Любовь Воронкова
ЛИЧНОЕ СЧАСТЬЕ

НАЧАЛО ТРЕВОГИ

Автобус уходил все дальше и дальше по улице. Блеснув красным кузовом, он повернул за угол и исчез. И все исчезло – веселые и заплаканные лица детей, глядевшие из окон, их цветные шапочки, панамки… Исчез и клетчатый платочек, которым махала Изюмка, прощаясь с Антоном и Зиной. Уехали.

Зина понимала, что грустить тут нечего. Маленькая сестренка отправилась с детским садом на дачу, к солнышку, к реке, к лесу… Только радоваться надо, что так счастливо удалось устроить Изюмку. Впрочем, и устраивать-то особенно не пришлось: в заводском комитете знали, что у Стрешневых умерла мать. А кому же, как не сиротам, нужна особая любовь и забота?

Грустить, конечно, нечего. Однако у Зины в ее темных ресницах все-таки заблестели слезинки. На всяких проводах, даже если человек уезжает ненадолго и уезжает для отдыха и радости, присутствует затаенная печаль…

Вот только что щебетала здесь Изюмка, обещала поймать живую рыбку в реке и привезти Антону, а для Зины найти самый-самый красивый цветок в лесу. И все тревожилась, как бы у ее новой сумочки для носового платка не оторвалась тесемка, и все напоминала, чтобы папа купил ей книжку, которую обещал, чтобы он не забыл купить эту книжку… И вот – нет ничего. Только узорчатый след широких скатов автобуса на сырой от поливки мостовой.

Матери и бабушки, провожавшие детей, начали расходиться. У ворот детского сада наступила тишина. Слышней стал трамвай, проходящий по соседней улице. Отчетливей прозвенел на дереве дружелюбный разговор воробьев. Зина, сморгнув слезы, поглядела на Антона. Антон все еще стоял, устремив глаза на тот угол, за которым исчез автобус.

– Ну что ж, пойдем? – сказала Зина.

И тут же по привычке окинула его взглядом – все ли пуговицы на месте, не торчит ли где вырванный клок. Ну, так и есть: рукав у рубашки разорван, штаны в известке. И почему это мальчишкам вечно надо куда-то лазить, пачкаться, рвать все на себе?

Антон поднял на Зину голубые задумчивые глаза:

– А мы с тобой к ним поедем?

– Конечно, поедем. В родительский день.

– И с папой?

– И с папой обязательно.

Зина и Антон шли рядом по узкому тротуару своей старой, осененной липами и тополями улицы. Деревья были зеленые, только что развернувшие молодую листву. Они еще не успели запылиться и стояли, празднично осыпанные маленькими солнечными огоньками. На дощатом, лиловом от времени заводском заборе лежали ребристые тени. Оттуда, из-за этого высокого забора, взлетали веселые, задорные гудки паровозика, развозившего груз по заводскому двору.

С тех самых пор, как Зина живет на свете, слышит она эти тонкоголосые отрывистые гудки. Раньше она думала, что там ходит большой паровоз с золотой звездой на груди и с огненными глазами. Он являлся из дальних странствий, из тех неизвестных заманчивых далей, которые лежат за пределами московских окраин. Он приходил, промчавшись сквозь дремучие леса, он дышал жаркими запахами цветущих степей, он, может быть, пил студеную байкальскую воду…

Позже, когда со школьной экскурсией Зина вошла в заводской двор, она увидела маленький черный паровозик, бегавший по узким рельсам от склада сырья к цехам и от цехов к складам. Бегал и гудел-покрикивал, чтобы люди сторонились с его путей, хоть он и маленький, но все-таки паровоз же! Зине тогда стало очень смешно – ну и воображала этот паровозик, ну и обманщик!

Однако и сейчас, на своем пятнадцатом году, услышав знакомые гудки, Зина почувствовала то же сладкое и немного грустное волнение детских лет; те же неясные мечты о дальних странствиях затуманили ей глаза. Пятнадцатая весна… Уже пятнадцатая весна, а Зина еще нигде не была, кроме бабушкиного деревенского Подмосковья. А мир так велик, так огромен и разнообразен!

Но скоро, уже теперь совсем скоро Зина закинет походный рюкзак за плечи и выйдет из ворот. Надолго, почти на все лето, она уйдет из дома. Их школьная группа – все хорошие, крепкие ребята, все ее друзья и подруги. Как же весело будет им идти по солнечным дорогам, углубляться в лесные чащи, купаться в реках и озерах, ночевать у костров, под звездами! Сколько песен они запишут, сколько соберут гербариев, сколько зарисовок акварелью сделает она, Зина!.. Ой, уж скорей бы!

Антон вдруг пронзительно свистнул, и Зина, очнувшись от своих весенних дум, вспомнила, что он идет рядом.

– Ты что это, Антон? – строго сказала она.

– А что?

Зина уловила в его голосе чуть-чуть вызывающую нотку. Это что-то новое – Антон был всегда послушным и мягким. Может, даже чересчур мягким…

– Зачем ты свистишь?

– А там Алешка Маркин идет, из нашего класса. Вот я ему и свистнул. Все так свистят.

– Кто же это – все?

– Все. И Клеткин так свистит.

– Клеткин! – Зина покачала головой. – Нашел товарища. Он же на три года старше тебя. Чего ты все к нему лезешь? На голубях помешался?

– Не на голубях, – нехотя возразил Антон. – Он их сам не любит, только гоняет.

– Так что же тебе у него сладко?

Антон, не отвечая, сплюнул сквозь зубы.

– А это что – тоже клеткинский шик? – спросила Зина.

Антон поморщился. Но Зина не отставала:

– Клеткин тоже так плюет?

– Он еще дальше умеет, – возразил Антон. – Он может за семь шагов в человека попасть.

– Значит, ты отстал. Только за три шага можешь попасть в человека!

Зина нахмурилась, лицо ее стало чужим, холодным. Но Антон будто и не заметил этого. Он шел, засунув руки в карманы, рассеянно и независимо поглядывая по сторонам. С какого-то времени, Зина не заметила с какого именно, Антон перестал держаться за ее руку, когда им случалось вместе идти по улице. Ну что ж, значит, большой становится, уже не хочет ходить за ручку!

Эта мысль отозвалась в ее сердце неожиданной горечью Почему? Неужели потому, что Антон становится большим?

Прислушавшись к себе, Зина поняла, что нет, не поэтому Это очень хорошо, что Антон подрастает, что он уж не такой робкий и податливый. Только почему же, подрастая, человек должен отходить от своих близких, от тех, кто его опекает и заботится о нем? Неужели и от мамы, если бы она была жива, Антон вот так же замыкался бы, закрывал бы свою душу, всегда такую доверчивую и открытую? Еще не так давно Зине стоило только слегка нахмуриться, как Антон уже виновато заглядывал ей в глаза своими широко открытыми глазами, в которых можно было прочесть все его мысли, все до одной! Он так всегда торопился восстановить дружбу с Зиной, он так держался за нее, за старшую сестру, как листик за ветку…

А нынче – вот он идет, руки в карманы, свистит, плюется. И словно дела ему нет до того, что думает об этом Зина!

Входя во двор, Антон опять плюнул сквозь зубы, словно выстрелил из рогатки.

– Продолжаешь? – холодно спросила Зина.

Антон опять ничего не ответил.

– Придется с отцом о тебе поговорить. Что с тобой творится?

– Ну что я сделал-то? – хмуро возразил Антон. – Скорей уж с отцом! Только и знаешь.

Во дворе, на лавочке под кленом, Зину ждала Фатьма Рахимова, ее подруга с детских лет. Фатьма сидела, склонившись над книгой, длинные черные косы ее сбегали по плечам, от густых ресниц падала нежная тень на смуглые, побледневшие за зиму щеки.

Услышав шаги, она подняла ресницы. Взгляд ее был далеким, он еще был устремлен в тот праздничный, в тот мучительный и роковой день, когда Джемма, увидев, как Овод обрывает лепестки розы, узнала в нем своего Артура.

Фатьма улыбнулась Зине. Но тут же ее крупные красные губы задрожали и Фатьма неожиданно всхлипнула.

– Ты смеешься или плачешь? – спросила Зина, присаживаясь на скамью.

– Смеюсь, – ответила Фатьма, утирая слезы. – Это я только из-за Овода… А так, конечно, смеюсь!

– А я-то, думаешь, не плакала из-за Овода? – сказала Зина. – И, если снова начну читать, опять заплачу. Как он их любил – и отца, и Джемму!

– Любил, а мучил! Ну зачем он Джемму так мучил? Мне очень Джемму жалко…

У Фатьмы снова навернулись слезы.

– А мне нет, а мне не жалко, – сдвинув брови, прервала Зина: – она за другого замуж вышла.

– Ну, а если Артур погиб? Ведь она же думала, что он умер!

– Все равно. Раз он умер и раз он был не виноват – значит, и она должна быть верной. А она уж скорей замуж. Я бы никогда, никогда бы так не сделала!

– А он должен был понять и простить!

– Где же Антон? – вдруг спохватилась Зина и, оглядываясь, встала со скамьи. – Куда же он делся?

Двор был полон утренней свежести и тишины. Девочки-первоклашки прыгали через веревочку. Малыш из квартиры номер два с восторгом теребил кустик мокрижника, выросший у забора…

Антона не было.

– Наверное, в пионерский лагерь убежал, – сказала Фатьма.

Зина озабоченно покачала головой:

– Если бы в лагерь! Иногда придешь туда посмотреть, что он там делает, а его и след простыл – бегает неизвестно где, неизвестно с кем. Обманывать начал.

– Антон? Обманывает? Что ты! – Фатьма улыбнулась. – Да он же простота, он и обмануть-то не сумеет!

– Понемножку учится… – Зина вздохнула, светло-серые глаза ее помрачнели. – Ну вот куда он сбежал? Неужели опять к этому Клеткину?

Зина заглянула за угол флигеля. Прошла к воротам, поглядела на улицу.

– Да, может, он дома давно? – крикнула ей Фатьма.

– Дома никого нет. Ключи у меня, – ответила Зина, чувствуя, как у нее начинает ныть сердце от каких-то неясных подозрений.

Фатьма вскочила, откинув на спину свои длинные жесткие косы.

– А давай сбегаем в лагерь, посмотрим!

АНТОН В ПЛЕНУ

Ветерок слегка пошевеливал красное полотнище с приветливой надписью «Добро пожаловать!», приглашающей в окруженный зеленью светлый и веселый мир пионерского лагеря.

Недалеко от старых улиц с узенькими тротуарами и подслеповатыми домишками недавно поднялся новый квартал. Величаво и уверенно встали одетые розоватым и белым камнем дома с большими окнами, с балконами, с цветами и газонами у входных дверей.

Среди этих красивых домов, кое-где еще не достроенных, была оставлена широкая площадка для городского пионерского лагеря. Всего год назад открылся этот лагерь, а уже молодые кудрявые липы окружили его, вдоль свежеокрашенного забора поднялись кусты сирени и акации, зацвели левкои и золотые шары, среди лагеря появились беседки, уголок спорта, маленькая библиотека, площадка для младших школьников. Посреди лагеря поднялась мачта пионерского лагерного флага, а линейку, всегда посыпанную свежим песком, обвела зеленым квадратом полоска густого дерна.

Очень много людей потрудилось здесь. И пионеры, и комсомольцы, и учителя, и родители, и заводские шефы. Ребята, оставшиеся в городе, любили свой лагерь: он спасал их от одиночества, безделья и скуки, от пыльных, тесных дворов и темных задворок, которые особенно томительны в жаркие дни лета.

Каждый день, ровно в десять, над лагерем красной птицей взлетал лагерный флаг, слышался пионерский горн, голоса рапортующих вожатых. И целый день лагерь звенел песнями, смехом, радостью кипучей ребячьей жизни.

– Всегда здесь полно, – сказала Фатьма, когда песок лагерных дорожек легонько захрустел под их ногами, – как в улье все равно.

– Да, хорошо здесь. Занятий разных сколько: хочешь – играй, хочешь – читай…

– Хочешь – поливай цветы, – добавила Фатьма.

– Да, вот видишь, не всем это интересно. Некоторых все тянет куда-то…

Они прошли мимо беседки, где занимался кружок «Умелые руки». Ребята азартно мастерили что-то из яркой цветной бумаги, резали, клеили, примеряли. Фатьма не утерпела, подбежала к ним. Оказалось, ребята мастерят шапочки ко Дню цветов. Шапочки эти будут не простые, они будут как цветы – шапочка-ромашка, шапочка-колокольчик, шапочка – яблоневый цвет.

В тени старого дерева, на круглой скамеечке, сидели две девочки с вышиванием в руках. Пожилая, с сединой на висках, с двойным подбородком женщина в очках, видно чья-нибудь бабушка, учила девочек вышивать. Яркие, разноцветные нитки цвели в их корзиночках, как цветы.

В дальнем углу, за густыми сиреневыми кустами, слышались не очень стройные голоса – там разучивали какую-то песню.

