыл на Юг и согласился встретиться с Гэвином. Сейчас они «путешествуют вместе» и Динь «решил преподать ему несколько уроков традиционного ремесла» – иными словами, он взял Гэвина с собой на территорию, занятую вьетконговцами, чтобы показать ему войну с противоположной стороны.

Первой реакцией Габриэль было облегчение. Она не была знакома с Динем и не общалась с ним, и все же он ее дядя. Гэвин теперь тоже стал членом его семьи, и, невзирая на национальность, Динь должен отнестись к нему по-родственному.

Глубоко вздохнув, Габриэль вскрыла письмо из пресс-бюро Гэвина. В нем не было ничего нового или пугающего. Ей сообщали, что Гэвин не ранен и не убит, что он отправился выполнять поставленную им самим задачу и до сих пор не вернулся. Куда он поехал, не известно. Для его розысков были предприняты чрезвычайные меры. Гэвина видели, когда он покидал помещение редакции в сопровождении вьетнамки, после чего он уже один сел в старый «рено». Водитель, также вьетнамец, повез его по направлению к границе.

С тех пор его никто не видел. Принимая во внимание текст записки, оставленной им в бюро (копия прилагается), тревогу подняли лишь некоторое время спустя. Несмотря на то что Гэвин крайне редко отлучался из Сайгона без разрешения руководителя агентства Поля Дюлле, было решено, что какие-то административные меры принимать не следует, поскольку Гэвин работает над чрезвычайно важным репортажем.

Однако затянувшееся молчание Гэвина не оставляло сомнений в том, что он пропал без вести. Жалованье будет зачисляться на банковский счет Гэвина еще шесть месяцев, после чего обстоятельства будут пересмотрены. Руководство агентства выражало сожаление и искреннюю надежду, что опасения за судьбу Гэвина не оправдаются. Если Габриэль потребуется помощь, она может связаться с бюро по телефону.

Габриэль дважды перечитала оба письма. Если бы Гэвин собирался сообщить имя своего осведомителя и имена людей, с которыми намеревался встретиться, он так бы и сделал. Но он лишь написал, что «отбывает по важному делу» и «объяснит все», после того как вернется. Но он не вернулся, и Габриэль оставалась единственным человеком, который мог внести хоть какую-то ясность в возникшую ситуацию.

Как ей поступить? Габриэль встала из-за стола и поставила на огонь чайник, собираясь заварить кофе. Слава Богу, мать ушла к мадам Жарин. Обмолвись Габриэль хоть словом, Нху наверняка подверглась бы допросу американских властей либо сайгонской полиции, а может, и тех и других. Они непременно изобличили бы ее в связи с Вьетконгом и наверняка арестовали бы. Именно поэтому Гэвин не назвал ее имени. Значит, Габриэль должна последовать его примеру. Гэвин принял решение за нее. Ей лишь остается ждать, когда он вновь объявится в Сайгоне с материалом для сенсационного репортажа о боевых действиях.

Несмотря на хмурую ноябрьскую погоду, жизнь в Англии кипела ключом. Группа начала свое турне на севере страны, выступая в просторных рабочих клубах, стены которых видывали таких знаменитостей, как Том Джонс, «Святые Братья» и Джорджи Фейм. По мере того как продолжалась поездка и группа забиралась все дальше на юг, традиционные клубы сменялись чередой недавно открытых ночных заведений для поклонников музыки. Простой люд и меломаны неизменно встречали гостей шумной овацией, и к тому времени, когда настала очередь Лондона, все участники группы, включая Мишеля, пребывали в блаженном состоянии духа.

– Послушай, крошка, этот шум и не думает утихать, – сказал Рэдфорд, широко улыбаясь Габриэль. – Кажется, нам все же удалось покорить эту страну!

В Лондоне им предстояло впервые дать концерт по телевидению.

– Напомни, пожалуйста, как называется передача? – спросила Габриэль, усаживаясь вместе с Мишелем в черное такси, которое должно было доставить их в съемочный павильон.

– «На старт, внимание, марш!» – ответил Мишель, коверкая английские слова, и добавил, вновь переходя на французский: – Ее транслируют по всей стране, и мы – первая группа, получившая приглашение на эту передачу, не имея ни одной записи, которая входила бы в список хитов. Одному Богу известно, каким образом Марти удалось этого добиться.

– Ему помогло то, что кадры нашего выступления во Франции обошли всю Англию, и здешняя публика пожелала узнать, кто мы, черт побери, такие, – сказал Рэдфорд. Он развалился на сиденье и, забросив руку на спинку, поглаживал плечи Габриэль. – А еще то, что, когда мы запишем пластинку, она взлетит на первые места хит-парада, словно ракета!

Мишель неловко скрючился на откидном сиденье, шокированный развязностью Рэдфорда, который позволил себе так откровенно обнимать Габриэль.

– И когда же мы ее запишем? – натянутым тоном осведомился он, глядя на темные мокрые улицы Лондона. Ему было невмоготу смотреть, как пышные золотистые волосы Габриэль скользят по рукаву кожаной куртки американца.

– В первое же утро после возвращения в Париж, – отозвался Рэдфорд, с любопытством взирая на пианиста. Он отлично понимал, чем расстроен Мишель, и уже не в первый раз задумывался, что в нем нашла Габриэль, если так ценит его дружбу.

Мишель промолчал. Список композиций, с которых следовало начать, был предметом долгих споров между Рэдфордом, Марта Деннисоном и фирмой звукозаписи. Было решено записать сингл, который быстро выпустят в продажу, после чего группа немедленно приступит к работе над альбомом. Уже на ранних этапах переговоров участники согласились, что в альбом должна войти по меньшей мере одна песня Габриэль. Аранжированная Рэдфордом, она была лучшим произведением в репертуаре группы и, по мнению Мишеля, имела все шансы стать той самой композицией, которую выберут для записи сингла.

Мишель понимал, что, если он окажется прав, сотрудничество Рэдфорда и Габриэль со временем станет еще более тесным, а сам он как музыкант все меньше будет нужен Габриэль. Ему хотелось, чтобы Гэвин вернулся из Вьетнама. По крайней мере тогда он не волновался бы так за дальнейшую судьбу Габриэль. Мишель знал: Габриэль и ее ребенок будут счастливы с Гэвином. Но если у Габриэль начнется роман с Рэдфордом, то ее счастье и счастье малыша окажутся под угрозой. У Мишеля возникло мрачное предчувствие, что, если Гэвин Райан не вернется в ближайшее время из своего загадочного путешествия, ему придется дать Габриэль дружеский совет, которого, как опасался Мишель, она не послушает.

Кончился январь, а за ним и февраль, но от Гэвина по-прежнему не было ни слуху ни духу. Теперь он официально числился без вести пропавшим. И он был не единственным журналистом, которого постигла такая судьба. Репортеры, сторонившиеся брифингов в «варьете» и предпочитавшие пользоваться любой возможностью раздобыть место в вертолете, чтобы лично наблюдать за ходом боевых операций, рисковали своей жизнью не меньше солдат.

Жалованье Гэвина перестало поступать на имя Габриэль. Парижское отделение агентства направило ей сочувственное письмо и единовременное пособие, которого хватило только на покрытие текущих расходов. Еще она получила письмо от Поля Дюлле и со страхом размышляла, как на него ответить.

Габриэль знала куда больше, чем руководство Гэвина. Она знала имя женщины, посетившей Гэвина в Сайгонском бюро. Габриэль знала также, с кем он собирается встретиться. Она почти не сомневалась в том, что случилось после их встречи, какое предложение Динь должен был сделать Гэвину, чтобы тот не смог отказаться. Она была уверена: Гэвин жив и в любое мгновение может вернуться из джунглей, похудевший на несколько килограммов, но торжествующий. Он принесет агентству репортаж, равного которому не смог бы написать ни один западный журналист, – это будет взгляд на войну с точки зрения вьетконговцев в пересказе человека, прожившего вместе с ними несколько месяцев.

Но Габриэль не могла рассказать Дюлле о том, что ей было известно. Поступи она так, Поль немедленно разыщет Нху и подвергнет расспросам. Она не сможет удовлетворить его любопытство и рано или поздно окажется в руках южновьетнамских властей. Поэтому в ответ на неловкие извинения Поля Габриэль написала ему, выражая уверенность в том, что Гэвии жив и опасения за его судьбу беспочвенны.

Порой в долгие темные ночные часы она все же начинала в этом сомневаться. Ведь будь Гэвин жив, он нашел бы способ передать весточку через Нху. Габриэль ворочалась без сна, пытаясь представить себе, что могло помешать Гэвину сделать это. Даже если у него нет связи с Нху, ему мог бы помочь Динь.

