Маргарет Пембертон
Белое Рождество
Книга 1

Пролог

День был холодный, в хмуром ноябрьском небе носились серые облака. Три женщины прибыли в Вашингтон по отдельности, в разные дни минувшей недели. Сейчас они стояли на углу Седьмой улицы и Конститьюшн-авеню, взявшись за руки, готовясь принять участие в самом волнующем и необычном параде, который когда-либо видел город.

– Кто нас поведет? – с сильным французским акцентом крикнула Габриэль, обращаясь к своим спутницам. Вокруг них люди приветствовали друг друга, пытаясь перекричать звуки военного оркестра, с чувством наигрывавшего «Девчонку, которая осталась дома».

– Генерал Уэстморленд! – крикнула в ответ Эббра. Ее блестящие черные волосы разметались по плечам, вишнево-красное шерстяное пальто казалось ярким рубином в тусклом вечернем свете.

– А кто же еще? – сказал, протискиваясь мимо них, ветеран в вылинявшей форме и армейской фуражке. – Уж конечно, не президент!

– Это правда? – недоверчиво спросила Серена Андерсон. – Разве не президент возглавит парад?

Эббра покачала головой, ее глаза потемнели.

– Нет, – отозвалась она. – Здесь не будет многих, кому следовало бы приехать. Ни вице-президента, ни госсекретаря, ни Ричарда Никсона, ни Генри Киссинджера. Только Уэстморленд. – Эббра взяла подругу за руку и крепко стиснула ее пальцы. – Все осталось по-прежнему, Серена. Неужели ты не видишь?

Серена кивнула. Еще двадцать четыре часа назад она трудилась в гонконгском лагере беженцев «Нонг Самет». Сейчас она вновь приехала в Вашингтон и видела, что Эббра права. В сущности, здесь ничто не изменилось. По крайней мере, на Капитолийском холме.

Оркестр заиграл «Господь, благослови Америку», и толпа двинулась по улице.

– Мы идем! – крикнула Габриэль.

– Наконец-то! – возбужденно воскликнул бородатый мужчина средних лет в джинсовом костюме. – Господи, Боже мой! Я ждал этого целых девять лет!

К горлу Эббры подступил комок. Она тоже ждала девять лет. Толпа начала выплескиваться на широкие просторы Конститьюшн-авеню, и она огляделась вокруг, сама не зная, чего ей хочется больше – плакать или смеяться. Ей доводилось участвовать во многих маршах, но сегодняшний был особенно пестрым и внушительным.

Два часа назад парад открыл генерал Уэстморленд, пройдя по улицам с колонной ветеранов из Алабамы. Вслед за ними потянулись остальные; каждая группа маршировала под именем своего штата – Нью-Йорка, Монтаны, Мэриленда, Канзаса. Некоторые были одеты в полевую форму, иные красовались в парадных мундирах. Одни маршировали, другие просто шагали, третьи ковыляли на костылях. Многие катили в инвалидных колясках – кто сам, кто с помощью приятеля, жены, сына или дочери.

Три женщины шли среди мужчин, взявшись за руки и чувствуя себя совершенно непринужденно. Сегодня, 13 ноября 1982 года, они имели такое же право находиться здесь, как любой из окружавших их мужчин. Они сполна изведали тяготы войны. Эббра, шагавшая в середине, стиснула руки подруг и посмотрела сначала на Серену, потом на Габриэль.

Хрупкое узкое лицо Серены побледнело, губы вытянулись в жесткую линию. Невзирая на пронизывающий ветер, она не надела пальто. На ней были серые фланелевые слаксы, белый кашемировый свитер без воротника и черная бархатная куртка сдержанно-элегантного английского покроя. Ее светлые волосы были собраны в пышный узел на шее, открывая тонкий белый шрам, который пробегал от виска до уголка левого глаза. Более ничто не портило безупречные черты ее лица. Другая женщина на ее месте подстриглась бы и прикрыла шрам челкой, но, что было типично для Серены, она не стала этого делать, предпочитая свою обычную прическу.

Габриэль, также по своему обыкновению, старательно защитила себя от всевозможных неудобств. Она надела высокие сапоги из змеиной кожи на толстой платформе, чтобы казаться выше. Ее пальто из бледно-палевой замши было схвачено на талии пояском, огромный меховой воротник прикрывал лицо, отчаянно-рыжие волосы прятались под кокетливой шляпкой. Глядя на Габриэль сбоку, Эббра заметила капельки слез, блестевшие на ее ресницах. Эббра крепче сжала ладонь подруги, и та повернула лицо, бросив ей сияющую улыбку:

– Все хорошо, дорогая. Просто накатили воспоминания...

Процессия приближалась к концу улицы. Слева располагался мемориал Линкольна, чуть дальше – Джефферсона. И вот, наконец, участники парада сгрудились на засыпанной листьями обширной площадке мемориала, который они собрались почтить сегодняшним шествием и которому, собственно, оно и было посвящено.

Эббра затаила дыхание. Наступило мгновение, ради которого они приехали в Вашингтон – Эббра из Сан-Франциско, Габриэль из Парижа, Серена из Гонконга. Памятник, огромная буква V из двух сужающихся кверху черных блестящих гранитных плит с высеченными на них 57 939 именами, поражал простотой, элегантностью и величием – всем тем, чего не было в войне, память о которой хранил мемориал. Он был воздвигнут в честь жертв одной из самых ужасных войн в истории человечества – войны во Вьетнаме.

Эл Келлер, главнокомандующий Американского легиона, обратился к толпе, длинной колонной вытянувшейся вдоль Конститьюшн-авеню.

– Сегодня мы открываем памятник поколению американцев, сражавшихся в страшной битве... – заговорил он звенящим голосом.

Эббра не смотрела на Келлера. Ее взгляд был прикован к плитам мемориала. Имена были высечены на нем в хронологическом порядке; первым значился майор Дэел Р. Биз, убитый 8 июля 1959 года, последним – старший лейтенант военно-воздушных сил Ричард Уэйн Гир, погибший 15 мая 1975 года. Как много имен, как много разбитых сердец...

В толпе тут и там виднелись женщины, большинству из которых, как и Эббре, было под сорок; они привели сюда своих детей-подростков. Были женщины и старшего возраста. Они пришли вместе с мужьями. Их лица были изборождены морщинами страдания и горя утраты. Скорбно поджав губы, они рассматривали огромные гранитные плиты, на которых были запечатлены имена их сыновей.

Глядя на женщин, Эббра чувствовала, как сжимается горло. Она вспоминала другие марши, проходившие в Вашингтоне, демонстрации и выступления против гибели людей, которые отныне стали бессмертными.

Гленн PeumummoH, Ричард Сэлмон, Роберт Дж. Дрэпп.

Эббра вспоминала, как перед демонстрантами закрывались двери департамента юстиции, как полиция разгоняла толпу струями воды из брандспойтов и слезоточивым газом, вспоминала раненых, беспомощно лежавших на площади, вспоминала, как люди декламировали и пели народные песни.

Джералд Аадленд, Грег Реска, Перри Митчелл.

Участникам парада было зачитано письмо министра обороны Каспара Уайнбергера; спела Уэйн Ньютон; выступил генерал Уэстморленд. Мороз начал обжигать щеки, и Эббра почувствовала, как вздрагивает Серена.

– Мы собрались здесь, чтобы вспомнить о тяготах, выпавших на долю солдат, сражавшихся в Юго-Восточной Азии, чтобы отдать должное их стойкости...

Эббра взяла за руки Серену и Габриэль, не в силах сдерживать переполнявшие ее чувства.

– Нам пришлось нелегко, но мы выстояли! – страстно воскликнула она, гневно сверкнув глазами. Внезапно у нее возникло ощущение, будто, наконец, завершилось долгое мучительное путешествие. – Мы сделали даже больше! Мы выжили, черт побери! Мы выжили!

Глава 1

– Но, мама, ведь это будет вполне приличная вечеринка! – протестующе воскликнула Эббра Дейл. Презрение, которое мать питала к ее друзьям, немало забавляло, но и сердило девушку. – Почти все, кто туда приедет, учатся в Стэнфорде, а...

– А остальные? – холодным тоном осведомилась мать, вынимая массивное столовое серебро из отделанного бархатом ящика красного дерева. – А как же те гости, что не являются студентами твоего университета? И будет ли там тот ужасный юнец, по которому ты сохнешь?

Эббра отбросила с лица прядь шелковистых волос.

– Нет, – ответила она. На ее лицо набежала тень, глаза чуть помрачнели. – Нет, – он не приедет.

Выбрав нужные приборы, мать отложила их в сторону и закрыла коробку.

– Откуда такая уверенность? Ведь битники не нуждаются в приглашениях, не так ли? Они попросту являются на вечеринку и начинают валять дурака.

– Джерри сейчас в Нью-Йорке, – коротко объяснила Эббра, сдерживая нетерпение. – Одна тамошняя авангардистская газета решила напечатать его стихи, и...

Мать фыркнула, на мгновение забыв о благородных манерах.

– Стихи! Все, что пишет этот молодой человек, – сущий вздор! Просто не представляю, что могла найти в таком отталкивающем типе девушка твоего происхождения. И не понимаю, зачем эти подонки наводняют Сан-Франциско, словно стаи обезумевших леммингов. Почему бы им не сидеть дома?

Не дожидаясь ответа на свой вопрос, мать перенесла вилки и ложки на длинный обеденный стол и принялась разглаживать воображаемые складки на скатерти ручной выделки, каждым своим движением выражая неудовольствие и презрение.

– Кто приедет на обед? – спросила Эббра, решив, что настала пора отвлечь мать от мыслей о Джерри. И как можно быстрее.

– Из Нью-Йорка прилетел Том Эллис с сыном. И еще Паркеры.

Эббра попыталась сделать заинтересованный вид, но это было нелегко. Том Эллис, старинный друг семьи, был офицером, послужной список которого охватывал не только Вторую мировую войну, но также и корейский конфликт. Насколько могла припомнить Эббра, все его разговоры крутились вокруг армейских тем.

– Который из сыновей? – спросила она, набрав полные пригоршни серебра и раскладывая его по столу.

– Старший, конечно! – ответила мать таким голосом, словно говорила о чем-то само собой разумеющемся. – Уж не думаешь ли ты, что я пригласила бы к обеду футболиста? Паркеры решили бы, что я сошла с ума.

Сэм Паркер, как и отец Эббры, был знаменитым неврологом.

– А что, профессия старшего кажется тебе более приемлемой? – спросила Эббра, подтрунивая над снобизмом матери и чувствуя, как к ней возвращается хорошее расположение духа.

– Льюис – армейский офицер. – Мать внимательно осмотрела серебряный канделябр, убеждаясь в том, что горничная вычистила его достаточно тщательно. – Он окончил Вест-Пойнт[1]. Наверное, ты помнишь, как мы с отцом ездили на церемонию выпуска?

Эббра покачала головой. Она несколько раз виделась с Эллисом-старшим, но лишь смутно припоминала встречу с Льюисом, когда тому стукнуло восемь или девять лет. Тогда он был подростком в кадетском мундирчике, и Эббра, ожидавшая знакомства со сверстником, была горько разочарована и донельзя смущена, поэтому их общение ограничилось лишь несколькими словами.

– Расскажи мне о младшем брате, – попросила Эббра. – Он действительно футболист?

Закончив надраивать полотенцем и без того сверкающие бокалы, мать кивнула и, отступив от безукоризненно накрытого стола, окинула его критическим взором.

– К несчастью, да. Он доставляет своему отцу уйму неприятностей. Если ты будешь здесь, когда приедет Том, мне бы хотелось, чтобы ты не упоминала о Скотте.

У Эббры не было ни малейшего желания задерживаться дома до прибытия гостей. Она сказала, возвращаясь к началу разговора:

– Моя машина в ремонте. Можно я поеду на вечеринку на твоей? Обещаю вернуться не слишком поздно.

Мать посмотрела ей в глаза:

– Обещаешь ли ты, что там не будет Джерри Литтера?

– Господи, мама, мне уже восемнадцать лет! – воскликнула Эббра, не в силах сдерживаться долее. – Этот допрос попросту смешон!

– Ничего подобного. Прояви я несколько месяцев назад больше твердости, ты бы не познакомилась с этим лохматым юнцом.

Эббра закрыла глаза, моля Всевышнего укрепить ее силы.

– Нет, – сказала она, когда к ней вновь вернулся дар речи. – Я уже сказала – он в Нью-Йорке.

– В таком случае можешь взять мою машину, но при одном условии: Льюис заедет за тобой в полночь.

Эббра недоверчиво посмотрела на нее.

– Ты серьезно, мама? Это же абсурд! Это... – она покопалась в памяти, отыскивая подходящее слово, – это унизительно!

– Отнюдь. – Завершив сервировку и украшение стола, миссис Дейл принялась расставлять цветы. Эти два дела она не доверяла никому. – Наоборот, это очень разумное решение, – продолжала она, вынимая из шкафчика вазу от Лалика. – Льюис будет только рад, а я проведу вечер, ни о чем не беспокоясь. Как ты думаешь, эта ваза подойдет для роз, или лучше взять вазу от Тиффани?

Эббра глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Иногда чересчур назойливая опека родителей вызывала у нее протест, но сегодняшние тревоги матери казались слишком смехотворными, чтобы с ними бороться.

– Лучше Тиффани, – ответила она и, предусмотрительно приблизившись к выходу, добавила: – Но, честно говоря, было бы куда интереснее вернуться домой под присмотром футболиста, паршивой овцы семейства Эллисов!

– Ох и народу же здесь! – крикнула Эббре приятельница, вместе с которой она училась на кафедре английского языка Стэнфордского университета.

Прежде чем Эббра успела отозваться, в колонках умолкли «Бич бойз» и заиграли «Сьюпримз», поэтому она лишь кивнула. В помещение набилось столько людей, что было трудно даже пошевелиться. Короткая желто-голубая юбка Эббры помялась и задралась почти до пояса. Ее сверкающие черные волосы, схваченные на висках двумя массивными черепаховыми гребнями, намокли от пота.

– Я здесь почти никого не знаю! – крикнула она в ответ.

Высокий светловолосый парень ловко втиснулся между девушками и улыбнулся Эббре, глядя на нее сверху вниз.

– Я приятель брата хозяйки, – сообщил он, увлекая Эббру к двустворчатым стеклянным дверям. – Давай выйдем на террасу. Там должно остаться свободное место, чтобы потанцевать.

Он не ошибся. После «Сьюпримз» зазвучали «Битлз», потом «Роллинг Стоунз» и, наконец, Шер и Сонни.

– ...короче, на той неделе я еду в Лос-Анджелес на отборочные испытания в «Рэме»...

– Собираешься стать футболистом? – спросила Эббра, наслаждаясь прохладой, которую принес вечерний бриз со стороны залива.

– Обязательно стану, не сомневайся. Уж если Скотт Эллис сумел пробиться в профессионалы, то и я пробьюсь.

Эббра замерла на месте.

– Скотт Эллис? – недоверчиво переспросила она. – Ты сказал – Скотт Эллис?

– Скотт – мой дружок. Он где-то здесь, – сказал парень, кивнув, и с высоты своего роста оглядел головы танцующих. – Вон он, у входа.

Эббра повернулась в указанном направлении. Молодой человек, о котором шла речь, стоял к ним спиной, окруженный стайкой восхищенных девиц. Он был высок, не меньше шести футов и трех или четырех дюймов, с невероятно широкими плечами и копной выгоревших волос.

– Потрясающе! – сказала Эббра звенящим от смеха голосом. – Моя матушка не поверила бы своим глазам! Интересно, знают ли отец и брат Скотта о том, что он в Сан-Франциско?

Парень безразлично пожал плечами. Заиграли «Кинкс», и они с Эбброй вновь пустились в пляс.

– Зачем кому-то знать? Скотту нет нужды спрашивать разрешения. Он никогда ни перед кем не отчитывался и не станет этого делать впредь.

– Эббра! За тобой пришли! – донесся издалека голос подруги.

Эббра бросила взгляд на часы, раздраженно выругалась себе под нос и принялась протискиваться сквозь толпу к выходу.

– Эббра?

Льюису было двадцать восемь или двадцать девять лет, и он ничем не напоминал нескладного подростка, каким его запомнила Эббра. Он приехал в форме, и на его плечах в свете уличного фонаря тускло поблескивали лейтенантские звездочки.

Девушка кивнула, спустилась по ступеням крыльца и сказала, смущенно улыбнувшись:

– Вы уж извините. Порой мои родители ведут себя так, словно мне двенадцать лет.

– Ничего страшного. – У него был низкий звучный голос. – Ваша мать велела оставить машину здесь. Завтра утром она отправит за ней шофера.

В его учтивой манере держаться не чувствовалось и следа развязности; жесткая линия рта свидетельствовала о твердом характере. Было ясно, что его не так-то просто рассмешить. И все же Эббра сразу поняла, что он ей понравится. Из-под форменной фуражки выбивались густые вьющиеся волосы, твердо вылепленное лицо оставляло впечатление грубоватой мужественности. Он был невысок, гораздо ниже здоровяка, с которым танцевала Эббра, но крепко сложен; во всем его облике сквозила уверенность, которая дается долгими изнурительными тренировками и свидетельствует о прекрасной физической форме.

– Полагаю, вы сейчас думаете о том, отчего родители не послали за мной шофера, – непринужденно заговорила Эббра, как только они двинулись по залитой огнями подъездной дорожке к его двухместному «эм-джи». – Шофер вполне мог бы приехать, но, видите ли, мать опасается, что, если бы он застал меня в непотребной компании, ему не хватило бы духу сообщить ей об этом. Она считает, что вы куда смелее.

– И что же? Вечеринка была непотребная?

– Нет. Наоборот. – Внезапно Эббра вспомнила о Скотте. – На вечеринке был ваш брат. Думаю, он и сейчас там.

– Присутствие Скотта вовсе не означает, что компания была приличная, – сухо отозвался Льюис, усаживая девушку в автомобиль. – Скорее, наоборот.

Эббра хихикнула, обрадованная тем, что под суровой маской все-таки теплится чувство юмора.

– А вы не хотите вернуться туда, чтобы встретиться с братом?

– Нет. – В доме резко прибавили громкость, и веки Льюиса чуть заметно дрогнули. – Подобные сборища – стихия Скотта, не моя.

Изумление Эббры все возрастало. Она видела, что Льюис говорит чистую правду. Невозможно было представить его в компании вроде той, которую они только что покинули.

– А я обожаю вечеринки, – призналась она. – И очень не люблю уходить, когда веселье только начинается.

– Мы можем вернуться, если хотите.