– Дай-ка я сбегаю большую клумбу посмотрю, проверю, как мои юннаты работают, – сказала Фатьма. – А то раза два забудут полить – и прощай георгины.

Фатьма, взметнув косами, убежала на свой юннатский участок. А Зина поспешила на площадку младших школьников, куда с самой весны ходит Антон. Щебет ребячьих голосов, смех и веселые крики сливались с азартным воробьиным щебетом. На площадке раскачивались качели. В углу под навесом стучали молотки мастеров кружка «Сделай сам». На открытой полянке ребятишки бегали, запуская змеев. Змеи, причудливые, расписные, со смешными рожами, то беспомощно клонились к земле, то взмывали выше деревьев, выше крыш высоких новых домов.

Зине навстречу выбежала румяная шалунья Поля-Полянка:

– Зина, Зина пришла! Рисовать будем.

Вслед за ней, соскочив с качелей, подошел тоненький, нежный Витя Апрелев.

– Рисовать? А разве сегодня вторник?

Зина вела у них кружок рисования. Но приходить она могла только один раз в неделю, а ребятам хотелось рисовать каждый день.

Зина вышла на площадку, оглянулась. Антона не было.

Дежурная вожатая, крепкая, немножко неуклюжая, всегда веселая пионерка Саша Тюльпанова, сунула Вите в руку веревочку от змея, который запускала, и подошла к Зине. Она подошла запыхавшаяся, вытирая со лба пот и еще не отдохнувшая от беготни и смеха.

– Здравствуй, Зина! Здравствуй, Зина! – пропела она.

И тотчас со всех сторон хором откликнулись ребячьи голоса:

– Здравствуй, Зина! Здравствуй, Зина! Здравствуй, Зина!

– Здравствуйте, здравствуйте! – ответила Зина, стараясь улыбнуться. – Саша, скажи, ты Антона не видела?

Саша беглым, сверкнувшим взглядом окинула площадку:

– Он не приходил сегодня, Зина. Я здесь с самого утра. Да он уж и давно не приходит.

– Давно?

– А разве ты не знала? Я думала, может, он заболел. Или к бабушке уехал.

– Да, он немножко болел, – торопливо сказала Зина, чувствуя, что краснеет от стыда, – он только сегодня вышел.

Ребята на качелях поссорились и подрались. Вожатая обернулась на крик, а Зина, торопливо пробормотав: «До свиданья», – бросилась к выходу. Фатьма догнала ее у ворот.

– Ну чего ты убиваешься? Придет твой Антон, никуда же не денется. Ну хочешь, еще где поищем?

– Я знаю, где он, – ответила Зина, – только я не пойду туда.

Да и некогда было Зине идти, пора готовить обед.

Хмурая, расстроенная, она чистила картошку, жарила мясо. Хотела было, как всегда, сварить манную кашу, но вспомнила, что не для кого. Изюмки уже нет дома. Как-то она там? Наверное, приехала. Может быть, уже обедает. Вот небось таращит глаза – какие большие деревья кругом! Сколько цветов! Какие бабочки летают!

Ласковые мысли об Изюмке немножко развлекли Зину. Как хорошо, что девчушка может побегать по травке, позагорать на солнышке! А в воскресенье Зина поедет к ней. Вот-то будет радость, вот-то наслушаются они рассказов с отцом и Антоном!

Но вспомнила про Антона, и снова стало сумрачно на душе. Как же случилось, что они так разладили с братом?

Антон явился к концу дня, перед тем как прийти отцу с работы. Он вошел как-то чересчур независимо, искоса взглянув на Зину. И, словно не зная, куда себя девать, походил по комнате, взялся за книжку, отложил ее. Потом лег животом на подоконник и стал смотреть во двор.

Зина молча следила за ним. Она ждала его взгляда, ждала, что он обратится к ней, скажет что-нибудь. Но Антон делал вид, что ничего не замечает.

– Где ты был? – наконец спросила Зина. – Опять у Клетки на? Ведь я просила не ходить к нему!

– А я и не был у Клетки на! – торопливо, не глядя на нее, ответил Антон. – Почему это у Клетки на?

– А где же?

– Ну где? На пионерском дворе был.

– Антон, повернись, пожалуйста, ко мне. Что же ты – разговариваешь со мной, а глядишь куда-то в окно? Разве это хорошо?

– Ну а что ж такого? – возразил Антон.

Однако нехотя сполз с подоконника и повернулся к Зине.

– Антон, – Зина изо всех сил старалась сдержать гнев и говорить спокойно, – ты не был на пионерском дворе. Почему ты обманываешь меня?

– Нет, был! Был! – упрямо повторил Антон. – Я там был! Спроси у ребят, спроси!

– Я спросила. Тебя там не было.

– Нет, был! Нет, был!

В его голосе зазвенели слезы. В широких, открытых глазах Антона Зина увидела какое-то смятение – не то страх, не то вызов, не то отчаяние… Зине стало нестерпимо жалко его. Что с ним делать? Может, успокоить его, посадить рядом с собой на диван, поговорить с ним по душам? Ведь так делала мама, чуть подметит, что у Зины какая-то невзгода. Посадит, бывало, ее рядом с собой и скажет: «Давай поговорим, дочка!» И Зина ей все расскажет. А мама выслушает и всегда найдет, чем успокоить Зину, всегда подскажет, что надо сделать и как лучше поступить. Поговоришь так с мамой – и все невзгоды рассеются. Как хорошо было с мамой жить на свете! Весело, просто, легко! Зачем ты умерла, мамочка?!

Поговорить с Антоном… Но ведь Зина-то никогда не обманывала маму, а этот смотрит Зине в глаза и говорит неправду. В семье у Стрешневых презирали ложь. Но что делать с Антоном, ведь он уже не в первый раз обманывает ее! Зина сколько раз объясняла ему, что лгут только трусы и подлые люди, и, если человек лжет, значит, он скрывает что-то нехорошее. Но Антон никогда не сознается, что говорит неправду. Может быть, не приласкать, а наказать следует его за это?

– Хозяйка, – закричала из кухни соседка Анна Кузьминична, – суп-то бежит, всю плиту залило!

Зина вскочила и побежала в кухню.

Вытирая плиту, она услышала, что хлопнула входная дверь. Кто-то пришел?.. Нет, все тихо. Неужели Антон… Зина поспешно направилась в комнату. Антона не было. Он скрылся, словно ждал, когда выйдет Зина из комнаты.

Зина огорченно заглянула в спальню, хотя знала, что Антона и там нет. Убежал! Лишь бы не разговаривать с Зиной. Теперь придет вместе с отцом, дождется его во дворе и придет. Он знает, что Зина не захочет расстраивать отца и при нем ничего не скажет Антону.

«Что хочет, то и делает! – почти со слезами подумала Зина. – Весело ему!»

Но Антону совсем не было весело. Его жизнь уже давно пошла вкривь и вкось. Если бы он был покрепче характером и если бы он знал, что дела так сложатся, он давно бы все рассказал Зине.

Антон очень любил Зину. Когда не стало матери, Антон почти не отходил от старшей сестры, словно боялся, что вдруг и она куда-нибудь исчезнет. Зина заняла мамино место. Она сажала их с Изюмкой обедать, она знала, какую рубашку надо надеть Антону, она помогала разобраться в задачке, если Антон становился в тупик, ей он рассказывал о всяких школьных делах, у нее он спрашивал обо всем, чего не мог понять сам… Он не любил приходить домой, если Зины не было дома. Даже тогда, когда у них жила бабушка, без Зины ему казалось скучно и сиротливо. Иногда он ходил ее встречать – Зина позже приходила из школы, чем Антон, – и шел вместе с ней, держась за руку. Они шли и болтали с Зиной, а с ними всегда шла Зинина подружка Фатьма. И часто кто-нибудь из старших ребят-школьников шел с ними – Андрюша Агатов, Ваня Синицын, Дима Козырев… Так весело было!

И как-то случилось, что Антону встретился на улице Яшка Клеткин.

– Хочешь моих голубей поглядеть?

Антон шел встречать Зину. Но он не посмел отказать Клеткину. Уж если Клеткин заговорил с таким малявкой, как Антон, – разве откажешь?

Голуби обольстили Антона. А Яшка, которого все маленькие ребятишки на улице боялись, ошеломил Антона своей добротой. Он дал ему погонять стаю, а потом сказал, что пускай Антон когда хочет, тогда к нему и приходит.

Однако отец, услышав, что Антон сегодня гонял голубей, раз и навсегда запретил ему ходить к Яшке. И задворки, заваленные грязными сугробами, где за старым сараем торчала Яшкина голубятня, стали для Антона желанной, но запретной зоной.

Однако все это прошло и забылось бы, если бы Яшка не являлся время от времени перед глазами Антона, если бы, словно невзначай, мимоходом, не вмешивался в его жизнь. Однажды в конце зимы он встретился им с Зиной, когда она шли из школы. Засунув руки в карманы, Яшка остановился и осклабился:

– Уа! Уа! Деточка – за ручку держится!

Зина не обратила на него внимания. Но Антон шага через три тихонько высвободил из ее руки свою руку.

– Ты что, Антон?

– Ничего. Шнурок развязался.

Он отстал на минутку, потеребил крепко завязанный шнурок. Но когда догнал ее, то за руку больше не взялся. И уже никогда больше не брал Зину за руку: Яшкино «уа, уа» запрещало ему эту ласковую детскую повадку. А Зина ничего не заметила.

В яркий предвесенний день, когда весело позванивали сосульки под крышами, Антон шел из школы, беззаботно размахивая портфелем.

И тут снова перед ним появился Клеткин.

– Чегой-то веселый больно?

– Пятерку получил! – еле сдерживая счастливую улыбку, ответил Антон.

– Пфу, – пренебрежительно усмехнулся Яшка и сплюнул сквозь зубы, – тоже нашел радость! А я в школу больше не хожу. Очень-то надо.

– Как – не ходишь? – Антон оторопел, он не мог себе представить, чтобы это было возможно. – А отец тебе – ничего?

– А отцу что? – резко ответил Клеткин, глаза его стали узкими и злыми. – Он, что ли, за меня экзамены будет сдавать? Пускай сдает. Не может? Ну и я не могу. Не хочет? Ну и я не хочу. Все. Сеанс окончен.

Клеткин засунул руки в карманы и, небрежно насвистывая, пошел по улице.

Антон задумчиво смотрел ему вслед. Он был ошеломлен. Вот смелый человек, а? Не захотел экзамены сдавать – и не стал. Ушел из школы, да и все. И никого, даже отца не боится! А вот он, Антошка, наверное всегда будет малявкой, «уа-уа».

Вскоре Антон еще раз убедился в Яшкином геройстве.

Однажды дворник начал бранить Яшку за то, что он сломал молодое деревце. Если бы дворник так закричал на Антона, Антон летел бы домой не чуя земли и, наверное, полгода боялся бы встретиться с дворником. А Яшка пе побежал. Он сунул руки в карманы, сплюнул в сторону дворника и небрежно сказал:

– Слыхали. Все. Сеанс окончен.

Дворник побежал было за ним с метлой. А Яшка лишь отскочил от него шагов на пять и пригрозил:

– Смени пленку. А то все эти твои елки-палки переломаю!

Дворник махнул рукой:

– И откуда у нас, в советское время, такой дурной народ берется? И учат их, и дворцы им строят. А на что такой дубине дворцы?

И ушел.

Антон сияющими глазами смотрел на Яшку. Сам дворник, сам Данила Петрович сдался, не справился с Клеткиным! Весь этот вечер Антон учился плевать сквозь зубы, чтобы хоть немного быть похожим на Яшку Клетки на.

С тех пор, словно привороженный, Антон бродил по улице в надежде встретить Яшку, стоял у ворот двора, где жил этот отчаянный человек, заглядывал в калитку. Иногда, завидев стаю голубей, взлетающую над крышами в голубом утреннем сиянии, он бросал игру, отходил от ребят и мечтательно глядел, как поблескивает под солнцем голубиное крыло, как стремительно падают птицы вниз темными комочками и, вдруг взвиваясь, тонут в небесной синеве… В такие минуты Антон не слышал и не видел никого, он был там, с Яшкой, на глухом пустыре за сараем, который неотступно тянул его к себе тревожным очарованием запрета.

Яшкина жизнь обрывками доносилась до него. Антон видел, как иногда Яшка вскакивает в трамвай и уезжает куда-то в «центр». Ему было известно, что Яшка не пропускает ни одной кинокартины в их заводском клубе. «Тарзана» Яшка смотрел много раз и по-тарзаньи умел кричать даже лучше, чем сам Тарзан. Люди пугались по вечерам, когда из тьмы заднего двора неслись над улицей его дикие завывания, а маленькие ребята вздрагивали в постелях. Вздумал было в ответ ему завыть и Антон, но отец так рассердился, что оставалось только немедленно умолкнуть и украдкой вздохнуть.