Габриэль вспомнила те долгие годы, в течение которых Нху не общалась с Динем. Для людей, вступивших в армию Северного Вьетнама или оставшихся на Юге, чтобы пополнить ряды Вьетконга, отсутствие контактов с семьей было обычным делом. Гэвин был оторван от близких всего лишь семь месяцев. Вряд ли Динь сочтет такой срок заслуживающим внимания. Ну а если Гэвин путешествует не с Динем? Что, если Нху ошиблась в своих предположениях? Что, если Гэвина убили месяцы назад, в тот самый день, когда он покинул Сайгон?

Терзаемая этой мыслью, Габриэль поднималась с постели и, мягко ступая, подходила к кроватке, в которой спал ее малыш. Осторожно, чтобы не разбудить, она брала его на руки и крепко прижимала к себе. На ее длинных ресницах поблескивали слезы.

Всю весну и начало лета Габриэль получала письма от Нху, однако тетка не могла сообщить ничего нового. Нху упрекала себя за причастность к исчезновению Гэвина, но тщательно скрывала свое беспокойство в двусмысленных фразах – на тот случай, если их прочтет кто-нибудь посторонний.

При свете дня Габриэль отвлекалась от ночных тревог. Гэвин жив. Если бы Гэвин погиб, она бы почувствовала это. Она всегда верила своей интуиции.

– Гэвин жив, – вновь и вновь говорила она Мишелю. – Но я была бы счастлива, сумей он передать весточку Нху. Мне бы хватило одного-единственного слова, чтобы дождаться его возвращения.

Ее жизнь по-прежнему была наполнена волнующими событиями. Сингл поступил в продажу и, хотя не взлетел на вершину хит-парадов, занял достаточно высокое место, которым был доволен даже Рэдфорд. Стремясь закрепить успех пластинки и британского турне, Марта Деннисон требовал от Габриэль еще и еще песен. Он обеспечил группе поездки на все лето, даже в такие отдаленные города, как Стокгольм и Дублин.

– Не можешь же ты брать с собой в дорогу малыша, – удивленно произнесла мать, когда Габриэль сказала ей, что крошка Гэвин поедет с ней.

– Еще как могу! – упрямо заявила Габриэль. – Мишель поможет мне ухаживать за ним.

– Ну а во время выступлений? Кто будет присматривать за ребенком во время концертов?

– Найду кого-нибудь, – с непоколебимой решимостью отозвалась Габриэль. – Не сердись, мама, но мальчик отправится со мной. Мне и так несладко жить без мужа, не хватало еще расстаться с ребенком.

Путешествовать с младенцем оказалось не так-то просто. Горничные гостиниц, в которых останавливалась группа, в свободное время присматривали за Гэвином, порой их сменяли поклонники Габриэль, однако ей не хотелось доверять ребенка случайным людям. Одна юная ирландка из Дублина была до такой степени очарована крошкой Гэвином и так понравилась Габриэль, что та предложила ей сопровождать группу в качестве няни во всех поездках. Девушка сразу согласилась, и Рэдфорд, которому уже не раз доводилось баюкать младенца, был вне себя от радости.

– Каждой группе полагается своя няня, – сказал он в ответ на просьбу Габриэль взять Майру на денежное довольствие. – А уж нашей команде она просто необходима!

Наконец была выпущена долгоиграющая пластинка, затмившая своим успехом «сорокапятку».

– Следующий этап – Америка, – торжествующе заявил Рэдфорд. – Марта наметил на осень поездку в Штаты. Теперь ничто нас не остановит. Мы на пути к успеху.

Страшное письмо от Нху прибыло в конце лета. Габриэль находилась в Париже, готовясь вместе с группой к осенней поездке, когда в кухне появилась встревоженная мать с конвертом в руках. Малютка Гэвин шагнул ей навстречу на заплетающихся ножках, держась за кресло.

– Письмо толще, чем обычно, – сказала она. – Как ты думаешь, есть какие-нибудь новости?

Габриэль бросила взгляд на конверт и сразу поняла, что новости действительно есть, и недобрые. Она разорвала конверт и с бьющимся сердцем медленно прочла письмо.

К своему глубокому сожалению, я вынуждена сообщить о том, что вчера ко мне приезжал человек, который сказал, что нам не следует ждать дальнейших известий о твоем дяде и нашем общем друге, который путешествует с ним. Он также предупредил, чтобы мы не пытались узнать что-либо сами. Мне очень жальмилая племянница, но, по-видимому, в настоящее время мы ничего не можем поделать...

Габриэль молча передала письмо матери. Вань неторопливо прочла его и, подняв глаза, посмотрела на дочь.

– Значит... – дрогнувшим голосом заговорила она.

Габриэль покачала головой. Она понимала: у матери возникло подозрение, что Динь и Гэвин погибли. Но сама она не верила этому. Они не могли погибнуть.

– Нет! – с жаром воскликнула она, стискивая кулаки. – Я не хочу слышать это слово, мама! Они живы! Я знаю, они живы!

До сих пор Габриэль почти не рассказывала Рэдфорду о Гэвине, и все же Рэдфорд кое-что знал. Он знал, что ее муж находится во Вьетнаме и числится без вести пропавшим. Сейчас Габриэль рассказала ему об удручающем послании Нху.

– Да уж, приятного мало, – сочувственно произнес он.

– Мать думает, что Гэвин и Динь погибли...

Рэдфорд обнял Габриэль за плечи и крепко прижал к себе.

– Эй, эй, не надо отчаиваться! Отсутствие новостей – уже хорошая новость. Слышала такую пословицу? А в письме твоей тетки именно об этом и говорится. Мол, не ищите нас, мы сами дадим о себе знать, когда настанет подходящее время. И ни слова о том, что они погибли.

Габриэль была благодарна ему за поддержку. Ей не нужен был Рэдфорд-любовник, она любила только Гэвина. Но она хотела, чтобы Рэдфорд был ее другом.

Рэдфорд бросил на нее пронзительный взгляд, внезапно охваченный дурными предчувствиями.

– Надеюсь, ты не собираешься сделать какую-нибудь глупость? – спросил он.

Габриэль недоуменно посмотрела на него.

– Не понимаю, о чем ты, – искренне отозвалась она.

Рэдфорд с облегчением перевел дух. Похоже, в своих мыслях он опередил Габриэль. Пока она и не думает отправиться во Вьетнам. Он от всей души надеялся, что Габриэль и впредь будет благоразумна. Группа не сможет обойтись без нее. Вспомнив о предстоящей поездке в Америку, он сказал:

– Когда мы будем в Вашингтоне, я возьму выходной, чтобы принять участие в марше вместе с черными братьями. Не хочешь присоединиться? Может, тебе даже удастся познакомиться с пташками, которые оказались в таком же положении, как и ты.

– Извини, – ответила Габриэль, гадая, как сумеет пережить американское турне, когда все ее мысли заняты Гэвином. – Я не понимаю, о чем ты.

Рэдфорд протянул ей «Вашингтон пост» в зарубежном издании.

– Одна симпатичная, но уж очень злая на язык цыпочка из Англии выражает недовольство тем, как американские власти относятся к положению военнопленных. Ее муж, пилот транспортного вертолета, сидит в ханойской тюрьме.

Габриэль взяла газету и прочла заметку, которая привлекла внимание Рэдфорда.

– Я напишу ей, – быстро произнесла она. – Напишу сегодня же.

– А как насчет демонстрации? – спросил Рэдфорд. – Через две недели Черные Мусульмане собираются пройтись колонной перед Пентагоном. – Он улыбнулся и высоко вскинул в салюте кулак. – Думаю, моему старому дружку Малкольму Эксу не помешает поддержка.

– Они собираются протестовать против войны?

– Уж во всяком случае, они не намерены являться на призывной пункт! – со смехом ответил Рэдфорд.

Несмотря на отчаянную тревогу за судьбу Гэвина, губы Габриэль тронула легкая улыбка. Гэвин наверняка одобрил бы ее решение участвовать в антивоенной демонстрации в самом сердце Вашингтона. Может, она встретит там англичанку, чье страстное письмо появилось на страницах «Вашингтон пост».

– Я пойду с тобой, – решительно произнесла Габриэль. – Надеюсь, братья не будут против?

Рэдфорд с огромным трудом подавил желание задушить ее в объятиях.

– Черт побери! – заговорил он, гадая, когда же наконец ему удастся затащить Габриэль в постель. – Черные братья не станут возражать против твоего участия. Они сойдут с ума от радости!

Глава 23

Плечо Льюиса пронизывала невыносимая боль, руку и грудь заливала кровь. Льюис понимал, что, если хочет избежать плена, нужно действовать немедленно, не дожидаясь, пока его выволокут из воды.

– Дуок! – кричал ему вьетнамец. – Ди ди! Левая рука отказывалась подчиняться – предплечье опухло от ушиба, а локтевой сустав, судя по всему, был вывихнут. Единственным выходом было наброситься на вьетнамца и выбить из его рук автомат. Где-то далеко за спиной Льюиса, на другом берегу, раздался пронзительный вопль, прерванный пулеметной очередью. Льюис неверным шагом побрел к берегу, двигаясь по пояс в воде. Нет, это не Дэксбери. Дэксбери был убит одной из первых очередей, настигших лодку. Значит, кричал Дрейтон. Вьетнамцы пристрелили Дрейтона, а теперь собираются прикончить и его, Льюиса.