Льюис принадлежал к числу людей, которые редко действуют повинуясь порыву, и собственное предложение удивило его почти так же сильно, как Эббру. Гадая, зачем он это сделал, Льюис вывернул с подъездной дорожки. Ответ был прост. Как только Эббра вышла из ярко освещенной прихожей на крыльцо, Льюис почувствовал к ней непреодолимое влечение. Живость и цветущая красота девушки казались ему совершенно неотразимыми.

Эббра недоуменно смотрела на него.

– Вы ведь не любите вечеринки, – возразила она, пытаясь понять, не шутит ли Льюис. – К тому же, полагаю, вы пообещали моей матери доставить меня домой до той минуты, когда часы пробьют двенадцать и я превращусь в тыкву.

– Я обещал забрать вас, – ответил он, – но ничего не говорил о том, в котором часу мы приедем домой. Ну? Чего вам хочется больше? Вернуться на вечеринку или подкрепиться гамбургером?

– Лучше гамбургер, – сказала Эббра, понимая, что, вернись они на вечеринку, Льюис сразу станет объектом женского внимания и она потеряет возможность поближе познакомиться с ним.

Машина остановилась у кафе на набережной, и Льюис с Эбброй уселись за столик с видом на залив.

– Ваша мать упоминала, что вы учитесь в Стэнфорде, – сказал Льюис, когда официантка приняла у него заказ. – Какой у вас профилирующий предмет?

Эббра сдержала улыбку. Льюис разговаривал с ней будто заботливый дядюшка.

– Еще не решила. Может, политология, может, литература. – В ее мозгу закопошились смутные воспоминания о Льюисе в кадетском мундирчике. – А вы сами решаете, чем заняться? – с любопытством спросила она. – Вы всегда хотели пойти в армию?

– Всегда. В нашей семье все военные. Разумеется, исключая Скотта. Он всю жизнь хотел одного – гонять мячик по травке.

В его голосе прозвучало столь явное неодобрение, что Эббре пришлось сделать над собой усилие, чтобы удивленно не приподнять брови.

– Мне еще не приходилось дружить с людьми из семей военных, – сказала она. – Правда ли, что они ведут жизнь, полную тягот и ограничений?

– Ничего подобного, – твердо ответил Льюис, взглянув на нее, и Эббра заметила крохотные золотистые крапинки в его карих глазах. – Это сплошное удовольствие.

Официантка принесла гамбургеры, жареный картофель и кока-колу. Дождавшись, когда она уйдет, Льюис добавил:

– Полагаю, вы знаете, что во время Второй мировой войны мой отец командовал батальоном.

Эббра кивнула, начиная жалеть, что не прислушивалась к разговорам с участием полковника Эллиса.

– После окончания войны он остался служить в Европе, и мы объездили двенадцать или тринадцать стран. Каждое мгновение доставляло мне радость, и уже в раннем детстве я точно знал, чем буду заниматься, когда вырасту. Потом, когда мы вернулись в Штаты, я поступил в Вест-Пойнт, а Скотт – в Мичиганский университет. Моему отцу потребовалось немало времени, чтобы смириться с мыслью о том, что Скотт не пойдет по его стопам.

– Но вы-то пошли. Должно быть, ваш отец доволен. Жесткое лицо Льюиса чуть смягчилось.

– Да, так и есть. Он был на седьмом небе, когда я закончил Вест-Пойнт.

Льюис на мгновение умолк. Понимая, что миссис Дейл предназначила ему роль старшего брата Эббры, и не желая обмануть ее ожиданий, он нерешительно спросил:

– У меня отпуск на трое суток. Не могли бы мы встретиться еще раз и провести день в Саусалито или Кармеле?

– Я бы с удовольствием, – честно отозвалась Эббра. – Но это несколько неудобно.

– Хотите сказать, вы уже с кем-то встречаетесь?

– Не то чтобы встречаюсь... – Эббра сложила руки на столе и чуть подалась вперед. – Просто мы договорились с одним человеком...

– Кто он? – спросил Льюис, уверенный в том, что никакие договоренности Эббры не помешают ему добиться своего.

– Джерри – поэт. – Глаза девушки сверкнули. – Сейчас он в Нью-Йорке, но собирается вернуться в Сан-Франциско, и когда он приедет... – Эббра не могла закончить фразу так, как ей хотелось бы, поскольку Джерри ничего не обещал. Поэтому она лишь пожала плечами, как бы показывая: не стоит говорить о том, что, когда Джерри вернется, они будут вместе.

– Поэты – ветреный народ, – заметил Льюис, даже не намекнув, что уже знает о Джерри. За обедом мать Эббры поделилась с ним своими опасениями по поводу связи дочери с Литтером. Она рассказала, что Джерри вовсе не поэт, а обычный длинноволосый тунеядец-битник, который, словно пиявка, присасывается к каждому, кто достаточно глуп, чтобы его кормить. – Едва ли он уж очень обидится из-за того, что вы проведете день с другом семьи, – продолжал Льюис. Он был намерен сделать так, чтобы Литтер навсегда исчез из жизни Эббры. – Я заеду за вами завтра утром, и мы отправимся на пляж.

– Вы всегда все решаете за других? – Эббра попыталась говорить возмущенным тоном, но она была слишком польщена, чтобы сердиться.

– Всегда, – отозвался Льюис, поднимаясь из-за столика и бросая девушке улыбку, которая полностью преобразила его серьезное лицо, – В этом и состоит офицерский долг.

– Откровенно говоря, я немало удивлена тем, как все обернулось, – с сомнением в голосе произнесла мать, когда Эббра сообщила ей, что собирается на прогулку с Льюисом. – Разумеется, Льюис мне нравится, но ведь он намного старше тебя.

– Мама, это не свидание, – отозвалась Эббра. – У Льюиса отпуск, на сегодняшний день у него не было никаких планов, и мы решили вместе съездить на пляж. Просто как друзья. Ни о каких чувствах нет даже и речи, и не вздумай вести себя с Льюисом так, словно у нас роман.

– Это было бы весьма кстати, – задумчиво проговорила мать. – Когда-нибудь Льюис станет полковником, а то и генералом.

– Ну а я не собираюсь становиться офицерской женой, – отрезала Эббра. – Льюис очень старомоден, он попросту не в моем вкусе. – Это была истинная правда. Сколь бы привлекательным ни казался Льюис, он был слишком степенным и предсказуемым. Совсем не то, что Джерри.

Сегодня Льюис был без формы и выглядел совершенно иначе – куда более раскованно. Кремовые слаксы туго обтягивали бедра, рубашка с коротким рукавом была расстегнута до груди, и из-под воротника виднелись жесткие завитки волос.

– Я взял корзину с провизией для пикника, – сообщил он, включая зажигание.

Эббра уже собиралась выразить восхищение его предусмотрительностью, когда ей на глаза попался кровоподтек на правом виске Льюиса, который она не заметила вчера.

– Что случилось с вашей головой? – спросила она, пристально рассматривая болезненную на вид припухлость, уходившую за линию волос.

Льюис застенчиво усмехнулся:

– Несколько дней назад ударился на тренировке.

– Выглядит очень серьезно. – Внезапно Эббра почувствовала себя истинной дочерью своего отца. – Что сказал по этому поводу врач?

– Не стану же я бегать к доктору из-за каждого синяка или ушиба, – отозвался Льюис, удивленный и тронутый ее заботой. – Для кадрового военного нет большей неприятности, чем пухлая медицинская карточка.

– Ваш начальник должен был приказать вам отправиться к врачу, – сказала Эббра, хмурясь.

Льюис улыбнулся.

– Мой командир понятия не имеет о том, что я ушибся, – пренебрежительно ответил он и утопил в пол педаль газа, направляя машину на юг, в сторону Кармела. – Что вы собираетесь делать со своим дипломом, когда его получите? – неожиданно спросил он.

Эббра отлично знала, чем собирается заняться, но до сих пор она об этом никому не говорила. Даже Джерри. Особенно Джерри.

– Я хочу стать писательницей, – с вызовом ответила она.

– То есть журналисткой?

– Нет. – Эббра широко улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки. – Я собираюсь сочинять фантастику.

Брови Льюиса чуть приподнялись.

– По-моему, журналист – куда более серьезная профессия.

Улыбка Эббры стала еще шире. Было невозможно представить себе Льюиса, проводящего дни в праздности.

– Это верно, но я не хочу быть серьезной. Я хочу стать романистом. – Льюис засмеялся, но Эббра не обиделась и расхохоталась вместе с ним. – Я хочу стать знаменитой, выдающейся, известной на весь мир писательницей!

Они все еще смеялись, когда Льюис остановил машину на высокой скале и достал из багажника корзинку.

Они зашагали по пружинящему дерну, и налетевший с океана ветер швырнул волосы девушки ей в лицо.

– Что у вас там? – спросила она.

– Ветчина, дыня, жареные цыплята, – ответил Льюис, опуская корзину на землю и усаживаясь, скрестив ноги. – А еще груши, клубника, арбуз... – Он усадил Эббру рядом с собой. – ...французские булочки, взбитые сливки, пирожные...

Эббра опустилась на колени и присела на пятки. Льюис тут же забыл о еде. От одного взгляда на ее лицо с высокими скулами, на ее широко расставленные голубые глаза с длинными ресницами у него захватило дух. Он еще не встречал такой красивой девушки, но не смел признаться ей в этом. Еще рано. Неосторожное слово грозило погубить близость, которая только начинала возникать между ними.

– В конце месяца у меня будет еще один недельный отпуск, – беззаботно заговорил он, вынимая из корзины бутылку шабли. – Может, встретимся еще раз? Съездим в Саусалито или в зоопарк.

– Лучше в зоопарк. – Эббра отрезала ломтик дыни. – Я не была там много лет. С самого детства.

Льюис улыбнулся. Слова девушки прозвучали так, будто от детства ее отделяли столетия. Он поднял стакан.

– Давайте выпьем за зоопарк, – сказал он, вдруг почувствовав, что между ними протянулась тонкая нить взаимопонимания. Ему пришлось собраться с силами, чтобы не повалиться на спину и не завопить от восторга.

– Где находится ваша часть? – спросила Эббра три недели спустя, когда они с Льюисом проходили мимо клетки медведей коала.

– В Форт-Брэгге, Северная Каролина.

Эббра застыла на месте, ошеломленно глядя на него.

– Я думала, вы живете где-нибудь неподалеку от Сан-Франциско. Неужели вы проделали путь из Северной Каролины только для того, чтобы мы могли поехать в зоопарк?

– Я приехал сюда, чтобы хорошенько отдохнуть от школы.

– Школа? – с любопытством спросила девушка, вновь двинувшись в путь. – Если вы лейтенант, то как же вас угораздило попасть в школу? Не понимаю.

– Я служу в Форт-Брэгге и учусь в специальной военной школе, постигаю способы борьбы с восстаниями, мятежами и методику военной помощи зарубежным правительствам.

На сей раз Эббра не просто застыла в неподвижности. От ее лица отхлынула кровь.

– Значит, вы отправитесь во Вьетнам?

– Надеюсь, – с суховатой усмешкой ответил Льюис. – Иначе месяцы, которые я провел, изучая вьетнамские обычаи и язык, пропадут впустую.

– Я думала, туда отправляют только морских пехотинцев, чтобы охранять авиабазы. Что вы там будете делать? – спросила Эббра, не зная, так ли уж ей хочется услышать ответ.

– Я буду военным советником в армии Южного Вьетнама.

– То есть станете помогать вьетнамцам вести гражданскую войну?

– Я вижу, вы великая мастерица упрощать. Да, Эббра, по сути дела, я буду заниматься именно этим.

Только когда они собрались покинуть зоопарк, девушке пришло на ум, что своими расспросами она невольно шокировала Льюиса – в той же мере, как он поразил ее своим сообщением о Вьетнаме.

Внезапно Льюис остановился. В его глазах застыла пустота, словно он был чем-то ошеломлен.

Эббра вопросительно повернулась к нему.

– Что случилось? Что я такого сказала?

На мгновение ей показалось, что Льюис не ответит, но потом он довольно вяло произнес:

– Простите... минутку... – Он взмахнул рукой, словно отстраняясь.

У Эббры возникло ощущение, что он вот-вот лишится чувств. Она нахмурилась, приблизилась к нему и озабоченным тоном спросила:

– Льюис, что с вами? Вам плохо?

– Нет... – Он все еще не двигался, хотя на его лицо начал возвращаться румянец. Он потряс головой, будто стараясь избавиться от наваждения. – Чертовски неприятная штука... – В нескольких шагах впереди стояла садовая скамейка. Льюис подошел к ней и уселся, негромко рассмеявшись. – Проклятие! Я вдруг почувствовал себя так, словно только что прокатился на самых больших в мире русских горках!

– У вас закружилась голова? – Эббра присела рядом с ним, стараясь ничем не выдать своей тревоги.

– Да. То есть нет. – Казалось, Льюис вполне оправился. Он сконфуженно улыбнулся девушке. – Правильнее сказать, я почувствовал дурноту. Было такое ощущение, словно я провалился на сотню метров в лифте. – Он поднялся со скамейки. – Идемте. Если мы задержимся, нас запрут здесь с диким зверьем.

Они двинулись к машине, и Эббра с беспокойством спросила:

– С вами такое случалось прежде?

– Нет. – На этот раз его улыбка показалась девушке по-настоящему беззаботной. – Наверное, это из-за креветочного рулета, который я съел на завтрак.

Эббра помолчала несколько минут, потом нерешительно спросила:

– Не думаете ли вы, что здесь виноват удар по голове, который вы получили месяц назад?

Улыбка сбежала с его лица.

– Нет, не думаю. Мне смешно даже предположить такое.

– У моего отца есть пациенты, которые...

– Нет. Я просто съел что-то не то.

В его голосе прозвучала такая непреклонность, что Эббра не решилась закончить фразу, которую начала. Может быть, она страдает излишней мнительностью? Она не видела смысла продолжать спор с Льюисом, пока не посоветуется с отцом.

– О ком мы говорим? – спросил отец. Эббра неопределенно пожала плечами.

– Об одной знакомой. Несколько недель назад она ушибла голову, но так и не сходила к врачу.

– И что, ты говоришь, случилось с ней в аудитории? Она на мгновение потеряла сознание?

– Не совсем так. Скорее, она на секунду утратила способность ориентироваться в пространстве. Потом призналась, что почувствовала себя так, будто провалилась в лифте на сотню метров.

– Похоже, она страдает эпилепсией. Такое нередко случается после ушибов головы. В результате могут проявиться внутренние структурные аномалии, понижается сопротивляемость эпилепсии и могут возникать слабые припадки. Передай подруге, чтобы она не слишком волновалась, но ей непременно следует в самое ближайшее время показаться своему врачу.

– Но если это был слабый припадок, не может ли случиться так, что эпилепсия вновь проявится с достаточной силой, чтобы повлиять на выбор профессии?

– Если это был эпилептический припадок, вызванный травмой головы, то скорее всего он повторится. Во всем, что касается эпилепсии, нет строгих правил и законов. Ну и разумеется, это ограничивает выбор профессии.

– Она хочет служить в армии, – сказала Эббра, заложив руки за спину и скрестив пальцы.

Отец взял газету и развернул ее.

– Если она подвержена эпилептическим припадкам, ее вряд ли возьмут на работу, требующую безукоризненного здоровья, – подвел он итог. – Посоветуй своей подруге стать школьной учительницей.

В июне в газетах появились сообщения о том, что Вьет-конг едва ли не каждый день сокрушает батальоны южновьетнамской армии. В письмах Льюиса, в его телефонных разговорах с Эбброй все чаще сквозило нетерпеливое желание побыстрее получить приказ о назначении в Сайгон.

Во время одного из таких разговоров, когда Льюис рассказывал о том, что президент Джонсон направляет во Вьетнам все новые войска, и вдруг замолчал на полуслове, Эббра вдруг почувствовала, что его вновь охватил приступ головокружения.

– Льюис? – заговорила она. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. Минутку...

В его голосе звучала та же растерянность, которую Эббра заметила в зоопарке.

– Льюис... – повторила она отрывистым от волнения голосом. – Льюис! Что с вами?

– Все в порядке. – На мгновение в трубке воцарилось нерешительное молчание, и Эббра поняла, что Льюис говорит неправду. В его голосе она уловила нотку, казавшуюся совершенно невозможной для такого сильного, уверенного в себе мужчины. Нотку страха.

– У вас опять был приступ головокружения, – уверенно заявила она.

– Подождите минуту, Эббра... – Казалось, Льюис с великим трудом собирается с силами. Чуть позже он сказал: – Теперь все в порядке. Просто меня замутило на секунду.

Эббра заговорила, тщательно подбирая слова, чтобы не настроить Льюиса против себя, как в прошлый раз, когда она пыталась обсудить с ним его недомогание:

– Скажите, вы не почувствовали усталости после того, как это случилось с вами в зоопарке?

– Да, – ответил он, и облегчение в его голосе подсказало девушке, что Льюис думает, будто она связывает его секундное головокружение с переутомлением.

Эббра мягко произнесла, разубеждая его в этом:

– Я говорила с папой о том, что случилось. Я расспросила его якобы от имени университетской подруги. Он полагает, что головокружение и мгновенная потеря ориентации могут служить симптомами мягкой формы эпилепсии. Вдобавок все эпилептики после припадков ощущают сонливость.

– Эпилепсия? – В его голосе прозвучало недоверие, уступившее место гневу. – Эпилепсия? Нет, это несерьезно. Не хотите же вы сказать, будто я страдаю эпилепсией! Господи, Эббра! Мне еще не доводилось слышать ничего смешнее! Я чертовски рад, что вы не упомянули при отце мое имя. Если пойдут сплетни, моя карьера будет погублена!

– Только в том случае, если медицинское освидетельствование покажет, что это не пустые догадки.

– Какие еще освидетельствования! Да, я на секунду потерял равновесие. Но это еще не значит, что я валялся на земле, изрыгая пену!

– Это тяжелая форма эпилепсии. Я не утверждаю, что вы страдаете тяжелой формой. Я только хочу сказать, что травма причинила вашему мозгу больший вред, нежели вы полагаете. Порой припадки бывают так слабы, что больной даже не успевает сообразить, что с ним случилось.

– Мне плевать, что они соображают и чего не соображают. У меня не было никаких припадков! Я регулярно прохожу медицинскую комиссию и, к вашему сведению, годен к службе на все сто процентов.

– Вам нужно пройти тщательный медосмотр, – мягко заговорила Эббра, не желая сдаваться. – Тогда у нас не будет сомнений и мы больше не станем об этом вспоминать.