Яшка любил поговорить о кинокартинах, И всё-то он знал, и всё-то понимал. «Попрыгунья»? Мура! «У стен Малапаги»? Тоже мура. «Смелые люди» – это ничего, смотреть можно. «На заставе» – тоже ничего… И Антону было ясно, что нет такой картины на экране, о которой у Яшки не было бы своего мнения. Это был очень знающий человек!

– А вы что знаете, улитки? – сказал однажды Яшка Антону и еще двум-трем ребятишкам, которые разинув рот слушали его рассказы. – А вы что видели?

Антон хотел сказать, что они с Зиной ходили в Зоопарк, потом в Кукольный театр, но тут же раздумал. Яшка скажет: «Детки! В Кукольный театр, за ручку, уа-уа!»

– Да, – сказал он, – хорошо, у тебя деньги есть. В кино небось без билетов не пускают.

– «Деньги есть»! – передразнил Яшка. – А кто мне их дает, деньги-то? Своим разумом добываю. Вот есть у тебя разум?

Антон поежился, он что-то не знал – есть ли у него разум? Кажется, есть. Но тогда почему же он не добывает денег?

– Ну, есть или нет?

– Есть, – нерешительно сказал Антон.

– А догадка есть?

– Нету, – сдался Антон.

– Вот то-то, что нету. А денег кругом сколько хочешь.

Клеткин раздул широкие ноздри, и короткий нос его с глубокой переносицей стал похож на маленький шалаш.

– Денег сколько хочешь, только бери.

Ребятишки жадными глазами глядели на Клетки на и не знали, верить ему или не верить.

– А где они? – простодушно спросил Антон.

– Где? У любого человека. Вот идет по улице человек, а у него обя-за-тельно в кармане деньги есть.

– Да! Полезешь, а он тебя за руку! – сказал кто-то из ребятишек.

– Конечно, за руку. И в милицию. А уж там тебе – всё. Сеанс окончен! И правильно. Не лезь в чужой карман.

– А тогда как же? – растерялся Антон.

– Эх, догадки у вас ни у кого нет. Попросить надо. «Дяденька, дайте две копейки! Шел за хлебом, потерял, теперь не хватает, от мамки попадет!» Вот и все. Кто же две копейки пожалеет? Пожалуйста! Ты сейчас: «Спасибо, гражданин!» А как отошел – опять: «Тетенька, две копейки… Не хватает!» – и еще тебе. Часу не пройдет, а денег у тебя уже на два сеанса. Понятно?

В этот вечер Зина заметила, что Антон, сидя за книжкой, часто задумывается о чем-то. Сидит, будто читает, а у самого глаза уперлись в скатерть и мысли где-то очень далеко.

– Ты спишь? – окликнула его тогда Зина и засмеялась: – Папа, смотри, наш Антон, наверное, стихи сочиняет, вон как задумался!

Но Антон в это время решал вопрос: попросить – так же плохо, как в карман залезть, или это ничего? Если спросить об этом у отца или Зины, то они оба удивятся и рассердятся, почему такие мысли бродят у него в голове, и, пожалуй, тотчас догадаются, что он виделся с Яшкой.

Конечно, Антон никогда и не подумает залезть кому-нибудь в карман. Чтобы Антон стал жуликом? Да от одного этого слова мурашки бегут по спине. Антон никогда не взял бы чужих денег. Вот пришел бы он, например, в школу, а там на полу валяются деньги. Так разве он взял бы их? Просто поднял бы и отдал учительнице. Но попросить… А что плохого, если попросить? Ведь человек, если не захочет, то и не даст. А если даст – значит, ему не жалко…

Вечерами Антона увлекали мечты. Зина делала уроки, готовилась к экзаменам. Отец что-то чертил, напряженно сдвинув брови, – он ведь тоже учился, хотел получить настоящее образование. Изюмка тихо играла на диване, строила домики из спичечных коробок. А потерявший спокойствие Антон, забыв про книгу, звенел пригоршнями мифических[1] монет в карманах. Жизнь заманчиво и радостно раскрывалась перед ним, кинокартины одна за другой вспыхивали на экране. И разве только кино? А мороженое? Сливочное, клубничное, с вафлями… А конфеты? Только подойти к ларьку – и любая конфета твоя!

Если бы Зина повнимательней поглядела на него в тот вечер, она бы заметила, что Антон не дремлет над книгой и не сочиняет стихов. Она бы поняла, что в душе ее младшего брата происходит что-то неладное, а если бы поняла, то сумела бы выспросить обо всем и вовремя предостерегла бы его. Но Зине тогда и в голову не приходило, что Антон может что-нибудь скрыть от нее, и она опять ничего не заметила.

ВИШНЕВОЕ ВАРЕНЬЕ

Успех пришел не сразу. Антон начал с того, что робко остановил женщину с желтой хозяйственной сумкой, спешившую в магазин.

– Две копейки? – сурово переспросила она, остановившись на ступеньке магазина. – Это на что же тебе?

– На кино, – растерявшись, ответил Антон.

– Ишь ты, какой быстрый! – Черные глаза этой женщины так и жгли Антона. – А два шлепка не хочешь? Давай-ка веди меня к своей матери, я у нее спрошу, почему она тебе разрешает побираться? Ну-ка, веди, веди!

– У меня нету мамы! – испуганно крикнул Антон. И, видя, что женщина хочет взять его за рукав, бросился бежать.

После этого они с Яшкой Клеткиным сидели на старых досках за сараем, среди грязных предвесенних сугробов, и Яшка поучал его:

– А ты никогда к таким не подходи. Если с авоськой – то подальше. Эти и на рынке из-за каждой копейки торгуются. Вот как моя мать – полдня простоит, если что на копейку дешевле. А ты хочешь, чтобы она тебе две копейки дала! Эх, нет у тебя смекалки, чего нет, того нет!

Яшка почесал свою косматую, заросшую голову, сдвинув ушанку на ухо. Антон заметил, что руки у Яшки черные и что вообще неизвестно, когда он был в бане.

– А тебе не влетает от матери… что не умываешься? – осторожно спросил Антон.

– А ей-то какое дело? – удивился Яшка и растопырил короткие пальцы. – Грязные, да? Ну и что же? Мои руки! Не ее.

Антон легонько вздохнул: попробовал бы он так ответить Зине. Другой раз до смерти не хочется мыться, прямо тоска берет. Но Зина все равно заставит, а то еще и сама начнет щеткой тереть.

– А это потому, что ты волю над собой даешь, – объяснил ему Яшка. – Вот они и делают с тобой, что хотят. Со мной небось никто ничего не сделает!

Смелый человек этот Яшка Клеткин, отважный. Не то, что Антон, который каждого Зининого слова слушается.

– А ты подходи всегда к дядькам, – учил дальше Яшка Клеткин, – если с работы идут, с завода – к ним не подходи. Эти строгие. А ты к тем, которые с портфелями. Они спешат всегда, а в карманах у них постоянно мелочь. Даст и не посчитает, лишь бы ты отстал от него. А ты тут же и отстанешь, целоваться не обязательно. Вот и все – сеанс окончен.

Яшка вытащил из кармана пачку папирос, с треском раскрыл ее, взял папиросу, закурил. Он сидел нога на ногу, плевался длинными плевками и пускал дым из широких ноздрей. Антон чувствовал себя ничтожеством.

– Хочешь? – Яшка протянул Антону папиросу.

Антон затянулся и тут же закашлялся до слез.

– Мал еще, – небрежно сказал Яшка. – Уа, уа!

Это «уа-уа» было нестерпимо. Подожди, Антон докажет, что никакой он не «уа».

Дня через два он пришел к Яшке, звеня монетами в кармане. Это уже не был звон, созданный мечтами. Это звенели настоящие монеты. Забравшись за сарай, Антон и Клеткин пересчитали их. Клеткин забрал себе половину за науку. Антону было не жалко, пусть берет. Тут осталось и ему на дневной сеанс.

В этот день Антон украдкой сбежал из школы и посмотрел «Подвиг разведчика». Вот это была картина!

Антон не сводил глаз с экрана, сердце у него замирало. Иногда Яшка напоминал ему, чтобы закрыл рот, но Антон только отмахивался.

За обедом он проговорился:

– Знаешь, Зин, а как шпион-то за ним ходил… Я чуть не умер!

– Какой шпион? – удивилась Зина.

– А ты разве не смотрела «Подвиг разведчика»?

– Я смотрела. Только тебя с нами тогда не было. Ты что, сегодня в кино ходил?

– Да.

– А кто тебе билет купил?

– Ну, мы всем классом ходили… Мы же… Анна Павловна покупала.

– Только на скатерть не плескай, – сказала Зина. – Что ты так ложкой болтаешь? Смотри, суп-то через край летит!

Зина забеспокоилась, что Антон прольет суп, и не увидела, как он смутился, как мучительно покраснел.

Скверно было в этот час на душе у Антона. Обманул Зину, свою любимую старшую сестру!

После обеда он помогал ей мыть посуду. Сам вызвался сходить за хлебом. Играл с Изюмкой, пока Зина готовила уроки. И все заговаривал с ней, ласкался… А Зина думала, что, может быть, Антон сегодня почему-нибудь вспомнил маму, затосковал, и старалась сама быть с ним поласковей.

«Никогда я больше не пойду к этому Яшке Клеткину, – покаянно думал Антон, лежа в постели, – не пойду, и все! «Это он так думал сегодня. А назавтра снова стоял у Клетки на во дворе.

– Ты уже настрелял что-нибудь? – спросил Клеткин.

– Нет еще, – ответил Антон, – и потом… я больше не буду. Вдруг наши узнают…

Клеткин презрительно сплюнул:

– Уа-уа. Сеанс окончен. А я хотел тебе одно дело сказать. Ну раз так – катись колбаской по Малой Спасской.

– А что? Какое дело? – заинтересовался Антон.

– Дело простое, как стеклышко. Ты варенье любишь?

– Какое?

– Ну вишневое, например.

Антон улыбнулся, не понимая, к чему речь.

– Конечно, люблю.

– А поел бы сейчас вареньица?

– Конечно, поел бы. А где оно у тебя?

– Оно у меня пока что стоит вон в той квартире, за окном. Видишь?

Клеткин показывал на чье-то окно в первом этаже старого деревянного флигеля. Там за стеклом на подоконнике стояла литровая банка варенья, перевязанная голубой тесемкой. Антон широкими, недоумевающими глазами посмотрел на Яшку.

– У тебя?.. Да разве это у тебя? Это же у чужих!

– Пока что у чужих. А вот, если ты войдешь в квартиру и скажешь: «Можно мне ну… Анну Ивановну?» А тебе скажут: «Таких тут нету». Ты опять: «А мне сказали, что она сюда переехала». Ну и еще что-нибудь. Там старая такая тетка живет, заговори ей зубы, а потом скажи: «Ну, значит, я ошибся»… Вот и все. И уходи. Целоваться не обязательно. Понял?

Антон кивнул головой.

– Понял.

– Сумеешь?

– Сумею. А для чего?

– Эх, нет у тебя смекалки. Никакой! Это игра такая. Ну ступай. А потом приходи за сарай.

Антон все так и сделал, как велел ему Клеткин. Поговорил с доброй старой женщиной, которая открыла ему дверь. А потом отправился за сарай, радуясь, что так хорошо сумел разыграть ее. Яшка сидел на старых досках и открывал банку с темным вишневым вареньем. Голубая тесемка валялась на почерневшем, подтаявшем сугробе.

– Ой! – удивился Антон. – Откуда? Как?

– А так, – спокойно ответил Клеткин, – садись и ешь. Разговаривать после будешь.

Они ели варенье прямо из банки через край. Темные, налитые сладостью вишни таяли на языке. Антону сначала казалось, что, если бы у них было хоть пять таких банок, он все варенье смог бы съесть один. Он старался повыше запрокинуть банку, чтобы как можно больше попало в рот этой тягучей, густой вишневой сладости. Варенье текло по подбородку, попадало за воротник, длинные медленные капли падали на рубашку, на распахнутое пальто. В банке оставалось чуть поменьше половины, когда Яшка вдруг оттолкнул варенье:

– Ешь сам. Не хочу больше.

Но и Антон, к своему удивлению, больше не хотел, чересчур сладко, приторно до отвращения. Ни одной этой набухшей сладостью ягоды он больше не мог взять в рот.

– Ешь, чего ты, – сказал Яшка. – Сам же хотел варенья!

– Отнеси лучше домой, – попросил Антон.

То, что полчаса назад казалось ему необыкновенной, похожей на чудо удачей, сейчас было невыносимо тягостным и противным.

– Ешь, ешь, – настаивал Клеткин. – Куда это мне домой нести? Думаешь, мать за ворованное похвалит?

«Ворованное»!

Антон вдруг прозрел. Пока он разговаривал со старой женщиной, Яшка вытащил банку в форточку. У Антона что-то задрожало внутри. Он встал и начал мыть жестким, остеклившимся снегом липкие руки, оттирать пальто. Брошенная тесемка от банки пронзительно голубела на сугробе.

– Ты что это? – насторожился Клеткин и по-недоброму прищурил и без того узкие глаза. – Может, пойдешь расскажешь? Предателем хочешь быть?