Вода вокруг покраснела от крови. Он утвердил ноги в склизком иле на дне канала, обретая опору, и, как только утративший терпение вьетнамец шагнул ему навстречу, собрался с силами и метнулся вперед.

Льюис понимал, сколь призрачны шансы на побег. Если даже он обезоружит и прикончит этого солдата, на берегах канала осталось еще много вьетнамцев, которые немедленно откроют огонь. Он знал, что вряд ли сумеет скрыться, но не имел ни малейшего желания выползать на сушу под дулом автомата, только чтобы быть убитым, как животное, по прихоти врага.

Как только Льюис прыгнул вперед, торжествующая ухмылка вьетнамца исчезла. В тот же миг Льюис ударил правой рукой по автомату, подбросив его вверх. Прозвучала очередь, пули взмыли в воздух. В любую секунду можно было ожидать следующей очереди, на сей раз прицельной, но Льюису было все равно. Его правая рука сжала горло противника, и они вместе упали, перекатываясь и кувыркаясь в зловонной воде.

Льюис так и не понял, почему его пощадили. Он застал противника врасплох, но почти сразу утратил первоначальное преимущество. Из раны в плече продолжала хлестать кровь, все тело пронизывала боль, а левая рука безжизненно повисла. Уже секунду спустя вьетнамец взял верх, а еще через мгновение присоединившиеся к нему товарищи схватили почти захлебнувшегося, едва сохранявшего сознание Льюиса и выволокли на берег.

Он ждал, чтоего сейчас же пристрелят. Он ни на минуту не допускал, что его могут взять в плен. Вьетнамцы швырнули Льюиса на землю лицом вниз, нацелив ему в голову с полдюжины автоматных стволов.

Командир вьетнамцев отдал короткий приказ. Льюис ожидал услышать автоматную очередь, которая отправит его на тот свет, но вместо этого вновь почувствовал хватку чьих-то рук. С него бесцеремонно содрали всю одежду вплоть до брюк. Затем настала очередь ботинок. Их сдернули с его ног и передали в качестве трофея офицеру. Тот кивнул одному из солдат, охранявших Льюиса, и секунду спустя его правая и раненая левая руки были заломлены за спину. Он издал мучительный крик и провалился в темноту. Когда к нему вернулось сознание, он по-прежнему стоял на коленях, чувствуя невероятную боль. Его руки были связаны лианой, а зияющую рану на плече прикрывал тампон, скрученный из его рубашки.

Впервые с того мгновения, когда очутился в воде, Льюис обрел призрачную надежду на спасение. Действия вьетнамцев имели смысл, только если они намеревались оставить его в живых. А если они сохранят ему жизнь, он со временем сможет попытаться бежать.

Командир вьетнамцев жестом велел ему встать, и Льюис с трудом поднялся на ноги, возвышаясь над низкорослыми противниками, словно Гулливер, попавший в плен к лилипутам.

Боль принесла ему едва ли не облегчение. Она заставила его забыть о ярости, которую он испытывал оттого, что его ведут, понукая, будто связанного быка. Вместо того чтобы отправиться в деревню, которую Льюис еще совсем недавно обыскивал со своими людьми, вьетнамцы двинулись на запад через джунгли. Без обуви ступни Льюиса почти сразу начали сочиться кровью, как и его плечо. Он старался не думать о змеях и рыжих муравьях, воссоздавая в памяти план местности и соображая, куда его ведут и как долго может продлиться это кошмарное путешествие. Льюис пытался понять, почему именно его взяли в плен. Вероятно, противники служили в регулярных частях армии Северного Вьетнама и хотели подчеркнуть разницу между ними и местными вьетконговцами. А может, собирались обменять его. Либо сочли его полковником или шишкой из ЦРУ и надеялись получить от него важную информацию.

Морщась, Льюис шагал следом за солдатами. Ему всегда казалось, что морально он готов к пыткам, но тогда он был в прекрасной физической форме. Сейчас же одна рука была в ужасающем состоянии, кровотечение не прекращалось. Его начал колотить озноб, и хотя ноги продолжали двигаться, Льюис понимал, что в любой момент может провалиться в забытье.

Во время очередной остановки ему дали воды. Его почти обнаженное тело терзали москиты и пиявки. Чтобы отвлечься, Льюис попытался думать об Эббре, представляя, как ей сообщат о его исчезновении, но это ему не удавалось. Он не мог думать об Эббре. Он словно разрывался пополам. Перед его мысленным взором стояла красавица Там, утром умолявшая его отказаться от похода. Там, ошеломившая его признанием в любви.

Наконец было решено устроить длительный привал, но не в деревне, а в лагере, затерянном в джунглях. Вокруг прокопченных котлов и слепленного из обожженной грязи очага были разбросаны с полдюжины бамбуковых и тростниковых хижин. Между обступавшими лагерь деревьями были натянуты гамаки из зеленой и черной нейлоновой сетки. Солдаты, шагавшие ближе к Льюису, криками заставили его присесть на корточки на вьетнамский манер. Он с облегчением подчинился, но у него закружилась голова и, не в силах сохранить равновесие из-за связанных рук, он повалился на землю. Когда он с трудом поднялся на корточки, рана в плече опять начала кровоточить.

– Тен ю? – требовательно осведомился командир вьетнамцев, встав над Льюисом. – Ваше имя?

– Капитан Льюис Эллис, – лаконично отозвался он, досадуя на свою слабость и раненую руку. Он еще добавил свой личный номер и дату рождения, чувствуя, как сознание вновь покидает его.

Командир вьетнамцев отдал короткий приказ, и два солдата, шедшие вслед за Льюисом всю дорогу от канала до лагеря, бросились вперед и подхватили его, поставив на ноги. По прежнему связанного Льюиса, окровавленное тело которого облепили пиявки, подтащили к одной из хижин и швырнули внутрь. Несколько секунд спустя туда вошел молодой человек, почти мальчишка. Он был в военной форме, на плече у него висела небольшая коробка. Поставив коробку на землю, он взглянул на рану Льюиса, даже не подумав приблизиться и исследовать ее на ощупь, после чего резко развернулся и вышел, оставив коробку в хижине.

Льюис заставил себя сесть, привалившись спиной к стене хижины, и попытался разглядеть коробку. Что это – аптечка для оказания первой помощи? Кто этот парень? Фельдшер? Собрав в кулак всю свою волю, Льюис потянулся к коробке. В этот миг молодой человек вернулся. На сей раз он держал в руках алюминиевый таз, из которого поднимался пар. Льюис невольно вздрогнул, испытав облегчение, но тут же со злостью подумал, что его дрожь может быть воспринята как признак слабости.

С непроницаемым выражением лица юноша опустил на землю таз. В дверях хижины по-прежнему маячили два солдата с оружием. Юноша разрезал лианы, связывавшие руки Льюиса, и перевязал его плечо бинтами, которые, судя по виду, уже не раз использовались, но все же были прокипяченные. Опустив глаза, Льюис отчетливо увидел рану. Он понял, что ему здорово повезло. Пуля, вне всяких сомнений нацеленная ему в сердце, прошла мимо, не задев жизненно важных органов. Однако вьетнамцы слишком туго стянули ему руки за спиной, и несколько нервов и сухожилий оказались повреждены.

Орудуя пинцетом из нержавеющей стали, юноша начал углубляться в рану, нащупывая пулю. Крепко стиснув зубы, чтобы не закричать, Льюис посмотрел в открытую дверь хижины. Вьетнамцы готовили пищу на костре. В одном из закопченных котлов, видимо, варился рис. Пинцет еще глубже погрузился в тело Льюиса, и его взгляд замер на котле. Если пуля будет извлечена, а рана промыта, она заживет. И тогда он сможет подумать о побеге.

Вынув пулю, юноша начал обрабатывать рану комочком ваты, смоченным в спирте, и уголок рта Льюиса дернулся от боли. В тот самый миг, когда ему казалось, что он больше не сможет терпеть эту пытку, молодой человек вынул вату и сунул в зияющее отверстие раны свежие тампоны, пропитанные незнакомым Льюису составом, после чего перевязал его плечо полосами зеленой материи.

– Спасибо, – машинально произнес он, когда юноша закончил свою работу.

Юноша взял алюминиевый таз и медицинские принадлежности и впервые за все время прямо взглянул на Льюиса. В его глазах лишь мелькнула искорка удивления. Он молча пожал плечами, повернулся и вышел из хижины, миновав солдат, которые оставались на посту.

Теперь, когда Льюису уже не грозила смерть от потери крови, он почувствовал сильный голод. До него доносился запах кипевшего в котле риса, и он от всей души надеялся, что его не оставят без еды.

