Джулия Лэндон
Безжалостный обольститель

Пролог

Данвуди, Южная Англия,

1834 год

– И да познаешь ты в смерти свет Господа нашего, истинную любовь, жизнь вечную, и да помилует тебя Господь. Аминь.

Оцепенев, Джулиан Дейн почти не слышал слов викария, стоя над открытой могилой Филиппа Ротембоу. Он не мог поверить в случившееся, оно казалось ему зловещим сном. Всего один выстрел на этой нелепой дуэли после того, как Адриан уступил настойчивым требованиям подвыпившего Филиппа. На этом все и должно было закончиться, но Филипп выстрелил в Адриана, пытался убить, и Джулиан был в шоке.

Первый выстрел Филиппа оказался до смешного неточным – ведь он был до того пьян, что едва удерживал оружие в руке. Но вдруг резко повернулся и выхватил торчавший из кармана этого разини Фицхью двуствольный пистолет. У Филиппа был совершенно безумный вид, когда он повернулся к Адриану. Джулиан хотел помешать ему, однако ноги и руки налились свинцом, и все произошло мгновенно.

Не успели все опомниться, как Филипп Ротембоу рухнул мертвый на землю. Пуля попала прямо в сердце. Его кузен, Адриан Спенс, граф Олбрайт, вынужден был убить его, чтобы самому не погибнуть.

Джулиан отчетливо помнил, как, взглянув на лорда Артура Кристиана, увидел на его лице такое же потрясение. Он помнил, как упал на тело Филиппа, прижался ухом к пропитанному кровью жилету и услышал собственные слова: «Он мертв».

Именно в этот момент он словно погрузился в сон, который с каждым часом становился все беспробуднее, затягивая его в свои глубины и не давая проснуться. Но даже во сне ему не удавалось освободиться от страшной мысли о том, что Филипп желал, чтобы Адриан убил его, что он стремился поставить точку в своей жизни, полной долгов, вина и женщин из заведения мадам Фарантино. Все эти месяцы Джулиан был рядом с ним, обеспокоенный, как и положено другу, излишествами Филиппа. Но ему никогда не приходило в голову, что Филипп так отчаянно хочет расстаться с жизнью.

Оно и понятно, Филипп, лорд Ротембоу, был одним из самых известных повес на Риджент-стрит, кумиром для многих представителей знати, так же как Джулиан Дейн, Адриан Спенс и Артур Кристиан. Повесы жили по собственным законам, рисковали состоянием, чтобы еще больше разбогатеть, никогда не боялись осуждения лондонского света. Без малейших колебаний разбивали сердца юных посетительниц модных магазинов на Риджент-стрит, а вечерами за картами в клубе лишали папаш этих юных леди денег, отложенных на приданое, приберегая силы для ночных увеселений в скандально известных борделях. Они ни в чем не знали меры, но на этот раз Филипп зашел слишком далеко и пал, словно ангел, к их ногам.

Джулиан впервые осознал, что и он смертен.

Он понял, что и сам в какой-то степени виновен в этой трагедии. Сейчас он застывшими от ужаса глазами смотрел на сосновый гроб в свежей могиле и гадал, наступит ли конец этого сна. Что там сказал викарий? «И да познаешь ты в смерти свет Господа нашего, истинную любовь...»

Сама мысль показалась ему настолько нелепой, что он едва сдержал смех. Он так сильно любил отца, что готов был на все, только бы тот не умер. Он держал на руках умирающую сестру, словно собственного ребенка, и ему казалось, будто у него вырывают сердце. И, видит Бог, он знал, что значит любить человека как брата и беспомощно смотреть, как тот все глубже погружается в пучину безумия, овладеваемый мыслями о самоубийстве.

Да, он познал истинную любовь в полной мере, но в этом было мало утешения.

Джулиан оторвал взгляд от могилы и посмотрел на Артура, застывшего рядом. Артур, миротворец, человек, обладающий восхитительным свойством ладить с любым из них. Артур, который разрыдался вчера, когда они топили горе в бутылке бренди, и признался, что видел, как Филипп увязает все глубже. Вот только осознал он всю глубину страданий друга лишь тогда, когда было слишком поздно.

Как и Адриан.

Джулиан перевел взгляд на их признанного лидера, Адриана Спенса. В глубоко запавших глазах Адриана застыли ужас и непонимание произошедшего. Он и не заметил, как Филипп катится по наклонной плоскости, потому что был занят давней войной с собственным отцом.

И в то время как его друзья были исполнены скорби, Джулиан Дейн, граф Кеттеринг, мучился сознанием собственной вины и отчаянием.

Начал моросить дождик, но Джулиан, не отрывавший глаз от могильного холмика, не замечал его. Невозможно смириться с мыслью, что в этой могиле лежит тот, кто стал его верным другом с тех самых пор, как они четверо встретились в Итоне много лет назад. Господи! Просто уму непостижимо, как все это могло произойти! Как мог он это допустить? Неужели его останавливала гордость Филиппа?

Или он был слишком уверен в собственных силах? Или недостаточно настойчив с Филиппом, слишком туманно выражал свое беспокойство?

Или он был слишком увлечен Клодией?

Впрочем, все это уже не имело значения. Ясно было одно: он почти ничего не сделал для того, чтобы остановить падение Филиппа, – и смерть ему награда за это. Только, к сожалению, не его смерть.

Глава 1

Париж, Франция,

1836 год

Почему ему так трудно дышать? Быть может, из-за пышной груди обольстительницы?

Джулиан немного отстранился от нее и начал хватать ртом воздух, пока прелестное создание что-то жарко шептало ему на ухо. Увы, даже ласки маленькой французской богини не способны были вдохнуть жизнь в его вялую плоть. Этот проклятый отросток никак не хотел подниматься. Вряд ли даже лебедка поможет. В последнее время от него одни неприятности.

Джулиан вздохнул и, увидев в своей руке бутылку с виски, сумел сделать изрядный глоток, прежде чем снова зарылся лицом в пышную грудь. Капли пота выступили на висках, и он даже улыбнулся. Возможно, он просто не очень старается. И, словно прочитав его мысли, прелестная Лизетт жалобно вздохнула, воспламенив все его чувства, кроме мужского достоинства, будь оно проклято. Но Джулиан все же решил предпринять еще одну попытку. Кончики пальцев прикоснулись к крепкому соску, ладонь обхватила упругое полушарие груди прелестницы...

Прикосновение холодных рук к его плечам испугало Джулиана так сильно, что он даже вскрикнуть не смог. Внезапно он почувствовал, как его приподнимают, услышал сдавленный вскрик Лизетт, когда бутылка вылетела у него из руки и покатилась по кровати.

Всего на мгновение перед его глазами мелькнула вычурная лепнина на потолке, а через секунду он уже с грохотом ударился спиной об пол.

А вот это уже больно! Сморщившись, Джулиан взглянул на невесть откуда появившегося обидчика:

– Зачем ты это сделал?

В ответ в него полетела рубашка и накрыла с головой. Он сдернул ее с лица и сердито взглянул на возвышавшегося над ним этого безбожника Луи Рено, или, как его звали в этой Богом забытой стране, мсье графа де Клера. Негодяй, каких свет не видывал, невыносимый лягушатник с манерами жабы и, что самое прискорбное, муж его сестры Юджинии.

Пошатываясь, Джулиан поднялся на ноги.

Луи, источая неодобрение каждой клеточкой своего тела, смерил Джулиана взглядом.

– Ты явился в Париж, чтобы доставлять мне неприятности? Это так ты платишь мне за доброе отношение к твоей сестре? – требовательно спросил он и наклонился, поднимая брюки Джулиана. – Пойдем. Твоим шалостям пришел конец. Ты должен убраться отсюда.

Убраться? Джулиан взглянул на Лизетт, которая призывно улыбалась, накручивая на пальчик белокурый локон. Уйти отсюда? Его взгляд остановился на смятой постели. Эй, а куда же подевалось его виски?

– Кеттеринг, послушай меня! – Огромным усилием воли Джулиан заставил себя взглянуть на лягушатника, что было далеко не просто, учитывая то, что их почему-то было двое. – Ты в опасности... Понимаешь?

Конечно, он понял.

– Чепуха! – пробормотал он, драматичным жестом указывая на маленькую французскую богиню. – Лизетт опасна?

Фыркнув, Луи бросил в него брюки, которые Джулиан неловко поймал.

– Если ты немедленно не покинешь Париж, мсье Лебо позаботится, чтобы тебя пристрелили. Или еще чего похуже. Одевайся, будь добр.

Одеваться. Взглянув на свое обнаженное тело, Джулиан молча признал, что нужно хотя бы прикрыть наготу. Ладно, он оденется, но никуда с Луи не пойдет. Он заберется обратно в постель и продолжит то, что начал. Чтобы надеть брюки, понадобилось две руки, поэтому ему пришлось бросить рубашку. Он поднял ногу, нацелился и... промахнулся.

Да, здесь, очевидно, потребуется некоторая способность удержать равновесие.

– Бог мой! Мне еще придется и тащить тебя отсюда! – воскликнул Луи и, жестко схватив Джулиана за руку, поддержал, чтобы тот мог надеть брюки. – Я ведь совершенно недвусмысленно предостерегал тебя от этих неприятностей, не так ли? Лебо – злобный тип. Я не раз говорил тебе об этом, но разве ты слушал? Нет! И теперь я спрашиваю тебя: неужели мадам Лебо настолько обольстительна, что стоит всех этих неприятностей?

Джулиан, успевший надеть только одну штанину, замер, раздумывая над вопросом. Он смутно припоминал встречу с Жизель Лебо. Она что, еще раз поцеловала его? Вполне возможно. Этой женщине нахальства не занимать.

– Думаешь, он это оставит просто так? – горячо продолжал Луи. – На том балу была вся парижская знать. Как ты мог так его унизить? Увиваться у всех на глазах за его женой?

На самом деле это Жизель прижала его в углу, а не наоборот. И что ему было делать? Когда такая милашка прижимается грудью, что может поделать мужчина?

– Ха! – воскликнул Джулиан, засунув вторую ногу в штанину с такой силой, что снова потерял равновесие и врезался прямо в грудь Луи. – Лебо... – Он на мгновение задумался. – Это ничтожество. Лопоухое, – решительно добавил он, пытаясь непослушными пальцами застегнуть пуговицы.

Луи резко дернул его за руку и внезапно оказался настолько близко к нему, что Джулиан никак не мог сфокусировать взгляд на его раздувающихся ноздрях.

– Ты поступишь мудро, друг мой, если внемлешь моему совету. Во Франции негромкая интрижка в порядке вещей, но чтобы у всех на глазах кокетничать с чужой женой на самом важном балу Парижа – это совсем другое дело. Подобное поведение попахивает кровью, ведь задета честь мужчины! И поверь мне, Лебо расправится с тобой, если ты останешься здесь!

Представшая перед мысленным взором! Джулиана картина заставила его рассмеяться. И по какой-то непонятной причине Лизетт тоже засмеялась.

Стремительный поток французских слов буквально извергся из уст Луи. И хотя Джулиан считал, что Луи говорит по-французски вполне сносно, сейчас, когда Луи злился, он говорил на том самом французском, «который англичанину никогда не понять». Черт, даже Лизетт, похоже, с трудом понимала своего соотечественника. Нетерпеливо махнув рукой, Джулиан сказал:

– Ты суетишься, как наседка, Луи. Ступай отсюда. Позднее Джулиан с удивлением вспоминал, что даже не заметил, чтобы Луи сдвинулся с места. И даже не почувствовал момента, когда кулак Луи врезался в его скулу. У него просто появилось причудливое ощущение полета, а потом все вокруг погрузилось в темноту.