«Предателем»? Антон всегда знал, что предатели – это самый подлый народ на земле, что предателей все презирают, что лучше умереть, чем стать предателем.

– Никакой я не предатель, – сказал Антон расстроенно, – только я не хочу… ворованное.

– А, когда наелся, теперь «не хочу»? Ну и не надо. Но смотри, – добавил Яшка с угрозой: – если кому доведешь – то ведь и я доведу. Воровали вместе и ели вместе. Мне-то мой отец ничего не скажет, а вот твой-то отец с тобой поговорит!

У Антона по спине пробежал озноб.

– А я и не скажу… Чего ты еще! Буду я говорить, что ли? Я и не собираюсь даже…

– Пока ты не соберешься, до тех пор и я не соберусь, – сказал Яшка, снова принимаясь за варенье, – а если ты соберешься – пощады не жди. Все. Сеанс окончен, целоваться не обязательно.

Антон ушел от него с внутренней дрожью. Несчастный, презирающий себя, он пришел домой и сразу стал укладываться спать.

– Ты что это? – удивилась Зина. – Еще и восьми нет!

Антон молча снимал рубашку. Зина, приглядевшись к нему, испугалась.

– Да ты болен, Антон! Сейчас я тебе чаю с малиновым вареньем дам.

– Не хочу я варенья, не хочу! – вдруг зарыдал Антон и зарылся головой в подушку.

– Ну так и есть, заболел! – Зина принялась укрывать Антона сверх одеяла теплой шалью. – Ой, скорей бы папа приходил! Надо доктора…

– Да не заболел я, не заболел! – с рыданиями повторял Антон. – Не надо мне доктора, не заболел я!

У отца сразу осунулось лицо, когда он увидел Антона в постели. Смерили температуру, оказался легкий жар. Отец заставил Антона проглотить таблетку и все подходил к нему, все прикладывал руку к его вспотевшему лбу, заглядывая ему в глаза темными встревоженными глазами:

– Ты что ж это, брат? Смотри у меня. Никто тебе разрешения не давал болеть-то!

У Антона от этих ласк и забот еще безысходней томилась душа. Он снова и снова начинал плакать: из-за того, что отец и Зина его так любят, а он их обманывает; из-за того, что он теперь вор и если отец узнает, то выгонит его из дома. А если и не узнает, то все равно Антону – вору и обманщику – невозможно будет жить на свете.

Изюмка, увидев, что Антон плачет, тоже заревела. И у Зины, глядя на них, навернулись слезы на глаза.

– Ну полно, что вы, я ведь тут, с вами… – Отец начал и не договорил, сел рядом с Антоном у его постели. Он чувствовал, что если скажет еще что-нибудь, то и у самого сорвется голос и тогда он совсем расстроит своих детей, которые так рано остались у него без матери.

Антон взглянул на него, на его усталое, встревоженное, с подчеркнувшимися скулами лицо… Может, взять сейчас, да и рассказать обо всем отцу? Вот тогда и болезнь сразу пройдет и все станет ясно, как жить дальше. Вот сейчас возьмет да и расскажет. Антон приподнялся было… Но решимость тут же оставила его. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Нет, он не может сказать отцу такие страшные слова, что его Антон – вор и обманщик. Ему было тошно, вишневое варенье душило его тягучим отвращением. А из глаз все не уходила, куда бы он ни глядел, тесемка от банки, пронзительно голубеющая на темном дырчатом снегу.

Антон глубоко вздохнул и закрыл глаза. Нет, он ничего не скажет отцу. Но уж теперь-то он больше никогда не пойдет к Клеткину. Никогда!

НАРУШЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

Зина почти не знала Клетки на. В школе он у них был всего один год, да и то перед экзаменами скрылся. Зина слышала, что пионеры из четвертого класса ходили к нему домой, но он от них спрятался. Ребята пошли еще раз – их встретил пьяный Яшкин отец и выгнал из квартиры. И что же Антону нравится там, что интересного он там находит?

Клеткин был просто противен Зине. И потому, что он ходил вечно немытым, с оторванными пуговицами. И потому, что он нахально смеялся над пионерами и над всеми их делами, считая все их заботы детскими забавами, «уа-уа». И больше всего потому, что он уводил у нее Антона, что он делал их кроткого, простодушного Антона похожим на себя, со своими плевками, со своим презрением ко всем хорошим ребячьим делам.

Теперь, когда Изюмка уехала и занятия в школе окончились, Зина решила как следует заботиться о младшем брате.

– Больше не отпущу от себя Антошку!

И утром, прибрав комнату, она весело сказала:

– Антон, знаешь что – не поехать ли нам с тобой на Выставку?

Антон едва поверил своим ушам:

– На Выставку? И меня возьмешь?

– Конечно.

Он глядел на Зину прежними открытыми, широкими глазами, в которых так и лучилась огромная ребячья радость.

– А кто еще поедет?

– Я и ты.

Антон со счастливым визгом запрыгал на одной ножке. Зина почувствовала угрызения совести – как же мало занимается она Антошкой, как мало думает о его радостях! Правда, некогда ей – то уроки, то хозяйство, то пионерские поручения… Но нет, нет, это не оправдание. У них нет матери, а она – старшая сестра!

Зина с нежностью посмотрела на Антона. Дурачок! В третий класс перешел, скоро в пионеры будут принимать, а он еще вон какой дурачок! Зина засмеялась, поймала Антона и шутя отшлепала его.

– Расти, Фома, прибавляй ума!

– Прибавлю, прибавлю! – смеясь, закричал Антон. И, заглядывая сестре в глаза, спросил: – Зина, а можно нам и Петушка взять?

– Петушка? Ну что ж. Если мама пустит, возьмем и его.

Антон побежал звать Петушка. Зина оделась, натянула на голову свой старенький, съежившийся голубой берет и подошла к зеркалу. Зеркало, висевшее в простенке, было словно кусочек зеленоватой неподвижной воды, ни одного луча солнца не проникало к нему. И словно из воды проглянул оттуда милый облик белокурой девочки с серьезными светлосерыми глазами, с нежно очерченными темными ресницами. Эти неожиданно черные ресницы на безбровом светлоглазом лице придавали ему какую-то особую трогательную прелесть. Но Зина не видела этой прелести, она не нравилась себе – «вся белесая, как опенок какой». Если бы ей хоть чуточку быть похожей на Тамару Белокурову! Для Тамары природа красок не пожалела: яркие каштановые кудри, яркие синие глаза, черные бровки дугой, словно выведенные кисточкой. Родятся же на свет такие красивые люди!

Зина со вздохом отошла от зеркала. Ну где они там, эти малявки?

Сильно хлопнула в прихожей дверь. Антон и Петушок бурно ворвались в комнату.

– Пустили! – кричали они в два голоса. – Мама пустила! Только не велела убегать от Зины!

Вслед за ними неслышно вошла Фатьма.

– Это что здесь такое? Новгородское вече, что ли, крик такой?

Узнав, что собрались на Выставку, Фатьма разочарованно подняла брови:

– Ну вот. А я ведь за тобой, Зина!

Зина сунула в карман ключи от квартиры и, проверяя, не забыла ли взять с собой деньги, рассеянно спросила:

– А что? Куда?

– К Тамарке. К двум часам. Какой-то пир затеяла, вот и зовет теперь нас всех. Антонина Андроновна говорит: «Пусть к тебе все твои подружки соберутся, надо же попрощаться на лето».

Антон и Петушок сразу притихли. Они со страхом глядели на Зину, ожидая, что сейчас все может рушиться, и в то же время не веря этому. Не может быть, чтобы Зина допустила такую несправедливость, ведь она же им обещала!

Зина медленно, словно еще не сознавая, что делает, стащила с головы свой голубой берет.

– А кого еще она позвала?

– Симу Агатову позвала, Андрюшку. Кажется, Васю Горшкова.

– Горшкова-то надо бы. Он ей всю зиму по математике помогал.

– Еще Гришку Брянцева.

– Ну уж Брянцева обязательно: она его из-за одного галстука позовет! Он же теперь при галстуке ходит!

Зину уже начинал увлекать разговор, в ее глазах заиграли огоньки.

– Потом какая-то еще ее подруга придет, маминой знакомой дочка, – скороговоркой продолжала Фатьма, – потом какой-то знакомый этой подруги… Ну, в общем, весело будет!

Антон легонько потянул Зину за рукав. Зина оглянулась на него вся уже отсутствующая, вся уже устремленная туда, в это необычайное событие – пир у подруги!

Круглое лицо Антона было красноречивым – на лбу собрались горькие складочки, губы сложились сковородником, а в широких голубых глазах бегали слезинки.

– А как же мне с ребятами?.. – нерешительно сказала Зина.

Но Фатьма не отступала:

– Ну, а что ребята? Сегодня поиграют на пионерском дворе. А завтра съездите на Выставку. Вот и все. Правда, ребятишки?

– Нет. Не правда, – глухим голосом ответил Антон.

Зина села на диван и притянула к себе Антона.

– Антон, – сказала она, глядя ему в глаза, – видишь, какое дело-то? Выставка и завтра будет на том же месте, а этого бала завтра уже не будет. И подумай-ка, все мои подруги соберутся, все мои товарищи, а меня не будет с ними. Разве это хорошо?

Петушок, насупившись, молча направился к двери. Антон вздохнул и понурил голову. Он ничего не мог противопоставить красноречию Фатьмы и Зины, кроме своей горести.

– Ведь ты же не эгоист, Антон, правда? – продолжала Зина, хотя сердце ее сжималось.

Она знала, как трудно отказаться от радости, в которую человек до конца поверил. Она никогда не нарушала своих обещаний. Но сегодня… А может, все-таки поехать на Выставку?

– Артемий тоже придет, – как бы между прочим сказала Фатьма, разглядывая какую-то книжку на Зинином столике. – Тамара его звала…

При этих словах чашки весов вздрогнули и переместились. Чашка, на которой лежали радости Антона, взлетела кверху.

– Ну скажи, Антон, ведь ты же не эгоист? – продолжала Зина. – Ты же можешь потерпеть до завтра, а?

Антон, ни слова не говоря, начал снимать новую курточку, которую Зина только что надела на него. Зина изо всех сил крепила сердце, чтобы не махнуть рукой на весь этот бал.

Атмосферу трагедии разбил легкий смех Фатьмы:

– Ну почему столько расстройства, чего вы оба нахохлились? Чудак ты какой, Антон! Привык ходить за Зиной, как хвостик все равно. А уже большой!

– Нет, что ты, – стараясь задобрить Антона, возразила Зина, – он у нас знаешь какой самостоятельный. За хлебом один ходит. И еще куда-то по своим делам ходит, даже я не знаю! Ну не тужи, Антон, завтра мы обязательно поедем с тобой на Выставку. Ладно?

– Ладно, – коротко, со вздохом согласился Антон.

– А сейчас ты пойдешь в пионерский двор. Ладно? Возьми конфетку, ступай.

Проводив Антона, Зина вернулась в комнату с расстроенным лицом.

– Ну что ты, Зина, – ласково упрекнула ее Фатьма. – Ну какая беда случилась? Нельзя же все только для ребят, для себя тоже что-нибудь нужно… Ты в каком платье пойдешь?

Это был самый верный ход, чтобы переключить направление мыслей.

Зина достала из шкафа белое в голубой горошек платье и голубую ленту в косу.

– Как думаешь – ничего? У меня ведь нет другого.

– Что ты! – восхитилась Фатьма. – Очень хорошее! Оно тебе так идет, прямо Белоснежка!

– Уж скажешь!

– А я в этом… – Фатьма расправила подол своего полосатенького платья. – Я подпушку выпустила. Не заметно?

– Ничуть не заметно!

Радость предстоящего праздника захватила Зину. Где-то в душе было неспокойно – обидела она Антона! Но тысячи оправданий заглушали это неприятное чувство. Ведь надо же и ей когда-нибудь попраздновать, ведь это ее пятнадцатая весна! Слишком тесно набиты ее дни всякими заботами и делами, а повеселиться и порадоваться так хочется!

Зине казалось, что ноги ее совсем не касаются тротуара. Они шли с Фатьмой, взявшись за руки, будто маленькие, и смеялись из-за каждого пустяка. У Фатьмы расстегнулась резинка от чулка – расхохотались до слез. Зина, заглядевшись, попала в канавку с водой – чуть не умерли со смеху. Весеннее солнце щедро светило им, воробьи кричали им: «Здравствуйте!», окна домов приветливо глядели на них, старые деревья кивали им свежими ветками, полными трепетных солнечных огней.

«Это наши девочки, – словно говорила старая улица, – я помню их еще первоклашками. Они вместе бегали в школу. Я помню, как дружно топали по асфальту их маленькие ноги. Правда, случилось однажды, что эти девочки перестали верить друг другу, перестали ходить вместе. Но это была ошибка, ошибка! А теперь они уже выросли, на груди у них комсомольские значки. Наши девочки никогда не снимают этих значков, наши девочки гордятся ими! Вот как весело идут подружки, как горят их щеки, как сверкают глаза – ну что ж! Пускай повеселятся, они такие молоденькие!»