В том, что его взяли в плен не вьетконговцы, а небольшой отряд армии Северного Вьетнама, были свои преимущества. Попадись он в лапы Вьетконга, ему недолго оставалось бы жить.

Как правило, пленников партизан ожидала незавидная участь – им набрасывали на шею веревку и водили по деревням, сочувствующим Вьетконгу, чтобы показать крестьянам, сколь омерзительны американцы и как они похожи на животных. Поиздевавшись вволю над беспомощным противником, вьетнамцы убивали его – обычно с одного выстрела, причем чаще всего это делал кто-нибудь из малолетних мальчишек, демонстрируя зевакам, как легко и просто можно расправиться с неуязвимой на вид кхи дот – «большой обезьяной».

Среди американцев, захваченных армией Северного Вьетнама, чаще всего попадались пилоты, сбитые над северной частью страны. После того как их проводили маршем по городским улицам, словно цирковых зверей, пленные оказывались в огромном тюремном комплексе Хоало в Ханое либо в застенке более скромных размеров, который американцы называли «зоопарк».

Но Льюис находился в Южном, а не Северном Вьетнаме, и здесь не было лагерей для военнопленных. Ему лишь оставалось уповать на то, что бойцы армии Северного Вьетнама были дисциплинированными солдатами и поступят с ним по уставу.

Юнец, вытащивший пулю из его плеча, отлично знал свое дело, хотя ему исполнилось от силы шестнадцать лет. Льюис терялся в догадках, зачем вьетнамцам потребовалось так далеко забираться на юг. Вероятно, это был отряд, отколовшийся от крупного формирования, сопровождавшего конвой из Камбоджи, – тот самый отряд, с которым Льюис и его подчиненные уже сталкивались ранее в этом месяце. Но если так, почему вьетнамцы не вернулись сразу же в свои тайные лагеря на камбоджийской территории?

Двое солдат, стоявших на посту в дверях хижины, приблизились к нему, и один из них наклонился, чтобы поднять с земли лиану. Как только он подошел к Льюису, явно намереваясь вновь связать его, Льюис быстро произнес по-вьетнамски:

– Если вы опять свяжете мне руки за спиной, я потеряю поврежденную руку. Я умру. Сдохну.

На секунду солдаты застыли в нерешительности. Им было известно, что многие американцы знают отдельные вьетнамские слова – такие, к примеру, как «иди сюда» или «уходи», а также ругательства. Но им еще не встречался американец, способный разговаривать на их родном языке. Однако колебались они недолго. Они схватили Льюиса за руки и завернули их за спину. Терзаемый невыносимой болью, Льюис думал лишь о том, что по его груди вот-вот снова потечет струйка липкой крови. В ответ на его громогласные протесты в хижину торопливо вошел юный медик.

– Прекратите! – велел он своим товарищам. – Привяжите его за шею и ноги, но руки оставьте свободными!

Солдаты стянули лианой его лодыжки, приторочив их к правому запястью, после чего накинули петлю ему на шею, а конец лианы привязали к бамбуковым столбам. Стоило Льюису сдвинуться в сторону на дюйм-другой, и петля затягивалась на шее, грозя удушить его. Пока Льюиса скручивали, будто свинью, юный медик наложил на его левую руку нечто вроде шины, напоминавшей высушенные банановые листья. Чем бы ни было это приспособление, оно сослужило неплохую службу. Льюис сразу почувствовал себя лучше.

Выглянув в дверь, он увидел солдат, которые собирались вокруг котла с рисом, держа в руках миски. Если ему предложат поесть, это будет свидетельствовать о том, какое обращение ждет его в будущем. Льюис застыл в напряженном ожидании. Ему необходима пища. Озноб, который волнами охватывал его на пути к лагерю, несколько ослаб, но он не сомневался: это произошло лишь благодаря тому, что рана на плече была тщательно промыта.

Он намеревался при первой возможности бежать, и чем лучше он будет себя чувствовать, когда эта возможность представится, тем выше его шансы на успех. Его не пугали чащобы и трясины. Он был отлично подготовлен к выживанию в джунглях и достаточно долго пробыл в Ваньбинь, чтобы освоиться на заболоченной местности, кишащей пиявками и змеями.

В хижину вошел офицер, которому остались его ботинки. Глядя на ступни вьетнамца, казавшиеся крохотными по сравнению с его ногами, Льюис поразился, почему тот счел более удобным проделать путь до лагеря в его обуви.

– Идемте, – отрывисто произнес офицер. – Вы будете отвечать на вопросы.

Солдаты, стоявшие на страже по обе стороны двери, подошли к Льюису и развязали его.

Льюис окончательно потерял надежду получить порцию риса. Вряд ли его станут кормить непосредственно перед допросом, а уж тем более после того, как он откажется отвечать.

Уже стемнело. Льюиса подвели к столу, стоявшему под тентом из парашютного шелка камуфляжной раскраски. На столе стоял маленький масляный светильник, сделанный из бутылки, в горлышко которой был воткнут фитиль.

Офицер уселся за стол, двое солдат обступили Льюиса, стоявшего напротив, и допрос начался.

– Ваше имя? – вновь спросил офицер. – Ваше звание?

Льюис ответил. Он по-прежнему был почти без одежды, и ночной воздух холодил его тело; руки и ноги покрылись гусиной кожей.

– В каком подразделении вы служили?

– Дисциплинарный устав Вооруженных сил США позволяет мне называть только имя, личный регистрационный номер и дату рождения.

Лицо офицера стало непроницаемым.

– Либо вы ответите на все мои вопросы, либо к вам будут применены воспитательные меры.

Льюису не требовалось спрашивать, что это значит. «Воспитательными мерами» вьетнамцы называли пытку.

Он упрямо повторил:

– Мне разрешено называть только имя, регистрационный номер и дату рождения.

Ему задали еще несколько вопросов – как ни странно, весьма личного свойства. Женат ли он? Есть ли у него дети? Его местожительство в империалистической Америке? Льюис отказывался отвечать. Он вновь и вновь повторял имя, регистрационный номер и дату рождения. Он едва держался на ногах. Плечо и рука мучительно болели. Изрезанные, окровавленные ступни начинали привлекать муравьев, пиявок и Бог весть кого еще.

К своему стыду, он уже был готов свалиться без чувств, когда допрос внезапно прервался. Его отвели обратно в хижину, и, прежде чем вновь связать, один из стражей швырнул ему черные брюки, куртку и циновку для сна. Пока Льюис, действуя одной рукой, натягивал одежду, в хижине появился второй солдат и поставил на землю чашку риса и кружку листового чая. Рис был приправлен соленым свиным бульоном и показался Льюису на удивление вкусным. Он жадно проглотил пищу, гадая, стоит ли и дальше рассчитывать на подобное обхождение или это всего лишь затишье перед бурей.

Его опять связали, вновь накинув на шею петлю и фактически лишив тем самым возможности спать. Льюис улегся на циновку, дрожа от укусов москитов, слетевшихся на его обнаженные ступни, и холода, от которого не спасала тонкая бумажная ткань жалкой одежды. Он пытался понять, отчего офицер с таким спокойствием воспринял его строптивость во время допроса. Создавалось впечатление, будто его не интересуют ответы. Но если так, зачем они взяли Льюиса в плен?

Он то засыпал, то просыпался и наконец окончательно очнулся на рассвете от звуков строевой подготовки. Судя по всему, репутация армии Северного Вьетнама была вполне заслуженной: здесь царила строгая дисциплина. Примерно через десять минут в хижине появился фельдшер в сопровождении двух караульных. Юноша не стал снимать с Льюиса одежду, лишь наклонился и втянул в себя воздух. Запах был чистый, никаких признаков гангрены. Прежде чем уйти, он чуть заметно кивнул Льюису.

Чуть позже ему принесли плошку с листовым чаем и придержали у его губ, давая напиться.

– Мне нужно размяться, – сказал он солдату, державшему чай. – Мне нужно двигаться, чтобы не застоялась кровь.

Он чувствовал себя так, будто кровь в его теле уже давно остановилась. Его связали самым безжалостным образом, и от малейшего движения на шее затягивалась петля. Охранник даже и не подумал ослабить путы, зато, к несказанному изумлению Льюиса, вынул из кармана сигарету, прикурил ее и дал ему затянуться. Это была самая ароматная сигарета в его жизни, и он никогда не забудет эту затяжку.

Строевая подготовка наконец закончилась, и в хижину вошел офицер, который допрашивал Льюиса вечером.

– Доброе утро, американский империалист, – любезно произнес он. – Приготовьтесь познакомиться со своими новыми провожатыми.

Пока он говорил, солдаты отвязали лиану. Льюис осторожно размял затекшие мускулы. Провожатые? Значит, его не просто взяли в плен, а собираются куда-то переместить? Но куда? В Камбоджу?