Клодия шла навстречу ему по огромной зеленой лужайке замка Клер. Она была босиком, волосы рассыпались по лилейно-белым плечам. Подол платья, без накрахмаленных жестких нижних юбок, скользил по траве. Он так страстно желал ее, что задыхался...

Дышать он не мог потому, что какая-то чертова петля стянула горло. Пытаясь выбраться из глубочайшего забытья прежде, чем задохнется, Джулиан с трудом осознал, что голова у него раскалывается от боли, а все вокруг движется – вверх и вниз, вверх и вниз. Или из одной стороны в другую. Этого он не мог сказать с полной уверенностью.

Каким-то чудом он сумел приоткрыть один глаз и попытался сесть. Опираясь на... Господи! Он сам не понимал, на что опирается. Все так болело! Смутные воспоминания о Лизетт и Луи вернулись к нему, но пульсирующий мозг осилил лишь одно объяснение: его, должно быть, долго и со вкусом били, едва не лишив жизни.

Не ожидая обнаружить ничего хорошего, кроме сплошного кровавого месива на лице, он осторожно прикоснулся к носу, щекам и даже глазам. Странно, все было цело. Но он задыхался, поэтому первым делом нужно скинуть эту чертову петлю с шеи. Она была затянута так крепко, что еще удивительно, как он вообще мог дышать.

Он начал искать веревку, ощупав себя от ушей до плеч, но не нашел. Ничего необычного не было, кроме воротника и шейного платка, завязанного очень туго. Боже милостивый, его душит собственный шейный платок! Было и еще нечто странное, что он заметил, когда вцепился пальцами в платок. Жилет как-то странно сидел на нем и был застегнут не так, как следовало.

Вздохнув наконец полной грудью, Джулиан прищурился, вглядываясь в темноту, и понял, что он в карете. Устремив взгляд в окно, болезненно поморщился. За окном была кромешная тьма. Проклятие! Карета катилась в ночной мгле, далеко от Парижа, наверняка в направлении замка Клер, где ждет она, чтобы терзать и мучить...

Внезапный резкий храп привлек внимание Джулиана. Он медленно повернул голову, пытаясь рассмотреть в темноте фигуру спящего. Луи! Нет, на этот раз он точно убьет негодяя! Упершись руками в сиденье, Джулиан приподнял ногу и ударил спящего предателя. Луи, вздрогнув, подскочил, бормоча от удивления:

– Что случилось?

– Я скажу тебе, что случилось, мерзкий лягушатник. Ты похитил меня! – прохрипел Джулиан.

После минутного молчания Луи устало ответил:

– Да, похитил, – и, пошарив рукой, зажег керосиновые лампы, осветив бархатный интерьер дорогой дорожной карсты.

– Знаешь, ты ведь мог бы и попросить меня покинуть Париж! – раздраженно воскликнул Джулиан, моргая от яркого света. – Незачем было прибегать к похищению. Что, у французов нет законов на этот счет?

– У меня были все основания, – возразил Луи. – Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за оказанную услугу. Мсье Лебо вознамерился убить тебя. Я то сам не имею ничего против, но вот Юджиния, пожалуй, будет очень недовольна.

– Лебо! – фыркнул Джулиан. Он ведь не виноват, что симпатичная жена Лебо терпеть не может этого маленького павлина, за которого вышла замуж. Или что недоумок не умеет играть в карты, чтобы спасти свою глупую жизнь. Или что он обиделся на то, что его назвали Маленьким Ничтожеством.

– Да, Лебо! Убежденный республиканец, ярый критик монархии и мой заклятый враг! Он невероятно жесток, Кеттеринг. И я не удивлюсь, если он уже сейчас преследует тебя.

С одной стороны, Джулиану даже хотелось этого – он с удовольствием выместил бы свое раздражение на глупом павлине. Но Луи явно не горел желанием ничего слышать, поэтому он закрыл глаза, осторожно прижав раскалывающуюся от боли голову к бархатному подголовнику.

– Думаю, тебе пора вернуться домой, – бесстрастно заявил Луи.

Джулиан с трудом приоткрыл один глаз. Его зять, небрежно скрестив ноги, рассматривал ногти, всем своим видом демонстрируя непреклонность.

– За все семнадцать лет, что мы знакомы, никогда не видел тебя таким... потерянным. Без руля, так сказать. Без какой-либо цели. Корабль без...

– Хорошо, хорошо, – проворчал Джулиан, благоразумно решив умолчать о том, что за все семнадцать лет ни разу не видел, чтобы Луи вел себя как наседка.

– Думаю, ты страдаешь от скуки, да и кто может винить тебя? – продолжил Луи.

Джулиан от неожиданности заморгал:

– Что!?

– Ты воспитывал сестер с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать лет, а теперь они все выросли и разъехались. Дела в твоем имении идут как по маслу и без твоего участия, да и, видит Бог, повесы уже не те, что были раньше. Так что единственным твоим достойным занятием остаются редкие лекции в университете, но ведь этого недостаточно, чтобы заполнить дни, не так ли?

Нетерпеливо фыркнув, Джулиан отмахнулся. Луи был чертовски прав насчет скуки, но он и представить себе не мог, насколько тоскливо было Джулиану. Потому что это была не просто скука. Это была ежедневная изнуряющая борьба за выживание в собственной шкуре, преодоление все более настойчивого и неприятного ощущения, что он навсегда закован в плохо сидящий на нем костюм. Ничего не помогало: ни выпивка – хотя Господь знает, как упорно он пытался утопить в вине это чувство, – ни путешествия, ни занятия, ни игра в карты, ни женщины.

Луи прищурился и что-то пробормотал себе под нос. Джулиан закрыл глаза. У него совершенно не было настроения объяснять, что этот проклятый зуд начался в тот день, когда его сестра Валери покинула этот мир. Зуд превратился в ноющую боль, когда он прижимался головой к окровавленной груди Филиппа. И он не мог объяснить, что эта боль превратилась в опухоль, которая начала разъедать его в последующие дни и месяцы. Хотя он и предлагал Филиппу помощь, но всякий раз тот отказывался. Впрочем, суть была в том, что он почти ничего не сделал, чтобы спасти Филиппа. Да и вряд ли Луи захочет выслушать его. Джулиан знал, если Филипп охвачен горячкой игры или ищет забвения с какой-нибудь шлюхой, значит, он не с Клодией.

– Ну что ж, – фыркнул Луи. – Если божественного Дейна оскорбляет сама мысль о том, что ничто человеческое ему не чуждо, я вряд ли в состоянии помочь.

Ха! Если бы только он был человечен! Джулиан откинулся на подушки и закрыл лицо рукой, не обращая внимания на громкий и раздраженный вздох Луи.

– А! Значит, тебя так мало заботит то, что я думаю? А как же Джини? Она ужасно волнуется. Подумай хотя бы о сестрах!

Нет, это просто смешно! С того самого момента, как отец, уже на смертном одре, умолял позаботиться о сестрах, он только об этом и думал.

– Я думаю о них, Луи. Каждый день, – пробормотал Джулиан.

– Прошу прощения, ты, конечно, прав, Кеттеринг. Ты всегда возмутительно баловал их...

– Прошу тебя, перестань. Ничего подобного я не делал.

– Ты всегда выполнял все их прихоти. Если они хотели новые платья и туфли, ты был тут как тут. Если они предпочитали сладости обычной трапезе, ты лишь улыбался. Если жаловались, что у них мало шляпок, ты в этот же день вызывал модистку!

Джулиан слегка сдвинул руку и взглянул из-под нее на Луи.

– Ну хорошо, пусть я их слегка баловал...

– Баловал?! – воскликнул Луи, закатывая глаза. – Да они были неисправимы...

– Ну нет...

– А крики! Я никогда не забуду этот визг: «Сундук из Лондона!» Бог мой, голова у меня трещала потом целую вечность!

Джулиан невольно хмыкнул. Да, он прекрасно помнил. Портниха, которой он так щедро заплатил, чтобы та обеспечила его сестер самыми модными нарядами, прекрасно справилась с работой. Каждый раз, когда из сундука вытаскивалось платье, девочки визжали от восторга.

– Я рад, что ты достаточно оправился от пережитого ужаса, чтобы просить у меня руки Юджинии.

– На коленях, – напомнил ему Луи, изо всех сил пытаясь скрыть усмешку. – Ты заставил меня умолять тебя на коленях. Очень гордился собой в тот момент, да? И красовался на моем мальчишнике словно павлин, как будто это ты дал жизнь всем четырем девочкам!

Кроме Валери... у нее жизнь он отнял. Тяжесть внезапно сковала грудь Джулиана. Пожав плечами, он снова закрыл глаза.

– Я сделал для них что сумел.

– Да, и это тоже очевидно. Ты добился блестящей партии для Энн. Виконт Боксуорт просто обожает ее. И обучение в школе в Швейцарии пошло на пользу Софи. Но теперь они выросли, и твое беспокойство объясняется тем, что ты пытаешься заполнить то место, которое они раньше занимали в твоей жизни.

– Это чепуха! – рявкнул Джулиан. – Теперь, когда они выросли, я наконец получил возможность заниматься тем, что мне по душе. Читаю лекции в Кембридже и Оксфорде...

– Прошу прощения. Ты, возможно, и очень прославился своим знанием языков Средневековья, но редкие лекции о старинных манускриптах вряд ли способны заполнить дни взрослого мужчины.

Джулиану совершенно не нравился оборот, который принимал разговор. Он вдруг сел, опершись локтями о колени и подавив тошноту, поднявшуюся от резкого движения.

– Боже, как же неудобна эта карета! – посетовал он. – Мне казалось, ты в состоянии позволить себе нечто получше, Рено.

– Предупреждаю тебя, друг мой, подобная неугомонность может во Франции стоить человеку жизни.

– Сколько еще до замка Клер? – прервал его Джулиан, сердито глядя на зятя.

Луи разгладил складку на штанине.

– Мы направляемся в Дьеп, а не в замок Клер.

– Дьеп? – Ситуация нравилась Джулиану все меньше и меньше. – Не думаю, что ты намерен принимать морские ванны для укрепления здоровья, поэтому скажи, куда мы отравимся из Дьепа?

– Не мы, а ты. В Англию.

– Ты гонишь меня из Франции. – Это был не вопрос, а констатация факта.

– Да, – признал Луи безо всякого стеснения. – К счастью, Кристиану принадлежит предприятие, которое сейчас очень кстати. На прошлой неделе я говорил с его человеком, и тот заверил меня, что для тебя оставят место на пакетботе, который ежедневно курсирует между Францией и Англией. Негодующе фыркнув, Джулиан сложил руки на груди:

– А если я откажусь?

Луи невозмутимо пожал плечами:

– Человек Кристиана также обещал вернуть тебе пистолет и портмоне, как только ты ступишь на землю Англии.

Джулиан схватился за карман и нахмурился, обнаружив исчезновение того и другого.

– Они тебе не понадобятся на корабле.

Боль продолжала мучительно пульсировать в висках.

– Клянусь честью, если бы у меня не раскалывалась голова от боли, я бы выбил из тебя мои вещи.

– Да, но сейчас ты не в состоянии сделать это, и я вынужден выпроводить тебя из Франции прежде, чем сестра обнаружит твою глупую голову, насажанную на пику забора в замке Клер. Не сомневайся в истинности угроз Лебо, Кеттеринг. Он злобный и мерзкий человек и не потерпит нанесенного оскорбления. Ты отправляешься в Англию.

В ответ Джулиан лишь холодно посмотрел на Луи.