ПИР У ТАМАРЫ БЕЛОКУРОВОЙ

Тамара Белокурова ждала гостей.

Ее мать Антонина Андроновна, нарядная, как павлин, ходила из комнаты в комнату, оглядывая свои владения – все ли стоит на местах, стерта ли пыль с полированных столов и шкафов, красиво ли разложены пестрые подушки на диванах.

Новая домработница Анна Борисовна, пожилая, толстая и ворчливая, была не так расторопна, как Ирина. А Ирина ушла. Поступила, видите ли, в техникум. Переехала в общежитие. Ну что ж, пусть узнает, как жить на стипендию. Здесь ела что хотела, первый кусок ее – а как же у них, у домработниц? Как ни гляди – не углядишь! А там живо поясок свободен станет. Вспомнит еще свою хозяйку Антонину Андроновну!

С чувством тревоги она заглянула к Тамаре. Ну так и есть: постель еще не убрана, всюду валяются чулки – на стульях, на диване, даже на письменном столе. Да разве Ирина допустила бы это?

– Анна Борисовна! – с рокотом отдаленного грома в голосе позвала Антонина Андроновна. – Пожалуйте-ка сюда!

Анна Борисовна степенно вошла, вытирая фартуком мокрые, покрасневшие от горячей воды руки. Лицо ее, круглое, поблекшее, хранило выражение собственного достоинства, а светлые, выцветшие глаза смотрели спокойно и сурово.

– Анна Борисовна, это что же за безобразие такое, а? – Антонина Андроновна дала волю своему гневу и мощному голосу. – Скоро придут гости, а здесь… Это что же?!

– Непорядок, – согласилась Анна Борисовна. – Только, думаю, девушка сама должна за собой постель убирать. Мои дочери, бывало, с шести лет за собой убирали.

– Ваши дочери! – Антонина Андроновна пожала своими широкими толстыми плечами. – Но если ваши дочери такое отличное воспитание получили, то как же они позволяют вам по чужим кухням ходить? Хорошие дочери до этого не допустили бы!

По лицу Анны Борисовны прошла мрачная тень, две горькие морщины появились у рта.

– Да, плохие у меня дочери, – слегка понурив голову, негромко сказала Анна Борисовна: – Одна в партизанском отряде погибла… Другая вместе со своей санчастью под Сталинградом могилу нашла…

Антонина Андроновна смутилась.

– А что я по чужим кухням хожу, – продолжала Анна Борисовна, принимаясь застилать Тамарину постель, – так надо же работать где-нибудь. Не сказать, что нуждаюсь, я за своих дочек пенсию получаю. Да ведь не без дела же сидеть. Не урод ведь я, не калека еще. Совестно по земле-то без дела ходить. Работа – какая бы ни была – все работа. А человек без работы – это как сорняк в поле. Кому он нужен, только зря хлеб ест.

Анна Борисовна ловко заправила постель и заспешила в кухню – у нее там что-то жарилось.

– Скажите, – проворчала Антонина Андроновна, – «сорняк в поле»! Это что же, не про меня ли? А разве я ничего не делаю? За хозяйством смотрю, дочь воспитываю. Целая квартира на моих руках. Да еще работница. И все одна управляюсь, без мужа…

Воспоминание в муже совсем погасило праздничное настроение Антонины Андроновны. Она машинально взяла со стола тоненький скомканный Тамарин чулок и опустилась на стул. Вот уже третий год, как инженер Белокуров по призыву партии уехал в МТС. И с тех пор – ни встречи, ни звука его голоса, ничего… Только денежные переводы и на переводах коротенькие сообщения о том, что он здоров, что все благополучно, и просьба к Тамаре, чтобы писала почаще. И ни разу он не позвал к себе Антонину Андроновну, и ни разу ни полслова о том, что скоро вернется. Ведь два года отработано, срок закончился. Но этот странный человек словно и забыл, что у него есть родной дом, что у него есть семья… В чем дело?

Впрочем, пусть поступает как знает. Антонина Андроновна ему не скажет ни слова, у нее тоже есть гордость. Рано или поздно приедет. Вот тогда-то она и отыграется! «Ты обо мне совсем не заботишься!» – «А ты обо мне заботился, когда оставил одну?» – «Куда же вы собрались с Тамарой, мне же одиноко одному!» – «А мне не было одиноко одной, когда ты жил там, в своем совхозе?» Уж она найдет, как расплатиться с ним и за тайную обиду его пренебрежительного молчания, и за то, что не звал ее к себе, не тосковал о ней, и за то, что не находил времени побывать дома – то у него посевная, то у него уборка, то у него хлебосдача… Все для него важно, все нужно, все интересно, кроме жены. А жена для него словно собака – сторожит квартиру, и ладно.

Слезы обиды и оскорбленной женской гордости закипели в груди Антонины Андроновны, подступили к горлу. Что делать, что ей делать, в конце концов? И сколько же это можно еще терпеть?

Постукивая каблучками лакированных туфель, в комнату вошла Тамара. Антонина Андроновна тотчас овладела собой.

– Убери комнату. Что это все разбросано у тебя?

– Но я уже оделась! – Тамара развела руками. – Почему ты мне раньше не сказала?

Тамара была похожа не то на бабочку, не то на розовый цветок. Яркие каштановые волосы, коротко подстриженные и завитые, кудрявой шапочкой лежали на голове. Шелковые розовые оборки топорщились над голыми руками, топорщились и на широком подоле.

– Ведь я же вся сомнусь!

– А ты не знала, что за собой убирать нужно? Вон у Анны Борисовны дочери с шести лет убирали.

Тамара улыбнулась:

– Но ведь у Анны Борисовны работницы не было. И вообще, мама, – продолжала Тамара, убирая чулки в ящик письменного стола, – мне кажется, что нам с работницами не везет. Ирина такая дерзкая была, она меня так мучила!

– Мучила? – Антонина Андроновна встрепенулась, как наседка, завидевшая коршуна. – Как это мучила? А почему ты мне не говорила?

Ирина, молодая задорная девушка, бывало, дразнила Тамару за двойки – но об этом не стоит говорить. Ирина презрительно обходилась с ней, когда заставала Тамару подслушивающей у дверей – об этом тоже не стоит. Ирина стыдила ее за неряшливость – пожалуй, и это тоже…

– Да что вспоминать! – Тамара тряхнула кудрями, словно отгоняя ненужные мысли. – Я тогда маленькая была, сейчас-то она не посмела бы. Но вот эта… Мне кажется… Мне кажется, что она тебя, мама, просто не уважает!

Антонина Андроновна нахмурилась. Она и сама чувствовала, что Анна Борисовна только служит ей, но совсем не уважает ее.

– Все понятно, – сказала она, невольно вздохнув. – Был бы отец дома, так все бы меня уважали. А вот как осталась женщина одна, так всякий норовит обидеть.

Антонина Андроновна горестно подперлась рукой. Этот исконный бабий жест, пришедший из старой крестьянской семьи, знавшей и нужду, и недород, и тяжкую заботу о завтрашнем дне, жест, унаследованный от матери, бабок и прабабок, покоробил нарядную барышню Тамару.

– Мама, ты сейчас запоешь «Раз полосыньку я жала»… Антонина Андроновна встала и гордо выпрямилась, словно напрочь отрекаясь от своих извечно работавших на земле предков.

– Я не знаю, что думает твой отец, – сказала она с раздражением, – когда кончится это его самомучительство! Если бы хоть понять, для чего он это делает, кому хочет угодить или угрозить? Ведь не объясняет же ничего!

Тамара повернула к себе карточку отца, стоявшую на ее столе. Худое лицо, запавшие черные глаза, иронический склад губ… Таким он уезжал от них, чужой, замкнувшийся, отгородившийся от них с матерью своими, только ему известными делами и заботами. Возникло видение – весна, дымящийся сырой асфальт перрона, пронзительные до боли гудки электричек. На площадке поезда дальнего следования стоит отец. Поезд уже трогается, а отец все повторяет Тамаре:

«Так приедешь? Договорились?»

И Тамара сквозь слезы улыбается ему и тоже повторяет:

«Приеду, обязательно приеду!»

Но вот два года прошло, а Тамара так и не собралась к отцу. Мать, уязвленная тем, что отец зовет только Тамару, будто ее, его жены, и нет здесь, ни разу не напомнила Тамаре о ее обещании.

Что делать, так сложилась жизнь. То она ездила с мамой выбирать дачу, а потом они переезжали туда. И на другое лето так же. На даче собрался веселый круг знакомых, танцы, игры, прогулки, лодка на Москве-реке… И так все дальше и дальше отходила в прошлое эта площадка вагона, и облик отца, и его зовущий голос. А теперь – куда же ехать? Он и сам скоро вернется домой.

На даче Тамара подружилась с дочкой Лидии Константиновны Олечкой. Маме очень нравилось это знакомство. У этой семьи была своя дача, своя машина. Что ни говори, а очень удобно иметь таких друзей. Лидия Константиновна помогла снять дачу Антонине Андроновне, она охотно подвозила ее и Тамару из города на своей машине. Антонина Андроновна садилась в машину с затаенным негодованием на отсутствующего мужа. Разве, если бы он был нормальным человеком, у нее тоже не было бы своей машины?

Тамара втайне завидовала Олечке, но это не омрачало ее настроения. Ей нравилось быть нарядной среди нарядных, ей нравилось ничего не делать среди ничего не делающих, ей нравилось мчаться в машине (пускай в чужой) мимо колхозных полей, где над чем-то трудились обожженные солнцем люди. Ей нравилось мечтать, лежа в гамаке, среди яблоневой прохлады. Радость трепетала в каждой ее жилке, когда на соседней даче собирались гости и Олечка, никогда не изменявшая неподвижного русалочьего выражения лица, приходила звать ее.

Там, среди Олечкиных друзей, Тамара увидела и отличила одного. Высокий, стройный, с черным изломом бровей, с насмешливо-добрым взглядом. Таким, только таким, как Ян Рогозин, был Гамлет, принц Датский. Вот увидят его сегодня девчонки и все до одной умрут от зависти!

Тамара отодвинула портрет отца, ее глаза уже не видели его. Она вскочила, встряхнула свои оборки.

– Мама, а как ты думаешь, можно мне твои серьги надеть?

– Потеряешь. Они же дорогие!

– Ну, мамочка, что ты! Я примерю, ладно?

Тамара сбегала к матери в комнату и явилась оттуда в материных бирюзовых серьгах.

– Что, скажи, некрасиво, да? Ну скажи, может, снять?

– Оставь, пусть будут. – Антонина Андроновна откровенно любовалась дочерью. – Ты ведь все равно на своем поставишь!

Сбор гостей был назначен на два часа. А в половине третьего квартира уже гудела от говора, от смеха, от звонких восклицаний.

Улыбаясь доброй улыбкой, вошла тихая белокурая Зина Стрешнева. Вместе с ней, смущаясь и краснея, явилась чернобровая Фатьма, неизменная Зинина подружка.

Пришел Вася Горшков, их одноклассник, первый ученик по математике. Он столько раз помогал делать Тамаре задачки, что ей совестно было не позвать его. Долговязый, в потертых, с пузырями на коленках штанах, с вихром на голове, которого он так и не смог ни примочить, ни пригладить, Вася вошел и сразу застеснялся. Он не ожидал, что попадет в такую богатую квартиру, он не смел наступить на ковер, разостланный в прихожей. Вася попятился было к двери. Однако товарищ его, Гришка Брянцев, который везде чувствовал себя как дома, схватил Васю за рукав.

– Хозяйка! – закричал он. – Гость удирает!

Тамара, как птичка, подлетела к ним:

– Ничего подобного, никто не удерет! Проходите в комнаты, ребята!

Раздался новый звонок, вошла Сима Агатова, а с ней – неуклюжий увалень Андрей Бурмистров. Тамара сделала перед ними шутливый реверанс, придерживая кончиками пальцев свои розовые оборки. Тамара и Сима тайно и давно не любили друг друга. Но Сима староста, нельзя не позвать…

– Что это ты прямо как на сцене, – улыбнулась Сима, стараясь изо всех сил быть доброжелательной. – Реверансы, серьги. Это что, для игры?

– Почему для игры? – так же изо всей силы стремясь казаться веселой и простодушной, засмеялась Тамара. – Моя бабушка в пятнадцать лет замуж вышла. А мне уж и серьги нельзя надеть?

И все бы сошло хорошо, если бы Тамара удержалась и не добавила:

– Я же ведь не в школе и не на комсомольском собрании!

– Ах, вот как! – тотчас подхватила Сима, все так же улыбаясь, но уже с недобрыми огоньками в глазах. – Значит, у тебя два лица: одно для комсомольского собрания, другое для дома?

Тамара изобразила чрезвычайно почтительное сожаление:

– Это что – выговор по комсомольской линии? Но я еще не подавала заявление о приеме!