Когда его вывели на залитую ярким утренним солнцем лужайку, Льюис мысленно застонал. Среди северовьетнамских солдат толпились около двух десятков одетых в черное вьетконговцев. Итак, его передают Вьетконгу. И одному Господу известно, что с ним может случиться в руках куда менее дисциплинированных партизан.

Льюис попытался уловить, о чем говорят люди вокруг. Северовьетнамцы собирались двигаться дальше на запад, к камбоджийским лагерям – судя по всему, после успешной доставки грузов. Льюису не удалось понять, куда отправляются вьетконговцы, но по их поведению было ясно: они заглянули в лагерь по дороге и не собираются оставаться здесь надолго.

Наконец две группы, не прощаясь, разошлись в противоположных направлениях. Северовьетнамцы отправились на запад, вьетконговцы – в сторону густых чащоб джунглей Юминь. Земля была до такой степени пропитана водой, что на ней не оставалось следов. Примерно в километре от лагеря Льюиса под дулом автомата заставили подняться на борт одной из полудюжины лодок-сампанов.

Двигаясь по паутине каналов, продираясь сквозь густую растительность, отряд все дальше углублялся в джунгли Юминь. Это была ужасная, заболоченная, населенная змеями и ядовитыми пауками местность. Побег без оружия представлялся весьма нелегким делом.

Льюис вновь принялся гадать, почему его оставили в живых. Вероятно, вьетнамцы рассчитывали получить от него какую-то информацию. Но даже храня молчание, он представлял для противника определенную ценность. Пленники были весьма важным предметом торговли на мирных переговорах, хотя и не все они получали в результате свободу.

Льюис вспомнил, как в Вест-Пойнте рассказывали о том, что тридцать французов, взятых в плен при Дьенбьенфу, были освобождены Ханоем лишь шестнадцать лет спустя.

Уже начинало смеркаться, когда в небе с ревом промчалась эскадрилья бомбардировщиков «В-52». Вероятно, они поднялись с аэродрома Гуам. «Какое у них задание? Куда они направляются?» – думал Льюис.

От мучительной тоски по дому у него сжалось горло. Он овладел навыками выживания в тропических лесах и был подготовлен к плену физически и морально. Однако реальность оказалась куда тяжелее, чем он ожидал. Более всего Льюиса мучило чувство унижения. Даже отправляя свои естественные потребности, он находился под дулом автомата, а соленый свиной бульон оказал на его кишечник весьма неблагоприятное воздействие.

На джунгли опустилась темнота, и отряд наконец остановился на ночевку. Льюису удалось разглядеть хижины на сваях; их количество указывало на то, что в этом лагере в отличие от предыдущего кто-то обитает постоянно. Льюису дали половину кокосовой скорлупы со сладковато-тягучим пальмовым соком и скудную порцию риса. На время сна его связали точно так же, как это делали северовьетнамцы.

Над ним повесили противомоскитную сетку, и хотя множеству кровососов все же удалось забраться под нее, Льюис спал довольно спокойно и крепко. На рассвете его разбудили, ткнув под ребра автоматным стволом, отвели к яме, служившей отхожим местом, и затем обратно в хижину.

Во время короткой прогулки Льюис убедился в правильности своих наблюдений. Лагерь действительно был разбит уже давно. Интересно, часто ли пролетают над ним машины американских ВВС? И пролетают ли вообще? Если над лагерем появятся вертолеты, он может попытаться привлечь их внимание. Но стоило этой мысли оформиться, как Льюис сразу понял, сколь ничтожны его шансы. Лагерь не мог бы так долго существовать, если бы не был умело замаскирован. Льюис понимал: надеяться на встречу с пешим патрулем также не стоит. Военные формирования Сайгона не рисковали углубляться в джунгли Юминь. Поскольку надеяться на помощь со стороны не приходилось, единственной возможностью спастись было бегство.

Льюис размышлял, как устроить побег в такой жуткой местности, когда два охранника, стоявшие в дверях хижины, резкими окриками велели ему подняться. Они выгнали Льюиса под жаркие лучи солнца и повели к центру лагеря, где его дожидался офицер вьетконговцев, одетый в черный свободный костюм из ткани намного лучшего качества, чем у остальных.

Льюис глубоко вздохнул. Кажется, сейчас ему предстоит подвергнуться первому допросу вьетконговцев, и вряд ли он будет хоть сколько-нибудь напоминать краткую беседу с северовьетнамским офицером.

Льюис не ошибся. Теперь от него требовали только военные сведения. Ни одна душа в джунглях Юминь не интересовалась, женат ли он и где родился.

Он отвечал на вопросы точно так же, как в прошлый раз: сообщил свое имя, личный регистрационный номер и дату рождения и заявил, что в согласии с семнадцатой статьей Женевских конвенций никто не имеет права требовать от него иных сведений.

У вьетконговского офицера на сей счет было противоположное мнение.

– Вас накажут, – сказал он и мельком глянул на шину из банановых листьев.

Льюис почувствовал, как все сжимается у него внутри. Он ждал этого мгновения с той самой минуты, когда попал в плен. Судя по всему, того же ожидали вьетконговцы, полукругом стоявшие напротив. Офицер кивнул двум стражам, и те приблизились к Льюису с нейлоновыми лентами в руках. Льюис выругался сквозь зубы. Будь проклято его ранение!

– Не передумали? – по-вьетнамски осведомился офицер. – Будете отвечать?

Льюис проглотил застрявший в горле комок и повторил имя, регистрационный номер и дату рождения.

– И это все? – спросил офицер, когда Льюис умолк. -Да, в согласии с семнадцатой статьей Женевских конвенций и Дисциплинарным уставом армии США, это все.

Казалось, офицер ничуть не разочарован. Он лишь кивнул стражам и отступил на шаг-другой. Секунду спустя солдаты схватили Льюиса, и он понял: офицер отодвинулся, чтобы на него не попали брызги крови. С плеча Льюиса сорвали банановую шину, после чего он долгое время не мог думать ни о чем, кроме пронзившей его страшной, мучительной боли.

Перед началом пытки он твердо решил, что ни один стон не сорвется с его губ к удовольствию зрителей. И он не застонал. Он закричал. Ему вывернули плечевые суставы, едва не разрывая грудную клетку, отчего ребра проступили сквозь кожу, будто натянутые канаты. Стоило Льюису с наслаждением погрузиться в мрак забытья, его немедленно приводили в чувство, облив холодной водой.

Время от времени пытка прекращалась и его спрашивали, не желает ли он ответить на заданные вопросы. Стискивая челюсти с такой силой, что они, казалось, навсегда останутся сжатыми, Льюис цедил свое имя, номер и дату рождения. И умолкал.

Мучения не просто возобновлялись, они становились все более ужасными. Льюиса начало тошнить, он захлебывался рвотой. Кишечник и мочевой пузырь более не подчинялись ему. Он уже не был Льюисом Эллисом, выпускником Вест-Пойнта, капитаном, мужем Эббры. Он превратился в животное, тварь, не властную над собой.

Каждый раз, когда ему задавали вопросы, он хриплым голосом посылал своих истязателей к черту – на английском, французском, на всех известных ему вьетнамских диалектах. И мучения продолжались.

Он не знал, почему офицер в конце концов, распорядился отвязать его – то ли из опасений, что он умрет и от него не будет пользы, или же ему наскучил допрос. Так или иначе, но пытка прекратилась. Льюис не мог самостоятельно вернуться в хижину, и конвоирам пришлось тащить его волоком, оставляя на земле след из крови, фекалий и рвоты.

Он понимал, что все это повторится вновь. Его будут мучить опять и опять, пока наконец не сломают, и он не только выдаст все известные ему военные тайны, но и согласится подписать заявление, в котором назовет себя военным преступником и обвинит свою страну в военных преступлениях против вьетнамского народа.

Он должен бежать, даже если ему суждено сгинуть в болотах. Льюис знал, что должен бежать, но не мог даже шевельнуться.

Он до конца дня провалялся на земляном полу хижины. В какой-то момент ему принесли воду и чашку риса. Льюис заставил себя поесть, но тут же поперхнулся и изверг из себя до последней крошки все, что умудрился проглотить. Рана на плече покрылась коркой запекшейся крови. Левая рука безжизненно висела. Льюис не чувствовал в ней боли. Он понюхал руку, гадая, когда дадут о себе знать первые симптомы гангрены и что с ним произойдет дальше.

На смену стражникам у дверей его хижины пришли другие. Опустились сумерки. Льюис услышал звуки радиопередачи. Под треск статических разрядов станция «Радио Ханоя» трубила об «истреблении» крупных американских формирований, о «великом множестве» потопленных военных кораблей и сбитых самолетов.

Льюис заметил, что оба новых стражника отодвинулись на некоторое расстояние от хижины – вероятно, чтобы лучше слышать радио. Он остался без присмотра. Ему дали шанс, и хотя его суставы опухли и мучительно болели, он воспользовался представившейся возможностью.