– У меня и сейчас нет никаких сомнений! – отозвался Льюис, явно рассерженный, и бросил трубку.

Эббра была уверена, что Льюис больше не позвонит ей и не захочет с ней встречаться. Мысль об этом ввергла ее в уныние. За последние несколько месяцев Льюис прочно вошел в ее жизнь. Она старалась выбросить его из головы и думать о Джерри. В университете прошел слух, что он возвращается в Сан-Франциско. Как только она встретится с Джерри, сразу перестанет скучать по Льюису. В любом случае он слишком стар для нее. Слишком добропорядочен и старомоден.

Телефон начал названивать три недели спустя, воскресным утром. Первым объявился Джерри. Он без лишних слов сообщил, что уже приехал в город и поселился в своей прежней квартире на Норт-Бич. Сегодня он весь день занят, но если Эббра захочет встретиться с ним завтра, он не возражает.

Минуту спустя позвонил Льюис.

– Вы не ошиблись, – коротко произнес он на удивление ровным голосом. – Я был у врача. У невропатолога. У меня трещина в черепе, и удар по голове понизил сопротивляемость организма к эпилепсии. Моя болезнь называется временной височной эпилепсией – видимо, это то же самое, о чем говорил ваш отец. Она проявляется в виде множества симптомов, в числе которых непродолжительная потеря ориентации, которую я ощущал раз или два, сопровождаемая легким, почти приятным головокружением. Именно так было со мной. Болезнь может прогрессировать и постепенно развиться в настоящую эпилепсию. Но может случиться и так, что я больше не замечу и следа недомогания.

– А как же военная служба? – со страхом спросила Эббра. – Что сказал врач о вашей армейской карьере?

– Он не знает об этом. Мне предстоит немало медицинских тестов, но вряд ли среди них будет сканирование черепа. А без этой процедуры никому и в голову не придет, будто со мной что-то не в порядке. В сущности, у меня нет причин для тревоги. Приступы больше не повторялись, и я сомневаюсь, что они повторятся в будущем.

– Иными словами, вы не намерены поставить военных врачей в известность о заключении невропатолога?

– Нет.

– Но, Льюис...

Бесстрастия в его голосе как не бывало. Теперь Льюис говорил так, словно находился на грани нервного срыва:

– Ради всего святого, Эббра! Одно лишь слово «эпилепсия» в моей медицинской карточке – и мне конец. Я до пенсии буду прикован к «голу. И из-за чего? Из-за того, что порой чувствую себя так, словно прокатился на русских горках? Об этом никто не узнает. Никто! Никогда!

– Хорошо. – Сама не зная почему, Эббра начала всхлипывать. – Мне очень жаль, что так получилось.

– Да. Я знаю. – Он смягчился, и его голос зазвучал невероятно устало. – У меня двухдневный отпуск; есть еще кое-какие новости, я хотел бы сообщить их вам. Увидимся завтра вечером. Сходим в кино.

– Кино – это замечательно.

Эббра положила трубку. Она понимала, что Льюис совершает серьезный проступок, но не осуждала его. Военная служба была целью и смыслом его жизни. Он всегда мечтал быть солдатом. Эббра не могла даже представить его в иной роли.

Льюис приедет сегодня вечером. А тем временем, хотя Джерри и сказал, что будет занят весь день, она предпримет нечто неожиданное. Они не виделись почти шесть месяцев, и Эббра не собиралась ждать еще шесть часов. Она отправится к нему и встретится с ним сейчас же.

Полчаса спустя она припарковала свой «олдсмобил» на улице у его дома. Квартира Джерри помещалась над винной лавкой, и Эббра торопливо поднялась по ступеням, чувствуя, как ее охватывает почти неодолимое возбуждение. Она скучала по Джерри. Он такой талантливый, такой вызывающе нахальный, такой забавный... Эббра уловила приторно-сладкий запах марихуаны, но ей было плевать. Джерри – поэт, а все поэты курят «травку». «Травка» – безобидное зелье, ничуть не опаснее спиртного.

Дверь на пустой лестничной площадке оказалась закрыта. Эббра небрежно постучала, распахнула ее и с широкой улыбкой весело воскликнула:

– Привет, Джерри! Сюрприз!

Судя по виду Джерри, он ничуть не обрадовался, только изумился до глубины души. Он валялся голышом на грязных скомканных простынях. Рядом с ним лежала обнаженная девушка. При виде Эббры она удивленно приподняла брови. Второй молодой человек, потный юнец, видимо их общий друг, тоже был обнажен.

Марихуану курила девица. Джерри нюхал кокаин. До сих пор Эббре не доводилось видеть «снежок», но она сразу поняла, что это такое.

Эббра на мгновение застыла, слишком ошеломленная, чтобы как-то отреагировать. Радостного возбуждения и предвкушения словно не бывало. В жизни был период, когда подобная сцена лишь повеселила бы ее, но только не теперь. Вид испачканного спермой белья, переплетенных, покрытых испариной тел вызвал у нее тошноту. Эббра не хотела оставаться здесь ни на секунду. Она не желала иметь ничего общего с этими людьми.

Она мгновенно повернулась и спустилась по лестнице, не обращая внимания на крики и смех, которые неслись ей вслед.

Когда она добралась до своего «олдсмобила», по ее щекам текли слезы. Она плакала не потому, что больше не увидит Джерри. Это были слезы стыда за собственную глупость. Как получилось, что она не смогла разглядеть в Джерри то, что так отчетливо увидела ее мать?

Эббра воткнула ключ в замок зажигания и запустила мотор. Ей не хотелось ехать домой. По крайней мере сейчас.

Она проехала на север и, остановив машину в пустынном пригороде, отправилась прогуляться. Ходьба всегда успокаивала ее, успокоила и сейчас. Она была рада тому, что неожиданно нагрянула в Норт-Бич, рада тому, что увидела там. Внезапно она почувствовала себя повзрослевшей, более уверенной в себе.

Наступили сумерки, она уселась в машину и отправилась обратно в Сан-Франциско, радостная, полная нетерпеливого ожидания встречи с Льюисом.

Его автомобиль остановился на подъездной дорожке дома за секунду до Эббры. Она выскочила из машины, опередив Льюиса, и побежала к нему.

– Ох, Льюис! Как я рада вас видеть! – крикнула она, бросаясь в его объятия.

Льюис прижал ее к себе, чувствуя произошедшую в ней перемену.

– Что случилось? – мягко проговорил он и, видимо догадавшись, спросил: – Это из-за Джерри? Вы виделись с Джерри?

Эббра кивнула, подняла лицо и посмотрела ему в глаза, продолжая крепко обнимать его.

– Да, но Джерри больше ничего для меня не значит. И никогда не значил, но я поняла это только сейчас.

– Я получил назначение во Вьетнам, – сообщил Льюис, не отпуская Эббру. – Я уезжаю в конце следующей недели. Вы выйдете за меня замуж до того, как я уеду?

– Да, Льюис! – Она плакала и смеялась одновременно. – Да! Да!

Глава 2

Серена Блит-Темплтон проснулась на рассвете от грохота, производимого, казалось, целой армией людей, вбивавших в землю колышки для огромных шатров. Застонав, она перевернулась и накрыла голову подушкой. Сегодня был самый длинный день в году. Сегодня поместье Бедингхэм готовилось принять «Роллинг Стоунз», «Энималз», дюжину менее популярных групп и одному Богу известно сколько тысяч поклонников.

– О черт, о Господи, – вслух произнесла она. – Не надо было возвращаться домой на ночь глядя. Уж лучше бы я осталась в городе.

Но ей не захотелось торчать в их доме в Челси, и она отправилась в путь по пустынным дорогам, изрядно накачавшись шампанским, накурившись марихуаны. Судьба, как обычно, оказалась благосклонна к ней. Серена не попала в аварию и не угодила в лапы полицейских. Она сама не знала, радоваться этому или огорчаться. Жизнь так скучна, и Серене казалось, что ночь в каталажке добавила бы пикантности ее унылому существованию. И уж конечно, такое событие немало попортило бы крови отцу ей на потеху, а может, даже произвело бы впечатление на Лэнса.

Лэнс, брат-близнец Серены, придерживался крайне левых взглядов. Он бунтовал против аристократии, против собственного отца, против наследственных привилегий, против дорогостоящего образования. Последним объектом его ненависти стали полицейские, хотя Серена в глубине души была уверена, что Лэнс ограничивается проклятиями в адрес патрульных, когда те вежливо просят его убрать свой «астон-мартин» из пешеходной зоны в Чини-Уолке. И все же минувшие два месяца Лэнс продолжал называть всех полисменов и даже сотрудников весьма либеральных местных органов правопорядка не иначе как «фашистскими свиньями».

Стремительным легким шагом Серена приблизилась к окну и раздвинула занавески. Яркая зелень газона, который раскинулся перед особняком и простирался вдаль до холма, переходя в трехмильную вязовую аллею, была почти не видна под платформой, заполненной техниками и постанывавшей под грузом дорогостоящей звукоаппаратуры.

Серена улыбнулась. Невзирая на свое безразличие ко всему и вся, она искренне любила Бедингхэм. Ее семья владела поместьем с шестнадцатого века, когда Мэттью Блит, наемник и авантюрист, в награду за свои сомнительные заслуги получил от Генриха VIII позволение приобрести и заселить земли заброшенного аббатства Бедингхэм в Кембриджшире. Мэттью взялся за дело с небывалой энергией и превратил Бедингхэм в поместье, достойное самого короля.

Серена погладила старинный каменный подоконник. В свое время здесь гостили Тюдоры, Стюарты, Саксен-Кобурги и Эдуард VII, а теперь Бедингхэм готовился принять «Роллинг Стоунз».

– Вы немало повидали, – любовно сказала она увитым плющом кирпичным стенам, – но за четыре века здесь не было ничего подобного!

Послышался стук в дверь. Не дожидаясь разрешения войти, в комнату вбежал брат Серены. Его большие пальцы были засунуты в карманы джинсов, волосы разметались по плечам.

– От этого шума можно оглохнуть, – жизнерадостно заявил он. – Старичок решил открыть ворота в восемь часов, чтобы унять суматоху в деревне. Судя по всему, местные дороги уже давно забиты до отказа. Ночью на окрестных полях стали лагерем сотни людей, приехавших на концерт. Думаю, наши фермеры будут очень недовольны.

Серена пожала плечами, ей не было никакого дела до гнева крестьян, арендовавших земли Бедингхэма.

– В котором часу начнется концерт?

– В десять, но тебя, наверное, больше интересует, когда прибудет Джаггер? – Лэнс шлепнулся лицом вниз на разворошенную постель сестры и подпер ладонями подбородок. – Предполагают, это произойдет в два часа. До тех пор нам придется удовольствоваться простыми смертными.

– Он останется в поместье? – спросила Серена, отворачиваясь от окна и роясь в комоде времен Георга III в поисках джинсов и футболки. – Я имею в виду – останется ли он на прием?

– Его пригласили, и ходят слухи, что он согласился, но мне трудно представить Джагтера на приеме. А тебе? – спросил Лэнс, испытующе глядя на сестру и ухмыляясь. Серена натягивала джинсы под полупрозрачной ночной рубашкой. С тех пор как она вернулась на каникулы из швейцарского колледжа, Серена всеми силами демонстрировала брату, какой сексуальной и раскрепощенной она стала. Лэнса удивляло, что ее эротическая свобода почему-то не распространяется также и на него и она все еще держится с ним с сестринским целомудрием.

Прекрасно зная о его мыслях и причинах, которые их вызвали, Серена вызывающе сняла ночную рубашку через голову, победно обнажив груди, и с нарочитой медлительностью потянулась к футболке, даже не позаботившись повернуться к Лэнсу спиной.

– Почему бы ему не согласиться? – спросила она. – Даже его королевское высочество принял приглашение.

По телу Лэнса пробежала горячая волна, словно от электрического удара. У Серены были маленькие торчащие груди, а соски казались такими бледными, что были почти незаметны. Чтобы придать им должную окраску, их нужно было хорошенько помять. Сама мысль об этом представлялась извращенно-эротичной, и Лэнс удивился тому, что до сих пор не думал об инцесте.

– Да, – ответил он. – Принц Чарлз собирался приехать.

Прием по окончании концерта обещал стать одним из тех событий, к которым был привычен Бедингхэм. Среди приглашенных были отпрыски знатнейших семейств Англии, а тщательно отобранные звезды сцены и экрана должны были прибавить вечеру блеска.

Серена натянула футболку. Гадая, почему он до сих пор не сознавал силу сексуальной притягательности сестры, Лэнс сказал:

– Не понимаю, отчего ты думаешь, будто присутствие Чарлза гарантирует приятный вечер.

Серена осмотрела себя в огромном зеркале в подвижной раме из орехового дерева.

– Мне нравится Чарлз, – неожиданно призналась она. – Может, он и чванлив, зато чванлив от души.

Позабыв на мгновение о том сладостном направлении, которое приняли его мечтания, Лэнс перекатился на спину и воскликнул, заливаясь смехом:

– О Господи, Серри! Так вот куда ты нацелилась! Только этого нам не хватало – королева Серена! Избави Боже!

– По-моему, я была бы отличной королевой, – сказала Серена, собирая густую гриву золотистых волос и пристраивая их на затылке. – Корона была бы мне к лицу.

– Чепуха! – пренебрежительно отозвался Лэнс. – Времена, когда Блит-Темплтоны заигрывали с королевской семьей, давно миновали. Чего не хватает нашей семейке – так это капельки здоровой, не тронутой разложением революционной крови!

Серена распустила волосы по плечам. Она всегда боготворила Лэнса. Он был самым главным человеком в ее жизни, но политические жесты брата внушали ей скуку. Чуть нахмурившись, она принялась копаться в нижней части комода, разыскивая свои белые кожаные сапожки на высоком каблуке. Скука – не то слово. Скорее, обида и разочарование. До той поры, когда брат ударился в левацкие эскалады, они с Сереной сходились буквально во всем.

В детстве им подолгу приходилось оставаться на попечении гувернанток и слуг, пока родители бороздили Средиземное море, катались на лыжах в Швейцарии или стреляли тетеревов в шотландских горах. Лэнс и Серена очень любили друг друга и росли в непоколебимой уверенности, что они вдвоем противостоят окружающему миру. Чувство единства, возникшее между ними в детстве, по-прежнему играло важнейшую роль в их взаимоотношениях, и Серена всеми силами старалась разделить бунтарские устремления Лэнса. Это ей не удалось. Политика, даже революционная, нагоняла на нее тоску.

Отыскав сапожки, Серена надела их. Если не считать политики, они с Лэнсом по-прежнему почти во всем походили друг на друга. Оба были высокие, стройные, белокожие и светловолосые. Эти черты придавали облику Лэнса налет женственности, и Серена подозревала, что он примкнул к экстремистам потому, что думал: левацкие воззрения помогут ему выглядеть крутым, суровым парнем.

Серена сняла с дверцы шкафа два платья и повесила их рядом с прочей одеждой, которую разворошила в поисках обуви. Оба платья были белые. Одно из них, с ярлычком «Мери Квоит»[2], было коротким – что называется, на грани приличия. Второе, от Нормана Хартнелла, длиной до лодыжек, было скроено из плотного атласа и расшито тысячами крохотных жемчужин. Серена собиралась надеть «Мери Квонт» на концерт, а «Нормана Хартнелла» приберегала для приема. Она еще раз осмотрела их с радостным предвкушением. Платья как нельзя лучше отражали ее индивидуальность. Они соответствовали противоположным полюсам направлений моды, но Серена находила их одинаково восхитительными. Она обожала крайности. Чего она не терпела – так это умеренности и сдержанности.

– Пока ты вчера ночью прохлаждалась в городе, к нам приехали гости, Андерсоны, – сообщил Лэнс, гадая, испугают Серену его похотливые мысли или же она разделит его мучительные эротические фантазии. – Ничтожные янки из захолустья, хотя и кичатся тем, что относятся к числу старейших семейств Бостона.

Поскольку последние несколько месяцев Лэнс нападал на Америку и американцев с тем же яростным пылом, что и на британскую полицию, его мнение о гостях ничуть не удивило Серену.

– На чем они сколотили капитал? – с интересом осведомилась она.

Способность американцев выбиваться из грязи в миллионеры на протяжении одного поколения неизменно очаровывала Серену. Ее собственный прапрадед прибыл в Штаты нищим шведом-эмигрантом, но после смерти оставил дочери такое громадное состояние, что Бедингхэм и его обитатели и поныне существовали на эти деньги.

– Банковская сфера, – ответил Лэнс. Он пожал плечами и уселся на кровати, спустив ноги на пол. – Но основой их капитала была торговля спиртным. Их дед приобрел лицензию на вывоз виски из Шотландии в последние дни «сухого закона», а когда тот благополучно скончался, он за ночь стал миллионером.

– Здорово рискуя при этом, – заметила Серена, проводя гребнем по блестящим гладким волосам. – А если бы закон не отменили? Что бы этот смельчак делал со своей лицензией?

– Он якшался с политиками и точно знал, что закон отменят, – сухо отозвался Лэнс.

Серена издала низкий грудной смешок.

– Полагаю, я бы нашла с дедулей общий язык. Ну а что его внук?..

Лэнс опять пожал плечами, вдруг сообразив, что Серена найдет общий язык и с внуком. Это ему совсем не понравилось.

– Он закончил юридический колледж, поступил в Принстон и теперь считает Англию анахронизмом.

– Студент Принстона не может быть таким тупицей, – заявила Серена, укладывая гребень в ящик туалетного столика. – Впрочем, если он действительно считает Англию старой развалиной, то ты полностью с ним согласишься. В конце концов, не кто иной, как ты вознамерился поставить нашу страну на колени и возвести на улицах баррикады.

– Да, но для этого мне не нужна помощь чертовых янки! – воскликнул Лэнс, швырнув в сестру подушкой.

Серена с легкостью увернулась.

– Идем, милый братец, – сказала она и торопливо двинулась к двери. Ее груди победно колыхались под тонкой материей футболки. – Я хочу убедиться в том, что Бедингхэм готов встретить свой звездный час!

Они спустились по лестнице, миновали холл и прошагали по вестибюлю, пол которого был выложен плитками с изображением герба Блит-Темплтонов. До начала концерта оставалось еще два часа, но с улицы уже доносились звуки музыки.

– Это играют транзисторные приемники, – сообщил Лэнс, спускаясь вместе с Сереной по каменным ступеням южного входа. – О Господи! Ты только взгляни на толпу, которая валит в ворота! Что же будет, когда начнется концерт?

– Это будет сказка! – отозвалась Серена и сбежала по ступеням к гаревой дорожке, отделявшей дом от газона. Ее глаза сияли.