– Сегодня ты сумел спастись, – предупредил его Луи. – Последуй моему совету и приведи в порядок свою жизнь, пока тебя не убили.

Горький смех заклокотал в груди Джулиана.

– А может, это самый лучший способ исправить мою жизнь? Ты не думал об этом?

Луи в ответ лишь сжал губы и хмуро уставился на свои колени. Джулиан поерзал, устраиваясь поудобнее на сиденье.

– Будь добр, разбуди меня, когда приедем, – пробормотал он.

И Луи, выполнив его просьбу, разбудил его, выпихнув из кареты и бросив вслед небольшой саквояж, Стоя на главной улице Дьепа, Джулиан буквально испепелял взглядом француза, объяснявшего, что корабль «Сердце девушки» отплывет в полночь и что капитан вернет его пистолет и портмоне, когда они причалят в Ньюхейвене. Прежде чем захлопнуть дверцу кареты, Луи бросил Джулиану монету, которую тот поймал в воздухе. Это был один золотой франк.

– Непременно поешь, будь добр. Это тебе явно не помешает. Могу рекомендовать гостиницу «Дилижанс». Вполне подходящее место для повесы.

Приложив два пальца к виску, Джулиан поклонился и насмешливо Произнес:

– Вы были столь гостеприимным хозяином, мсье Рено. Жду случая отплатить вам тем же.

Луи расхохотался:

– Ни минуты не сомневаюсь в этом! Тогда до встречи! – Он подал знак кучеру и захлопнул дверцу кареты, оставив Джулиана с саквояжем у ног, в косо застегнутом жилете и с двухдневной щетиной на лице.

– Чертов лягушатник! – раздраженно пробормотал Джулиан, провожая взглядом карету, пока та не скрылась за углом.

Поправив насколько возможно одежду и быстро завязав шейный платок в некое подобие узла, он отряхнул пыль с брюк и сунул пальцы в волосы, чтобы хоть немного пригладить их. Выглядит он, конечно, не самым лучшим образом, но это не особенно волновало его, поскольку сейчас все равно ничего не изменишь. Подхватив саквояж, Джулиан потащился в гостиницу «Дилижанс».

Глава 2

Дьеп, Франция

Трясясь по разбитой французской дороге в видавшей лучшие дни карете, Клодия Уитни хмуро смотрела на сидевшего рядом мужчину.

– Я пыталась предостеречь вас, Герберт, вы же знаете. Говорила, что мне едва ли понадобится кучер, и отчетливо помню, как произнесла «нет», когда вы бросились бежать за мной.

Герберт с таким напряженным вниманием вглядывался в ее лицо, что она словно видела, как в его слабом умишке вращаются тяжелые жернова мыслей.

– Что вы говорите?

– О Боже! – простонала Клодия и нетерпеливо дернула поводья, мысленно умоляя несчастную клячу прибавить шагу. Эта поездка стремительно превращалась в самую долгую в ее жизни. К несчастью, французского она почти не знала – ну да, она никогда не была особенно усидчивой, но сейчас многое бы отдала, чтобы понимать этот язык. Когда она случайно наехала на ногу лакею и была вынуждена взять его с собой – ведь не могла же она оставить его в таком виде на дороге, – он был настолько любезен, что сделал вид, будто немного понимает по-английски. И она тараторила без умолку, чтобы заполнить тянущееся время, пока примерно пятнадцать миль назад Герберт не начал вдруг отчаянно жестикулировать, показывая то на свою лодыжку, то на лошадь, то на поводья и так далее.

Клодия украдкой взглянула на его распухшую лодыжку. Этот чертов лакей не должен был пытаться остановить кобылу!

– Даже если я не совсем точно выразилась, сказав, что нет необходимости меня сопровождать, я настойчиво просила вас отойти, – напомнила она ему. – Нет, ну скажите на милость, кто же стоит посреди дороги, когда на него несется карета?

– Мадам, не могли бы вы говорить чуть помедленнее, прошу вас!

– И не вините меня в ваших бедах, сэр! – резко ответила она. – О, взгляните, на горизонте уже появился Дьеп! Совсем скоро о вашей ноге позаботятся. – Она широко улыбнулась лакею.

Покачав головой, Герберт всплеснул руками и устремил взгляд куда-то вдаль.

– Я ничего не понимаю, – пробормотал он. Несмотря на то что впереди показался Дьеп, Клодия не надеялась добраться до него. По крайней мере не такими темпами. Безусловно, человек с таким положением и средствами, как Рено, мог бы иметь в своей конюшне нечто, получше этой клячи. И следующие полчаса Клодия мысленно кляла его на все лады.

Когда они наконец выехали на главную улицу Дьепа, Клодия натянула поводья и сама спрыгнула со ступеньки кареты – под возмущенные протесты Герберта. Уперев руки в бока, она смотрела на лакея, его распухшую лодыжку и расстояние от ступеньки кареты до земли.

– Довольно высоко прыгать, сэр. Мне кажется, вам нужно положить руки мне на плечи, а я возьму вас за талию. А потом мы сможем...

Герберт заверещал, когда она коснулась его талии, а потом завопил по-французски словно безумец. Быстро и виновато оглянувшись, Клодия уже было открыла рот, чтобы приказать ему замолчать, но тут двое довольно крупных мужчин остановились и обменялись несколькими словами с Гербертом. Лакей яростно жестикулировал, то и дело указывая на свою лодыжку. Краска бросилась в лицо Клодии, и она сердито посмотрела на разъяренного лакея.

– Пардон, мадам, – сказал один из мужчин, жестом предлагая ей отойти в сторону. Она не пошевелилась. Тогда он мягко отстранил ее и начал помогать Герберту. Обхватив его рукой, он поклонился Клодии и указал в сторону отеля «Дилижанс». Его спутник уже нес ее багаж.

– О! – воскликнула Клодия, наконец поняв, что они собираются помочь им дойти до гостиницы. – Большое спасибо! – прощебетала она и зашагала вперед, оставив подскакивавшего на одной ноге Герберта на попечение двух французов.

Потягивая вторую вместо четвертой или пятой, как ему хотелось бы, кружку эля – а все этот чертов Луи! – Джулиан вяло обернулся на шум. Двое мужчин протискивались сквозь узкую дверь гостиницы, поддерживая ковылявшего лакея. Джулиан мгновенно узнал ливрею замка Клер и пошарил в кармане в поисках очков. Надев их, он внезапно стал стремительно выходить из состояния меланхолии, всматриваясь в женщину, следовавшую за живописной троицей. Рассмотрев ее, он резко откинулся на спинку стула и сдернул очки с носа.

Черт побери, неужто это какой-то кошмар, какой-то жуткий сон, который никогда не отпустит его? Он снова подался вперед, желая убедиться, что ему не померещилось. Да, это была она – невозможная, упрямая, неимоверно независимая леди Клодия Уитни! Неужели Господь наказывает его? Неужто он счел его грехи столь великими, что решил поставить на его пути эту женщину, чтобы мучить до бесконечности? Или это у Господа такие шутки?

Он смотрел, как владелец гостиницы бросился приветствовать ее. Рассеянно убирая выбившуюся из прически прядь невероятно густых каштановых волос, собранных на затылке, она улыбнулась и указала на лакея. Владелец гостиницы заговорил. Она едва заметно пожала плечами и снова указала на лакея. Лакей отчаянно замахал обеими руками на хозяина гостиницы; его крики «Нет, нет!» были слышны даже Джулиану.

В облаке темно-зеленого шелка Клодия грациозно опустилась на стул напротив нервничавшего лакея и, подавшись вперед, внимательно посмотрела на него. После нескольких минут оживленной беседы между лакеем и владельцем гостиницы последний торопливо удалился. Тут Клодия широко улыбнулась лакею, и Джулиан даже через всю комнату ощутил воздействие этой улыбки. Именно так она улыбнулась Филиппу, глядя на него через стол, на празднике семейства Кристиан.

Он потряс головой, дернув воротник, который вдруг снова стал слишком тесным, и решил, что сейчас вряд ли в настроении выносить это. Особенно после того, как она совершенно ясно дала понять в замке Клер, что презирает его. Господи, когда он приехал во Францию, чтобы поразить свою сестру Юджинию неожиданным визитом, то понятия не имел, что эта женщина может оказаться там. Миновало восемнадцать месяцев после смерти Филиппа, и за это время Джулиан лишь изредка видел ее на балах, и то издалека, мельком. Он не стал бы пересекать Ла-Манш, если бы хоть на мгновение допустил, что она может оказаться здесь!

Черт возьми! Сейчас она казалась еще прекраснее, чем две недели назад, когда они так неожиданно встретились.

Тяжело вздохнув, Джулиан ущипнул себя за переносицу. Нет, просто невозможно выглядеть еще лучшее, чем в тот раз, когда она вдруг словно вышла из его снов, скользя босиком по зеленой лужайке, с двумя его племянницами, одетыми в средневековые костюмы. Сцена была настолько удивительной, что у него буквально перехватило дыхание. Сердце застучало словно барабан, ладони вспотели, и он застыл как истукан, совершенно завороженный, когда она появилась на террасе с фонтанами.

Он улыбнулся ей – по крайней мере он думал, что улыбнулся. Ее серо-голубые глаза настороженно и оценивающе смотрели на него, и Джулиан неожиданно занервничал под этим насквозь пронизывающим взглядом. Пытаясь скрыть смущение, он торопливо нагнулся, чтобы поцеловать маленькую Жаннин.

– Ты похожа на принцессу, милая моя, – заметил он.

– Я рыцарь.

– И я тоже, – пропищала Дьедра, показывая ему игрушечный меч.

– А, понятно, – протянул Джулиан, бросив взгляд в сторону Клодии. – А вы...

Малышки захихикали, и едва заметный намек на улыбку тронул губы Клодии.

– Мерлин, конечно. Это сэр Ланселот, – сказала она, указывая на Жаннин, – а это сэр Гэвин.

Дьедра внезапно ткнула его в лодыжку мечом, и обе малышки обратили к нему лица, словно ромашки к солнцу, в ожидании его реакции. Джулиан поморщился:

– Расправляетесь с драконами, надо полагать. Клодия в этот момент улыбнулась, и Джулиан почувствовал, как его глупое сердце ухнуло в самые пятки.

– Можно и так сказать, – ответила она смеясь, когда Дьедра снова ткнула его мечом, еще больнее.

– Милая, я не дракон, – сообщил он племяннице, подавляя в себе желание выхватить деревянный меч из пухлых ручонок и сломать его о колено.

– Во Франции как раз дракон, – возразила Клодия, и Жаннин, подражая сестре, тоже ткнула его мечом. Джулиан поспешно отступил от них, когда Клодия спросила:

– Что привело вас в замок Клер? Если бы он сам это знал!

– Можно сказать, ветер занес меня сюда, – ответил он, пожав плечами, и внезапно ощутил, как его завораживают переливы темно-золотистого и густо-коричневого оттенков в ее волосах.

– Скорее всего ураган, – заметила Клодия. Ее губы как-то особенно чувственно произнесли эти слова, и желание прикоснуться к ней стало почти всепоглощающим... до тех пор, пока Дьедра не ткнула его в живот острием меча. – Значит, вы здесь проездом?

Поморщившись, Джулиан солгал:

– Да. – По правде говоря, у него не было ни малейшего понятия о том, что он делает во Франции, сколько собирается пробыть здесь и что будет дальше. Единственное, что он знал наверняка, – лондонский сезон закончился, а с ним и все торжества, отвлекавшие внимание.