Он с трудом поднялся на колени и пополз к выходу из хижины. Судя по всему, у вьетконговцев настал час отдыха, Они сгрудились у приемника, внимательно прислушиваясь. Сторожившие его вьетнамцы находились лишь в нескольких ярдах от хижины, но повернулись спиной к Льюису. Удастся ли ему бежать? Сможет ли он уползти? Даже если его не увидят, хватит пяти минут, чтобы заметить его исчезновение. Вьетнамцы сразу все поймут. С другой стороны, уже темно, а джунгли очень густые. Может, и получится. Все равно ему нечего терять.

Крадучись, едва веря тому, что сумел незаметно пробраться к выходу, Льюис распластался на земле и пополз прочь. Каждое движение отдавалось невыносимой болью. Он не мог выдвинуть вперед левую руку, чтобы подтянуться. Ему приходилось ползти, подтягиваясь одной рукой и отталкиваясь ногами. И тем не менее он двигался. Двигался прочь от хижины, от лагеря и толпы слушавших радио вьетнамцев, направляясь к угольно-черным пространствам джунглей.

Сквозь шорох разрядов послышался голос Джоанны Бэйз.

– Ради всего святого, – пробормотал Льюис, проползая по утоптанной земле лагеря и углубляясь в кусты высотой в пояс. – Кажется, им и невдомек, что это антивоенная песня!

Почва под ним стала мягче, между пальцами сочилась влага. Льюис осторожно поднялся на колени, затем встал. Отсюда он уже не видел лагерь, значит, и его не видно. Он двинулся в северо-восточном направлении, по щиколотки утопая в грязи. И вдруг за спиной услышал встревоженный шум.

Льюис пустился бежать. Его левая рука свободно болталась у бедра, распухшие суставы коленей и локтей возмущенно роптали. С каждым шагом его ноги все глубже уходили в грязь. Он услышал, как вьетконговцы следом за ним вломились в лес, но продолжал продвигаться вперед, понимая, что опередил погоню не более чем на пятьдесят ярдов, В темноте тускло поблескивала вода. Льюис ринулся к ней, барахтаясь в глубокой грязи. Если он погрузится в воду с головой и станет дышать через тростинку, у него все-таки будет шанс ускользнуть от преследователей.

Под тонким слоем сверкающей воды скрывалась трясина. Какое-то страшное неизвестное существо обвилось вокруг его ступней и, усиливая хватку, потянуло вниз. Льюис яростно извивался, пытаясь высвободиться, но лишь еще глубже погружался в болото. Вода дошла ему до пояса, потом до груди.

– Только не это! – хрипло вскрикнул он, чувствуя, что схватившая его тварь вот-вот возьмет верх. – Ради всего святого, только не это!

Из-за деревьев показались вьетконговцы. Чьи-то руки вцепились в Льюиса и потянули, едва не разрывая его пополам. Над ним склонилась фигура в черной одежде и, сунув автомат в воду, выпустила очередь. Невидимая пульсирующая масса, обвившая его ноги, замерла в неподвижности. Словно выброшенного на берег кита, окровавленного, истерзанного Льюиса вытянули на сушу.

Ранним утром его перевели из хижины в бамбуковую клетку, площадь которой составляла полтора на два метра, а высоты едва хватало, чтобы сидеть.

Там его и оставили. Ему не давали размяться, даже не выводили в уборную. Здесь не было тени, чтобы укрыться от палящего солнца, не было защиты от ночного холода. Рана в плече загнила, но, к изумлению Льюиса, гангрены не было, и необходимости ампутировать руку не возникло.

Дни, недели и месяцы сменяли друг друга. Незадолго до Рождества Льюиса выпустили из клетки, но лишь затем, чтобы еще раз допросить. И вновь подвергнуть пытке. И только тогда он впервые сломался. Не столько внешне, сколько внутренне. Его локти стягивали веревкой, пока они не соприкасались друг с другом; мучители прокалывали ему барабанные перепонки, избивали бамбуковыми палками. И когда наконец его – скорее мертвого, чем живого – вновь бросили в клетку, он стиснул пальцами решетку и представил себе Рождество в Калифорнии. Он воображал жареную индейку, ванну, чистые простыни. Он думал об Эббре, думал о том, сколько лет пройдет, прежде чем он ее вновь увидит. Если вообще увидит. Он уронил голову на руки и заплакал.

Глава 24

«Хью» так и не достиг земли. Он вломился в кроны деревьев и повис вертикально, словно готовая взорваться бомба. Кайл уперся руками в приборную панель и закричал второму пилоту, чтобы тот выбирался из кабины к чертовой матери. Ответа не последовало. Одна из пуль, пробивших плексигласовый фонарь вертолета, угодила парню между глаз.

Кайл не стал мешкать. До взрыва оставались считанные секунды, и он не потратил зря ни одну из них. Освободившись от пристежных ремней, он покинул искореженную машину и, кувыркаясь, провалился сквозь густую листву и упал на землю.

Вертолет полыхнул огнем, взрыв отбросил Кайла шагов на тридцать. Шлем свалился с головы, волосы и куртка загорелись. Ему казалось, что во всем его теле не осталось целой косточки. Он катился по земле, охваченный дикой болью, и вдруг увидел северовьетнамских солдат, бегущих к нему. Он попытался выхватить пистолет, но это ему не удалось.

Кайл не мог шевельнуть рукой. Он ее не чувствовал, даже не мог понять, прострелена ли она, сломана или оторвана. Он лишь заметил, что горящий вертолет остался вдали и ему более не грозит опасность превратиться в жаркое.

Он перекатился по земле, пытаясь нащупать пистолет левой рукой, но там, где прежде находилась кобура, теперь ничего не было. Изрыгая проклятия и в любую секунду ожидая смертоносной пулеметной очереди, Кайл захлопал здоровой рукой по голове, сбивая охватившее волосы пламя.

Вьетнамцы не стали стрелять. Они обступили Кайла и потушили его пылающую куртку. Ему казалось, что кожа на его макушке сгорела дотла. Высоко над его головой в плотной завесе артиллерийского огня кружил вертолет. Кайл знал, кто сидит за штурвалом. Это Чак, рискуя собственной жизнью, предпринял отчаянную попытку выручить друга. Кайл увидел, как «Хью» загорелся и, сделав вираж, прижался к земле.

– Убирайся ко всем чертям, ты, болван! – рявкнул он, обращаясь к небесам, и в тот же миг вьетнамцы стянули с него обувь и обшарили его в поисках оружия.

Только сейчас, впервые с того мгновения, когда Кайл покинул машину, его пронзила пугающая мысль о ранениях, которые он мог получить. Правая рука была на месте, но сломана; из локтя неестественно торчала кость. Спина обгорела, хотя Кайл и не знал, насколько серьезно; голова и лицо также были обожжены.

На земле тут и там лежали тела солдат разведроты, застреленных при попытке подняться на борт вертолетов. Кайл заметил двух-трех южновьетнамских солдат, которых уводили прочь под дулами автоматов. Кроме него, из американцев никто не уцелел.

– Кажется, ты остался в одиночестве, малыш, – мрачно сказал он себе, борясь с болью, слабостью и головокружением.

А в Сайгоне осталась Чинь, также брошенная на произвол судьбы.

Он потерял сознание задолго до того, как вьетнамцы закончили расчищать место кровавой бойни. Придя в себя, Кайл понял, что его куда-то несут на носилках. В первую секунду ему в голову пришла безумная мысль, что это носилки американской армии и что он на пути к цивилизованному, сияющему чистотой военному госпиталю. Но потом он увидел, что его несут азиаты в зеленом обмундировании и касках, и задумался: зачем им потребовалось сохранять ему жизнь и что они собираются с ним делать?

Ожоги на спине доставляли ему невыразимые страдания, и около двух недель Кайл не мог думать ни о чем другом. Северовьетнамцы лечили его, прикладывая к обожженным местам вымазанные грязью листья. В ответ на его беспомощный протест, что таким образом можно внести инфекцию, ему сказали, что эти листья обладают особыми целительными свойствами. Из чего состояла грязь, Кайл так и не выяснил. Глядя на жуткую массу, он решил, что ему лучше этого и не знать.

Его руку крепко прибинтовали к груди, и, кроме некоторого неудобства, она не доставляла Кайлу особых хлопот. Как только он пошел на поправку, главной его заботой стали уродливые рубцы на лбу и висках. Не покажутся ли они Чинь отталкивающими? Кайл надеялся, что нет. Серене они наверняка не понравились бы, но ведь он уже не любил Серену. Кайл пытался представить себе реакцию жены, когда ей сообщат о том, что его вертолет сбили. Малахольный братец Серены небось подпрыгнет от радости до самых небес.