Ворота, которые по приказу отца распахнулись в восемь часов, находились так далеко, что были почти не видны, однако счастливцы, прошедшие через них первыми, уже миновали аллею вязов и устремились к лужайке и сцене.

– Хочешь дернуть? – крикнул Серене длинноволосый юнец в вязаной куртке и пестрой головной повязке, одним из первых добравшийся до особняка.

– Еще бы! – с воодушевлением отозвалась девушка и, взяв из его рук сигарету с марихуаной, глубоко затянулась сладковатым дымом. Лэнс смотрел на нее, не зная, смеяться ему или сердиться.

– Не лучше ли сперва позавтракать? – спросил он. – Ведь утро только начинается.

Серена вновь набрала полную грудь дыма.

– Вероятно, так было бы разумнее, – сказала она, – но уж очень скучно. А я сегодня не потерплю скуки! Сегодня я хочу одного – веселиться, веселиться и еще раз веселиться!

В десять часов отец возвестил о том, что концерт начнется в ближайшие минуты, но при этом он был похож на утопающего, потерявшего последнюю надежду на спасение.

Бескрайняя масса кричащих, поющих, танцующих тел заполонила лужайку вокруг сцены, зеленый холм и аллею, видневшуюся вдали. Дом был взят в плотное кольцо охраны. У каждого подъезда стояли полицейские в форме, на каждой двери красовался огромный знак «Вход воспрещен». Промямлив вступительное слово и официально объявив бедингхэмский рок-фестиваль открытым, хозяин поместья укрылся в особняке, не в силах поверить тому, что незамысловатое предприятие, призванное пополнить семейный бюджет, вылилось в чудовищную вакханалию. Он не мог даже представить, что в Бедингхэм хлынут многие тысячи молодых людей. Ему и в голову не приходило, чем обернется эта затея. И уж конечно, он не догадывался, что музыка бывает такой раздражающей и зубодробительно-громкой.

– Не верю собственным глазам, – осевшим голосом сказал он Серене, поднимаясь вместе с ней по лестнице. – Море немытых полуголых существ расплескалось до самого горизонта!

– Денек обещает быть тяжелым, – деловито отозвалась Серена. – Как только эти существа начнут действовать тебе на нервы, сразу вспоминай о горах денег, которые они с собой принесли.

Отец уже вспомнил об этом. Горы денег были для него сейчас единственным утешением.

– А как же лужайка? – простонал он, приваливаясь к перилам. – К тому времени, когда все это кончится, на земле не останется ни травинки!

Серена похлопала его по плечу.

– Бедингхэм пережил Гражданскую войну, переживет и «Роллинг Стоунз», – ободряюще произнесла она. – Не расстраивайся, папуля. Веселись! – С этими словами она двинулась прочь.

– Серена! – крикнул ей вслед отец. – Наши гости! Ты уделяешь им внимание?

– Я даже не видела их, – ответила Серена, продолжая шагать к двери. – На твоем месте, папуля, я бы хлебнула виски, – добавила она, обернувшись. – Спиртное успокаивает нервы.

Отец застонал и отправился в кабинет. Предложение дочери показалось ему самым разумным с той поры, когда начался этот кошмар.

Серена легко сбежала по широким ступеням южного подъезда мимо полицейского, стоявшего на посту. Отсюда открывался вид на заднюю часть сцены. Платформа была забита оборудованием и музыкантами сопровождения, и один из них, высокий, томный на вид парень примерно одного с ней возраста, был так красив, что сразу приковал к себе внимание девушки.

Он стоял у самого края платформы, опираясь на усилитель, скрестив ноги и засунув руки в карманы джинсов.

Его небрежная поза, скучающее, безразличное лицо, выделявшиеся в разгоряченной толпе, напомнили Серене Лэнса, хотя сходство на этом и кончалось. У музыканта были иссиня-черные волосы, спускавшиеся до бровей, и, несмотря на худощавое телосложение, в нем чувствовалась скрытая сила, какой-то животный магнетизм, которого так недоставало Лэнсу. Вряд ли он был известным музыкантом, но этот недостаток с лихвой возмещали иные достоинства, и Серена не видела причин, почему бы не познакомиться с ним.

– Я – Серена Блит-Темплтон! – крикнула она распорядителям, преградившим ей путь. – Пропустите меня!

Они почти немедленно подчинились ее повелительному тону, и все же к тому времени, когда Серена пробралась к краю сцены, темноволосый парень исчез.

– Только что здесь стоял молодой человек. Вы не видели, куда он ушел? – перекрикивая гром аплодисментов, спросила она музыканта одной из групп, выступавшей перед «Энималз».

– Понятия не имею, крошка, – ответил тот, смерив ее одобрительным взглядом. – Не могу ли я его заменить?

Он был все еще потный после выступления, на его лице из-под сценического грима проглядывали пятна, а изо рта разило перегаром.

– Нет, – сказала Серена, смягчая отказ улыбкой. – Нет, вы не годитесь.

На смену утру постепенно приходил день, и жара становилась почти невыносимой. Серена стояла бок о бок с крепышом-австралийцем. Они обнимали друг друга за талии, приплясывая в такт музыке.

– А я думал, в Англии всегда идет дождь! – крикнул ей австралиец.

– Чаще всего так и бывает! – крикнула Серена в ответ. – Но иногда у нас случается лето! Вот как сейчас!

Несколько девушек разом стянули с себя футболки и теперь плясали с обнаженной грудью и весело визжали, когда кто-нибудь окатывал их холодным пивом из бутылки. Серене захотелось сорвать с себя мини-платье, в которое она переоделась перед началом концерта. В любом другом месте она так бы и поступила, и лишь уважение к Бедингхэму сдержало ее порыв.

Громкоговорители возвестили, что «Роллинг Стоунз» уже приехали и выйдут на сцену примерно через двадцать минут. Огромная толпа взревела, скандируя: «Мы хотим Мика!»

Серена высвободилась из потных объятий австралийца. Ей хотелось в туалет, но не было ни малейшего желания забираться в одну из передвижных кабин, тут и там разбросанных по полю. Она протиснулась сквозь толпу, выбралась на открытое пространство и побежала к дому, ныряя под установленные вокруг ограждения. К ней метнулся полицейский, и она, запыхавшись, крикнула:

– Я – Серена Блит-Темплтон! Я живу здесь! Полицейский узнал ее и поднял последний барьер, пропуская девушку к особняку.

Серена ринулась вверх по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Все ее тело было покрыто испариной, и, прежде чем вернуться к сцене, она хотела быстро принять холодный душ. Даже в доме музыка звучала оглушающе. Из окна спальни Серены открывался живописный вид на пологие склоны холма и аллею вязов; каждый дюйм пространства был занят танцующими, аплодирующими, вопящими поклонниками. Над их головами развевались плакаты с надписями: «Мы любим Мика!», «Миру – да, войне – нет!» и «Американцы, вон!».

Серена фыркнула, сбросила одежду и, выделывая ногами кренделя, танцующим шагом отправилась в ванную, надеясь, что Андерсоны не примут близко к сердцу лозунги, протестующие против американского присутствия во Вьетнаме, которое неуклонно усиливалось в течение лета. А Лэнс хотя бы на день окажется в окружении тысяч своих единомышленников.

Серена стояла под душем, пустив воду на полную силу и запрокинув голову. Сегодня жизнь не казалась ей скучной. Совокупное действие спиртного и марихуаны, которой с ней столь щедро поделились, привело ее в отличное расположение духа. Через несколько минут на сцену выйдет Мик. Позже начнется прием, и, может быть, Джагтер почтит его своим присутствием. Серена встретится с ним... и как знать, что из этого получится.

Она выбралась из душа и, прошагав по брошенному белому платью, вынула из шкафа другое, лимонно-желтое, но такое же короткое.

– В этом году – «Роллинг Стоунз», в следующем – «Битлз», – сказала она, словно обращаясь к стенам, после чего выскочила из ванной, захлопнув за собой дверь.

Когда она торопливо спускалась по лестнице, распахнулась дверь, ведущая в холл, и оттуда как ни в чем не бывало выступил высокий темноволосый незнакомец. Он шагнул к двери гостиной.

– Какого черта вы здесь делаете? – возмущенно крикнула Серена, бегом преодолевая последние ступени. – Дом закрыт для посетителей. Вы что, не видели запрещающих знаков? Не видели ограждение?

Незнакомец лениво повернулся, по-прежнему держась за дверную ручку.

– Их не заметил бы только слепой, – сухо отозвался он.

Серена замерла на нижней ступеньке, чувствуя, как забилось ее сердце. Рассматривая его издали, она безошибочно уловила в нем ошеломляющую мужественность. Сейчас, на близком расстоянии, ее пронизывали волны чувственности, которую он, казалось, излучал.

– Дом закрыт для посетителей, – повторила она, шагнув к молодому человеку.

– Я не посетитель, – отозвался он, переводя бесстыдно-оценивающий взор с волос Серены на ее глаза, грудь, ноги и вновь возвращаясь к ее лицу.

Стоило ему заговорить, Серена сразу поняла, что он американец с весьма щедрой примесью кельтской крови. Высокая стройная фигура, цвет волос и глаз изобличали в нем ирландца. У него было гибкое тело заядлого драчуна, и что-то в его облике подсказывало Серене: он не задумываясь вступит в любую схватку.

– Я отлично знаю, кто вы такой. – Серене хотелось впиться зубами в его шею, почувствовать во рту вкус его пота, увидеть, так ли он красив без одежды, как в джинсах и белой рубашке с открытым воротом. – Вы музыкант. Я видела вас раньше, за сценой. А теперь будьте добры покинуть дом. Как я уже сказала, сегодня мы не принимаем посетителей.

Она приблизилась к молодому человеку вплотную, готовая оторвать его пальцы от дверной ручки. Как только он покинет дом, она выйдет вместе с ним и уж тогда не упустит его. Но она не позволит никому, даже такому красавчику, шататься по Бедингхэму.

– Я не посетитель, – повторил молодой человек, прислонившись спиной к двери и небрежно скрестив руки на груди. – И уж конечно, не музыкант.

– Так кто же вы такой, черт побери? – требовательно осведомилась Серена. Внезапно ее глаза расширились, и она сказала прерывающимся от смеха голосом: – Черт возьми! Не надо ничего говорить. Я сама знаю. Вы – Андерсон.

– А вы – Темплтон. – Его глаза улыбнулись, но Серена уловила в его взоре тот же огонек, который, как она прекрасно знала, горел и в ее собственных глазах, – огонек неприкрытого, мгновенно воспламенившего кровь желания.

– Блит-Темплтон, – поправила она, рассматривая молодого человека с тем же откровенным восхищением, с которым он глядел на нее.

При росте пять футов десять дюймов Серена была лишь чуть ниже Андерсона. Ее глаза скользнули по его лицу, по оттопырившейся застежке джинсов, по его загорелой шее и губам, уголки которых приподнялись в самоуверенной ухмылке. Потом они встретились глазами и смотрели друг на друга не отрываясь. Серену охватило сладостное предвкушение.

– А дальше? – спросил он. – Сабрина? София? Селина? Что-то не припомню.

– Серена. А ваше имя?

– Кайл.

Серена кивнула. Итак, она не ошиблась насчет его кельтских корней.

– Я думала, вы из Бостона. Но не из бостонских ирландцев, – сообщила она. Кайл стоял так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

– Моя семейка под стать вашей, – отозвался он, сверкнув белыми зубами в слепящей, чуть кривоватой улыбке. – Мы готовы закрыть глаза на все что угодно... если нам чего-нибудь хочется.

Из уст Серены вырвался грудной смешок.

– И сейчас как раз такой случай? – спросила она, уперев руку в бок и призывно выгнув бедро.

– Почему бы и нет? – отозвался Кайл, небрежно отделяясь от двери. – Не желаете ли показать мне дом?

За окном яростно взревела толпа. «Роллинг Стоунз» взяли первые аккорды, и на сцену выскочил Мик Джаггер.

Серена улыбнулась еще шире. Как ни странно, Джаггер больше ни капли ее не волновал.

– С удовольствием, – сказала она и, приглашающе взмахнув рукой, открыла дверь гостиной. – Сюда, прошу вас.

– Это королевская опочивальня, – произнесла Серена, распахивая дверь и входя в огромное, залитое солнцем помещение, в центре которого на невысоком возвышении стояла роскошная кровать с четырьмя столбиками и балдахином. – Ее называют так потому, что, по преданию, когда-то здесь спала королева Елизавета Первая, а в 1712 году, как доподлинно известно, – королева Анна.

– Впечатляюще, но тесновато, – заметил Кайл, подходя к кровати и опираясь рукой о белый с золотом столбик.

– Когда королева Анна ночевала здесь, она спала одна, – объяснила Серена, остановившись по ту сторону кровати. Она облизнула губы кончиком языка. От вожделения она с трудом держалась на ногах.

– Несчастная Анна. – Блестящие черные волосы Кайла прикрывали его брови, голубые кельтские глаза продолжали неотрывно смотреть в лицо девушке. – Кто-нибудь спал здесь с тех пор?

От звука его низкого, глубокого голоса по спине Серены пробежали мурашки.

– Королева Виктория, – ответила она, чувствуя, как между ног возникает мучительная тянущая боль. – И еще несколько менее знатных особ.

– А в последнее время? – Его голос чуть охрип, глаза горели жарким огнем.

– На моей памяти – нет, – сказала Серена, гадая, сколько времени потребуется им, чтобы сорвать с себя одежду, и выдержит ли кровать испытание, которое ей предстояло. Под рев и аплодисменты толпы, которые, пожалуй можно было услышать в соседнем графстве, «Роллинги» закончили «Не уходи» и заиграли «Хочу быть твоим парнем». Глаза Кайла сверкнули демоническим блеском.

– Так давай исправим это упущение, – сказал он и положил руку на пояс. Пряжка его ремня уже была наполовину расстегнута.

Ему не пришлось даже пальцем прикоснуться к Серене. Без лишних слов, не дожидаясь уговоров, она сбросила сапожки, расстегнула молнию платья, с яростным нетерпением сбросила его с плеч, отшвырнула ногой в сторону и дрожащими пальцами сорвала с себя трусики.

Кайл снял джинсы и рубашку и негромко присвистнул.

– Я знал, что ты должна потрясающе выглядеть обнаженной, – срывающимся голосом произнес он, – но действительность превзошла все мои ожидания. – Не теряя времени, он перепрыгнул через кровать, схватил Серену, повалил ее и подмял под себя.

Она широко раскинула ноги, впиваясь ногтями в его спину. Она не нуждалась в любовной игре, в предварительных ласках и нежных словах. Ее тело было готово к схватке уже в то мгновение, когда она увидела Кайла у подножия лестницы.

– Давай же! – яростно крикнула она, обвивая его ногами и с первобытной жадностью бросая свое тело навстречу ему. – Давай! Ну же!

Губы Кайла крепко прижались ко рту Серены, и в ту же секунду он не колеблясь вонзился в ее тело, мгновенно добравшись до самых потаенных глубин. На улице Мик Джаггер запел «Вперед!», пятнадцать тысяч поклонников разразились воплями и визгом, старинная кровать заскрипела, раскачиваясь, и горячая сперма Кайла захлестнула Серену, словно поток расплавленного металла. Ее охватил оргазм, от которого она едва не лишилась чувств.

Несколько минут они молчали, не пытаясь даже шевельнуться. По шее и спине Кайла стекали капли пота, его сердце гулко билось у груди Серены.

– Это... – заговорил он наконец, отделяясь от нее и перекатываясь на спину, – ...это было что-то особенное.

Серена глубоко, удовлетворенно вздохнула.

– Я знала, что так будет, – невозмутимо произнесла она. – Я поняла это в ту самую минуту, когда увидела тебя впервые.

Кайл повернулся на бок и приподнялся на локте.

– Да ты ясновидящая, – сказал он. – Вздумай ты заняться предсказаниями, могла бы сколотить кучу денег.

Серена хихикнула и сладострастно потянулась.

– Прежде чем мы повторим, мне нужно выпить и покурить. Оставайся здесь и береги силы, а я отправлюсь в поход за провизией.

– Если хочешь продолжать в том же духе, принеси чего-нибудь покрепче, – дразнящим тоном произнес Кайл.

Серена уселась на кровати и прильнула к нему, взасос целуя в губы. Каскад ее золотистых волос окутал их обоих плотной завесой. Когда она наконец отпрянула, ее глаза горели от возбуждения.

– Обязательно, – сказала она. – Потому что я действительно хочу. Еще и еще раз, вновь и вновь.

Кайл с притворным ужасом застонал. Серена спрыгнула с кровати и, заливаясь смехом, натянула лимонное платье.

– Вернусь через пять минут, – сообщила она. – Лежи и не двигайся.

– Не могу, даже если бы и захотел, – отозвался Кайл, подставляя свое жилистое худощавое тело жарким лучам полуденного солнца. – Кажется, я уже никогда не смогу двигаться.

– Сможешь, – пообещала Серена и выбежала из комнаты под первые аккорды песни Джагтера «В последний раз».

Кайл ухмыльнулся. Он и сам знал, что сможет. Его пыл и энергия были под стать ненасытности Серены. К тому времени, когда она вернулась, при одном лишь воспоминании о ней его плоть начинала твердеть и пульсировать. Серена казалась ему сказочной амазонкой, безупречно сложенной и совершенно бесстыдной.

– Где ты научилась так быстро укладывать мужчин в постель? – спросил он, пока Серена раздвигала стаффордширские статуэтки, освобождая на прикроватном столике место для бутылок «Марго» и бокалов.

– Я вовсе не торопилась, – лукаво ответила она, снимая платье и протягивая Кайлу косячок. – Если бы я спешила, то изнасиловала бы тебя еще на лестнице!

Кайл рассмеялся, глядя, как она наполняет бокалы. Волосы на ее лобке отливали золотисто-пшеничным цветом.

– Спешила ты или нет, – заговорил он, затягиваясь, – но опыта тебе не занимать. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – ответила Серена, шагая к кровати с полными бокалами в руках. – А тебе?

– Девятнадцать. – Ему не хотелось говорить о себе. Он хотел побольше узнать о Серене. – Откуда такая сноровка? Небось шалила с крестьянами по сеновалам?

– Нет, конечно. Я училась в одной весьма привилегированной швейцарской школе.

Кайл выразительно поднял бровь.

– А я думал, там совершенствуют французский язык и овладевают навыками принимать у себя дома иностранных послов.

– Да, но еще там учат кататься на лыжах, – ответила Серена таким тоном, будто этим все объяснялось.