Она задумчиво склонила голову набок, и Джулиан, понимая, что слишком пристально смотрит на нее, улыбнулся племянницам, перехватив меч Жаннин, прежде чем та успела ткнуть его в ботинок.

– А не показать ли мне рыцарям, как обращаться с мечом?

Это предложение вызвало восторг сэра Ланселота и сэра Гэвина, но, к большому сожалению Джулиана, Клодия тут же решила покинуть их. Наказав девочкам не слишком нападать на дядю и последний раз скользнув по нему взглядом серо-голубых глаз, она резко повернулась и зашагала к замку. Джулиан смотрел ей вслед: тысячи вопросов рвались с его языка, желание нарастало, пока племянницы не потребовали его внимания.

Сейчас, в Дьепе, Клодия болтала с лакеем за кружкой эля так, словно они старые друзья. Прекрасно. Она болтает с лакеем, но едва перемолвилась словом с ним за все те дни, что он был в замке.

Хотя нельзя сказать, что он был недоволен этим. Напротив, рядом с ней он чувствовал себя неотесанным чурбаном; язык стал как деревянный, и не удавалось произнести ни слова не то что по-французски, но и по-английски! Он, Джулиан Дейн, мужчина, соблазнивший стольких женщин, что и сосчитать невозможно, вдруг начинал заикаться в ее присутствии как последний идиот.

И когда же именно этот недуг сразил его?

Клодия Уитни отнюдь не всегда так будоражила его воображение. Много лет назад он считал ее забавным ребенком, затем надоедливой мисс, а потом застенчивой молодой леди. Она практически выросла с его сестрами. Единственный ребенок влиятельного и всемогущего графа Редборна – ее мать умерла при родах, – Клодия познакомилась с Юджинией и Валери в привилегированной закрытой школе для девочек вскоре после смерти отца Джулиана, и все трое сразу подружились. Когда Джулиан решил, что образование сестер лучше продолжить дома под его руководством и с помощью множества наставников, Юджиния и Валери так тосковали по подруге, что Джулиан в конце концов написал письмо лорду Редборну, приглашая леди Клодию погостить у них месяц-другой. С тех пор девочки проводили вместе каждое лето, пока не выросли.

Да, тогда он совершенно не терзался желанием, подумал Джулиан, заметив, что мужчина за соседним столиком смотрит на Клодию, как изголодавшийся пес на кусок мяса. Беднягу трудно было в этом винить – Клодия словно магнитом притягивала к себе мужчин. Она была поразительно хороша – чуть выше среднего роста, с великолепной стройной фигуркой. Жила по собственным правилам. Реши Клодия Уитни, что трава голубая, половина высшего света согласилась бы с ней. Она никогда не гналась за модой и при этом выглядела изящнее, чем первые щеголихи. Каким-то образом, пока он был занят собой, маленькая чертовка расцвела и превратилась в прекрасную, элегантную женщину.

Последние несколько лет лорд Редборн, член Тайного совета, был ближайшим советником короля Вильгельма. Его дом на Беркли-стрит пользовался огромной популярностью в Лондоне во многом благодаря Клодии. Говорили, что приглашение на один из ее вечеров приравнивалось к приглашению в Карлтон-Хаус. Она была умна, обладала великолепным чувством юмора и не боялась наслаждаться жизнью. Несмотря на показную неприступность, Клодия имела доброе сердце и охотно пользовалась своим положением, собирая пожертвования на благие дела. Именно эта ее черта более всего нравилась Джулиану – нет, он, конечно, восхищался ее красотой, но еще больше – сочетанием красоты и самостоятельности.

Как забавно, размышлял он, что еще два-три года назад он почти не замечал ее. Но на одном из балов словно увидел впервые. Он отчетливо помнил тот момент – Клодия в сером бархатном платье, расшитом крошечными блестками, сверкавшими так, что казалось она вся переливалась. Волосы искусно уложены и закреплены шпильками с драгоценными камнями, их блеск соперничал с сиянием ее глаз. Когда она вошла в зал под руку с отцом, все вокруг затаили дыхание. Эта великолепная, восхитительная молодая женщина с ясными серо-голубыми глазами могла пронзить саму душу мужчины, а прелестная фигура так и просилась в объятия.

Тем вечером восхищение Клодией поселилось в сердце Джулиана и стало стремительно разрастаться.

К сожалению, она поразила не только его, но и Филиппа.

Странное чувство неудобства вновь овладело Джулианом, словно ему было тесно в собственной коже. И он в тысячный раз подумал, как бы сложились события, заметить он ее первым.

Но Филипп сделал это раньше, и неписаный закон кодекса чести повес, выработанный за двадцать лет дружбы, требовал, чтобы Джулиан подавил в себе вспыхнувшее желание.

Бог свидетель, он отчаянно пытался бороться с этим чувством – давил его, топил в виски и бесконечных пирушках, – но ничего не помогало, и он презирал себя за то, что держаться от нее на расстоянии было выше его сил. Даже после смерти Филиппа он испытывал чувство вины только за то, что не мог не думать о ней.

Джулиан залпом осушил кружку. Вина терзала его долгие месяцы, и, когда он увидел Клодию у Юджинии, ему стало не по себе. А в последующие дни он пришел в отчаяние, поняв, что совершенно безразличен Клодии. Господи, да она предпочитала его обществу кого угодно, хоть овец, отправлялась на долгие прогулки в полном одиночестве, ела в своих покоях. Вынужденный терпеть ее холодность на протяжении нескольких дней, Джулиан с радостью принял приглашение Луи отправиться в Париж, где и пустился во все тяжкие, пока лягушатник не вмешался.

При мысли о Луи Джулиан подумал, что виски было бы сейчас весьма кстати, и снова дернул невыносимо тугой воротник.

Ему осточертело бороться с желанием обладать ею. Филиппа нет в живых уже больше года. Пусть даже он виноват в трагической смерти друга, но факт остается фактом – Филиппа больше нет. А может, нет никаких причин отказывать себе в том, чего просит сердце? Если Клодия может подружиться с каким-то там лакеем, раздраженно подумал он, глядя, как тот подносит к губам кружку с элем, то и с ним она может обращаться как с человеком, а не как с каким-то там негодяем. По правде говоря, он не мог припомнить случая, когда женщина обращалась с ним с таким презрением и высокомерием. Смешная девчонка – что она о себе возомнила?

Джулиан поискал взглядом хозяина гостиницы и заказал еще одну кружку. Взглянув в сторону Клодии, он вздрогнул, ее ясные серо-голубые глаза смотрели прямо на него, принизывая насквозь.

Невероятно!

Как же это возможно, чтобы из всех дней, часов и мгновений, из всех городов и стран мира он появился именно здесь, в маленькой гостинице крошечной французской деревушки? Он ведь должен быть в Париже! Все нутро ее взбунтовалось. Чего только она не делала, чтобы никогда больше не встретиться с ним, а он тут как тут!

А может, это просто плод ее воображения? Может, этот приятный джентльмен вовсе не он – ведь уже темнеет, да и столик его в углу. Она повернулась на стуле и, указывая на мужчину, спросила у слуги:

– Герберт, кто это?

Герберт, прищурившись, посмотрел на джентльмена и расплылся в улыбке:

– Это граф Кеттеринг, мадам.

Нет, право же! Клодия снова повернулась к виновнику своих волнений, и он грациозно приветствовал ее легким кивком. Ну хорошо, хорошо, сколько там осталось до отправления пакетбота? Три часа? Четыре? Она не собирается приглашать его за свой стол. Она опередит его, поручив Герберту передать джентльмену через хозяина гостиницы, что ему здесь не рады.

– Герберт, – начала она и замолчала, прижав ладонь ко лбу и пытаясь построить связную фразу. Ничего не получалось, и она искоса снова взглянула на повесу как раз в тот момент, когда хозяин гостиницы ставил перед ним еще одну кружку эля. Уголок его рта тронула ленивая улыбка, и он поднял кружку, молча салютуя ей.

Боже милостивый, нельзя быть таким красивым, подумала она, когда он неторопливо поднялся. Настоящий Адонис. Он был высок, на два-три дюйма выше шести футов.

Вьющиеся черные волосы слишком длинны, почти до плеч, и очень красивы, особенно в нынешнем взлохмаченном состоянии, когда одна прядь падала на лоб. Угольно-черные глаза напоминали Клодии ворона, острые и сверкающие, словно нацеленные на добычу. Идеально ровный нор, совершенный профиль. Довершали картину высокие скулы и квадратный подбородок, слегка заросший щетиной. Он был широкоплеч, но больше всего ее поразили, когда Джулиан направился в ее сторону, непомерно длинные ноги, которые, казалось, состояли из одних мускулов, а плотно обтягивающие панталоны подчеркивали выпуклость между ними. О Боже... Клодия повернулась к Герберту и громко прошептала:

– Герберт! А... помогите мне, пожалуйста.

Слуга опешил:

– Пардон?

Она слышала отчетливый стук каблуков по деревянным доскам, когда он приближался к ним.

– Не дайте ему сесть здесь, – с истерическими нотками в голосе прошептала она.

До Герберта, казалось, что-то дошло, и лицо его просветлело.

– А! – воскликнул он, закивал и выпрямился на стуле, когда Кеттеринг подошел к ним. Герберт буквально разразился тирадой по-французски, отчаянно жестикулируя, указывая то на Клодию, то на свою ногу. Кеттеринг сложил руки на груди и терпеливо слушал лакея, время от времени кивая. Непринужденная поза несколько скрашивала его внешний вид, шейный платок в пятнах, измятый сюртук, а заросший щетиной подбородок свидетельствовал о том, что он не брился как минимум дня два. Он выглядел так, словно побывал в какой-то переделке. Пока Клодия размышляла над этим, его взгляд остановился на ней, и одна бровь вопросительно приподнялась. Судя по всему, Герберт сейчас как раз рассказывал о произошедшем с ним несчастье – излагая, естественно, собственную версию событий, – и потом сделал жест, который можно было истолковать совершенно однозначно. Он пригласил Кеттеринга присесть рядом с ними.

– Нет! – воскликнула она и схватилась за спинку пустого стула, устремив взгляд на негодяя.

– Большое спасибо, мсье, очень вам признателен, – сказал Кеттеринг лакею и, повернувшись к ней, спросил: – Вы ведь ни слова не понимаете, так?

Плечи у нее поникли.

– Да, очень мало, – раздраженно призналась она.

Он рассмеялся, в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, сверкнули ровные белые зубы.

– Я всегда подозревал, что вы ленились в учебе, – заметил он, потянул на себя стул, за который она держалась, и уселся. И прежде чем она успела возразить, что вовсе не ленилась, а просто предпочитала учить нечто более захватывающее, нежели мертвые языки, или заниматься вышиванием, он повернулся к Герберту и заговорил, как показалось Клодии, на безупречном французском. Бедный лакей, проведший почти весь день в вынужденном молчании, тут же возбужденно откликнулся, жестом указывая на стол, эль и на нее, несомненно, рассказывая все о ее бегстве из замка Клер. Судя по насмешливым взглядам, которые бросал на нее Кеттеринг, лакей сильно приукрасил всю эту довольно невинную историю. Ведь она же оставила Юджинии вполне учтивое письмо, объясняя, что ей необходимо срочно вернуться в Англию, и так далее. И что в этом плохого? Ведь Юджиния могла еще несколько недель прогостить у заболевшей тетушки Луи. О, она должна была уехать, покинуть Клер, прежде чем он вернется и всколыхнет в ее душе страдания, которые она испытала после смерти Филиппа.

Герберт внезапно откинулся на спинку стула, явно утомившись. Он, видимо, закончил объяснять, почему они оказались в Дьепе и что произошло с его ногой.