Тамара, шурша оборками, повернулась на одной ноге, Сима прошла в комнату. Они обе поняли, что сделали ошибку: Тамара ошиблась, что позвала Симу, а Сима ошиблась, что пришла.

Андрей, добродушный и неуклюжий, как медвежонок, ничего не заметил. Он видел, что встретились две веселые, задорные подружки и, любя, немножко пощипали друг друга.

– А шарады ставить будем? – сразу спросил он. – Я уже придумал одну!

Тамара ввела гостей с столовую, велела садиться. Разговаривая с ними, она всем существом своим слушала – когда же раздастся тот звонок, которого она так ждала…

И звонок раздался. Тамара бросилась в прихожую:

– Олечка! Лидия Константиновна! – И тут же, с упавшим сердцем, проронила нечаянно: – А где же?..

Олечка поняла:

– Приехал, приехал. Он зашел в кондитерскую.

Тамара порозовела от счастья. Приехал!

– Мама, мама! – закричала она. – Лидию Константиновну встречай!

Антонина Андроновна тотчас явилась из своей спальни, в которой укрывалась от Тамариных гостей.

– Наконец-то! – пропела она. – Как я рада! А то ведь у нас так: народу полно, а встретить некого!

Лидия Константиновна, рыхлая, подкрашенная блондинка, протянула сверкающую кольцами руку:

– Очень рада повидаться с вами, дорогая. Но не будем мешать детям.

Помогая Олечке раздеться, Тамара украдкой быстро рассмотрела ее наряд. Ну совсем простое платье. Только почему оно держится таким пузырем? Ах, да оно же капроновое! Ну конечно, разве Тамарина мать позаботится о том, чтобы и Тамара была модно одета! Вот всегда она должна удариться лицом в грязь. Сшила ей какое-то шелковое. А зачем ей шелковое, когда все носят капрон или тафту!

Олечка, худенькая, хрупкая, с короткими взлохмаченными волосами, бегло оглядела себя в зеркало. Ее большие неподвижные глаза под красивыми, высоко поднятыми бровями не выражали ничего. На первый взгляд даже и не понять было – живой это человек, с мыслями, с чувствами, с бьющимся сердцем, или искусно сделанная красивая кукла, которая говорит, движется, ходит только потому, что внутри ее работает какой-то хитроумный механизм.

– Уж ты не больна ли, девочка? – спросила Антонина Андроновна и тут же изобразила тревогу на своем румяном лице.

Олечка молча повела на нее ничего не выражающими глазами:

– Я вполне здорова.

– Она у нас как водяная лилия, не правда ли? – негромко, но так, что Олечка все-таки слышала, сказала Лидия Константиновна. – Однако давайте уйдем, дорогая, не будем им мешать.

ПРИНЦ ГАМЛЕТ

Гости сразу разделились на званых и избранных. Тамара почувствовала, что ее новая подруга никому не понравилась. Гришка Брянцев сделал за спиной у Олечки недоумевающее лицо, словно стараясь понять, что это такое. Глаза Симы Агатовой насмешливо сверкнули, а этот дурак Андрюшка Бурмистров уставился на Олечку и глядел не спуская глаз, как она двигается, как она, поклонившись, сразу села и протянула ноги, будто очень устала. Андрей глядел на нее до тех пор, пока Сима не дернула его за рукав:

– Ты что? Съесть ее хочешь?

Андрей вспомнил, что неприлично так вот, в упор, разглядывать человека. Да, кажется, и разглядывать было больше нечего.

– Кривляка, – сделал он вывод.

И Олечка с этой минуты потеряла для него всякий интерес.

Тамара, оскорбленная за подругу, села с ней рядом. У них сразу начался какой-то разговор вполголоса. Тамара рассказывала о чем-то с нарочитым оживлением, то хмурилась, то задыхалась от смеха. А Олечка еле улыбалась, еле отвечала, еле приподнимала тяжелые ресницы – она во что бы то ни стало должна была сохранить свой стиль «водяной лилии».

Тамара разговаривала с Олечкой, а сама искоса поглядывала на своих одноклассников, на своих друзей, с которыми так и не подружилась. Она радовалась недоброй радостью, чувствуя, что обижает их и что они вот сидят и молчат, никому здесь не нужные, и не знают, что им делать. Тамара мстила, как могла, мстила за то, что она была плохой пионеркой и плохой ученицей, мстила за то, что, боясь отказа, не подавала заявления в комсомол, мстила за то, что обманывала и лгала им, зная, что они презирают ее за это. Мстила за то, что она так и осталась среди них чужой, несмотря на внешние приятельские отношения, за то, что они никогда не доверяли ей. И вот теперь, нарядная, красивая, в своей богатой квартире она может, наконец, показать, что она не их поля ягода, что у нее в друзьях вот такие богатые, вот такие «стильные», вот такие, приезжающие на вороной сверкающей «Волге»…

А остальные гости и действительно не знали, что им делать. Зина и Фатьма забились в уголок дивана и сидели тихо, как птицы, попавшие в клетку. Вася хмурился и все подбирал под стул долговязые ноги: он страдал от того, что ботинки у него с побелевшими от футбола носами, что брюки у него не отутюжены, что надо лбом у него торчит неукротимый вихор, словно хохол у попугая.

Сима покусывала губу, в черных глазах ее горели сердитые огоньки. Она понимала, что происходит, но еще не знала, как вырваться из этого положения. Понимал это и Гришка Брянцев. Он поглядывал то на одного, то на другого своими светлыми узкими озорными глазами.

«Зачем мы сюда пришли? – спрашивал его взгляд. – Не встать ли да не уйти торжественно?»

Словно подхватив его мысль, Вася вдруг встал и решительно направился к двери. Он больше не мог и не хотел терпеть мучительного положения гостя, которого лишь допустили в дом.

Тамара вскочила, шумя оборками:

– Ты хочешь обидеть меня, Горшков?

Она с упреком глядела ему прямо в глаза. Горшков опустил ресницы:

– Да нет… Чего там – обидеть… Дела у меня есть.

– Никаких дел у тебя нет! – резко возразила Тамара. – Как не стыдно!

– Пошли, ребята, на волейбольную площадку! – объявил Гришка Брянцев. – Чего тут сидеть! Зря только галстук надевал!

Сима с готовностью встала.

Зина и Фатьма поднялись вслед за ней. Если Сима уходит, то…

У Тамары гневно загорелись глаза, щеки побледнели.

«Ну и уходите, – хотелось ей крикнуть, – вылетайте! Пожалуйста!»

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы сдержаться и не крикнуть этого. Она только сверкала почерневшими глазами, не зная, что сделать…

В это время прозвучал звонок. И в комнату вошел новый гость.

– Ян! – Тамара почти побежала ему навстречу. – Наконец-то!.. Знакомься, мои товарищи по школе. И подруги.

В этом слове «подруги» невольно прозвучала ироническая нотка, и девочки, почувствовав ее, переглянулись.

Но что такое вошло в комнату вместе с Яном Рогозиным? То ли его простодушная белозубая улыбка, то ли добрые и какие-то радостные глаза, то ли веселый голос его, а вернее, все это вместе сразу рассеяло нервную атмосферу. Высокий, стройный, с густыми блестящими волосами, зачесанными назад, он был весь какой-то подтянутый, щеголеватый. Чувствовалось, что его радует собственная внешность, радует то, что красив, что хорошо одет. Но эта его радость никого не обижала и не задевала; наоборот, всем глядевшим на него тоже хотелось радоваться вместе с ним и его красоте, и его щеголеватости, и его присутствию. И даже цветок в петлице никого не смешил.

В первую минуту мальчики настороженно подобрались, а девочки застеснялись. Только Олечка не изменила раз заданного выражения лица, она слегка кивнула Яну своей растрепкой-прической и чуть-чуть покривила губы, изображая улыбку. Но стоило Яну заговорить, как все почувствовали себя свободно, всем стало просто, весело, готовая вспыхнуть ссора погасла.

– Да тут дивная компания! – радостно, словно он никогда в жизни не надеялся очутиться в такой очаровательной компании, воскликнул Ян, пожимая руки ребятам. – Как я рад, ребята, честное слово!

С девочками он был почтителен. Зеленоватые красивые глаза его ласково светились из-под длинных ресниц. Зина оробела, когда он подошел к ней, вскочила, как маленькая девочка-второклашка вскакивает перед учителем. Смуглая Фатьма опустила глаза и вдруг залилась густым румянцем: ей показалось, что этот красивый восемнадцатилетний юноша как-то по-особенному поглядел на нее и пожал ей руку. Только одна Сима встретила его ироническим взглядом. Она быстро справилась с первым смущением и совсем холодными глазами за несколько минут успела разглядеть Яна. И как странно – она увидела его совсем другим, чем остальные ребята. Ее смешили маленькие, чуть заметные бакенбарды, которые тянулись у него от виска до половины уха. Она еле удержалась, чтобы не фыркнуть при виде цветка в петлице его голубого пиджака. Сима сдержалась, но насмешка светилась в ее глазах, Сима не сумела, а может, и не захотела ее скрыть.

Ян тотчас почувствовал это.

– Не приемлете? – негромко, с усмешкой спросил он.

– Посмотрим! – в тон ему ответила Сима.

У Яна пропала улыбка, брови приподнялись и горестно изогнулись. Мгновенный облик задумавшегося над жизнью, чем-то разочарованного и тоскующего человека мелькнул перед ней и тут же исчез. Ян уже улыбался:

– Товарищи, а я притащил торт! – объявил он. – Может, сейчас прямо и съедим, а?

– Давайте! – Фатьма подпрыгнула на стуле и хлопнула в ладоши.

– Давайте! Ура! – тотчас подхватил Гришка Брянцев. – Это нам в полдела!

Но Тамара остановила их:

– Ничего подобного! Торт к чаю. А пока давайте играть.

– В шарады, – сказал Андрей, – я уже придумал.

– Отлично! Отлично! – радостно поддержал Ян. – Мы с Андреем начинаем. Кто с нами? Фатьма, хотите?

Фатьма вспыхнула и вскочила:

– Да!

– Я тоже! – немедленно заявила Тамара. – Начинаем!

Ян подошел к Олечке:

– А вы?

– О, нет…

Тамара ревнивыми глазами следила за ними. Да, конечно, он глядит на нее! Вон как заломились у него брови, каким долгим, тоскующим взглядом смотрит он на Олечку, взглядом Гамлета, принца Датского… Ну конечно, Олечка нежная, воздушная, держится как принцесса какая. Конечно, Олечка ему нравится. А разве может ему нравиться она, Тамара, крепкая, грубая, как молодая лошадка, она даже топает, когда ходит!

Но Ян отошел, а Олечка осталась на месте. Нет, Тамаре показалось. Он такой же веселый, как и был. Только вот что это он все глядит на Фатьму? Сколько уже раз она из его уст слышит сегодня это имя – Фатьма, Фатьма, Фатьма!

И Тамара в глубине своей ревнивой души уже почти жалела, что дала угаснуть ссоре, что не выгнала вон всех этих девчонок, всех своих «дорогих» подруг.

Шарады, шарады! Живо была устроена сцена – отодвинули стол и стулья. Из шкафа полетели всякие шарфы, кофты, простыни… Из отцова кабинета явился старый портфель.

Ян был талантлив. Он играл, он дирижировал, он тут же, по ходу действия, сочинял песенки. Публика хохотала, и сами актеры хохотали, убегая за кулисы. И даже Сима, правда то и дело цапаясь с Яном, увлеклась игрой. Зина не участвовала в шарадах. Она была бессменной публикой. Она стеснялась играть, а кроме того, что-то неясное тревожило ее. Она отгоняла эту тревогу, не хотела задумываться и доискиваться причины такого неподходящего настроения. Вытирая слезы, выступившие от смеха, Зина смотрела на Фатьму и, удивляясь, не узнавала ее. Как смела была сегодня Фатьма, как живо и находчиво отвечала она на реплики Яна! Она танцевала, изображала то разбойницу, то няню, то доктора с трубкой. Фатьму словно зажгли изнутри, она так и сияла, так и светилась вся счастьем и радостью.

Казалось, что все накрепко подружились. Всем было просто и весело. И даже Вася забыл, что у башмаков разбитые носы, что брюки у него не отглажены, а на голове торчит вихор.

В столовую все пришли смеющиеся, разгоряченные, со следами грима на раскрасневшихся лицах. И здесь, за чаем и тортом, неизвестно как, снова возникла и разгорелась ссора. Она возникла незаметно, постепенно, словно огонь пробилась из-под остывшего было пепла.

Ян принялся рассказывать анекдоты. Иногда получалось очень смешно, так смешно, что гости чуть не падали со стульев от смеха. Но иногда в этих анекдотах проскальзывало что-то такое, что немножко коробило, и смех становился нарочитым, смеялись, потому что полагается смеяться, если рассказывают анекдот.

А у Зины веселье неудержимо пропадало. Смеялась она ради приличия, даже не вслушиваясь в разговор. Все смеются – значит, надо засмеяться и ей. Но что же случилось, почему так все померкло кругом, стало таким будничным и неинтересным?