С тех пор как Кайла взяли в плен, отряд непрерывно находился в пути, останавливаясь только на ночлег. Вьетнамцы двигались на север. Вокруг расстилалась гористая местность, и Кайл подозревал, что они находятся в Лаосе, а не во Вьетнаме. Но где бы они ни были, американские наземные войска им не встречались, и чем дальше продвигался отряд, тем меньше было шансов наткнуться На патруль, который мог бы вызволить Кайла. Изредка в небе пролетал самолет, но вьетконговцы не уступали чуткостью слуха диким животным, и всякий раз отряд оказывался в укрытии задолго до того, как машина проносилась над головой.

– Ради всего святого! Куда мы направляемся, черт побери? – с раздражением осведомился Кайл, измученный долгим переходом, жарой и докучливыми насекомыми.

Этот вопрос он задавал, должно быть, уже в сотый раз. Когда он спросил об этом впервые, его удостоили ответа.

– В Ханой, – лаконично произнес шедший рядом вьетнамец. – Мы идем в Ханой.

Кайл споткнулся и чуть не упал.

– Пешком?!

Вьетнамец усмехнулся.

– Мы уже много раз проделали путь с севера на юг и обратно, – на приличном английском ответил он. – Поход в Ханой по Тропе Хо Ши Мина – легкая прогулка. Отдых.

– Только не для меня, – мрачно пробормотал Кайл. Теперь он понимал, куда его ведут. В главное исправительное учреждение Северного Вьетнама – в тюрьму Хоало. – Сколько времени потребуется, чтобы дойти до Ханоя? – спросил он, смахивая с лица пот.

– Двенадцать или тринадцать недель, – ответил вьетнамец. На его шее висел советский автомат «АК-74», и Кайл знал, что при любом неосторожном движении он окажется на мушке и навсегда распрощается с этим миром.

Все вьетнамцы были вооружены советской техникой. Основным оружием был автомат «АК-74», но попадались и штурмовые винтовки, а один солдат нес даже противотанковый гранатомет «РПГ-7».

Несмотря на то что Тропа пролегала по пустынной гористой местности, им навстречу то и дело попадались отряды солдат и крестьян, доставлявших припасы на Юг. Мешки с рисом и ящики с военным снаряжением были приторочены к велосипедам, в конструкцию которых было внесено усовершенствование в виде бамбуковых шестов, привязанных к рулю и сиденью, для того чтобы идущий сбоку человек мог вести машину даже по самой труднопроходимой дороге.

Всякий раз, встречаясь с такими группами, вьетнамцы набрасывали на шею Кайла веревку и вели его, словно животное.

– Зачем это вам? – кипя от негодования, спрашивал он, чувствуя себя униженным. – Вы и без того все время держите меня под прицелом, зачем еще и привязывать?

Вьетнамцы пропускали его слова мимо ушей, но Кайл и так знал, для чего ему надевают ошейник. Противникам было недостаточно того, что они взяли его в плен. Его требовалось обуздать, они хотели подчинить его своей воле, и хотя Кайл вовсе не чувствовал себя покоренным, веревка на шее придавала ему именно такой вид.

По мере того как отряд забирался все выше, характер окружающей местности изменялся. Густые джунгли уступили место сосновым лесам. Единственной пищей, кроме собранных по пути фруктов и ягод,, был рис. Каждый солдат нес свой рацион в матерчатом чехле, свисавшем с плеча. Спали они в гамаках, натянутых между деревьями. Движение на Тропе становилось все более оживленным. Кроме велосипедов, начинали попадаться телеги и грузовики. Все чаще совершала налеты американская бомбардировочная авиация.

Когда над головой Кайла с ревом промчался первый «фантом», его охватило ликование. Самолет сбросил оранжевые канистры с зажигательной смесью, которая воспламенялась сразу после того, как покидала борт машины, и разносила огонь по значительной площади. От зажигалок не было спасения, и Кайлу оставалось лишь молиться, что напалм не попадет на тот участок, где он в эту минуту находится.

После полудюжины бомбардировок, в течение которых Кайл с замиранием сердца ожидал, что путешествие вот-вот закончится, его восторг поутих. Если не считать потерь в живой силе, наносимый бомбами урон был невелик. Тропа оставалась проезжей. Грузовики, даже настигнутые огнем, словно по волшебству, возвращались в строй. Движение по Тропе продолжалось с упрямой решимостью, внушавшей Кайлу невольное уважение.

Время от времени отряд пересекал границу и оказывался на территории Северного Вьетнама. Здесь действовали противовоздушные батареи, а у обочины Тропы, превратившейся к этому времени в настоящую дорогу, располагались полевые склады и ремонтные мастерские.

– В ближайшее время зенитные батареи и базы снабжения протянутся до самого Юга, – с гордостью сообщил Кайлу его страж. – Тропа Хо Ши Мина станет трехполосным шоссе, как у вас в Америке.

Теперь они двигались только по ночам, хотя и тогда над ними пролетали американские машины. Иной раз это были бомбардировщики, но гораздо чаще появлялись штурмовые вертолеты, а также транспортники, оборудованные чувствительными видеокамерами, инфракрасными датчиками, приборами ночного видения и прочими средствами электронной разведки. Но, невзирая на все технические ухищрения, движение по дороге продолжалось. Боеприпасы, оружие и рис перевозились с севера на юг практически беспрерывно.

– Что со мной сделают, когда мы придем в Ханой? – спросил Кайл самого разговорчивого из своих стражей. Он и так знал, какая ему уготована судьба, но беседа хотя бы скрашивала монотонное однообразие бесконечного пути.

– В Ханое вас ждет очень хорошее обращение, – ответил солдат с уверенностью, которую Кайл отнюдь не разделял. – Вьетнамский народ знает, что вы не агрессор-империалист, а попросту игрушка в руках американского правительства. Вас научат правильным взглядам.

– А потом? – спросил Кайл, несколько удивленный.

– А потом вам подарят свободу. Вы получите возможность рассказать другим американским солдатам, что и они всего лишь марионетки американских империалистов.

Кайл издал стон. Ему доводилось слышать об американских пилотах. Их пытали в Ханое до тех пор, пока не подпишут признания в «военных преступлениях», которые использовались Северным Вьетнамом в целях пропаганды. Он должен бежать до того, как окажется в тюрьме Хоало, и времени оставалось все меньше.

Лучше всего бежать ночью, размышлял он под бдительным взором конвоиров. Главным препятствием для успешного побега была невозможность затеряться среди местного населения. Окажись он во Франции или Италии во время минувшей войны и сумей он бежать, у него по крайней мере сохранялся шанс оставаться на свободе, поскольку, одетый должным образом, он не отличался бы от коренных жителей. Во Вьетнаме он был лишен подобной маскировки. При свете дня он не прошел бы и двадцати шагов, как поднялась бы тревога и его вновь взяли под стражу.

Риск был огромный, но Кайл все же решился. Он собирался предпринять попытку нынешней ночью. Он дождется привала, когда его поведут в лес облегчиться, после чего, застав стражника врасплох, оглушит его и завладеет оружием. Что он будет делать впоследствии – расстреляет оставшихся солдат или укроется в чаще, – Кайл не знал. Придется действовать по обстановке.

Такой возможности ему не представилось. Той ночью после часа или двух пешего пути рядом с ними затормозили два грузовика, шедших с юга на север. Секунду спустя Кайла взяли на мушку и велели забраться в кузов одного из них. Несколько солдат уселись рядом с ним в кузове, радостно улыбаясь. Остальные погрузились в другую машину.

Кайл едва не заплакал. Больше отряд не будет останавливаться на обочине в темноте. Его лишили даже призрачной, безумной надежды бежать. Теперь бегство представлялось невозможным. Отряд на большой скорости двигался в сторону Ханоя, и Кайл ничего не мог с этим поделать.

Он закрыл глаза и привалился спиной к брезенту, гадая, сумеет ли передать весточку Чинь, сможет ли выжить в заключении и долго ли ему придется ждать освобождения.

Ранним утром, хотя брезентовый верх фургона по-прежнему был опущен, Кайл почувствовал, что машина катит по асфальту, а не по горной дороге. Судя по всему, они вплотную приблизились к Ханою, а то и въехали в него. Машина на несколько минут остановилась, и Кайл решил, что это дорожный пост. Солдат в форме откинул брезент и посмотрел на него с враждебным любопытством. Потом брезент опустился и автомобиль вновь двинулся в путь. До Кайла доносились звуки моторов других машин – джипов и мотоциклов.

Вскоре грузовик опять остановился, и на этот раз солдатам, с которыми Кайл шагал от самой лаосской границы, было велено выйти на дорогу. Их место заняли два вьетнамца с непроницаемыми лицами и автоматами наперевес. Кайл видел их впервые. Он почувствовал сожаление оттого, что его разлучили с прежними спутниками. По крайней мере он знал, чего от них можно ожидать, но не имел ни малейшего понятия о том, как к нему отнесутся новые конвоиры и охранники в Хоало.