Кеттеринг искоса взглянул на нее.

– У вас привычка давить колесами всех лакеев, или вы ограничиваетесь только французскими? – спросил он.

Клодия хмуро посмотрела на Герберта.

– Я вовсе не просила его везти меня в Дьеп и, конечно, не собиралась наезжать на ногу, но... – Минутку. Что это она пустилась в объяснения? Она не обязана ничего объяснять этому повесе! Он явно забавлялся сейчас, и Клодия вдруг отчетливо вспомнила, сколько раз в юности она, Юджиния и Валери стояли пред ним в его кабинете после очередной проделки. «Не могли бы вы попытаться объяснить ваше поведение? Или же мы сразу перейдем к наказанию?»

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Как вы оказались в Дьепе? Вас вынесло на берег приливом?

Он весело засмеялся, и она вся затрепетала при звуках этого смеха, в чем ей ужасно не хотелось признаваться.

– Что-то в этом роде, – произнес он усмехнувшись.

– Что ж, очень мило, что вы смогли задержаться и справиться о нас, но я...

Его бровь вновь приподнялась.

– Вообще-то я собирался присоединиться к вам. Клодия нахмурилась:

– Не хочу показаться неучтивой, милорд, но в данный момент я предпочла бы побыть одна.

Он пропустил ее слова мимо ушей и с любопытством посмотрел на ее кружку.

– Эль, Клодия? Довольно плебейский напиток для вас, не правда ли?

– Я обожаю эль!

– Неужели? Никогда бы не подумал.

– Да, именно так, я пью его каждый день ведрами. – О Господи, надо же ляпнуть такую глупость!

Улыбаясь, Кеттеринг что-то сказал лакею, и оба захохотали во все горло.

– Могу я поинтересоваться, что вас так развеселило, сэр? – спросила она, испепеляя его взглядом.

Она вздрогнула, когда он внезапно склонился над ней.

– Почему ты обращаешься ко мне так официально, Клодия? Совсем еще девочкой ты звала меня по имени, хотя как раз тогда следовало обращаться ко мне более официально. – Его взгляд задержался на ее губах. – Тебе не кажется, что мы знакомы достаточно давно, чтобы отбросить все формальности?

Нет! Ну, если честно, он настолько изменился, что она действительно не знала, как его называть. Это был совсем не тот человек, которого она знала в детстве, и поняла она это в тот день, когда он приехал, чтобы объяснить в своей привычно снисходительной манере, что она недостаточно хороша для лорда Ротембоу и поэтому ей следует обратить свой взор на других мужчин. И это говорил человек, доведший Филиппа до смерти картами, вином и еще бог знает чем! Конечно, сейчас, когда он сидел рядом, он казался тем самым Джулианом Кеттерингом, которого она знала так давно. Тот самый Джулиан Дейн, при виде которого она таяла. Но он никак не мог быть тем человеком, потому что тот Джулиан Дейн исчез, когда умерла Валери, а вместо него появился этот самозванец. Этот невероятно красивый, исключительно мужественный самозванец.

Кеттеринг тихо хмыкнул, когда она не ответила, и, обернувшись к Герберту, задал ему вопрос, который Клодия даже не поняла. Тот откликнулся с большим энтузиазмом, и после нескольких минут совершенно непонятной для нее беседы – говори они помедленнее, она бы, конечно, все поняла – Кеттеринг знаком подозвал хозяина. Улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой, он что-то объяснил хозяину гостиницы, указывая на Герберта и вытаскивая монету из кармана.

– Ну разумеется, мсье, – ответил хозяин, кивая с готовностью, и, взяв монету, резко повернулся на пятках. – Франсуа! Где же Франсуа? – закричал он и торопливо устремился к двери.

Герберт оперся руками о стол и поднялся. Встревожившись, Клодия переводила взгляд с Кеттеринга на Герберта и обратно.

– Ч... что вы делаете, Герберт? Что вы делаете? Вам нельзя ходить!

Герберт расплылся в улыбке и поклонился:

– Приятного путешествия, мадам.

– Не стоит волноваться, – с готовностью принялся успокаивать ее Кеттеринг. – Герберт сказал, что ты сегодня возвращаешься в Англию. И надо же случиться такому везению – я возвращаюсь этим же судном. И я, естественно, предложил проводить тебя, чтобы он мог засветло выехать обратно в Клер. Он чрезвычайно признателен, уверяю тебя, тем более что он не собирался ехать так далеко.

Она пропустила все слова мимо ушей потому, что ее мозг пытался осознать только то, что этот негодяй возвращается в Англию... сегодня. На одном судне с ней? Хуже не придумаешь. Она почувствовала легкую панику и уже было открыла рот, чтобы возразить, но Кеттеринг опередил ее:

– Я абсолютно уверен, что ты согласишься с тем, что Герберту предстоит дальняя дорога. Мы же не хотим, чтобы он отправился в путь ночью, правда ведь?

В этот момент появился какой-то молодой человек, и, едва взглянув друг на друга, они с Гербертом тут же начали оживленный разговор. Когда Герберт обнял юношу за плечи и, взволнованно говоря, обвел рукой присутствующих, Кеттеринг повернулся к Клодии:

– Пожелай Герберту всего доброго.

– Прощайте, мадам! – пропел Герберт, и оба француза направились к двери, не прекращая оживленной беседы.

– Но...

– Оказалось, что Франсуа – приятель кузена Герберта, – объяснил Кеттеринг.

– Но он не может управлять каретой! – воскликнула Клодия, когда Герберт скрылся за дверью.

– Да нет, может. Оказывается, он всю дорогу до Дьепа пытался объяснить тебе, что у кареты есть ручной тормоз и он вполне может управлять ею. Ведь ты переехала ему ногу, а не руку.

Тут Клодия на мгновение задумалась. Да, кажется, Герберт не раз указывал ей на этот тормоз.

Кеттеринг ухмыльнулся:

– Сдается мне, у тебя вышел захватывающе интересный побег.

Проклятие! Как это могло случиться, что она оказалась с ним наедине?

– И вовсе это был не побег, – возразила Клодия, заметив искорки смеха в его глазах.

«Кошмар, настоящий кошмар!» – подумала она. Во всей Европе не сыскать человека, способного вывести ее из себя так, как граф Кеттеринг.

Клодия нахмурилась, а он продолжал непринужденно пить свой эль.

Девочкой она боготворила его, молилась каждую ночь, чтобы ее брат был таким же – сильным, красивым, как он, осыпал ее подарками и уделял ей внимание, как это делал Джулиан в отношении Юджинии, Валери, Энн и Софи. Подростком она терзалась муками глубокой влюбленности, которая превратилась в ужаснувший ее стыд, когда она порывисто поцеловала его однажды вечером на террасе. Она не собиралась его целовать, но он учил их танцевать вальс и она была так захвачена волшебством танца, что, почувствовав неодолимое желание поцеловать его, приподнялась и чмокнула прямо в губы. После этого он делал все, чтобы она как можно реже появлялась в Кеттеринг-Холле, но это не погасило ее желания. Став взрослее, она с жадностью прислушивалась к каждой истории и сплетне о повесах с Риджент-стрит. Из всех повес лишь граф Кеттеринг обладал репутацией сердцееда, и она была готова отдать все, что угодно, чтобы он разбил ее сердце.

Но он никогда не проявлял к ней интереса. Хуже того, он разрушил ее мечты, когда ей исполнилось семнадцать лет. На балу по случаю свадьбы Юджинии Джулиан улыбнулся ей, сказал, что она просто обворожительна, и танцевал с ней первый вальс. С легкой грацией он кружил ее по залу, не переставая улыбаться и завораживая ее сердце своими черными как уголь глазами. Он говорил о том, как она выросла, как красива в новом платье, как прекрасно танцует. Если бы он не держал ее так крепко, она, наверно, упала бы без чувств. А когда танец закончился, поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Ты оставишь для меня еще один танец? – спросил он. Клодия была настолько ошеломлена, что лишь кивнула в ответ и потом весь вечер ждала, когда он снова подойдет.

Но он так и не подошел.

Он даже ни разу не взглянул в ее сторону. А когда увидела, как он выскользнул через боковую дверь в сад под руку с мисс Робертой Дэлхарт, Клодия пришла в отчаяние.

Да, он разбил ее глупое сердце, и она не станет тратить на него время. Клодия внезапно резко встала.

– До свидания, лорд Кеттеринг. Думаю, я подожду корабль в одиночестве, – холодно заявила она и уже собралась отвернуться.

Внезапно ее рука оказалась словно в тисках.

– Клодия, сядь, – тихо сказал Джулиан. – Пусть я и не идеальный попутчик, но, уверяю тебя, я все же лучше, чем какой-нибудь подвыпивший француз, которого ты все равно не поймешь.

Какая наглость! Она назвала его повесой с большой буквы еще семь лет назад, и ей была ненавистна сама мысль о том, чтобы находиться в одной комнате с таким высокомерным, самоуверенным индюком, исполненным чувства собственного превосходства.

Она села.

Ей показалось, что его пальцы на ее руке задержались дольше, чем это было необходимо. Но через мгновение он отпустил ее руку и улыбнулся.

– Надо же, надо же, – произнес он, откинувшись на спинку стула и разглядывая ее, – Последний раз мне удалось заставить тебя послушаться, когда тебе было двенадцать лет, да и победа была не такой уж значимой.

– О чем это вы? – настороженно спросила она.

– О моем жеребце.

Краска бросилась ей в лицо.

– Да полно вам. Отец разрешал мне ездить на любой понравившейся лошади. И я, естественно, предположила, что вы тоже разрешите, – сказала она, небрежно махнув рукой.

– Отец позволял тебе садиться на жеребцов, привыкших к мужской руке и хлысту? – недоверчиво переспросил он.

Клодия слегка пожала плечами и посмотрела в свою кружку.

– И хотя я очень надеялся, что ты больше не попытаешься сесть на Аполлона, потому что вняла моему здравому совету, на самом деле помогло то, что ты упала, да еще на задницу.

Она не могла сдержать язвительной улыбки.

– Вы, может, и правы, сэр, – признала она. – Но насколько я помню, ваш так называемый совет был столь же болезненным.

Кеттеринг рассмеялся.

– Ты была необыкновенной девчушкой, Клодия.

О, только не надо вот этого! Она была невзрачной, голенастой девочкой, и рот у нее был слишком большой.

– И ты стала необыкновенной женщиной, – добавил он. Услышав это, Клодия едва не поперхнулась элем. С таким же успехом он мог назвать ее кем угодно, преступницей, шлюхой – результат был столь же шокирующим. Чувствуя, что он наблюдает за ней, она подняла кружку и сделала большой глоток. Голова у нее шла кругом. Он никогда не считал ее удивительной, когда она была ребенком, и, уж конечно, не нашел ее необыкновенной в ее первый сезон в свете. Даже после смерти Валери, в те редкие встречи на балу или рауте, он вел себя так, словно они едва знакомы. Но все изменилось, когда за ней стал ухаживать Филипп.

– Право же, некоторые вещи совсем не меняются. Клодия резко подняла голову и увидела, что Кеттеринг смотрит на ее разорванный рукав – результат неприятного происшествия, когда она пыталась подать назад карету, чтобы освободить ногу Герберта. Джулиан наклонился и потрогал дырку, прикоснувшись пальцами к ее коже.

– Полагаю, это связано с наездом на Герберта, – сделал он вывод и устремил на нее сверкающий взгляд. – Не хочешь рассказать, почему ты сбежала из замка Клер?

Клодия отодвинула руку от его пальцев.