Кайл сверкнул белозубой улыбкой:

– Ладно. Сдаюсь. Какое отношение имеют лыжи к сексу?

Серена чуть хрипло рассмеялась, дивясь его простодушию.

– Сами по себе лыжи – никакого. Но швейцарские инструкторы... О-о-о, это настоящие мужчины! Красивые, сильные, сексуальные, отчаянные!

– Если так, предлагаю тост за швейцарских лыжников, – сказал Кайл, высоко поднимая бокал. Когда он опустил его и заговорил, один звук его голоса заставил лоно Серены увлажниться от вожделения. – Допивай вино. Теперь моя очередь удивлять тебя.

Серена подчинилась, и Кайл не обманул ее ожиданий.

– Ох.„ – стонала она, широко распахивая глаза, чувствуя, как где-то внутри нее словно взрывается бомба. – Ох... О-охх!!!

И вновь они долго молчали. За окном Мика Джаггера сменили Питер и Гордон, потом – Джерри с «Миротворцами».

Весь день напролет Серена и Кайл занимались любовью с ненасытностью и пылом двух диких молодых зверенышей. Сначала Кайл двигался неторопливо, прекращая ласки, как только она была готова кончить. Потом он ублажал Серену одним лишь языком, не давая ей шевельнуться, не позволяя даже прикоснуться к себе, вынуждая ее застыть в мучительной неподвижности. К тому времени, когда они, окончательно изнуренные и взмокшие от пота, наконец оторвались друг от друга, солнце уже клонилось к закату, парчовые покрывала наполовину сползли с кровати, а обе бутылки «Марго» опустели.

Они лежали, окутанные сладковатым дымом марихуаны. Голова Серены покоилась на груди Кайла.

– Какую самую дикую выходку ты совершал в жизни? – спросила она.

Кайл прищурился, рассматривая балдахин с гербом принца Уэльского.

– Любовная схватка на кровати, в которой спали королевы Елизавета Первая и Анна, в пятидесяти ярдах от которой поют Мик Джаггер и другие знаменитости, – это, пожалуй, самое невероятное из моих безумств, – отозвался он.

Серена томно провела губами по его гладкой загорелой коже под подбородком.

– А кроме этого?

Кайл нахмурился. От спиртного и марихуаны мысли разбегались, и он никак не мог сосредоточиться.

– Как-то раз я промчался на самолете своего дядюшки под Бруклинским мостом.

Серена хихикнула, осторожно затянулась марихуаной из его косячка и не менее осторожно положила окурок на столик у кровати.

– Ну а ты? – спросил Кайл. – Или твои выходки столь невероятны, что в них невозможно поверить?

– Вряд ли, – призналась она. – В последнюю ночь семестра ко мне в постель забралась школьная староста, немка, напоминавшая телосложением Валькирию. – Серена опять хихикнула, и ее рука скользнула вниз по животу Кайла. – Это было что-то потрясающее!

Кайл был бы не прочь расспросить ее подробнее, но ему было нелегко совладать с языком.

– Я хочу устроить с тобой на пару что-нибудь из ряда вон выходящее, – продолжала Серена, наклоняя голову к пенису Кайла и медленно обводя его языком.

– Имеешь в виду, чтобы мы вдвоем улеглись в постель с твоей немецкой подружкой? – спросил Кайл, подумав о том, как ошибаются люди, считающие англичанок холодными.

Серена оторвалась от своего занятия.

– Нет, это было бы глупо. Я не стану размениваться на мелочи. Мне хочется выкинуть что-нибудь эдакое с далеко идущими последствиями, что-нибудь потрясающее.

– Мы можем сбежать и тайно обвенчаться, – сказал Кайл, решив, что если бы ему достало сил еще раз заняться любовью, он мог бы претендовать на место в Книге рекордов Гиннесса.

– Бегством никого не удивишь, – промурлыкала Серена и оседлала Кайла, придерживая его поднявшийся член рукой и настойчиво, дразняще поглаживая кончик.

– Уж поверь, для моих родителей это будет страшный удар, – возразил Кайл, гадая, долго ли он выдержит ласку, прежде чем взяться за дело. – Откровенно говоря, я даже не представляю, что могло бы шокировать их больше.

Серена приложила головку его члена к входу в свое лоно.

– Ты прав, – заплетающимся от вина и марихуаны языком отозвалась она. – Мои предки тоже будут взбешены. Это вызовет страшную шумиху. – Она уселась на плоть Кайла, зажмурив в экстазе глаза. – Что же нам мешает? Почему бы действительно не сбежать?

Кайл обхватил Серену руками и, перекатившись, подмял ее под себя.

– Потому, что у меня нет ни одного знакомого кузнеца, – объяснил он, глубоко вонзаясь в ее тело.

Серена рассмеялась и обвила Кайла ногами, внезапно ощутив уверенность, что любит его и всегда будет любить.

– Глупо, – сказала она. – Венчания в Гретна-Грин[3] у кузнечной наковальни уже много лет запрещены.

– Почему же люди бегут туда? – Кайл судорожно вздохнул, крепко зажмурив глаза, и его лицо исказилось напряженной гримасой.

– Потому... – ответила Серена, судорожно дыша, – ...что в Шотландии с шестнадцатилетнего возраста можно жениться, не спрашивая родительского благословения.

– Мне уже исполнилось шестнадцать, – напомнил Кайл, словно в этом была нужда. Он чувствовал приближение оргазма, ему казалось, что это будет самое острое наслаждение, которое он когда-либо испытывал в жизни. – Давай плюнем на сегодняшний прием и вместо этого отправимся в Шотландию.

– С удовольствием, – отозвалась Серена, забрасывая ноги ему на плечи. – Ох, Кайл! О Господи! А-а-ах!

Глава 3

Лучи предзакатного солнца, проникавшие сквозь потолочное окно, освещали полуобнаженное тело Габриэль Меркадор. Девушка сидела совершенно неподвижно, облокотившись правой рукой о столик, левой подпирая подбородок и задумчиво устремив в пространство взор сверкающих глаз.

– На сегодня достаточно, – сказал тучный бородатый француз, стоявший в нескольких шагах от Габриэль. Он вытирал кисть ветошью, с удовлетворением разглядывая холст, натянутый на подрамник. – Еще два-три сеанса, и мы закончим, моя крошка.

Габриэль сбросила оцепенение и потянулась, словно кошка.

– Очень хорошо, – сказала она, даже не подумав подойти к мольберту и взглянуть на результат его трехчасовой работы. – Когда следующий сеанс, Филипп? Завтра, в это же время?

Филипп кивнул, продолжая рассматривать свое творение.

– Да, но очень жаль, что ты не можешь приходить раньше. Утром освещение гораздо лучше. В дневном свете появляется мягкость, несовместимая с тем, чего я стараюсь достичь.

Габриэль чуть заметно пожала плечами и шагнула к горке своей одежды.

– Это невозможно, – сказала она, протягивая руку к лифчику. – По утрам я позирую для Леона Дюрраса.

– Ба! – презрительно воскликнул Филипп, отрывая взгляд от картины и поворачиваясь к девушке. – Дюррас не сделал ни одной приличной работы и уже слишком стар, чтобы начинать.

Уголки полных губ Габриэль насмешливо приподнялись. Она регулярно позировала десятку художников и привыкла к их грызне и постоянным колкостям. На мгновение ей захотелось напомнить Филиппу о том, что последняя выставка Дюрраса имела шумный успех, но она решила воздержаться, зная, что в ответ Филипп на полчаса разразится страстной отповедью, а у нее не было времени выслушивать его язвительные речи.

– В таком случае завтра после обеда, – сказала Габриэль, застегивая короткую черную юбку и натягивая розовую блузку поверх полных упругих грудей.

– Разве что этот ублюдок Дюррас сдохнет и ты придешь ко мне утром, – с горечью произнес Филипп.

Габриэль усмехнулась. Двадцать лет назад, сразу после освобождения Парижа, жена Филиппа стала любовницей Дюрраса. Такого оскорбления Филипп не мог ни забыть, ни простить.

Она сунула ноги в туфли на шпильках, взяла соломенную хозяйственную сумку и двинулась к винтовой лестнице, ведущей из студии на первый этаж и затем на улицу.

– Ты сегодня поешь в «Черной кошке»? – неожиданно спросил Филипп.

Габриэль остановилась, положив руку на металлический поручень.

– Да, – кокетливо отозвалась она. – Ты придешь?

Филипп тут же забыл о ярости, которую вызвало упоминание о Леоне Дюррасе.

– Может быть, – ответил он улыбаясь.

– Тогда увидимся вечером, – сказала Габриэль и послала ему воздушный поцелуй.

Филипп годился ей в отцы, и все же она была не прочь с ним пофлиртовать. От этого у него поднималось настроение, а для Габриэль кокетство было второй натурой, и она заигрывала с мужчинами, порой сама не замечая этого.

Она торопливо пересекла сумрачный вестибюль и вышла на залитую солнцем улицу – хрупкая жизнерадостная женщина с копной ярко-рыжих кудрей, смешливыми зелеными глазами и пухлым чувственным ртом. Ее мать была вьетнамка, отец – француз. От матери она унаследовала высокие азиатские скулы и короткий прямой, безупречной формы нос. От отца ей достался твердый подбородок, сексуальность и несокрушимый здравый смысл, которым отличаются все француженки. Откуда взялся необычный цвет ее волос, не ведал никто. Как и все прочее в облике Габриэль, рыжие волосы составляли неотъемлемую часть ее неповторимой индивидуальности.

Габриэль зашла в булочную и купила два батона хлеба, расспросив хозяина о здоровье его супруги и школьных успехах детей. В запутанном лабиринте улиц, лежавших к югу от Сакре-Кёр, ее знали все – взрослые и дети, и каждый из них приветствовал ее с искренней радостью.

Она жила на Монмартре с тех пор, как ей исполнилось восемь лет. Тогда французские колониальные войска потерпели поражение при Дьенбьенфу и отец Габриэль после долгих размышлений решил, что настало время навсегда увезти семью из Сайгона. За все эти годы мать так и не привыкла к Парижу, столь разительно отличавшемуся от Вьетнама. Жаркий влажный климат сменился сырой холодной погодой. И даже отец, хотя и считал Францию своей родиной, не сумел до конца освоиться с различиями в образе жизни Сайгона и Парижа. Только Габриэль после нескольких дней смятения почувствовала себя на узких щербатых улицах Монмартра так же привольно, как на широких, обсаженных деревьями бульварах города, который остался в ее прошлом.

Габриэль пересекла дорогу, направляясь к дому номер 14. По пути она разминулась с жандармом, который подмигнул ей и сказал, что непременно будет сегодня вечером в клубе. Проезжий юнец-мотоциклист крикнул девушке, что видел последнюю картину Дюрраса и что только благодаря ей Леону удалось создать настоящий шедевр. Габриэль остановилась у подъезда, где на верхнем этаже располагалась квартира ее родителей, и со смехом крикнула в ответ слова благодарности за комплимент.

На стене висела клетка с двумя канарейками. Когда мотоциклист уехал, Габриэль сунула руку в сумку и нащупала на дне несколько зернышек.

– Вот вам ужин, мои милые, – сказала она, высыпая зерна в клетку.

Канарейки принадлежали мадам Жарин, обитавшей в квартире на первом этаже. Когда Габриэль приехала в Париж, ей все здесь было незнакомо, если не считать канареек в крохотной клетке. В Сайгоне ни один дом не обходился без целого выводка ярких суетливых пташек, и в те первые дни, наполненные чувством холода и одиночества, канарейки мадам Жарин служили девочке единственным утешением.

Габриэль вошла в подъезд и торопливо поднялась по темным каменным ступеням, печально улыбаясь. Когда они покидали огромный, залитый солнцем дом в Сайгоне, отец обещал ей и матери, что в Париже они будут жить с теми же удобствами, что и во Вьетнаме. Надежды оказались напрасными. В Сайгоне у них были слуги и роскошная обстановка. На Монмартре же пришлось довольствоваться крохотной квартиркой и экономить каждый сантим. Мать тосковала по своим вьетнамским родственникам и друзьям и все реже выходила на улицу, так что теперь, десять лет спустя, она почти не покидала комнат.

Отец Габриэль, Этьен, уехал в Сайгон из родного дома в маленьком провинциальном французском городке в 1932 году. Он получил весьма скромное образование и не мог рассчитывать на успех во Франции. Колонии сулили куда более радужные перспективы. Друг семьи, уже обосновавшийся в Сайгоне, устроил так, что по приезде Этьена ждала должность, и целых восемь лет он занимал высокооплачиваемый пост гражданского правительственного служащего. В 1938 году, достигнув чина руководителя департамента и располагая соответствующими доходами, он женился на Дуонг Квинь Вань, девушке из хорошей семьи католического вероисповедания. Когда год спустя в Европе разразилась война, Этьен и Вань Меркадор почти не заметили ее. Этьен по-прежнему пользовался привилегиями высокопоставленного чиновника, а Вань вела беззаботную жизнь колониальной супруги. Еще через год страну заполонили японские войска, стремившиеся на юг.

Колониальная администрация Вьетнама была низложена, французские граждане интернированы, а японцы продолжали двигаться все дальше, изгоняя британцев из Малайзии, немцев из Индонезии, американцев с Филиппин.

Этьену чудом удалось избежать выдворения из страны. Динь, брат его жены, перебрался на север. У него появилась надежда, что в грядущем Вьетнам освободится от всех захватчиков и со временем союзные войска вытеснят японцев. Динь был твердо уверен, что, после того как это произойдет, Вьетнамом больше не будут заправлять люди вроде его зятя, страна станет свободной и независимой.

В ту пору на севере под знаменами Хо Ши Мина собирались националистические группировки, которые вели партизанскую войну как против французов, так и японцев. Динь распрощался со своей семьей на юге и пешком отправился на север. Однако, его надежды на лучшее будущее оказались наивны. Франция правила Вьетнамом сто лет и теперь, после окончания войны с Японией, намеревалась верховодить еще столько же. В 1945-1946 годах французы вновь взяли в руки власть над всей страной, хотя и не без труда. Хо Ши Мин учредил на севере временное правительство Вьетнама, столицей провозгласив Ханой, но на юге на помощь Франции пришла Британия, вызвав ожесточенные протесты местного населения, однако французское господство было восстановлено.

Война продолжалась с 1946 по 1954 год, когда французы встретились с армией генерала Зиапа, правой руки Хо Ши Мина. Столкновение произошло у Дьенбьенфу, маленькой деревни на границе с Лаосом. До сих пор французам приходилось сталкиваться с партизанскими отрядами, неизменно бравшими верх, но сейчас, имея превосходство в вооружении, господство в воздухе и рассчитывая повернуть сражение в привычное русло, они были уверены в том, что раз и навсегда расправятся с противником.

Вскоре после того, как в обрывистом ущелье приземлились транспортные самолеты, доставившие французские войска, генерал Зиап подтянул к Дьенбьенфу тридцать три батальона пехоты, шесть артиллерийских полков и подразделение саперов. Ценой неимоверных усилий солдаты, кули и офицеры вручную подняли пушки на вершины окрестных гор, и французы оказались под непрекращающимся артиллерийским обстрелом. Зенитные орудия, расположенные вне досягаемости бомбардировщиков, перекрыли воздушное сообщение с Долиной и сделали практически невозможной доставку боеприпасов и эвакуацию раненых.

Спустя семь кровавых недель над командным бункером французов взвился красный флаг Вьетминя[4]. Французы потерпели поражение, колониальное правление во Вьетнаме было свергнуто, и в Женеве началась международная конференция, которая должна была определить будущее страны.

Этьен понимал, что, каково бы ни оказалось это будущее, его золотые времена миновали. Он упаковал вещи и вместе с женой и дочерью вернулся на родину. С тех давних пор они втроем проживали в Париже.

Габриэль преодолела последние ступеньки и распахнула дверь квартиры. Из кухни струился аппетитный аромат рубленой свинины и рисовой вермишели. Мать до сих пор предпочитала готовить по вьетнамским рецептам.

– Привет, мама! Папа дома? – спросила девушка, поставив соломенную сумку на кухонный стол и вынимая хлеб и газету.

– Нет, он играет в кегли, – ответила мать, целуя дочь в щеку.

После возвращения из Сайгона Этьен, к своему отчаянию, обнаружил, что правительство не нуждается в его услугах. Он поступил управляющим на швейную фабрику, но через некоторое время предприятие закрылось. Последние два года он вообще нигде не работал.

Габриэль посмотрела на стол. Там лежали письма от тетки. Мать, хрупкая и миниатюрная в традиционном вьетнамском облачении, сидела у стола, озабоченно морща лоб.

– Нху пишет, что за последние несколько месяцев в Сайгон прибыло множество американцев. Создается впечатление, что они собираются захватить страну. Вьетнам был французской колонией, теперь станет американской.

Нху, сестра матери, по-прежнему жила в Сайгоне, и Меркадоры регулярно получали от нее письма.

– Опасения Нху попросту нелепы, – торопливо произнесла Габриэль. Она обожала мать, но та при всей своей красоте и изяществе не отличалась умом и совершенно не разбиралась в текущих политических событиях. – Если Америка им не поможет, Вьетконг[5] победит и Нху придется жить под властью коммунистов. Неужели она этого хочет?

– Вряд ли, – нерешительно произнесла мать. – Но Динь считает, что иного пути нет и что режим Хо Ши Мина окажется не столь ужасным, как мы предполагаем.

Габриэль вздохнула.

– Коммунизм повсюду одинаков, – раздраженно возразила она. Главной слабостью матери было стремление сохранять верность всем, кого она любила. Всякий раз, упоминая в разговоре своего драгоценного братца Диня, которого она не видела уже почти четверть века, мать начинала вслух размышлять, так ли уж страшен коммунизм, как полагает сестра.

Как-то темной ночью 1963 года Динь постучался в дверь Нху и пробыл у нее до рассвета. Это была его первая встреча с семьей с той давней поры, когда он ушел на север. За это время Динь стал полковником армии Северного Вьетнама. Он приехал в Сайгон с секретным поручением от Зиапа. Генерал намеревался тайно наводнить юг страны своими людьми. Прежде чем приступать к исполнению замысла, он направил туда лазутчиков с заданием оценить положение на территории противника. Вместе с группой военных специалистов и гражданских экспертов Динь лесными тропами прошел через юг Лаоса и северо-восток Камбоджи к нагорьям Южного Вьетнама.

– Но как они могут проникнуть на юг сейчас, когда Сайгону помогают американцы? – растерянно спрашивала тогда мать. – На севере живут одни крестьяне – неужели они способны противостоять Америке?