Кузов был задернут неплотно, и Кайл сумел разглядеть набережную широкой реки и городские улицы и дома. Автомобиль поехал медленнее. Кайл увидел деревья, а потом высокую бетонную стену, утыканную битым стеклом и увенчанную тремя рядами колючей проволоки. Грузовик начал тормозить. Путешествие подошло к концу. Кайл прибыл в Хоало. Через несколько минут он окажется внутри и, может быть, проведет там годы. А то и останется навсегда.

Грузовик на мгновение остановился. Послышался скрежет открываемых массивных ворот. Машина медленно двинулась вперед и, проехав несколько ярдов, остановилась. Ворота заскрипели и с грохотом захлопнулись.

Это был самый ужасный звук, который когда-либо слышал Кайл.

Брезент откинули, в кузов заглянул вьетнамец в форме с офицерскими звездочками на погонах. Он отрывисто скомандовал что-то сидевшим в машине солдатам, те вскочили на ноги и автоматными стволами вытолкали Кайла наружу.

Первым, на что он обратил внимание, был пронизывающий холод. С первого дня пребывания во Вьетнаме Кайл изнывал от почти невыносимой жары. Здесь же, в Хоало, он содрогался от влажного холода. Он стоял у дверей, за которыми начинался длинный туннель. Офицер повернулся, вошел внутрь, и Кайл увидел, что этот туннель проложен под возвышавшимся над ним огромным зданием.

В противоположном конце туннеля виднелись еще одни ворота, двустворчатые, сделанные из толстой стали. Кайлу не доводилось слышать о соотечественниках, которым удалось ускользнуть из Хоало. Причина была ясна: застенок выстроен с таким расчетом, чтобы исключить возможность побега.

За воротами простирался пустой двор длиной в сотню и шириной шестьдесят или семьдесят футов, покрытый выщербленным бетоном. Вслед за офицером Кайл прошагал к дальнему краю двора, где дорогу перегородили очередные высокие двустворчатые ворота. Они остались закрытыми. Кайла направили в располагавшийся по правую руку тюремный корпус и провели по длинному коридору с цементным полом. По пути они миновали еще двое стальных ворот.

Присутствие других заключенных никак не ощущалось, а единственным звуком был гулкий стук ботинок конвоира. Перед Кайлом распахнули дверь камеры и втолкнули внутрь.

И только сейчас он впервые поддался панике. Размеры камеры составляли от силы семь на семь футов, она была совершенно пуста, если не считать нар с соломенным тюфяком и параши. С той самой секунды, когда Кайл ощутил себя пленником, он рассчитывал, что его поместят с другими американцами. Он знал сильные и слабые стороны своей натуры. Он мог с бесшабашным презрением к опасности отправиться хоть к черту в пасть, но ему была невыносима сама мысль о том, что его запрут в одиночке.

Кайл стиснул зубы, отлично понимая: если тюремщики заподозрят, что он боится одиночества, его оставят здесь навсегда. Если нет, будут держать в этой камере только до начала допросов. Это общепринятая практика. Уголок губ Кайла начал нервно подрагивать. Чего он никак не мог назвать общепринятой практикой – так это здешние методы ведения допросов. Он провел в плену уже три месяца, и самым худшим, что ему приходилось вытерпеть за все это время, были громогласные оскорбления и тычки автоматным прикладом. До сих пор ему везло. Но если он не ошибается, везению вот-вот должен был прийти конец.

Ему велели снять остатки обмундирования и выдали взамен две заношенные, но хорошо выстиранные рубахи, две пары брюк защитного цвета, двое спортивных трусов, два комплекта нижнего белья и пояс. Кайл уселся на край приземистых нар, с легким изумлением взирая на одежду. Он ожидал худшего. По крайней мере вещи были чистыми, а наличие запасного комплекта свидетельствовало о том, что одежду будут стирать.

Ему захотелось узнать, есть ли кто-нибудь в соседней камере, и он постучал в стену за своей спиной, но тут же услышал предупреждающий окрик конвоира через окошко в двери. Кайл пожал плечами, напустив на себя безразличный вид. Он достиг своей цели. Стук в стену прозвучал гулко, и он не сомневался, что камеры по обе стороны от него пусты, а это означало, что сбитые над Северным Вьетнамом пилоты содержатся в другом корпусе – вероятно, за стальными воротами в конце двора. Иными словами, он оказался в зоне предварительного заключения. Кайл несколько приободрился, подумав, что его будущая камера окажется не столь тесной, как нынешняя, но тут же вновь упал духом, сообразив, что это выяснится лишь после допроса.

Допрос начался следующим утром, как только наступил рассвет. Кайла выгнали из камеры и повели по коридору с обсыпающейся штукатуркой в примыкающую комнату. В ее центре стоял стол, за которым сидел тот самый офицер, что проводил его накануне из автомобиля в тюрьму. Из потолка торчали стальные крюки, а стены и бетонный пол помещения покрывали зловещие бурые пятна. Кайл старался не думать, зачем в потолок ввинчены крюки и откуда взялись пятна, заставляя себя не чувствовать ничего, кроме презрения к тщедушному вьетнамцу, во власти которого он оказался.

– Ваша фамилия? – без лишних слов осведомился офицер на ломаном английском.

– Андерсон.

– Ваше полное имя?

– Кайл Ройд Андерсон.

– Назовите свое звание, регистрационный номер и дату рождения.

Кайл ответил столь же лаконично, после чего повисла непродолжительная тишина. Он сообщил все сведения, которые ему позволял выдать Дисциплинарный устав, и, судя по всему, вьетнамец отлично сознавал это. Когда он вновь заговорил, в его голосе зазвучали угрожающие нотки:

– В каком подразделении вы служили?

– Я не имею права отвечать на этот вопрос.

– Еще раз спрашиваю: в каком подразделении вы служили?

Кайл смерил его взглядом.

– Дисциплинарный устав Вооруженных сил США запрещает мне отвечать на данный вопрос.

На неподвижном лице вьетнамца не отразилось даже проблеска каких-либо чувств.

– Демократическая Республика Вьетнам не признает уставы американской армии, – ровным голосом произнес он. – Будьте добры дать ответ на поставленные вопросы. В каком подразделении вы служили?

На короткую долю секунды Кайла охватило искушение избежать того, что ожидало его в дальнейшем, и назвать номер своей эскадрильи. Ведь он не кончал Вест-Пойнт с его кодексом верности и чести, а решение стать пилотом было продиктовано отнюдь не патриотизмом. Он овладел этой профессией, чтобы наслаждаться острыми ощущениями, и какая разница, если сидящий перед ним узкоглазый ублюдок узнает, в каком подразделении он служил? Вряд ли эти сведения помогут Ханою изменить ход войны. Окажись Кайл пилотом штурмовой машины, располагай он сведениями о том, какие цели ему предстоит поразить в будущем, он бы понимал, сколь важно сохранить в тайне все, что ему известно. Но он был не бойцом, а извозчиком, и знания, которыми он располагал, ничем не могли помочь Ханою. Искушение появилось и исчезло. Помимо всего прочего, он американец, и до сих пор никому и ничему не удавалось его запугать.

– В каком подразделении вы служили? – повторил офицер.

– Я не обязан отвечать на этот вопрос, – сказал Кайл.

– Вы будете отвечать на мои вопросы. Вы будете отвечать на все вопросы, – заявил офицер, поднимаясь из-за стола. На мгновение Кайл подумал, что допрос подошел к концу, но офицер продолжил: – Очень многие американцы стояли на том месте, где сейчас стоите вы. Все они тоже говорили, что не будут отвечать на мои вопросы. – Он умолк, и на его губах промелькнул призрак улыбки. – И они отвечали. Хотя и не сразу. – Он двинулся к двери. – Я дам вам возможность подумать над тем, что сейчас сказал. Вернувшись, я опять задам тот же вопрос. Ответить на него – в ваших же интересах.

Дверь за ним закрылась, но конвоиры остались в комнате. Несмотря на сырость и холод, по шее Кайла скользнула капля пота. Он никогда не был трусом, но ему вовсе не хотелось сидеть в забрызганном кровью помещении, дожидаясь мгновения, когда, по всей вероятности, к пятнам на полу и стенах добавится его собственная кровь.

На взгляд Кайла, офицер отсутствовал от тридцати до тридцати пяти минут. Вернувшись, он вновь занял место за столом и положил перед собой сцепленные руки.

– У вас было время подумать, – произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций. – Я повторю вопрос. В каком подразделении вы служили?

Кайл понимал, что, если ответит, этим дело не закончится. Ему будут задавать другие вопросы, сотни вопросов.

– Я не обязан отвечать, – сказал он, всем своим видом выражая презрение.

Офицер улыбнулся.

– Очень глупо, – сказал он и кивнул конвоиру, стоявшему у дверей.

Кайл услышал звук распахнувшейся за его спиной двери и приближающийся топот двух пар ног. Он стиснул кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Пусть ублюдки делают что угодно, но он не доставит им радости видеть, как он сломается. Он скорее умрет, чем позволит им торжествовать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.