– Знаете, у вас поразительная способность появляться тогда, когда вас меньше всего ожидают.

– То же самое я думал и о тебе. Ты уехала, даже не попрощавшись с Юджинией. Вы ведь не подрались, как когда-то?

Она закатила глаза к небу от такого нелепого предположения.

– Хотя вряд ли это вас касается, но все же должна сообщить вам, что мы с Юджинией уже не девочки.

– А вот это, – протянул он, – вполне очевидно, мадам. Если не расскажешь сама, я все равно узнаю у Юджинии, так что лучше признавайся.

Нервно заерзав на стуле, Клодия посмотрела через плечо в поисках хозяина гостиницы.

– Ну что ж, тогда буду считать, что причина во мне, – весело заявил наглец.

Безусловно, причина была именно в нем – в том, как он выглядит, как замечательно владеет искусством разговора, в его очаровательной улыбке, сражающей наповал. Не говоря уже о том, что его имя связывали буквально с каждой красавицей в обществе, и замужней, и незамужней, но только не с ней, Клодией. И еще дело было в том, что он унизил ее, сказав, что она недостаточно хороша для Филиппа, а потом увлек Филиппа на самое дно. Все это сыграло свою роль, и она решилась бежать, чтобы снова не пришлось бороться со всеми этими демонами, заново переживать смерть Филиппа и события, которые предшествовали этому. Клодии не хотелось презирать Джулиана.

И все же она презирала его.

– Признаться, интересно было бы узнать, почему ты столь отчаянно хотела избежать встречи со мной, что даже наехала на человека. Меня это даже задевает.

Как будто что-то может задеть его жесткое сердце!

– Я вовсе не наехала на человека. Увидела его, лишь когда было уже поздно. Да я и не обязана отвечать.

Смех пророкотал в его груди.

– Но ты ответишь, – сказал он этим своим ужасным – вкрадчивым и одновременно ласковым – голосом.

Клодия судорожно замахала хозяину гостиницы и, когда тот кивнул, повернулась к своему новому спутнику. Их взгляды встретились, улыбка лениво приподняла уголок его рта, а у нее все сжалось внутри. Именно в этом и состояла ее проблема – все внутри у нее сжималось, когда он улыбался. Вот только это ничего не меняло – он не должен сидеть рядом с ней, пусть даже на земле остались только они двое. Это эгоистичный, самоуверенный, легкомысленный повеса, и хотя смертельный выстрел принадлежал Адриану Спенсеру, Филипп вообще не оказался бы на том поле, если бы не Джулиан Дейн.

Но Боже милостивый, почему он так улыбается?

– О, подумать только, – пробормотала она себе под нос. Встревожено нахмурившись, Джулиан подался вперед.

– Что такое, Клодия? – спросил он, сумев изобразить на лице искреннюю озабоченность.

– Не могли бы мы заказать бутылку вина, раз уж вынуждены ждать? – спросила она и тут же закрыла глаза, ужаснувшись тому, что эти слова сорвались с ее губ.

Глава 3

Джулиан решил, что пусть Клодия выпьет хоть бочку вина, лишь бы оставалась рядом. Хозяин гостиницы буквально просиял, когда Джулиан заказал бутылку самого лучшего вина, и тут же предложил подать к вину еще и сыр с хлебом. Джулиан рассеянно кивнул, поскольку все его внимание было сейчас сосредоточено на сидевшей рядом женщине. Ее взгляд скользил по лицам постояльцев, длинные тонкие пальцы постукивали по столу, потом прикоснулись к золотому крестику, висевшему у нее на шее.

Опять Филипп. Снова это неуловимое, странное чувство, что он наблюдает...

Она тоже думает о Филиппе? Мечтает о том, что могло бы быть? Прошло всего восемнадцать месяцев – вполне возможно, что она все еще скорбит о нем.

Замечательно, черт побери! К своему огромному несчастью, Джулиан желал ее больше, чем имел на это право. Больше, чем диктовал здравый смысл, и тогда и сейчас. Он желал ее безудержно и неотвратимо, и хотя при жизни Филиппа знал, что она никогда не будет принадлежать ему, не мог допустить, чтобы она совершила ужасную, непоправимую ошибку, связав свою судьбу с Филиппом. Несмотря на всю кажущуюся уверенность, Клодия была совершенно неискушенной в житейских делах. Понятия не имела о том, что, выйдя замуж за Филиппа, станет женой пьяницы с огромными долгами и перспективой неминуемого разорения.

Вот почему Джулиан счел себя обязанным пойти к Клодии и объяснить, что Филипп не тот человек, который ей нужен. Он сделал это ради нее... он был уверен, что сделал это ради нее. Нельзя сказать, что Клодия поблагодарила его за это. Напротив, она едва сдержалась, чтобы не влепить ему пощечину, и Джулиану не особенно хотелось вспоминать о том эпизоде.

Он подождал, пока принесут вино, и, наполняя бокал, заметил:

– В Париже у меня была возможность посетить Люксембургский сад, и там я увидел одну из самых прекрасных выставок роз.

Клодия тут же бросила на него подозрительный взгляд:

– Роз?

– Это напомнило мне сад, который когда-то мог похвастать одними из самых прекрасных роз в Англии. Не столь великолепный, но тем не менее радовавший глаз и пользовавшийся популярностью у жителей. – Он улыбнулся и передал ей бокал с вином.

Она насторожено прищурилась:

– И?..

Подчеркнуто неторопливым жестом Джулиан налил вина в свой бокал.

– И я сразу вспомнил о прискорбной гибели этих роз. – Он поднял свой бокал и прикоснулся им к ее бокалу. – И все ради какого-то вымышленного замка. Ты была неисправима, Клодия.

Воспоминания заплясали в ее глазах.

– Прошу прощения, но вы ошибаетесь, – учтиво произнесла она. – Это было вовсе не ради воображаемого замка, а ради воображаемой конюшни, где воображаемые рыцари держали своих лошадей. И кстати, я не была неисправимой, я была полна идей. А вот вы, напротив, были весьма суровым и жестким.

– Суровым? Я? – Джулиан хмыкнул. – Не путай дисциплину с суровостью. Уверяю тебя, добиться послушания от пяти юных непосед было далеко не простой задачей. Ты, конечно, помнишь тот случай с радугой? И раз уж ты считала меня суровым, следовало отлупить всех пятерых за то, что вы так исчезли, или хотя бы тебя одну.

Клодия едва не поперхнулась вином.

– Разве это я придумала? Да будет тебе известно, это Юджиния предложила искать конец радуги. А я взяла на себя вину, чтобы защитить ее от твоего гнева, как мне часто приходилось делать.

Он рассмеялся:

– И ты хочешь, чтобы я поверил тебе? Чтобы поверил, что это Юджиния срезала все розы? Или чуть ли не до смерти напугала бедняжку Софи?

– Едва ли я была виновата в том, что ты до невозможности баловал Софи, – сказала она, пытаясь скрыть за бокалом вызывающую улыбку.

– Это не баловство. Когда восьмилетняя девчушка вспрыгивает к тебе на постель и цепляется за ночную рубашку так, что ее десять мужчин не смогли бы оторвать, а все из-за того, что ей страшно, нельзя не позволить ей остаться.

Клодия тоже не сдержала смеха.

– Ну ладно, здесь ты прав, – весело сказала она. – Но мне было всего двенадцать лет! И вообще ничего особенного не произошло.

На какой-то краткий миг Джулиан вернулся в прошлое, в то время, когда Клодия стояла перед ним в его кабинете. Ее ручки были сжаты в кулачки, подбородок вызывающе вздернут, а Юджиния и Валери испуганно жались за ее спиной. «Но неужели тебе не пришло в голову, что малышка испугается, когда Юджиния притворится призраком?» Вздернутый носик Клодии сморщился при этих словах, и она украдкой взглянула на пособников преступления. «Она вовсе не показалась мне такой страшной. И я думала, что она будет издавать какие-то звуки».

– Это было достаточно страшно для восьмилетней девочки. Софи спала в моей постели три ночи, прежде чем я наконец сумел убедить ее, что под той простыней была Юджиния.

Виновато улыбнувшись, Клодия отвела взгляд, густые ресницы цвета шоколада мягко коснулись щек.

– Наверное, мы поступили неправильно, – признала она, – но все равно ты был слишком строг.

– Что, опять строг? А что ты тогда скажешь по поводу пони?

– О! Но это едва ли была моя вина! – возмущенно ахнула Клодия. – А как же Юджиния? Почему ты не вспоминаешь ее ужасное поведение?

– Моя дорогая Юджиния была просто святой. А несчастье с кроликами тоже не было делом твоих рук?

Она выставила вперед ладонь:

– Клянусь честью, вот это точно было делом рук Юджинии.

Джулиан снова рассмеялся. Этот смех зародился где-то глубоко внутри и волной омыл его сердце, прежде чем вырваться наружу.

– Ты была своенравным ребенком, и я до сих пор удивляюсь, что Редборн не запер тебя в монастыре.

Ее улыбка стала еще шире. Боже, но до чего завораживают ее глаза! Джулиан поставил бокал и обвел взглядом комнату, пытаясь успокоиться.

– А что привело тебя во Францию? – спросил он. – Я слышал, ты замучила бедного лорда Дилби уговорами составить законопроект, который разрешал бы трудовые организации для женщин и детей.

Бледные щеки Клодии покраснели, и ее веселость тут же улетучилась.

– Неужели это так ужасно? У мужчин есть такие организации. Во Франции сейчас как раз обсуждают возможность разрешить их и для женщин.

– И как это тебе удалось узнать? Прочитать ты об этом не могла, поскольку не знаешь французского.

В награду он получил хитрую усмешку.

– Право, лорд Кеттеринг! Есть и другие способы общения. Вовсе не обязательно знать французский.

О да, можно себе представить!

– Полагаю, вашего очарования было достаточно, чтобы убедить Дилби?

Фыркнув так, как не позволяют себе леди, Клодия покачала головой:

– Сам король не мог убедить Дилби! Он несносный упрямец. Носится с собственной персоной и хочет, чтобы все преклонялись перед ним.

Судя по всему, лорд Дилби был для Клодии больным вопросом, потому что следующие полчаса она только и говорила о его причудах, особенно о его презрении к слабому полу. Это было, конечно, не совсем так – Дилби постоянно посещал заведение мадам Фарантино, дорогой закрытый клуб для джентльменов, но при этом был действительно одиозен.

Впрочем, Клодия несколько преувеличивала. Джулиан от души веселился, когда она описывала его длинную тонкую шею и странную, как у страуса, походку.

Чем больше Клодия говорила о Дилби и о своих целях, тем заметнее успокаивалась. А Джулиан все больше очаровывался. Холодность, с которой она относилась к нему в замке Клер, исчезла, и сейчас легко можно было понять, почему Клодия пользуется таким успехом у холостяков. Она могла так улыбнуться мужчине, что тот чувствовал себя наверху блаженства. Когда ее глаза искрились смехом, мужчина невольно представлял себе эти глаза в пылу страсти.

Боже милостивый, он ничего не может сделать, чтобы защитить свое сердце от этой очаровательной, упрямой и прекрасной женщины.

Филипп так и не смог заполучить ее.

Джулиану было стыдно, что он думает об этом, но все равно эти мысли вновь и вновь возвращались к нему, непрошеные, необоснованные. И он был рад, что она не принадлежала Филиппу. Он хотел, чтобы только ему принадлежала честь держать ее в объятиях, страстно любить. Он хотел, чтобы она всецело принадлежала ему, и в этот момент ему было безразлично, как это характеризует его самого или его действия два года назад. Он желал ее так неистово, так давно, что иногда это едва сдерживаемое желание парализовывало его. Но это не мешало ему чувствовать себя предателем по отношению к Филиппу даже сейчас, впрочем, это уже не имело значения.