Теперь она с прежней растерянностью говорила:

– Трудно судить о том, что происходит дома, когда мы живем так далеко...

Сайгон по-прежнему оставался ее домом, хотя никто не мог сказать, доведется ли ей когда-нибудь вновь побывать на родине.

– Сегодня я собираюсь как следует позаниматься, – сказала Габриэль, допивая аперитив. – Перед уходом я ничего не стану есть. Оставь мою порцию на вечер, мама.

Мать кивнула. Габриэль уже два года пела в ночных клубах Монмартра, но последний ее выход состоялся две недели назад, и теперь она старательно осваивала новые песни.

Габриэль уединилась в своей тесной клетушке и взяла в руки гитару. Выступая в клубах, она пела под аккомпанемент фортепьяно, но в родительской квартире не было места для инструмента, а если бы место и нашлось, не хватило бы средств на его приобретение.

Она повторила все песни, которые собиралась сегодня исполнить. Музыкальный стиль Габриэль отличался яркой индивидуальностью. Хотя она зачастую включала в свой репертуар песни известных всему миру звезд, она обладала способностью подать любую самую знаменитую композицию так, что зрителям казалось, будто они слышат ее впервые.

Отложив гитару, Габриэль искупалась в старинной чугунной ванне и оделась к вечернему представлению.

Юбка, которую она натянула, была чуть длиннее той, что Габриэль носила днем, но опять-таки черная. Свитер тоже был черный, с длинными рукавами, с высоким узким воротом. Он доходил до середины бедра и был усыпан крохотными блестками.

Сунув ноги в замшевые туфли на высоком каблуке, Габриэль положила ноты с текстами песен в маленькую черную сумочку с длинным ремешком.

– До свидания, мама! До свидания, отец! – крикнула она, покинув спальню и выходя в дверь.

– До свидания, милая! – откликнулись родители. Они сидели на кухне за ужином. – Удачи тебе!

Габриэль захлопнула дверь и, спустившись по трем лестничным пролетам, оказалась на улице. Родители всегда желали ей успеха, а мать не ложилась до самого утра, чтобы приготовить дочери омлет и кофе, когда та вернется домой, однако Габриэль, как ни старалась, не могла уговорить их отправиться в клуб послушать ее выступление. Хотя они ей этого не говорили, девушка знала: причина в том, что до и после ее выхода на сцене неизменно показывали стриптиз. На взгляд отца и матери, девицы, обнажающиеся перед мужчинами, почти ничем не отличались от уличных женщин, и им не хотелось лишний раз убеждаться в том, сколь тесно с ними связана их дочь.

– Добрый вечер, Габриэль, – улыбнулся швейцар «Черной кошки», завидев девушку, торопливо спускавшуюся по ступеням клуба. – Сегодня ты раньше обычного.

– Хочу прорепетировать пару песен с Мишелем, – ответила Габриэль и послала швейцару улыбку, от которой оттопырились его брюки. Он знал, что хозяин заведения приложил Немало сил, чтобы уговорить девушку раздеться на сцене во время исполнения песен, но, к несчастью, его попытки остались тщетны. Очень жаль. За такое зрелище швейцар отдал бы годовую зарплату.

Габриэль поздоровалась с барменом Генри, который усердно протирал бокалы.

– Мишель уже здесь? – спросила она, забираясь на высокий табурет у стойки.

Генри оторвался от бокалов и налил ей рюмку анисовой.

– Мишель в гримерке, упрашивает Полетт переспать с ним.

Габриэль рассмеялась. Мишель, высокий худощавый юноша в очках, был пианистом от Бога, но в отношениях с женщинами его преследовали постоянные неудачи.

– Пойду спасу ее, – сказала она, допив анисовую и толчком запустив рюмку по стойке в сторону Генри.

Бармен поймал рюмку и ухмыльнулся.

– Не столько Полетт нуждается в спасении, сколько Мишель – в помощи! – Габриэль вновь рассмеялась, и он добавил: – Я очень рад, что ты вернулась. Последние две певички были длинноволосые хиппи и выглядели так, словно ни разу в жизни не мылись. Что ж, хотя бы сегодня вечером, когда в программе ты и Полетт, «Черная кошка» будет забита до отказа...

Гэвин Райан плохо разбирался в монмартрских певичках, особенно тех, что выступали в таких тесных, неприглядных забегаловках, как «Черная кошка», однако в первый же раз, когда он увидел ее, сразу понял, что к этой девушке отношение в клубе особенное.

В монмартрских ночных клубах певички пользовались куда меньшим успехом, чем стриптизерши. Когда оголившаяся девка покидала сцену и ее место занимала певица, это, как правило, служило аудитории сигналом почтить вниманием бар, заказать очередную порцию выпивки и заняться обсуждениями достоинств и недостатков только что выступившей артистки.

Габриэль – совсем иное дело. Выходя на сцену, она завораживала слушателей еще до того, как начинала петь.

После обилия обнаженной плоти, предшествовавшего ее появлению и привычного завсегдатаям, черная юбка и черный свитер с глухим воротом и длинными рукавами казались почти монашеским облачением, и лишь отчаянно-рыжие волосы по контрасту выглядели вызывающе.

Девушка и не думала заигрывать с публикой, соблазнительно улыбаясь или отпуская сальные шутки. Пока Мишель брал первые аккорды, она стояла совершенно неподвижно, не обращая внимания на зрителей, а когда начинала петь, казалось, будто она поет для себя, и только для себя.

Гэвин отодвинул бокал с дешевым шампанским. Он уже два раза слушал Габриэль в другом клубе, но, как и прежде, не мог оторвать от нее взгляда. У девушки было самое незаурядное лицо из всех, что ему доводилось встречать, – чувственное и притягивающее, по-детски лукавое, чуть смугловатое, словно в ее жилах текла смешанная кровь, алжирская или, быть может, марокканская.

Земляк-австралиец, с которым он сидел в тот вечер, когда впервые увидел Габриэль, сказал ему:

– Согласен, выглядит она отлично и еще лучше поет, но я бы не советовал тебе с ней связываться. Все они мошенницы, не говоря уж о том, что ты рискуешь подцепить дурную болезнь.

Гэвин согласился с ним, хотя и крайне неохотно. В свои двадцать три года, покинув Брисбен, он объехал полмира, но чудом умудрился избежать болезней, если не считать простуды в Индии.

Официантки в клубе явно были проститутками. Он уже отклонил два недвусмысленных предложения, но в облике Габриэль Меркадор ему почудилось нечто колдовское. Она обладала редкой способностью без малейших усилий приковывать к себе внимание. Когда она пела, все тело Гэвина покрывалось пупырышками. Вслед за первым номером Габриэль последовала незнакомая Гэвину песня, потом мелодия Дебюсси, и, наконец, она спела «Лихорадку». Это было самое чувственное исполнение, какое только ему доводилось слышать.

Когда Габриэль сошла со сцены под шумные аплодисменты, у Гэвина возникло удивившее его чувство утраты. Он вскочил, мысленно обзывая себя дураком. В то же мгновение на сцену выпорхнула юная чернокожая девица в сапожках на шпильках, короткой атласной юбочке и просвечивающей алой накидке. Гэвин раздраженно отвернулся и протиснулся сквозь толпу к бару.

В баре не было ни души. Все посетители сидели спиной к стойке, пожирая глазами негритянку, которая сбросила накидку и размахивала ею над головой под ободряющий аккомпанемент оглушительного свиста и грубых похотливых выкриков.

– Пиво, – сказал Гэвин, гадая, хватит ли ему силы воли сопротивляться соблазну прийти сюда завтра, чтобы вновь увидеть Габриэль Меркадор.

Он не заметил ее появления. Только что он сидел, глубоко погрузившись в собственные мысли, – и вдруг услышал восхитительный хрипловатый голос – она просила у бармена рюмку анисовой и бокал воды.

Гэвин резко повернул голову и широко распахнул глаза. Габриэль стояла так близко, что он чувствовал запах ее духов. На ее лице было куда больше косметики, чем ему показалось, когда он сидел в зале, но Гэвин сразу понял, что это сделано из-за яркого света, в котором ей приходилось выступать.

– Прошу прощения, – запинаясь, заговорил он по-французски, стараясь не потерять самообладания, – но не окажете ли вы мне честь принять от меня угощение?

– Нет, благодарю, – тут же отозвалась Габриэль. Она избегала знакомиться с посетителями. Почти все они были потными пьяными развратниками.

Она даже не посмотрела на Гэвина, когда тот с ней заговорил, но теперь, повернувшись, чтобы уйти, все-таки бросила на него взгляд и нерешительно остановилась. Перед ней стоял аккуратно выбритый молодой человек с густыми солнечно-золотистыми волосами, совсем не похожий на завсегдатая. Его разочарование было таким неподдельно-искренним, что Габриэль, повинуясь порыву, решила смягчить резкость отказа:

– Извините, но я не пью с посетителями.

Гэвин растерялся. Во всех других клубах, где он бывал, любая девица – стриптизерша, официантка или певичка – была бы счастлива выманить у клиента бутылку смехотворно дешевого шампанского.

– И вы меня извините, – сказал он, не желая расставаться с девушкой, – но, может быть, все-таки сделаете исключение? Хотя бы на этот раз?

– Так и быть, – вдруг согласилась она, нарушая одно из самых строгих своих правил. – Лимонад, будьте добры.

Гэвин приподнял бровь.

– Может быть, еще рюмку анисовой? Габриэль рассмеялась:

– Нет, мне через полчаса опять выходить на сцену.

– На прошлой неделе я видел вас в «Коломбо», – сказал Гэвин, с трудом подбирая французские слова. – Я был очарован вами и потому пришел сегодня сюда. Мне хотелось еще раз вас увидеть.

– Как мило! – Ее удовольствие казалось совершенно искренним. В манерах Габриэль не было ни натянутости, ни фальши. Проститутка она или нет, но Гэвину еще не приходилось встречать такой замечательной девушки. Он откашлялся, прочищая горло.

Его никак нельзя было назвать новичком в отношении с женщинами, но то, что он собирался сделать сейчас, предстояло ему впервые.

– Вы... э-э-э... заняты сегодня вечером?

На лбу Габриэль появилась чуть заметная складка:

– Извините, не понимаю.

– Я могу встретиться с вами после шоу?

Подумав, что его французский совершенно непонятен девушке, Гэвин сунул руку в нагрудный карман и вынул бумажник, надеясь таким образом втолковать ей, чего хочет.

Стоило Габриэль увидеть бумажник и уразуметь, на что намекает Гэвин, ее глаза округлились. Будь на его месте другой человек, она бы негодующе отвернулась и ушла, но этот парень выглядел невероятно смущенным и растерянным, и вместо того чтобы оскорбиться, Габриэль рассмеялась.

Он залился алым румянцем, не понимая, что смешного в его словах и поступках.

– Мне очень жаль, – сказала Габриэль, все еще посмеиваясь. – Но вы ошиблись. Я певица. Всего лишь певица.

Гэвин ощутил безмерное облегчение. Он даже думать забыл о том, что минуту назад свалял первостатейного дурака.

– Я очень рад, – сказал он, улыбаясь. – Меня зовут Гэвин Райан, и я по-прежнему хочу встретиться с вами после выступления.

– А я не уверена, что мне этого хочется, – откровенно призналась Габриэль. – Мне нужно подумать. Откуда вы? Из Новой Зеландии? Из Австралии?

– Из Австралии, – ответил Гэвин, ругая себя за глупость, и твердо намереваясь двинуть приятелю по зубам, как только встретится с ним в следующий раз.

– Что вы делаете в Париже? – спросила Габриэль под гром аплодисментов, раздавшихся в то мгновение, когда негритянка сорвала с себя последнюю тряпку.

– Я только что поступил на должность репортера в пресс-агентство, – сказал Гэвин. – Больше всего мне хотелось бы отправиться во Вьетнам, но у моего начальства есть правило: прежде чем стать военным корреспондентом, человек должен три года отработать в европейском отделении.

Габриэль чуть приподняла брови.

– Что вы знаете о Вьетнаме? – лукаво произнесла она.

– Там наклевывается знатная заварушка, – ответил Гэвин, подхватывая ее насмешливый тон. – Теперь, когда в драку ввязались американцы, Вьетнам сулит массу интересных событий.

Заиграло трио, и крохотный пятачок у сцены заполнили танцующие пары. Габриэль поставила бокал на стойку и с сожалением сказала:

– Пора идти. Мой выход через десять минут. Прощайте, господин Райан, было очень приятно поболтать с вами.

– Но вы ведь обещали встретиться со мной после выступления! – Нежелание Гэвина расставаться с ней было настолько очевидным, что Габриэль вновь разразилась смехом.

– Я лишь обещала подумать, – назидательно заметила она.

– И что же вы решили?

Нетерпение и настойчивость Гэвина были столь велики, что Габриэль не удержалась от желания помучить его еще немножко.

– Я дам вам знать, когда начну петь, – сказала она, двинувшись прочь. – Ответом будет моя первая песня.

Проводив ее взглядом, Гэвин попросил еще бокал пива. Если Габриэль откажет, он придет сюда завтра, и послезавтра, и следующим вечером. Он станет ходить сюда ежедневно до тех пор, пока она не согласится встретиться с ним. До тех пор, пока она не согласится поговорить с ним на свежем воздухе, подальше от прокуренной дыры, набитой похотливыми мужчинами, не стоившими даже ее мизинца.

Как только Габриэль появилась на сцене, грудь Гэвина болезненно сжалась. Девушка на мгновение застыла в грациозной позе, без труда приковывая к себе внимание публики. Ее пламенно-рыжие волосы, казалось, горели, словно огонек свечи. Пианист взял первые ноты, и уголки ее губ тронула едва заметная улыбка. Она повернулась к бару и запела «Я встречусь с тобой».

Это и был ее ответ. Гэвин улыбнулся от уха до уха. Он был готов завопить от восторга, прыгнуть на сцену и задушить Габриэль в объятиях.

– Бутылку шампанского, – сказал он Генри. – Настоящего!

Как только умолкли последние звуки, Габриэль запела «Всегда» Ирвинга Берлина. Ни она, ни Гэвин не догадывались, что эта песня как нельзя лучше подходит к долгим годам страданий, уготованных им впереди.

Глава 4

Еще никогда Эббра не была так счастлива. Льюису дали особый двухдневный отпуск, и они обвенчались в Форт-Брэгге в церкви для военных. Единственным обстоятельством, омрачившим это событие, было отсутствие Скотта. Он отбыл в тренировочный лагерь и не смог быть на свадьбе, хотя и прислал свои извинения и поздравления. Шафером пришлось стать другу Льюиса, его однокашнику по Вест-Пойнту.

После свадьбы родители Эббры уехали в Сан-Франциско, а по окончании медового месяца, длившегося всего одни сутки, новобрачная отправилась вслед за ними на поезде.

Это было очень странное чувство – так неожиданно оказаться замужней женщиной. Внешне жизнь Эббры почти не изменилась. Она по-прежнему жила с родителями на Пасифик-Хайтс и посещала занятия в колледже. Но в душе ее произошли глубокие перемены. Отныне Эббру не интересовали танцы и вечеринки. Подобные мероприятия предназначены для девушек, которые охотятся за мужчинами; Эббра более не принадлежала к их числу. Она вышла за Льюиса и не имела ни малейшего желания вести жизнь незамужней девицы.

Она все реже встречалась даже с ближайшими подругами. Показав им обручальное кольцо и выслушав завистливые поздравления, Эббра вдруг поняла, что ей больше нечего им сказать. Бесконечные пересуды о том, кто с кем встречается, более не вызывали у нее интереса, а подруг не волновало то, что занимало ее, – военная ситуация в Юго-Восточной Азии и тревога за жизнь Льюиса.

С наступлением октября Эббра все чаще задумывалась, не совершила ли она ошибку, вернувшись в Сан-Франциско. Поселившись где-нибудь на военной базе, она по крайней мере могла бы встречаться с офицерскими женами, с женщинами, которые понимали бы ее, поскольку их мужья также служили за океаном. А здесь Эббра чувствовала себя все более одинокой и заброшенной. После полугодовой службы во Вьетнаме Льюис должен был получить пятидневный отпуск. Он уже написал ей, предлагая провести это время на Гавайях. Теперь Эббра не могла и думать ни о чем другом, но, прежде чем ее мечты воплотятся в реальность, пройдут долгие месяцы, и эти месяцы ожидания казались ей столетиями.

Во второй вторник октября раздался звонок в дверь, положивший конец ее всевозраставшим тревогам. Эббра сидела в своей спальне, заканчивая письмо к Льюису, когда мать постучала в ее дверь, вошла в комнату и произнесла тоном, позволявшим заключить, что она не слишком рада тому, о чем явилась сообщить:

– Эббра, к тебе гость. Скотт.

Эббра немедленно бросила ручку и вскочила, радостно предвкушая встречу.

– Должна признать, что, будучи твоим деверем, Скотт заслуживает вежливого отношения, и все же он мне не нравится, – продолжала мать. – Он так не похож на Льюиса. Я не в силах уразуметь, что подвигло молодого, хорошо образованного человека на столь безответственный шаг. Располагая предоставленными ему возможностями, Скотт мог бы стать адвокатом либо по примеру отца и брата пойти по военной стезе.

– Стать профессиональным спортсменом – это вовсе не безответственное решение, мама, – терпеливо отозвалась Эббра, укладывая неоконченное письмо в верхний ящик стола. – Это такая же карьера, как и любая другая, причем весьма нелегкая, сопряженная с серьезной конкуренцией.

Мать покачала головой, нисколько не убежденная ее словами.

– Прости, Эббра, но я не могу с тобой согласиться. Профессиональные футболисты не относятся к числу людей, с которыми мы стремимся поддерживать близкие отношения.

– Но теперь один из них стал нашим родственником, и чем быстрее вы привыкнете к этой мысли, тем лучше, – резким тоном заявила Эббра. – Где он? В гостиной?

Мать кивнула, но ее губы крепко сжались. Льюис нравился ей, и тем не менее она не одобряла столь скоропалительную свадьбу. Она желала дочери иной судьбы. А теперь еще и это. Футболист в их доме! Она не видела в этом ничего хорошего и не собиралась позволять Скотту регулярно встречаться с Эбброй.

Эббра торопливо спустилась по лестнице, надеясь, что отец отнесся к Скотту с большей теплотой, нежели мать. Когда она, войдя в гостиную, увидела, что гость совсем один стоит у окна, ее охватило облегчение.

– Привет, – сказала она с улыбкой. – Я – Эббра.

Скотт быстро повернулся, и в его глазах отразилось восхищение. Он торопливо шагнул навстречу, мгновенно подавив пронзившее его чувство.