Да, конечно, это так: не пришел Артемий. А ведь его-то она и ждала все это время. Артемий не носил таких красивых голубых костюмов и цветов в петлице, он не умел играть в шарады, сочинять песенок и рассказывать анекдотов… И рук девочкам он никогда не пожимает, куда там! Смотрит так сурово всегда, что и не подступишься, а спорщик – лучше не связываться. И все-таки с ним всегда так хорошо, так интересно! Его присутствие – как свежий ветер, как распускающаяся листва… Ну, в общем, Зина не знала, с чем сравнить то светлое, чистое настроение, которое наполняло ее в присутствии Артемия.

Под шум голосов и всплески смеха Зина вспомнила, как они с Симой и с Фатьмой пришли навестить больную учительницу, свою дорогую Елену Петровну. И Андрюшка с Васей пришли. Сидят в ее желтой комнатке на коричневом диване. И Артемий, брат Елены Петровны, здесь же. И, конечно, спор.

«Туманность Андромеды»? Да, тем, кто любит лущить семечки всякой бездарной уголовщины, кто не интересуется будущим науки, у кого спит фантазия, да, тем эту книгу читать не стоит!»

Общий смех, взлетевший над столом, вернул Зину к действительности. Она удивленно оглянулась, оказывается, смеялись над ней.

– Ты заснула? – кричал ей Гришка Брянцев. – Побаюкать тебя?

– Она замечталась, эта Белоснежка с черными ресничками, – сказал Ян с улыбкой, – о чем?

Зина покраснела:

– Да нет, я так. Ни о чем!

– Смотрите на нее – как алый цветок! – продолжал Ян.

Но Тамара тотчас прервала его:

– Ребята, кто был на Выставке? Я все еще не соберусь никак! Говорят, так интересно – и спутники там, и ракеты…

Упоминание о Выставке больно ударило Зину по сердцу. «Антон! Бедный парнишка… Зачем я обманула тебя сегодня? И где ты бегаешь сейчас, один?!»

– Ты о чем? – заметив, как омрачилась Зина, тихонько спросил Андрей.

– Я про Антона вспомнила. Мне надо домой.

Тамара услышала. Она все видела и слышала сегодня.

– Вот еще! – возразила она. – Все только Антон, да Изюмка, да обед, да посуда… У тебя совсем нет личной жизни, Стрешнева!

Зина смущенно покосилась в сторону Яна:

– Почему же? А разве, если я забочусь о младших… и все для них делаю, разве это и не моя личная жизнь? Их – и моя.

– Если все для других, то это уже не личная жизнь, – вдруг флегматично произнесла Олечка.

Она так долго молчала, словно ленясь произнести слово, так безучастно, отсутствующе держалась, что это ее вступление в разговор было всеми замечено. Улыбка чуть-чуть тронула ее губы, Олечка была довольна: уж если она решилась заговорить, так пусть слушают как следует, а то ведь она и опять замолчать может.

– Все для других, – медленно продолжала она, – как это скучно!

– Вот это странное рассуждение, – внезапно осмелев, сказал Вася, машинально взъерошив свой и без того непокладистый вихор. – «Скучно»! А что же тогда весело – все для себя, что ли?

– Горшков, – оборвала его Тамара, – если ты хорошо знаешь математику, то это еще не значит, что ты все на свете понимаешь!

– Ничего, ничего, – ласково вмешался Ян, – Горшков понимает. Да и все люди понимают. Ведь если я, к примеру, ем эту конфетку, – он содрал бумажку с «Мишки на Севере», – то мне все-таки она вкуснее, чем если эту конфетку ест кто-нибудь другой.

– Смотря кто этот другой! – совсем забыв о том, что он в гостях, закричал Вася. – Если это буржуй, фашист какой-нибудь ест, то конечно. А если мой друг, мой товарищ ест или братишка – так почему же? Пускай ест на здоровье. Мне это так же приятно!

Ян рассмеялся, закинув голову.

– Колоссально! – простонал он. – Циклопично!

Олечка снисходительно пожала плечами:

– Некоторые люди так привыкают притворяться, что даже… перед самим собой, не в состоянии быть искренними.

– Ну почему же притворяться? – добрым голосом возразил Ян. – Мальчик просто еще очень… ну, наивен, что ли… Политграмоту знает.

– Вы хотите сказать, что я дурак? – вспыхнул Вася Небольшие бесцветные глаза его заискрились, веснушки утонули в горячем румянце, который охватил не только лицо, но и уши и шею.

Андрей неуклюже приподнялся.

– А почему это вы считаете, что мы притворяемся? – спокойно обратился он к Олечке. – Потому что вы думаете не так, как мы?

– Вася все сказал правильно, – краснея и теребя кончик скатерти, вступила Зина в этот начинавший закипать враждой разговор. Зина ни за что не стала бы ни с кем спорить сейчас, но она почувствовала, что обязана поддержать друзей в таком принципиальном вопросе. – Бывает, что тебе гораздо больше радости, если отдашь конфетку другому. Ну вот хотя бы Антону или Изюмке, чем съесть самой. Я это не выдумываю и не притворяюсь. Я это знаю.

– Они тоже не притворяются, Зина, – громко, звенящим от волнения голосом и стараясь, чтобы слышали все, сказала Сима. – Ты вот это знаешь. И я знаю. И Фатьма, и Вася, и Андрюшка. А эти люди, – Сима сверкнула горячими, злыми глазами в сторону Олечки, – этого не знают. Они просто не подозревают, что кого-нибудь в жизни можно любить больше, чем себя, и что-нибудь в жизни ставить выше, чем свое я!

Наступило молчание. Тамара скомкала свою салфетку. Она еще раз страстно пожалела, что позвала Симу.

Очень кстати вошла Анна Борисовна и поставила на стол горячий пирог с малиновым вареньем. Темные заманчивые ягоды лежали будто на блюде, окруженные пахучей подрумянившейся корочкой.

– Ешьте пирог, – сказала Тамара.

Но ни одна рука не протянулась к пирогу.

– Какая отповедь, – все так же ласково, с той же улыбкой сказал Ян. – Но если бы вы, Сима, захотели разговаривать очень-очень честно, начистоту…

– А разве я разговариваю не честно?!

Сима побледнела от негодования.

– Я не хочу сказать, что вы лжете, нет, нет… – Ян сделал рукой примиряющий жест. – Но ведь мы все люди. Не правда ли? И ничто человеческое нам не чуждо. И если вы заглянете в себя поглубже, то все-таки увидите, что и вы человек. Такой же, как все. А человеку – каждому! – свойственно любить прежде всего самого себя. И с этим ничего не поделаешь. Только нужно, чтобы хватило честности признать это.

Сима встала. Смуглое лицо ее побледнело еще больше.

– Я комсомолка, – сказала она, – и выслушивать пошлости не хочу.

Сима решительно вышла из-за стола.

– Правильно! – крикнул Вася и тряхнул вихром. – Я тоже не хочу.

Андрей последовал за ними, пробормотав на ходу: «До свидания». Неловко зацепившись за стул, он опрокинул его. Ян весело и дружески засмеялся. Но Андрей, красный как свекла, поднял стул, поставил на место и, ни на кого не взглянув, пошел из комнаты.

– Этажерку не опрокиньте, – нежно посоветовала ему вслед Олечка.

Зина быстро и растерянно поглядела на всех – на красивого Яна, у которого горестно сломались высокие черные брови, на Тамару с сердитыми слезами в глазах, на притихшую Фатьму, на Гришку Брянцева, смотревшего с любопытством на все это, как на внезапное представление…

– Пойдем, – сказала Зина Фатьме, – пойдем!

– Но, Зина! – умоляюще схватив за руку, остановила ее Фатьма. – Ну зачем все это! Зачем обижать…

– А у некоторых это в обычае, – любезно объяснил Ян: – поесть, попить и…

– …и оскорбить хозяина, – закончила Олечка.

Слыша, что ребята в прихожей уже оделись, Зина вырвала у Фатьмы руку и выбежала из комнаты, забыв попрощаться.

Гришка Брянцев тоже встал было, но посмотрел на пирог… Эх, что за пирог лежит на столе, румяный, набитый вареньем, нарезанный дольками, – бери да ешь! И снова уселся.

Фатьма смущенно катала хлебный шарик по скатерти и мучительно боролась с собой: остаться, уйти?

Услышав, что в прихожей хлопают двери, Антонина Андроновна вышла из своей комнаты:

– Что, еще пришел кто-нибудь?

– Нет, – сдержанно ответила Тамара, – некоторые ушли.

– Некоторым не понравилось наше общество, – все с той же доброй улыбкой сказал Рогозин.

Олечка сидела с неподвижным лицом, с заданным выражением глаз и чуть приподнятыми бровями. Так держала себя одна заграничная актриса. Кто-то сказал, что Олечка похожа на нее. Возможно, что это была неправда, но Олечка этому поверила и так старалась сохранить это сходство, что оно стало правдой. Бедная девочка с убогим воображением, сама не замечая этого, превратилась в неподвижную куклу. А ей казалось, что вот теперь-то она достигла той красоты с обольстительной прелести, о которой другие могут только мечтать.

– Грубые мальчишки и грубые девчонки! – узнав в чем дело, сказала Антонина Андроновна. – Да и что с них спрашивать? Семьи-то ведь у них какие – слесаря да вальцовщики. А то, если хотите, и дворники!

Фатьма опустила голову, пропадая от стыда.

«Уйди! Уйди сейчас же! – твердила она себе. – Чего ты сидишь здесь? Ведь тебя оскорбляют!»

И сидела как прикованная, не находя в себе мужества встать и показать всем, что она обиделась. Что сказала бы ее мать, гордая дворничиха Дарима, если бы слышала и видела все это!

– А почему вы так говорите? – простодушно спроси:! Гришка Брянцев, набивая рот пирогом. – Разве если рабочие, то уже, значит, и плохие?

– Это только значит, что они не умеют воспитывать своих детей, – отозвалась из-за широких плеч Антонины Андроновны мать Олечки, – вот и все, молодой человек!

– А что, Антонина Андроновна, – не смущаясь, продолжал Гришка, пододвинув себе еще дольку пирога, – ведь в вы тоже из нашего рабочего класса. Ведь вы на заводе раньше диспетчером работали.

– Это еще что за новости! – вспылила Антонина Андроновна. – Сплетни какие-то!

– Да что за сплетни? Это все знают. А что тут обидного? Уж вы вроде и забыли, где живете. Страна-то ведь наша рабоче-крестьянская, не буржуазная какая-нибудь. И слесаря, и дворники у нас такие же люди, как вы! А то еще бывают и получше…

– Ах, что ж это я! – прервал Гришку Рогозин. – Пластинку же я принес!

И тотчас завел патефон. Разбитый слащавый тенор затянул какую-то заунывную любовную песню. Пел он по-русски, но русские слова произносил странно, словно забыв, как они звучат.

Обе матери снова ушли к себе, недовольные и негодующие. Ян тихонько подпевал тенору. Искоса поглядев на Фатьму, он сказал не то спрашивая, не то утверждая:

– Нравится?

Фатьме не нравилось. Но ей хотелось угодить Яну.

– Да, нравится. Только он что – не русский?

– Он русский. Лещенко. Просто он уже давно живет за границей.

– Эмигрант, значит, – сказал Гришка.

– А музыка нравится? – Ян будто не слышал Гришку, он говорил только с Фатьмой.

– Не знаю… Не совсем как-то…

Здесь Фатьма не сумела слукавить. Тамара нетерпеливо вмешалась в разговор:

– Но ведь это же заграничная музыка! А ей не нравится!

Гришка доел пирог и встал.

– Спасибо за угощение, – громко сказал он, хотя тенор брал свою самую жалобную ноту, – и пора домой. А что до этого певца, то, правду сказать, наш Бобик так же воет, когда ему долго есть не дают. Идем, Фатьма!

– Он, Гришка! – в отчаянии прошептала Фатьма и поспешила за ним.

Ян уходил последним. Тамара проводила его до двери.

– Ян, ты сердишься? – спросила она. В больших потемневших глазах у нее были слезы. – Я столько неприятностей пережила сегодня из-за них. Противные!

– Быть грубым проще всего, – снисходительно объяснил Ян.

Лицо его было грустно, задумчиво. Брови горестно изломились. Да, таким был принц Гамлет – оскорбленным, обиженным, непонятым.

– Но ты будешь приходить к нам, Ян?

– Конечно, буду, Тамара.

– Ко мне? – тихо спросила Тамара.

– К тебе, – так же тихо ответил Ян.

Он пожал руку Тамаре, заглянул ей в глаза проникновенным взглядом и исчез.

– Ну и парень! – Анна Борисовна, стоя в дверях кухни, покачала головой. – Ну и жох!

– Он настоящий Гамлет, правда, мама? – сказала Тамара взволнованно.

– Что хамлет, то хамлет, – согласилась Анна Борисовна, – по всему вижу.