Он просто хотел ее.

Клодия чувствовала, что она пропала, окончательно и бесповоротно.

Сквозь стенки бокала она наблюдала, как его пальцы поглаживают линии на ее ладони. Джулиан делал вид, что предсказывает ей судьбу. Этому он якобы научился во время особенно памятной поездки в Мадрид.

Клодия пыталась держаться холодно с самоуверенным повесой, но ему непременно нужно было подчеркнуть свой ум, очарование и остроумие. И Боже, как же он был красив! Однако она понимала, куда он клонит. В свои двадцать пять лет она уже прекрасно распознавала признаки тонкого обольщения – надо же, предсказывает ей судьбу по ладони! Словно она наивный подросток!

– А видишь вот эту линию? Она означает, что ты глубоко полюбишь и тебя полюбят такой же глубокой любовью, – сказал он, подняв на нее свои черные жгучие глаза.

– Думаю, вы хотели бы, чтобы она означала именно это.

– Ты и представить себе не можешь, как сильно я этого хочу, – легко согласился он и снова стал вглядываться в ее ладонь, неторопливо и едва касаясь при этом линий подушечками пальцев. Восхитительная дрожь пробежала по ее коже, и она вспомнила, как Беатрис Хитер-Пратт, жена назойливого виконта Дилби, шептала ей: «Ни один мужчина не может доставить женщине такого удовольствия, как Кеттеринг. Боже, какие чудеса творят его руки!» Она сказала это Клодии во время бала, задыхаясь от волнения и пытаясь поправить прическу. Они с Беатрис стояли у стены и украдкой поглядывали на Кеттеринга, расхаживавшего по залу словно бентамский петух. Всего минуту назад он вышел из той самой комнаты, которую чуть раньше покинула Беатрис.

– А эта линия означает, что ты будешь жить очень долго и у тебя будет много внуков, которые станут утешением в старости.

Ее кожа уже пылала.

– Что за нелепость это ваше чтение по ладони! – фыркнула она и отдернула руку.

– Возможно. Но мне кажется, в этом что-то есть. Ведь, в конце концов, кожа многое говорит о характере человека. Она почувствовала, как мурашки побежали по телу, и глотнула вина.

– Кожа? – переспросила она, чувствуя легкое головокружение.

– Да, кожа. – Он подался вперед и пристально всмотрелся в ее лицо. – Например, тоненькие линии вокруг глаз женщины, – прошептал он, поднимая руку, чтобы прикоснуться к ее виску, – говорят мужчине, что она любит смеяться, что она счастлива. – Жар волной пробежал по ее шее и спустился к груди, когда он провел пальцем по линии уголка ее глаза. – А тонкие линии вокруг рта, – продолжал он, когда его взгляд и пальцы остановились на ее губах, – говорят, что она несчастна. – Он прикоснулся к уголку ее рта таким легким движением, что пульс Клодии вдруг бешено забился. Джулиан, хотя это казалось невозможным, оказался еще ближе к ней. Он собирается поцеловать ее! Здравый смысл забил тревогу, требуя, чтобы она отстранилась, но Клодия застыла, не в силах остановить Джулиана, желая, чтобы он прикоснулся к ней губами...

– Прошу прощения, мсье.

Клодия вздрогнула, щеки ее пылали, но Джулиан спокойно откинулся назад и убрал руку от ее лица, хотя его взгляд был по-прежнему прикован к ее губам.

– Да?

Хозяин гостиницы что-то быстро затараторил по-французски.

– Благодарю, – ответил Джулиан, все еще не отрывая от нее взгляда. – Похоже, начинается посадка на пакетбот.

– О! Это замечательная новость, – залепетала Клодия и опустила глаза, пытаясь засунуть руку в перчатку, которую Джулиан каким-то образом сумел снять. Хозяин гостиницы сказал что-то еще, и к тому времени, когда Клодия наконец сумела натянуть лайковую перчатку, Джулиан встал и озадаченно запустил пятерню в свои густые волосы. Взглянув на нее несколько смущенно, он произнес:

– У нас, похоже, небольшая проблема. Ей это совсем не понравилось.

– Кажется, мы должны хозяину несколько больше одного франка. Он утверждает, что мы пили самое лучшее вино, – добавил он, неловко указывая на пустую бутылку.

Судя по тому, как ей трудно было подняться, Клодия решила, что уж она-то точно пила лучшее вино. Ухватившись за стол, она встала и широко улыбнулась Джулиану. Она могла поклясться, что услышала нечто очень похожее на стон.

– Клодия... это долгая история. Короче говоря, я остался без портмоне.

Она заморгала. Он нахмурился:

– У меня нет денег.

Это немного отрезвило ее. Тысячи мыслей вихрем закружились в голове. У нее даже возникло подозрение, что он составил ей компанию именно потому, что у него нет денег. Но как могло случиться, чтобы один из богатейших людей Англии оказался без денег? Впрочем, ей это совершенно неинтересно.

– Понятно, – сказала Клодия, схватив свою сумочку.

– Нет, ты не понимаешь.

Она посмотрела на него, с удивительной для ее нынешнего состояния сноровкой быстро открыла сумочку, вытащила несколько монет и бросила на стол.

– Ты очень добра, – пробормотал он.

– Не стоит благодарности, – непринужденно ответила она. Этот человек был, есть и останется до конца жизни повесой! Ей следовало понять, что его интерес и внимание были неискренними, что он преследовал свои цели.

Она нагнулась, чтобы поднять свой чемодан, но Джулиан опередил ее и легко вскинул его себе на плечо.

– Прошу, позволь мне, – сказал он, взяв в другую руку свой небольшой саквояж.

Она уже позволила. Снова позволила выставить ее дурой. Клодия устремилась к двери с сильно бьющимся сердцем и, возмущенная до глубины души, зашагала к пристани.

– Клодия, мне столь же не терпится попасть в Англию, как и тебе, поверь, но я не умею летать, – услышала она его голос где-то позади себя.

Она поняла, что почти бежит, и остановилась, сложив на груди руки и глядя перед собой. Джулиан перевел дух и поправил тяжелый чемодан на плече.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал он, читая ее мысли.

Как же, не то. Как раз то!

– Мое портмоне – и мой пистолет – у капитана. Это все несносный Рено. Когда доберемся до Ньюхейвена, я отплачу за твою щедрость, верну все до последнего франка.

– Вы, должно быть, считаете, что у меня ужасные манеры, если думаете, что мне жалко немного вина для попутчика, – произнесла она с шиком, свойственным настоящей аристократке. – А вот и «Сердце девушки»! – воскликнула она, прежде чем он успел ответить, и снова устремилась вперед, не заботясь о том, поспевает он за ней или нет.

К счастью, этот же капитан командовал судном, когда она плыла во Францию, поэтому ее проводили в самую лучшую каюту, представлявшую собой крошечную душную комнатушку. Устроившись в гамаке, служившем кроватью, Клодия старалась не думать о Джулиане. Этот человек был, пожалуй, самый несносный из повес с Риджент-стрит, распутник с репутацией сердцееда, безжалостный обольститель. И зачем только она согласилась выпить с ним вина?

Она никогда не чувствовала себя достаточно хорошо на корабле, особенно если это был быстроходный клипер, а сейчас, когда она влила в себя изрядную дозу вина, ей стало плохо еще до того, как корабль вышел в открытое море. И спустя час ей срочно понадобилось на воздух.

Она поспешила на палубу, с трудом улыбнувшись двум матросам, сворачивавшим толстую веревку, и начала искать место, где могла бы побыть одна. Наконец нашла, перегнулась через поручни и стала вдыхать соленый воздух. Это успокоило взбунтовавшийся желудок, через некоторое время ей стало значительно лучше, а в голове слегка прояснилось. Она взглянула наверх: ночное небо раскинуло над морем роскошный шатер, полная луна освещала путь, звезды сверкали словно бриллианты. Это было огромное чудо, она могла без устали наблюдать за ним и на несколько мгновений забыла обо всем.

– Мало что может сравниться по красоте со звездной ночью на Ла-Манше.

Клодия медленно опустила голову и повернулась на звук его голоса. Он стоял в нескольких футах от нее, поставив одну ногу на бочку, пальцы небрежно держали сигару. Он ослабил ворот рубашки и развязал шейный платок, в лунном свете концы платка переливались у него на груди. Он сделал затяжку, кончик сигары ярко вспыхнул на фоне темного моря, и он небрежно бросил окурок в воду.

– Я знаю еще одну картину, способную тронуть меня до глубины души.

Хорошее шотландское виски и дама полусвета в заведении мадам Фарантино, подумала Клодия. Джулиан опустил ногу с бочки и, сунув руки в карманы, шагнул к ней.

– Есть еще красота, которая снова и снова завораживает меня.

Возможно, причина была в звездной ночи или вино все еще действовало, Клодия точно не знала, но она, казалось, не в силах была оставаться невозмутимой.

Он громко рассмеялся и, вскинув бровь, подошел ближе. Сердце ее затрепетало, словно предупреждая об опасности. Это вино. Это вино заставляет ее сердце так сильно биться.

Она засмеялась.

– А сейчас, – тихо сказал он, не обращая внимания на ее смех, – я вижу эту красоту в лунном свете. – Он поднял руку и прикоснулся к ее шее. Клодия вздрогнула, словно от ожога. Довольная улыбка тронула его губы, и он оказался так близко, что она почувствовала его дыхание на своей шее. – Я вижу эту красоту в лунном свете, и неодолимое желание побуждает меня заключить эту красоту в свои объятия.

Внезапное желание оказаться в его объятиях потрясло ее так, что Клодия отпрянула.

– Боже, Боже, – произнесла она с нервным смешком. – Я думала, это я выпила почти все вино, но, судя по всему, и вы, милорд, позволили себе бокал-другой. Вы, должно быть, считаете меня ужасно наивной.

– Наивной? Никогда! Неискушенной – да.

– Я не настолько неискушенная, чтобы не понимать ваших намерений.

Он усмехнулся:

– Я не скрываю своего восхищения. – И его взгляд неторопливо скользнул по ней, словно подтверждая это. – При лунном свете вы так же великолепны, как и при свете дня, Клодия.

Рассмеявшись, Клодия замотала головой:

– Ради Бога перестаньте, а? Боюсь, я сейчас лопну или еще какая-нибудь беда со мной случится.

– Я не могу перестать.

Ее колени, будь они прокляты, начали дрожать, словно подкрепляя нелепые слухи, ходившие в лондонских салонах, что женщина действительно может растаять от его улыбки.

– Послушайте, я знаю, что у мужчин на уме, и я, Джулиан, не распутница.

– А, так ты помнишь мое имя, – сказал он, еще приблизившись к ней. И еще. Теперь их разделяла только полоска лунного света. – Итак, скажи мне, прекрасная Клодия, что же у мужчин на уме?

Она совершенно точно знала, что у них на уме, но не могла вымолвить даже слово, потому что взгляд его темных глаз проникал ей в самую душу, ломая все привитые с детства приличия, касаясь самого сокровенного, отчего ее бросило в жир.

– У... удовольствие, – выдавила она из себя.

– Хм... – задумчиво произнес он, цепко ухватив ее за локоть. – Вовсе не такое уж плохое занятие. А может, – протянул он, непринужденно обняв ее за талию, – ты немного завидуешь мужчинам, получающим удовольствие?