– Я рад встрече с вами, Эббра, – заговорил он, взяв ее за руку. – Простите, что не смог приехать на свадьбу. Это мой первый сезон как профессионала, и я не мог вырваться из лагеря даже на сутки.

– Ничего страшного, – отозвалась Эббра. – Я понимаю.

Скотт смотрел на нее сверху вниз, улыбаясь.

– Вот и славно, – сказал он. – А отец меня не понимает. Когда я получил травму в первом же матче, он заявил, что это Божья кара за то, что я ставлю тренировки выше семейных интересов. Сейчас я лечусь и отдыхаю и решил в свободное время исполнить долг перед семьей. – Он вновь улыбнулся. – В данном случае этот долг состоит в том, чтобы познакомиться с вами. Не согласитесь ли пообедать со мной, чтобы ускорить этот процесс?

– С удовольствием, – немедленно откликнулась Эббра. Для нее было очень важно установить добрые отношения с семьей Льюиса. Она знала его отца с детства, но лишь на свадьбе впервые получила возможность пообщаться с Эллисом-старшим на короткой ноге. Он произвел на Эббру хорошее впечатление, и она была уверена, что это чувство взаимно. А теперь у нее появился шанс познакомиться со Скоттом и наконец-то после долгого перерыва поговорить с кем-нибудь о Льюисе.

– Я только обуюсь и скажу матери, что уезжаю, – добавила она.

К своему удивлению, Скотт только сейчас заметил, что Эббра пришла босиком. Вкусы и характеры братьев сильно различались, он не допускал и мысли о том, что Льюис женится на девушке, которая хотя бы немного понравится ему, Скотту. Вот почему, увидев Эббру, впорхнувшую в гостиную в джинсах и рубашке с расстегнутым воротом, разглядев блестящие темные волосы, шелковистой волной обрамлявшие ее лицо с высокими скулами, Скотт был ошеломлен и на мгновение потерял дар речи. Он знал, что Эббра еще не окончила колледж, но не мог представить, что она окажется такой юной и искрометно-энергичной.

Когда они покидали дом, по вестибюлю прошла ее мать. Скотт попрощался с ней с дружелюбной теплотой, но ответом ему был лишь чопорно-вежливый кивок.

– Что я такого сказал? – полушутя спросил он у Эббры, ведя ее по гаревой площадке к своему сверкающему «форду-мустангу».

Эббра подняла на него смущенный взгляд:

– Мне очень жаль, Скотт. Дело в том, что моя мать не любит профессиональных футболистов. Она убеждена, что все спортсмены только и делают, что торчат в барах и устраивают пьяные потасовки.

Скотт распахнул перед ней дверцу, и на его лице вновь появилась улыбка.

– Могло случиться и так, что ваша мать оказалась бы права, – поддразнил он.

Эббра залилась смехом, звук которого долетел до дома. Миссис Дейл сидела в роскошной гостиной на кушетке, выпрямив спину и плотно сжав губы. Когда муж вернется домой, придется с ним серьезно поговорить. Общественное положение Скотта Эллиса не идет ни в какое сравнение с положением Льюиса, и хотя теперь он стал им родственником, миссис Дейл совсем не нравилось его легкомысленное, развязное отношение к Эббре. Нельзя допустить, чтобы знакомство переросло в дружбу. Если такое случится, одному Господу известно, какие слухи могут поползти.

Вечер только начинался, и над заливом, мостом и далекими скалами еще сиял мягкий дневной свет. Скотт ехал по Бродвею, оставляя за спиной фешенебельный район Пасифик-Хайтс. Ловко управляясь с машиной, он прокатил по Колумбус-авеню к любимому итальянскому ресторанчику Эббры.

– Привет! – крикнул ей повар, хлопотавший в открытой кухне. – Давненько не виделись.

– Я была занята, выходила замуж, – ответила Эббра, а Скотт тем временем, презрев укромные кабинки, провел ее к стойке, где они могли наслаждаться обедом, наблюдая за работой поваров. Эббра подняла средний палец левой руки, выставив напоказ сверкающее обручальное колечко.

– Поздравляю, – сказал повар, улыбаясь им обоим. – Вам очень повезло, – добавил он, обращаясь к Скотту.

Глаза Скотта изумленно округлились, а Эббра залилась румянцем.

– Это не он. Мой муж служит за океаном. Это Скотт Эллис, брат моего мужа.

Повар оставил работу и с неподдельным интересом воззрился на молодого человека.

– Слушай-ка, не тот ли ты парень, что получил травму, когда играл за «Рэмсов» первый матч сезона?

Скотт скромно кивнул.

Повар сочувственно покачал головой.

– Да, не повезло тебе. Я смотрел игру по ящику. Это была стопроцентная подножка. Парня следовало удалить с поля. Жаль, что ты не играешь за «Сорок девятых». Ты бы нам ох как пригодился!

Скотт с непринужденной изысканностью поблагодарил повара за похвалу и повернулся к Эббре.

– Я была бы не прочь убедиться, что вы разговариваете не только о футболе, – лукаво произнесла она.

– Неужели Льюис вам сказал, что мои интересы только им и ограничиваются? – спросил Скотт, наполняя ее бокал бургундским.

Что-то в его тоне напомнило Эббре о неодобрительном отношении ее мужа к профессии его брата. На щеках девушки появился румянец, как и тогда, когда повар по ошибке принял Скотта за ее мужа.

– Нет, ничего подобного, – пробормотала, она, с чувством неловкости осознавая, что если Льюис и не утверждал этого, то, во всяком случае, намекал. – Просто мне казалось, что профессиональные футболисты говорят только о спорте и ни о чем более.

– Тот, которого вы видите перед собой, способен вести беседы не только на футбольные темы, – добродушно произнес Скотт, понимая, что Эббра пытается проявить такт и что Льюис наверняка отзывался о нем с пренебрежением. – Беда лишь в том, что когда я встречаюсь с Льюисом, то не знаю, о чем еще говорить.

Эббра смотрела на него во все глаза, гадая, не шутит ли он, и вдруг с удивлением поняла, что Скотт вполне серьезен.

– Как же могло получиться, что вам не о чем больше говорить? Ведь вы братья!

Скотт усмехнулся:

– А вы – единственный ребенок в семье? – Эббра кивнула, и он продолжил: – Поверьте, Эббра, быть кровными родственниками еще не значит иметь много общего. У большинства братьев, которых я знаю, весьма различные интересы. А если говорить о нас с Льюисом, то у нас они диаметрально противоположные. Наш отец отдал жизнь военной службе и предан ей до глубины души. На мой взгляд, ему и в голову не приходило, что мы с Льюисом можем избрать иной путь. Льюис оправдал его надежды, он с детства обожал играть в солдатиков. А я терпеть не мог армейскую жизнь. Мне всегда хотелось одного – стать футболистом, и я им стал. Я ни о чем не жалею, и именно этим объясняется наша отчужденность с братом.

– Вы говорите так, словно даже не дружите с ним. – В голосе девушки явственно прозвучало разочарование.

Скотт с трудом подавил желание накрыть ее руку своей ладонью.

– Во многих отношениях вы правы. Мы не цепляемся друг за друга, но между нами существует куда более глубокая связь, чем дружба, так что не беспокойтесь о нас, Эббра. Мы – братья. Мы внушаем друг другу досаду и раздражение, но когда доходит до дела, заботимся друг о друге больше, чем о ком-либо еще. В конечном счете именно это главное.

– Он пишет вам из Вьетнама? – спросила Эббра, чувствуя, как исчезает ее смятение.

– Я получил от Люиса короткую записку в конце июля, вскоре после того как он прибыл на место. У меня создалось впечатление, что он чувствует себя там как рыба в воде, хотя мне трудно представить, как можно наслаждаться жизнью в джунглях, двадцать четыре часа в сутки рискуя напороться на пулю снайпера.

Он тут же пожалел о своих словах. Лицо девушки стало бледным, ее глаза потемнели, приобретя глубокий лиловый оттенок.

– Льюис написал вам, что он постоянно находится под прицелом?

Скотт покачал головой:

– Нет. Не тревожьтесь, Эббра. То, что я сказал, – это лишь мое представление о том, какова жизнь во Вьетнаме. Льюис сообщил мне, что он служит советником во вьетнамском пехотном батальоне, хотя, откровенно говоря, я даже не догадываюсь, что это может означать.

– Он входит в группу из пяти американских специалистов. – Теперь, когда беседа коснулась мужа, голос Эббры потеплел. – В их числе капитан, старший лейтенант и три сержанта.

– Льюис, конечно же, старший лейтенант? – спросил Скотт, заранее предугадав ответ.

– Да. – В ее голосе прозвучала затаенная гордость, от которой сердце Скотта болезненно сжалось. – Они действуют в южной части страны, на полуострове Камау. Льюис пишет, что командир вьетнамского батальона борется с коммунистами уже шесть лет и остальные офицеры примерно столько же.

– А прежде они воевали с французами, – заметил Скотт, отставив чашку и подав официанту знак принести еще кофе. – Впрочем, стоит ли об этом говорить?

– Нет, пожалуй, – согласилась Эббра, с унынием пытаясь представить, каково Льюису месяцами не видеть других соотечественников, кроме четверых членов своей группы, каково это – днями и даже неделями прочесывать джунгли в поисках вьетконговских формирований, в любую секунду рискуя угодить в засаду или попасть под неприятельский огонь. Скотт заметил тревожное выражение в ее глазах и на сей раз все-таки протянул руку и успокаивающе положил ее на ладонь Эббры.

– Не бойтесь за него, Эббра. Льюис – профессиональный солдат, он учился воевать и намерен заниматься этим всю жизнь.

Девушка смотрела на него, потрясенная до глубины души.

– Вы думаете, ему нравится воевать? Не может быть! Война никому не может нравиться!

– Пожалуй, «нравится» – не самое удачное выражение, – отозвался Скотт, едва ли веря собственным словам. – Полагаю, точнее было бы сказать, что Льюис удовлетворен работой, к которой готовился и которую успешно выполняет.

– Да, – медленно произнесла Эббра. – Вьетконг уже много лет пытается захватить район, в котором они находятся. Льюис писал мне о сотнях учителей и деревенских старост, которые поплатились жизнью за отказ сотрудничать с партизанами. И если в том районе воцарилось спокойствие, если население меньше страдает, то он действительно должен испытывать удовлетворение от того, что делает.

Скотт совсем не был уверен, что в районе «воцарилось спокойствие», но понимал: только эта мысль хоть как-то примиряет Эббру с тем, что там находится Льюис.

– Пожалуй, нам пора, – мягко произнёс он. – А то ваша мать, чего доброго, подумает, будто я вас похитил.

Было уже половина одиннадцатого. Они проговорили три часа.

Эббра неохотно поднялась. Этот вечер оказался самым приятным за все время, минувшее с той поры, когда она рассталась с мужем.

– Вы возвращаетесь в Лос-Анджелес? – спросила она, гадая, когда в следующий раз доведется встретиться со Скоттом.

Он покачал головой:

– Честно говоря, мне запретили водить машину, пока врач не даст добро. Я переночую у приятеля, а утром потихоньку поеду в Лос-Анджелес, чтобы успеть на прием к терапевту во второй половине дня.

Эббра понимающе кивнула и, не говоря ни слова, вышла вслед за ним на улицу. Скотт заметил, что ее плечи чуть заметно поникли, и ему пришло в голову, что сегодняшний вечер доставил Эббре не меньшую радость, чем ему. В Сан-Франциско у Льюиса не было друзей, а мать Эббры вряд ли склонна поддерживать беседы о муже дочери.

– Я вернусь в следующие выходные, – беззаботно заговорил он. – Если я вам не наскучил, буду очень рад, если вы согласитесь снова пообедать со мной. Сейчас я наполовину калека, и обо мне все забыли.

Это была неправда. С тех пор как Скотт стал восходящей звездой «Рэмсов», его светская жизнь была активной как никогда, и травма не внесла в нее изменений.

Эббра просияла, и Скотт обнял ее за плечи, крепко прижав к себе. Он приехал в Сан-Франциско исполнить долг вежливости по отношению к новой родственнице, с которой, как он полагал, не найдет ничего общего. Вместо этого он встретил девушку, которая могла стать ему хорошим другом и которую он был рад принять в семейный круг.

– А ведь мы едва не познакомились в тот вечер, когда я впервые встретила Льюиса. – При этом воспоминании лицо Эббры смягчилось, в глазах вспыхнул огонек. – Это было в конце мая на вечеринке, которую устроила в Сан-Франциско одна моя подруга. Ее брат позвал множество приятелей, и среди них были вы. Я танцевала с одним вашим знакомым, и он показал мне вас, когда рассказывал о том, что надеется пробиться в «Рэме» и что вы уже подписали с ними контракт.

Подойдя к машине, Скотт снял руку с плеч Эббры и, взирая с высоты своего роста, недоверчиво спросил:

– Хотите сказать, мы находились в одном помещении и я вас не заметил? Быть того не может!

Эббра рассмеялась:

– Что поделаешь! Вас окружала толпа восхищенных поклонниц.

Скотт продолжал смотреть на нее, все еще озадаченный.

– Не припомню чтобы Льюис посетил хотя бы одну вечеринку из тех, где я побывал. Уж если на то пошло, я не припомню, чтобы Льюис посетил хотя бы какую-нибудь вечеринку.

Он распахнул перед Эбброй дверцу, и она скользнула на сиденье.

– Странно, что Льюис не сказал вам. Ему дали отпуск, и он приехал на обед к моим родителям. Мать попросила его привезти меня домой.

Скотт торопливо обошел вокруг автомобиля и уселся за руль.

– Полагаю, Льюис и не подумал войти в дом и присоединиться к гостям?

Эббра покачала головой, и Скотт почувствовал едва уловимый аромат ее шампуня.

– Нет, – сказала она. – Мы уехали вдвоем и подкрепились в кафе гамбургерами и кока-колой.

Скотт сидел в темном салоне автомобиля, чувствуя, как истинный смысл ее слов начинает проникать в его сознание. Он запустил мотор и включил передачу. Господи Иисусе! Подумать только, он был так близок к тому, чтобы первым встретиться с Эбброй, познакомиться с ней и влюбиться!

Пришпорив мотор, он промчался по Колумбус-авеню и свернул на Бродвей. Его брови гневно сошлись на переносице.

– Что случилось? – озабоченно спросила Эббра. – Я чем-то огорчила вас?

– Нет. – Скотт посмотрел на нее, вынудив себя перестать хмуриться и посылая девушке беспечную улыбку, которая ничуть не отражала его настроения. – Я просто подумал, как может изменить течение нашей жизни один лишь заурядный поступок – например, войти в дом или не войти, явиться пятью минутами раньше или позже.

Эббра кивнула:

– Понимаю. Мне и самой становится страшно при одной мысли о том, что бы случилось, запрети я матери послать за мной Льюиса вместо нашего шофера. Ведь тогда мы бы не познакомились.

Скотт имел в виду нечто иное, но вряд ли решился бы признаться в этом. Он вез Эббру домой, не в силах отделаться от потрясшей его мысли: они находились в одном помещении еще до того, как Эббра встретила Льюиса. Попадись она на глаза Скотту, заметил бы он ее или нет? Разумеется, заметил бы. Но предложил бы он ей встретиться? Скотту трудно было представить, что, познакомившись с Эбброй, он не пригласил бы ее на свидание. Влюбился бы он или нет? На этот вопрос он не мог дать ответа.

Выруливая на подъездную дорожку дома родителей Эббры, Скотт печально улыбнулся. Ему было неприятно это признавать, но она скорее влюбилась бы в Льюиса, чем в него. Улыбка Скотта сменилась горькой миной. Как ему хватило нахальства даже думать о том, что Эббра могла обратить на него внимание? Он футболист, а в том мире, где обитали Эббра и ее родители, спортсмены не могли считаться завидными женихами.

– Чему вы улыбаетесь? – с любопытством спросила Эббра, как только Скотт остановил машину.

Он рассмеялся, гадая, что бы сказала девушка, признайся он в своих чувствах.

– Я лишь подумал, что Льюису чертовски повезло заполучить такую жену, как вы, – уклончиво отозвался он. – А мне повезло заиметь такую родственницу. -« Скотт обошел вокруг автомобиля и распахнул перед Эбброй дверцу, подавив желание поцеловать ее в щеку. – Я не стану заходить вместе с вами в дом. У меня такое ощущение, что на сегодня ваша мать достаточно на меня насмотрелась.

Эббра вышла из машины. Легкий ночной ветер мягко трепал ее волосы.

– Мы увидимся на следующей неделе? – спросила она.

Скотт кивнул:

– Я заеду за вами около семи. Отправимся в какое-нибудь более оживленное место. В «Золотой орел» либо в «Кичихей». Куда-нибудь, где понравилось бы Льюису.

К тому времени, когда Эббра оказалась в своей комнате, уже пробило одиннадцать, но она не стала сразу готовиться ко сну. Она уселась за стол и вынула из ящика неоконченное письмо Льюису. Ей хотелось подробно рассказать ему о приезде Скотта, и, как всегда, стоило перу оказаться в ее руке, Эббра совершенно забыла о времени. Лишь глубоко за полночь она отодвинула кресло от стола.

От того, что она написала Льюису о Скотте, у нее возникло чувство, будто бы Льюис уже не столь далеко, как казалось прежде. Три месяца, оставшиеся до встречи с ним, уже не казались тремя столетиями, скорее – тремя десятками лет. Эббра разделась и натянула ночную рубашку. После очередной встречи со Скоттом на следующей неделе срок еще сократится. Со счастливой улыбкой на губах она забралась в постель и выключила свет, представляя, что Льюис лежит рядом, обнимает ее и целует...

– Тебе не стоит снова с ним встречаться! – возмущенно воскликнула мать. – Тебе нельзя выезжать с молодыми людьми, словно незамужней девушке!

– Я и не собираюсь, мама, – ответила Эббра, мгновенно теряя терпение. – Скотт – мой родственник, а не ухажер. Это совершенно разные вещи.

Миссис Дейл вовсе не была в этом уверена, но вряд ли могла высказать свои сомнения, избежав неприличных выражений. Ее супруг не согласился с тем, что дружба Скотта и Эббры нежелательна, и, к разочарованию миссис Дейл, они продолжали встречаться. На прошлой неделе Скотт повез Эббру в Сан-Франциско, они побывали в зоопарке, катались на пароме и ужинали в морском ресторанчике в Саусалито.

– Нет, мне это совсем не нравится, – заявила миссис Дейл. – Откуда нам знать, понравится ли Льюису, что Эббра проводит столько времени с его братом? У меня сложилось впечатление, что он недолюбливает Скотта!