АНТОН ЗАПУТАЛСЯ

Когда Зина убежала вместе с Фатьмой в гости к Тамаре, Антон, разочарованный, подавленный, вышел во двор. Очень трудно бывает человеку, если он всем существом настроился праздновать, примириться с тем, что праздник не состоялся. Надо снова подбирать концы всех отброшенных было повседневных интересов, чтобы продолжать обычную жизнь.

Петушок еще был во дворе.

– Пойдем в пионерский? – предложил Антон.

Петушок колебался.

– Пойдем… Только давай сначала в чижика поиграем, а?

– Давай!

Игра быстро развлекла ребят. «Чижик» летел то в один конец двора, то в другой, то давал свечу выше клена. Ребята вошли в азарт, кричали, хохотали. Антону повезло: он поймал свечу. Размахивая «чижиком», он бежал по двору и кричал: «Ура!»

И в ту же минуту увидел Яшку. Яшка неслышно подошел к ним и молча стоял в стороне, устремив на Антона узкие насмешливые глаза.

У Антона заныло сердце от предчувствия беды. То страшное и темное, от чего он спасался, снова настигло его. Веселье сразу исчезло, стало тоскливо и душно до слез.

Антон попробовал сопротивляться.

«А что он мне? – независимо подумал Антон. – На что он мне нужен? Пришел, ну и пусть стоит».

И он, уже с притворным весельем, продолжал игру, будто и не видел Клетки на.

– Эй, Антон! – крикнул тогда Клеткин. – Вареньица не хочешь?

Антон ударил мимо «чижика» – у него дрогнула рука. Но и Петушок промахнулся, не попал в клетку. Он схватил «чижик» и, снова прицеливаясь, крикнул Антону:

– Гляди в оба, защищайся! Сейчас ты погибнешь!

Но Антон уже не мог защищаться. В шутливых словах Петушка прозвучало для него страшное предупреждение. Защищайся! А как защищаться? Он опустил лапту, и «чижик» тотчас ловко вскочил в клетку. Но Антону было не до «чижика». Быстро взглянув на Яшку, Антон бросился домой.

Яшка в два прыжка догнал его:

– Ты куда? Жаловаться?

Жаловаться? А кому Антон будет жаловаться? Отец на работе, а Зина ушла к Тамаре. И Антон стоял перед ним, как кролик перед большой собакой.

– Нет, что ты, – начал он торопливо, – просто мне Зина домой велела. Вот я и побежал… И все…

Клеткин положил ему на плечо свою крепкую, хваткую непромытую руку.

– Если Зина велела – иди. Только мне нужны деньги.

– Идти на кино просить? – покорно спросил Антон.

– Не на кино. Это я и сам добуду, у меня – замыслы. Когда накоплю сколько нужно, скажу.

– А где у меня деньги? – растерялся Антон.

– Твои деньги у Зины в сумочке, понятно? Догадка есть или нету?

Антон опустил глаза, у него задрожали губы. «Защищайся, погибнешь!» Это крикнул ему его друг Петушок. Но как защищаться, что делать?! Клеткин тряхнул его за воротник:

– Я сказал. Ты слышал. Все, сеанс окончен. Сегодня вечером принесешь.

– Мне нельзя вечером из дому… Меня не пускают вечером…

– Ладно, учтем, – деловито согласился Яшка. – Значит, завтра, в это время. Только смотри, крупные не хватай, заметят.

Он повернулся и пошел, сунув руки в карманы и насвистывая песенку из фильма «Бродяга». Слух у него был верный, и свистел он очень хорошо.

Петушок с «чижиком» и лаптой все еще стоял у клетки.

– Ну что ж ты? – крикнул он, когда Яшка ушел. – Давай води!

– Я больше не играю, – померкшим голосом ответил Антон.

– Ага! Как тебе водить, так ты не играешь!

Но Антона эти укоры уже не трогали, он их не слышал.

С тяжелым сердцем, машинально считая ступеньки, Антон поднялся к себе на второй этаж.

– Антоша, хочешь оладушка? – крикнула ему из кухни соседка Анна Кузьминична.

Антон ответил еле слышно:

– Нет, не хочу.

В комнате было тихо, чисто, светло. Чуть пошевеливались за окном молодые кленовые листья. На подоконнике ярко краснела распустившаяся герань – маленькая шапочка красных цветов среди бархатных листьев.

«Расцвела! И когда это она успела?» – подумал Антон.

Где-то в соседнем доме пела женщина. Антон прислушался – живая или по радио? Нет, по радио. Женщина умолкла и тут же, почти без перерыва, мягкий мужской голос начал задушевную песню:

Забота у нас простая, Забота наша такая…

Антон очень любил эту песню. Заслышав ее, он немедленно включил радио. И вот уже прямо для него поют два хороших мужских голоса, рассказывают свое самое дорогое, самое задушевное.

И снег, и ветер, И звезд ночной полет…

Меня мое сердце В тревожную даль зовет!

Антон рассматривал герань, слушал песню. А внутри, где-то вторым планом, настойчиво, неотвязно, диктующе шло тяжелое течение мыслей. Надо достать денег. Надо взять их из Зининой сумочки и отнести Яшке. Надо взять и отнести. Надо, надо, надо… Надо сделать это сейчас, пока никого нет. Взять и спрятать. А завтра отнести.

Антон вдруг заторопился. Чего же он тут стоит да раздумывает, пропускает нужное время? А если завтра Зина все время будет дома иди куда-нибудь уйдет и унесет сумочку?

Забота у нас простая,
Забота наша такая,
Жила бы страна родная,
И нету других забот…

«А у меня какая забота? – подумал Антон. – А у меня… деньги достать! Не буду, не буду я брать у Зины денег!»

Но тут же в его воображении возникло лицо отца, узнавшего от Яшки про вишневое варенье! Ой, что будет тогда?! Отец обязательно выгонит его из дому! А как Зина будет плакать! И Анна Кузьминична, и соседка тетя Груша, все узнают. И во дворе, и в школе!

Нет. Уж лучше отдать ему эти деньги. Пускай только он отстанет.

Антон поспешно вошел в спальню, открыл незапертый комод, достал черную кожаную сумочку с испорченным замком и слегка потертую по краям. Мамина сумочка, это же мамина сумочка! Это мама ходила с этой сумочкой за покупками, мама держала ее в руках… А он, что же он-то делает? Ворует деньги из маминой сумочки!

Антон быстро сунул сумку обратно и захлопнул комод. Губы у него скривились, в три ручья хлынули слезы, он даже заревел слегка, но тут же и умолк, испугавшись, что услышит Анна Кузьминична. Всхлипывая и утираясь кулаком, Антон уселся на диван. Он не знал, что ему делать.

В шестом часу пришла Зина. С первого же взгляда она заметила, что Антон расстроен, что глаза у него покраснели от слез и что утирался он немытыми руками. Она подозвала его к себе, заглянула в лицо, потеребила его светлый вихорок.

– Ну, Антошка, – ласково сказала она. – Ну как тебе не стыдно! Как будто горе какое случилось – на Выставку не пошли. Неужели плакать из-за этого? Вот соберемся завтра, да и пойдем, и горю конец. Глупый ты еще какой, а?

– Когда пойдем, утром? – спросил Антон голосом, еще прерывающимся после недавнего плача.

– Утром. Как с делами по дому управимся, так и пойдем.

– А придем когда?

– Ну, уж это наше дело. Захотим – и весь день прогуляем. И пообедаем там. И мороженого поедим на ледяной скале.

– На какой скале?

– Ну там такая белая скала стоит, на ней сосульки сверкают и белые медведи живут.

– Живые?

Зина засмеялась:

– Пожалуй, нам с тобой не поздоровилось бы, если бы живые! Скульптура такая. А под сосульками столики стоят.

– А сосульки не тают?

– Нет, Антон, ты совсем малютка! – снова засмеялась Зина. – Неужели ты думаешь, что они настоящие? Эх ты, чудачище ты наш!

Она обняла Антона за плечи, потискала его. Зина чувствовала себя виноватой перед ним, ей так хотелось загладить свою вину, сделать все, чтобы Антон развеселился, чтобы он забыл про свои слезы, чтобы он простил Зину за то, что она сегодня так обманула его. Если бы он знал, этот глупый Антошка, как скверно у нее на душе! Обманула ребят, отняла у них радость, заставила братишку сидеть здесь и плакать в одиночестве. А зачем, ради чего? Какое удовольствие она получила на этом пиру, какой долг выполнила? Тамаре вовсе не нужно было ее присутствие. А уж то, чем кончился пир, и совсем получилось гадко. Убежала не простившись. И все убежали. А Фатьма осталась почему-то. Но самое главное разочарование было, конечно, в другом – Артемий не пришел. И как она могла поверить, что Артемий пойдет к Белокуровым, пойдет в дом, где когда-то так оскорбили его сестру, их дорогую учительницу, что она потом со слезами бежала по улицам?

Ведь тогда Елена Петровна пришла к Белокуровым, чтобы поговорить с Антониной Андроновной о Тамаре, о том, чтобы мать проследила за домашними заданиями Тамары, а Антонина Андроновна нагрубила ей и почти выгнала из дома.

«Дура я, и всё, – нахмурясь, с сердцем сказала самой себе Зина, – а еще Антона браню!»

Воспоминание о Елене Петровне, которую посмела оскорбить Антонина Андроновна, вызвало смятение в душе. Артемий не пошел к Белокуровым, потому что Елена Петровна его сестра. А почему Зина пошла? Ведь Елена Петровна ее учительница, ее лучший, самый умный и самый добрый друг! А Зина обрадовалась, побежала!

Зине хотелось надавать себе пощечин.

– Сейчас приготовим все к ужину и давай пойдем встречать отца. А? – ласково обратилась она к Антону. – Хочешь?

– Хочу, – вяло ответил Антон.

Зина внимательно посмотрела на него. А ведь с ним что-то творится. Неужели все Выставка виновата? Или у него рост такой тяжелый?

– Только мне нельзя завтра весь день на Выставке, – сказал Антон, разглядывая царапину на коленке. – Мне в три часа надо…

Зина удивилась:

– Что тебе надо в три часа?

– Ну надо мне в одно место. Но делу.

– Ой, батюшки! – Зина от души рассмеялась. – Наш Антон уже взрослый человек, оказывается! Ему надо по делу!

Она смеялась и совсем не подозревала, в каком тяжелом плену томится ее братишка Антон.

ОМРАЧЕННЫЙ ПРАЗДНИК

На другой день утром Зина и Антон вошли в сказочно высокие ворота Выставки. Зина уже несколько раз была здесь, она уже знала, где павильон юннатов, и станция юных техников, и памятник Мичурину, и серебристый павильон радио, и стойла породистого скота, и, само собой, павильон мороженого…

Антон впервые вступал сегодня в этот волшебный город, который может только присниться во сне. Машинально придерживаясь за руку Зины, чтобы не потеряться, он таращил вокруг изумленные глаза.

– Гляди, золотые фигуры! Они танцуют! Ух ты! И вода бьет… Зина, ты гляди!

– Да я гляжу, Антон. Только не показывай пальцем, я же все вижу и так.

– А они из чистого золота? Прямо из кусков? А где же такие глыбы золота нашли?

– Они только сверху позолоченные, Антон. Разве такие глыбы золота могут быть?

– Ух ты! А вода как играет! А как это сделано, что вода кверху бьет?

Зина еле успевала отвечать. Все волновало Антона, все ему нужно было знать, до всего допытаться. А Зине хотелось молчать. Свежесть солнечного утра, озаренная сверканием фонтанов, зелень травы, нежная пестрота цветов, сияние неба сквозь причудливые арки восточных павильонов, фантастические дворцы, возникающие, как видения, из-за густых древесных крон, – все рождало неясные и тревожные мечтания. Зина с наслаждением ощущала свою просыпающуюся юность – так славно, с удовольствием ступали ее ноги по земле, таким легким и ловким ощущалось все тело, так приятно омывал ветерок ее приподнятое лицо и крепкие, тонкие, еще не успевшие загореть руки. Как хорошо, как волнующе хорошо жить на свете сегодня! Да и вообще хорошо.

Но Антон не уставал спрашивать. Ему уже было неважно, что Зина почти не отвечает, он сам спрашивал и сам же отвечал на вопросы, сам недоумевал и сам же, как умел, разрешал свои недоумения.

Впечатления, ошеломляющие и веселые, плотно ложились одно за другим. Иногда они переливались через край Антонова внимания, не хватало глаз, не хватало чувств все понять, все запомнить. Водометы среди драгоценных камней «Хозяйки медной горы», богато расцвеченные груды земных плодов, фантастические, всё умеющие машины, мощные, словно отлитые из металла, породистые лошади, нежно-желтые, будто сливочные, телята… Неудержимо влекло к себе мерцающее лунным серебром здание химии. Подзывал и павильон юннатов, притаившийся среди цветущего белым цветом сада…

Антону казалось, что он сможет до самой ночи ходить по Выставке. Но, когда поднялось солнце и начало припекать его белобрысую макушку, Антон почувствовал, что жара и усталость полегоньку начинают одолевать его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мифический – существующий только в воображении. 

Вернуться