– Не Скотта, а его профессию, – поправил ее муж. – Я знаю об этом от их отца. Но мне кажется, виной всему молодость Скотта. Я не сомневаюсь, со временем он одумается.

Миссис Дейл поджала губы. Ей оставалось лишь вновь и вновь напоминать Эббре о своем неудовольствии и надеяться, что безотчетные страхи не воплотятся в реальность.

В ноябре врачи разрешили Скотту играть, и он был включен в список участников домашней встречи против кливлендских «Браунов».

– Ты не хотела бы приехать в Лос-Анджелес посмотреть матч? – предложил он Эббре. – Ты бы оказалась первым членом моей семьи, который увидит, как я играю.

– Обязательно приеду, – пообещала Эббра. В своих посланиях Льюис выражал радость по поводу ее дружбы со Скоттом, а в последнем письме даже поддразнил ее, спросив, не стала ли она его поклонницей и не посещает ли игры с его участием.

Когда Эббра поделилась с матерью своими планами, миссис Дейл недоверчиво покачала головой:

– Неужели ты хочешь стать похожей на тех девиц, которые разъезжают вслед за футболистами по всей стране?

– Мама, это просто смешно! – воскликнула Эббра, скрывая раздражение. – Все знают, что Скотт – брат моего мужа. Никому и в голову не придет счесть меня поклонницей, которая вешается ему на шею!

– Именно так и будет, – возразила мать. – Вдобавок ты пропускаешь слишком много занятий. Тебе следовало бы вспомнить об экзаменах и усердно заниматься, а не мчаться в Лос-Анджелес, чтобы посмотреть, как «Рэмсы» играют с «Браунами»!

Эббра вздохнула, терзаясь угрызениями совести. Она твердо решила покинуть колледж по окончании семестра, хотя до сих пор не сообщала об этом родителям. В любом случае после возвращения Льюиса она бросит учебу. Ей не нужен колледж. Она хотела стать писательницей и уже начала воплощать свои мечты. Она показала Скотту свои первые работы и была воодушевлена его похвалой.

– Отправь их в дамский журнал, – сказал Скотт, прочитав рассказы. – Они намного лучше того хлама, который там публикуют.

Эббра рассмеялась.

– И когда же ты в последний раз читал дамские журналы? – лукаво спросила она.

– Пожалуй, это было давно, – согласился он, ничуть не смущенный, – и все же я абсолютно уверен: твои рассказы стоят того, чтобы их напечатали, но этого не произойдет, если ты положишь их под сукно. Девиз британских воздушных сил гласит: «Побеждает отважный». Не забывай об этом и отправь рассказы в редакцию. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Эббра вновь рассмеялась и назвала Скотта болваном, однако несколько недель спустя, в двадцатый раз перечитав рассказы, она собрала волю в кулак и послала их редактору отдела художественной прозы одного из самых известных дамских журналов.

Невзирая на неодобрение матери, Эббра отправилась в Лос-Анджелес на игру и ничуть не пожалела об этом. Она впервые увидела Скотта в привычной для него обстановке и была изумлена тем, какое внимание проявляют к нему поклонники и представители средств массовой информации.

– Ты играешь за «Рэмсов» лишь несколько недель. Как тебе удалось стать звездой? – поддразнивала она его.

– Сам не знаю, – отвечал Скотт. – Должно быть, всем нравится моя прическа.

В конце месяца, когда его команда должна была выступать в Денвере, он спросил Эббру, не хочет ли она отправиться туда на самолете и посмотреть игру в компании жен и подруг футболистов. Эббра уже успела познакомиться и подружиться со многими из них, и когда одна девушка предложила ей поселиться в одном номере, она решила принять приглашение.

– На весь уик-энд? – вскричала мать. – Это невозможно! Немыслимо!

На сей раз отец согласился с ней.

– Но, папа, я ведь замужняя женщина, – заспорила Эббра, понимая, какую ошибку совершила, вернувшись после свадьбы в родительский дом, где с ней обращались как со школьницей. – Я буду там с другими женщинами и Скоттом. Мне ничто не грозит, ни в физическом, ни в моральном смысле.

Ее аргументы не произвели на отца ни малейшего впечатления, и только своевременный звонок свекра спас Эббру от необходимости изменить свои планы или ввязаться в настоящую войну с родителями.

– Это полковник Эллис, – с ноткой почтения в голосе произнесла мать, протягивая Эббре трубку. – Он хочет побеседовать с тобой.

После свадьбы полковник каждый месяц говорил с Эбброй по телефону. Обычно он спрашивал, что слышно от Льюиса, и напоминал ей, что она в любое время может приехать к ним в Нью-Йорк погостить несколько дней. Сегодня Томас сообщил, что у него дела в Пуэбло, неподалеку от Денвера, и что он собирается приехать на матч с «Браунами». Он уже говорил об этом со Скоттом, и тот сказал ему, что Эббра тоже будет там. Он выразил надежду на скорую встречу.

Как и следовало ожидать, решение президента расширить американское военное присутствие во Вьетнаме вызвало у полковника Эллиса прилив воодушевления.

– Это единственный способ показать этим ублю... – он запнулся и продолжил: – ...показать коммунистам, что мы настроены решительно.

Они сидели в маленьком ресторанчике, куда Томас привез Скотта и Эббру после игры.

– Дай им волю – и они наводнят Гавайи прежде, чем мы успеем моргнуть! – воскликнул полковник.

– Ты преувеличиваешь, отец, – бесстрастно произнес Скотт, нанизывая на вилку брокколи. – Коммунисты хотят объединить Север и Юг Вьетнама под властью Хо Ши Мина, но уж никак не завоевывать Америку.

Увидев, как шея свекра покраснела, Эббра поняла, что полковник с трудом сдерживает себя.

– Коммунисты хотят заправлять всей планетой! – с нажимом произнес он, подавшись вперед и постукивая пальцами по столу, чтобы подчеркнуть свои слова. – Если отдать коммунистам Вьетнам, они завоюют всю Юго-Восточную Азию, после чего нанесут удар по Тихоокеанскому региону, и Штаты будут вынуждены защищать свои берега!

– А если мы будем продолжать посылать туда войска, конфликт неизбежно разрастется и закончится оккупацией Китая и ядерной войной, – отозвался Скотт, еще сильнее раздражая отца.

Ноздри полковника раздулись, лицо пошло багровыми пятнами.

– С каких это пор ты стал таким знатоком?! – рявкнул он, не обращая внимания на Эббру и прочих посетителей ресторана. – Ты ведь не учился в Вест-Пойнте! Ты футболист, а не генерал!

– Я лишь выразил свое мнение, – с напряжением в голосе ответил Скотт.

Полковник уже собирался посоветовать ему держать свое мнение при себе, но в эту секунду заметил испуганное выражение лица Эббры и жгучее любопытство в глазах окружающих, которые поворачивали головы к их столику.

Он крепко сжал губы, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и послал Эббре извиняющуюся улыбку.

– Простите, Эббра, – сказал он. – Надо было заранее предупредить вас, что мы со Скоттом придерживаемся противоположных взглядов. Я лишь хочу заметить, что уроки Второй мировой войны очень быстро забылись. Если бы мы и наши союзники выступили против нацистов раньше, чем это было сделано, ту войну можно было предотвратить. То же правило действует и в отношении коммунистов. Убедить их в серьезности наших намерений можно только путем демонстрации силы. Тогда, и только тогда, они отступят и Юг получит долгожданную свободу!

Говоря это, полковник холодно взирал на Скотта, словно вызывая его на спор. Донельзя взвинченный, Скотт едва сдержался, щадя чувства Эббры. Он знал, как взволнована она решением полковника приехать на матч с участием сына. Возникшая между отцом и сыном размолвка заставила ее мучительно страдать.

– Ладно, – сказал Скотт, подавляя раздражение и заставляя себя улыбнуться. – Мир. Давайте поговорим о чем-нибудь менее волнующем. Например, обсудим шансы «Рэмсов» в игре с чикагскими «Медведями» на следующей неделе...

В декабре президент Джонсон объявил о том, что начиная с рождественского утра бомбардировки Северного Вьетнама на неопределенный срок прекращаются. В первые дни января Эббра получила от Льюиса письмо, в котором он описывал свой праздничный обед, состоявший из утки под соусом «нуок мам», и рассказывал о том, что всю вторую половину дня он и его сослуживцы провели угощая деревенских детишек сластями из своего походного рациона.

В ту же неделю Скотт ударил товарища по команде за непристойные замечания по поводу его отношений с Эбброй.

Инцидент был скверный, но Эббра о нем так и не узнала. В тот день «Рэмсы» принимали на своем поле «Чарджеров» и уступили с крупным счетом. После матча в раздевалке вспыхнула ссора и кто-то из игроков сгоряча заявил, что между матчами команда слишком много развлекается и слишком мало тренируется.

Один из ветеранов, которого в последнее время донимала пресса, утверждавшая, будто он миновал пик спортивной формы и теперь катится вниз, бросил на Скотта свирепый взгляд и во всеуслышание произнес:

– А в первую очередь это касается тех, у кого стоит только на жен братьев. Чем вы занимаетесь по ночам, Эллис? Возносите Господу молитвы, чтобы какой-нибудь косоглазый вьетконговец побыстрее проделал дырку в башке старшего братца?

Кулак Скотта свалил остряка на пол, прежде чем слово «братец» слетело с его губ. Вслед за этим в раздевалке началась потасовка, равной которой не мог припомнить никто.

После того как их наконец разняли и взбешенный тренер пригрозил, что, если это повторится, зачинщиков драки на неделю отстранят от игр и оштрафуют, Скотт ворвался в бар, где его дожидалась Эббра, и без лишних слов заявил:

– Пойдем отсюда. Мы уезжаем.

– В чем дело? Что у тебя с лицом? Что случилось?..

– Мы уезжаем, – повторил Скотт и, схватив Эббру за руку, потащил ее к выходу. Через несколько секунд в баре поползут противоречивые слухи, которые будет объединять фраза, положившая начало драке. Скотту становилось дурно при одном воспоминании об этих словах, а мысль о том, что Эббра могла ненароком услышать их, приводила его в ярость.

Нежелание Скотта говорить о случившемся было столь очевидным, что Эббра не стала допытываться. В конце недели она должна была отправиться на Гавайи на встречу с Льюисом, и ейне хотелось обсуждать что-либо еще.

Скотт почти не слышал ее. За три месяца, миновавших с той поры, когда он впервые встретился с ней, он не назначал свиданий ни одной из своих старых подруг и не знакомился с новыми. В это было трудно поверить, но последние четыре месяца он провел без женщин. Однако и причина тому была веская.

Эббра радостно щебетала, рассказывая, какие подарки она купила Льюису, и в душе Скотта поднималась черная, мучительная ревность. Он не встречался с девушками, потому что с Эбброй ему было лучше, чем с кем бы то ни было. Он не спал с женщинами, поскольку единственной, с кем он хотел спать, была Эббра. Жена его брата. Руки Скотта, лежавшие на рулевом колесе, сжались так, что побелели костяшки пальцев. Господи! Как он мог не замечать этого прежде? Только отвратительная подначка товарища по команде, позавидовавшего его спортивным успехам, открыла ему глаза. И что ему делать теперь?

– Мне казалось, я не дождусь встречи с Льюисом, – говорила тем временем Эббра. Глаза ее сияли. – Через три дня мы снова будем вместе. Случались ли в твоей жизни такие потрясающие события, что ты не мог в них поверить?

– Да, – мрачно отозвался Скотт, сворачивая на Вествудский проезд и чувствуя, как разрывается его сердце, словно от удара ножом. – Случались, Эббра. И еще какие.

Глава 5

Следующие двое суток Эббра была не в силах думать ни о ком, кроме Льюиса. В то утро, когда она должна была вылететь ему навстречу, у нее перехватывало дух от возбуждения.

– Тебе принесли почту, дорогая, – сказала мать, когда семья уселась за завтрак. – Я оставила ее на столе в вестибюле.

– Спасибо, мама. – Эббра отодвинула тарелку с яичницей, к которой едва притронулась, и вскочила из-за стола. – Мне пора идти, иначе опоздаю на автобус в аэропорт! – выпалила она.

– Автобусы ходят каждые четверть часа, – заметил отец. – Почему бы мне не отвезти тебя в аэропорт? Что такого особенного в поездке на автобусе?

– Ничего, папа. – Эббра обняла его и чмокнула в щеку. – Так проще, и все тут.

– Вдобавок это послужит лишним подтверждением твоей независимости. – Мать произнесла эти слова любезным тоном, в котором тем не менее явственно угадывалось раздражение.

Эббра промолчала, не желая ввязываться в очередную перепалку с матерью относительно образа жизни, который она теперь вела. Подобные столкновения возникали все чаще. Эббра понимала, что истинная причина тому заключается в полной неспособности матери осознать, что ее дочь уже не ребенок. Мать так и не смирилась с теми переменами, которые произошли в Эббре после замужества. Это случилось столь быстро, что мать не сумела приспособиться к новым реалиям, и уже не в первый раз Эббра пожалела, что Льюиса отправили за океан сразу после свадьбы. Если бы они начали семейную жизнь в Штатах, все было бы иначе.

– Что ж, тогда в путь, – сказал отец, берясь за чемодан Эббры. – Уже пятнадцать минут девятого. Если хочешь успеть на автобус, отходящий в восемь тридцать, нам пора пошевеливаться.

– До свидания, мама. – Эббра поцеловала мать в щеку и следом за отцом вышла в прихожую, захватив по пути почту и сунув ее в наплечную сумку.

Чтобы добраться до аэропорта и зарегистрировать билет, требовалось около часа. Путешествие до Гонолулу должно было продлиться еще пять с половиной часов, а местный перелет из Гонолулу до Лихуэ на острове Кауаи, где Эббра должна была встретиться с Льюисом, занимал двадцать – тридцать минут. Через семь часов они снова будут вместе. Эта перспектива все еще казалась Эббре слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Отец высадил ее на автовокзале на углу улиц О'Фаррел и Тейлор, неподалеку от площади Юнион-сквер, и поцеловал на прощание.

– Передавай привет Льюису, – сказал он, вынимая чемодан из багажника «кадиллака». – Напомни ему, что через шесть месяцев он должен вернуться домой целым и невредимым.

– Обязательно, папа! – возбужденно воскликнула Эб-бра. При мысли о том, что Льюису сейчас ничто не грозит, что в эту минуту он летит над Тихим океаном в «Боинге -707», у нее едва не закружилась голова. Пять ближайших дней ему можно будет ничего не бояться. Он не погибнет от пули или бомбы. Он будет в полной безопасности.

Эббра вошла в уже заполненный салон автобуса. Итак, она отправляется в путь. Каждая прошедшая минута приближала их друг к другу. «Боинг» Льюиса рейсом из Сайгона должен был приземлиться в Гонолулу на три часа раньше, чем самолет Эббры, потом он сразу вылетит в Лихуэ, и когда Эббра окажется на месте, он уже будет ждать ее там.

Регистрируя багаж, Эббра подумала, что среди женщин, которые летят с ней одним рейсом, наверняка есть жены военных. Судя по всему, две или три из них были знакомы друг с другом, и Эббра пожалела, что ей не хватает духу подойти и спросить их, не едут ли они на свидание с мужьями, получившими отпуск. Эббра была слишком застенчива, чтобы расспрашивать незнакомых людей, поэтому она купила книгу в бумажной обложке и бросила взгляд на запястье. Оставалось шесть часов. Льюис уже преодолел две трети пути. В этот самый миг он, должно быть, думает о ней – точно так же как она думает о нем.

– Скоро, мой любимый, – шепнула она, как только объявили посадку на ее самолет. – Уже скоро!

Пока самолет плыл в высоте над сверкающей синевой Тихого океана, Эббра то и дело поглядывала на часы. Пять часов. Четыре. Она представляла, как «боинг» Льюиса приземляется в Гонолулу и как ее муж пересаживается на рейс до Кауаи. Ей было трудно даже представить, каким раем покажутся Льюису Гавайи после того кошмара, в котором ему приходилось существовать до сих пор.

В своих посланиях, скрупулезно-регулярных и исполненных любви, он очень мало писал ей о повседневной жизни. Эббра знала о ней только то, что рассказывала Скотту.

В динамиках послышался голос командира экипажа, который будничным тоном сообщил: через несколько минут самолет произведет посадку в Гонолулу; он выразил надежду, что полет был приятным, и поблагодарил пассажиров за внимание.

Эббру охватило возбуждение. Через час она окажется в объятиях Льюиса. «Боинг» накренился, совершая маневр, и она увидела далеко внизу Перл-Харбор, серебристо-рыжеватые склоны Алмазной Головы и золотистую подкову пляжа Вайкики-Бич.

– Желаю приятно провести время, – сказала, улыбаясь, стюардесса. Эббра вышла из самолета и окунулась в жаркий воздух, напоенный благоуханием и пронизанный яркими солнечными лучами.

На обочине рулежной дорожки гавайский оркестр исполнял народную музыку. Навстречу пассажирам выступили улыбчивые танцовщицы, нагруженные цветами. Они со смехом набрасывали венки на шеи прибывшим.

Как только кожи коснулись лепестки цветов, как только она вдохнула их аромат, Эббра почувствовала прилив головокружительного счастья. Льюис отслужил во Вьетнаме половину контрактного срока и даже не был ранен. Через шесть месяцев она вновь встретится с ним, и это свидание будет длиться намного дольше. Тогда-то и начнется их семейная жизнь. Они поселятся на военной базе, и Эббра станет тем, кем страстно мечтала стать, – настоящей офицерской женой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вест-Пойнт – старейшее в США высшее военное учебное заведение. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Мери Квонт – имя и девичья фамилия миссис Планкет Грин, знаменитого лондонского модельера одежды, автора множества молодежных фасонов. Именно ей мир обязан широким распространением в шестидесятых годах моды на мини-юбки и короткие облегающие женские шорты.

Вернуться

3

Гретна-Грин – пограничная шотландская деревня, в которой допускалось заключение браков без предъявления документов и соблюдения формальностей, по «древним» обычаям.

Вернуться

4

Вьетминь (полное название: Вьетнам док-лап донг-минь) – Лига борьбы за независимость Вьетнама, созданная в 1941 году по инициативе Коммунистической партии Индокитая.

Вернуться

5

Вьетконг (сокр. от Вьетнам, «конг шан» – вьетнамский коммунист) – термин, которым западная печать называла партизанское движение Южного Вьетнама, а начиная с 60-х годов – всех участников борьбы за освобождение Индокитая.

Вернуться