Она бы непременно возразила, но ее смутила доля истины в его словах, кроме того, его голова так стремительно приблизилась к ней, что волна наслаждения подхватила ее прежде, чем она успела понять, что произошло. Мягкое прикосновение его губ к ее губам застало Клодию врасплох, она потеряла способность думать, когда его язык прикоснулся к ее плотно сжатым губам. Легкий запах табака смешивался с исходившим от него мужским запахом, и покалывающее ощущение на губах огнем разлилось по всему ее телу.

Он обхватил ладонями ее лицо, и Клодия невольно раскрыла губы. Его язык проник в ее рот, от этого ощущения Клодия покачнулась, и он крепко прижал ее к себе.

Никогда, даже в самых смелых своих мечтах, она не представляла себе, что поцелуй может быть столь бесстыдно-чувственным. Ее тело жаждало большего, прижимаясь к нему; руки обвились вокруг его шеи, язык – вокруг его языка. Перед глазами все поплыло. Внезапно она оказалась прижатой к поручням, его бедро раздвинуло ее бедра, а язык в это время вонзался в ее рот в древнем, как само время, ритме, и она ответила ему тем же. Его рука опустилась на ее ногу, и он, сжав ее юбки, начал медленно поднимать их. Клодия инстинктивно попыталась оттолкнуть его руку.

Но Джулиан приподнял женщину так, что она оказалась сидящей на поручнях. Ее ноги обхватывали его с обеих сторон, а его рука крепко прижимала ее тело. Он поднял юбки и коснулся ее ноги.

Если бы не его железная хватка, Клодия непременно упала бы прямо в море и утонула в состоянии блаженного забытья. Нежное прикосновение к впадинке под коленом – запретное прикосновение мужчины – вызвало в ней волну желания. Ее сердце бешено билось, задыхаясь, она ахнула прямо ему в губы. Он оторвался от них и зарылся лицом во впадинку на ее шее.

– Позволь мне доставить тебе наслаждение, Клодия, – прошептал он. – Наслаждение, о котором ты даже не мечтала.

Страсть, прозвучавшая в его голосе, заставила ее задрожать. Но хотя тело ее желало большего, здравый смысл воспротивился. Это был Джулиан Дейн, человек, когда-то разбивший ее нежное сердце и не сумевший уберечь от смерти ее нареченного. Это была правда, пусть ей и не хотелось сейчас об этом думать. Джулиан прав – да, она неискушенная, но не наивная.

Его умение соблазнять намного превосходило таланты всех известных ей мужчин, и ее испугало то, как легко она поддалась ему. Он распутник, отточивший свое умение соблазнять женщин, и чувственные слова, которые он шепчет ей на ухо, тому подтверждение.

– Опусти меня, – пробормотала она.

Всего мгновение поколебавшись, он приподнял ее с поручней и удерживал, пока ее тело скользило вдоль его тела. Когда ее ноги коснулись палубы, он не сразу отпустил ее, а поцеловал в лоб и в то место на щеке, которое покраснело от его щетины.

– Где твоя каюта? Клодия оттолкнула его.

– Я не стану одной из твоих многочисленных жертв. Не поддамся твоим чарам! Оставь свои поцелуи для тех, кто их жаждет, Джулиан. – С этими словами она повернулась и пошла прочь, молча отчитывая себя за то, что едва не уступила его очарованию. Какой же глупой она бывает. Ведь во всей Англии не сыщешь более известного повесы! Неужто она упадет в объятия мужчины только потому, что он говорил ей красивые слова? Конечно, нет, и уж точно не в его объятия!

Она презирает его. Ведь презирает, правда?

Глава 4

Беркли-стрит, Лондон

Маршалл Уитни, граф Редборн, только что вернулся из Сент-Джеймского дворца и принимал гостей в южной гостиной довольно внушительного особняка. Члены Тайного совета собирались здесь каждый день ровно в шесть часов вечера, и Рэндалл, дворецкий графа, подавал им бренди.

Именно там и нашла отца Клодия, вернувшись домой из Ньюхейвена, где корабль «Сердце девушки» бросил якорь этим дождливым утром. Граф Редборн и его гости встали при ее появлении.

– Я не ждал тебя сегодня, малышка, – произнес отец, когда Клодия обняла его, не обращая внимания на протянутую руку. – Полагал, что ты пробудешь в доме мадам Рено еще две недели.

– Тетушка Рено занемогла, и мне показалось, что я там лишняя, – сказала Клодия, прижавшись щекой к родному плечу.

– Что ж, жаль. Ты мне расскажешь за ужином о своих приключениях во Франции. – Он высвободился из ее объятий и улыбнулся: – Ты знакома с моими гостями?

Клодия присела в реверансе.

– Добрый день, ваша светлость, – поприветствовала она герцога Дармора.

– Леди Клодия, – пробормотал тот, быстро кивнув.

– Милорд Хэтклиф, рада видеть, что лодыжка больше не беспокоит вас.

Один из мужчин, тот, что был поменьше ростом, робко улыбнулся и пошевелил лодыжкой.

– Мне значительно лучше, миледи. Ужасно неприятный вывих.

– Дорогая, ты, конечно, хочешь отдохнуть с дороги, – вмешался в разговор отец, взял ее за локоть, подвел к двери и тихо постучал. Дверь немедленно распахнулась, появился лакей. – Отдыхай. Увидимся за ужином, – сказал он и, отпустив ее локоть, повернулся к гостям. – Рэндалл? – Перед тем как дверь закрылась, Клодия успела заметить, как отец жестом пригласил собравшихся присесть и протянул Рэндаллу бокал, чтобы тот снова наполнил его.

Эта сцена уже сотни раз разыгрывалась в их доме, и каждый раз Клодия испытывала неловкость. Ее вечно отправляли отдыхать в ее комнату, заниматься шляпками, платьями, чаем, пока мужчины вели разговор о короле, делах империи, реформах и...

– Мадам? Мне вызвать вашу горничную?

Клодия поняла, что все еще стоит в коридоре, уставившись на закрытую дубовую дверь. Искоса взглянув на лакея, она сказала:

– Благодарю, Ричард, в этом нет необходимости. – И, повернувшись на каблуках, решительно зашагала по коридору.

Даже лакеев убедили в ее беспомощности и хрупкости, раздраженно думала Клодия, взбегая вверх по лестнице. Хрупкая, глупая и годящаяся только для одного дела. Да, но таков мир мужчин, и эту простую истину она осознала лишь тогда, когда Филиппа не стало.

Наверно, ей следует как минимум быть благодарной Джулиану за то, что он открыл ей глаза на неравенство между мужчиной и женщиной.

И еще на страсть между ними.

Клодия остановилась у дверей своих покоев и прижалась лбом к прохладной дубовой поверхности, вспомнив чудесный, обжигающий поцелуй. Весь день она думала об этом поцелуе, и каждый раз, закрывая глаза, видела его взлохмаченные волосы, блеск в его черных глазах, темную щетину на подбородке. И, что еще хуже, чувствовала его – его руки на своей коже, его язык у нее во рту, его дыхание у ее уха...

Клодия резко выпрямилась и уставилась на дверь. А ведь она никогда не испытывала такого переворачивающего душу влечения к Филиппу. Боже милосердный, она так с ума сойдет! Толкнув тяжелые двери, Клодия переступила порог и направилась прямо в спальню, даже не остановившись, чтобы вызвать колокольчиком горничную. Сбросив накидку, она развязала пояс на дорожном платье, на ходу расстегнула пуговицы и упала на кровать лицом вниз.

А он снова тут как тут. Его дьявольская улыбка буквально преследовала ее. Ну почему он ее так очаровал? Почему оказался таким отъявленным соблазнителем? Встреча во Франции всколыхнула в ней все прежние чувства к нему. А она-то считала, что они давно умерли. Если бы не этот поцелуй, она сумела бы справиться со своими чувствами. Должна была справиться, потому что с течением времени ее мнение, увы, не изменилось, Джулиан Дейн привел Филиппа к падению, думая только о себе и, уж конечно, меньше всего о ней. Он совершенно ясно дал понять, что она недостойна Филиппа... Точно так же он в свое время сказал и о себе.

Ну хорошо. По правде говоря, хотя она никогда не признает этого, никто не был удивлен больше, чем она сама, когда вдруг оказалась, что она понравилась Филиппу на балу у Сатерлендов. Ее потрясло, что лорд Ротембоу, один из самых завидных женихов, повеса с Риджент-стрит, вдруг заинтересовался ею. Столь же очаровательный, сколь и безрассудный, он казался ей недосягаемым. А как он был красив с этой его копной белокурых локонов и смеющимися голубыми глазами! Она наслаждалась его вниманием, и кто бы смог устоять? Поначалу Филипп вел себя так, что она стала думать, будто дорога ему. Сопровождал ее на балы, дарил безделушки в знак своего восхищения и казался вполне искренним в своих ухаживаниях.

И естественно, очень скоро ее друзья стали перешептываться, намекая, что Филипп скоро предложит ей руку и сердце. Даже сам Филипп однажды намекнул на это – правда, ничего конкретного, так, небрежное высказывание об их совместном будущем. И, видит Бог, она была не против, даже надеялась. Но потом, в последние несколько недель его жизни, Филипп вдруг стал злым, отдалился от нее, замкнулся в себе, и в этом можно было винить только всемогущего лорда Кеттеринга. Она была совершенно убеждена в том, что Филипп не пал бы так низко, если бы не Джулиан. Даже в ту жуткую, безобразную ночь, когда Филипп, совершенно пьяный, явился с неожиданным визитом, даже тогда он пришел после встречи с Джулианом.

Тот вечер до сих пор оставался для нее самым страшным воспоминанием. Сколько бы Филипп ни выпил, он умел это скрывать. Но она не понимала, насколько он пьян, пока не оказала ему достаточно прохладный, с его точки зрения, прием. Разозлившись, он схватил ее и прижал к двери, пытаясь силой вызвать в ней ответные чувства.

Дрожь пробежала по спине Клодии при воспоминании о том, как он засунул руку за лиф платья, больно сжав грудь, а другая рука в это время бесстыдно пыталась пробраться к самому интимному месту. Страх мгновенно сменился паникой, когда Клодия поняла, что не может остановить его, не может помешать ему овладеть ею вот так, в доме ее отца, словно шлюхой...

Каким-то чудом она сумела высвободить руку и ударила его по лицу, вложив в этот удар всю свою силу. Филипп качнулся, поднял руку к щеке. И... засмеялся. Он смеялся над ней так же снисходительно, как и Джулиан, когда она утверждала, что Филипп неравнодушен к ней.

Больше она не видела Филиппа. Не прошло и двух недель, как он погиб, отправившись с Джулианом Дейном и остальными развлекаться в какой-то охотничий домик.

Пусть стрелял Адриан Спенс, но это Джулиан Дейн виновен в смерти Филиппа.

И она не могла, да и не хотела, простить ему этого, хотя он вызвал в ней бурное желание.

Правда, следует признать, что за исключением прошлого вечера за все годы их знакомства он никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса. Скорее с ужасом бежал прочь. Она не могла не вспомнить того лета, когда ей исполнилось двенадцать лет, и того вечера, когда она так бездумно поцеловала его в губы. Она не успела даже задуматься над собственным безрассудством, как он с силой оттолкнул ее.

– Если ты еще когда-нибудь сделаешь подобную глупость, я немедленно отправлю тебя домой и напишу письмо твоему отцу, где подробно объясню причину, по которой тебя отослали из Кеттеринг-Холла! – угрожающе крикнул он.

Вся сжавшись от охватившего ее ужаса, она с рыданиями бросилась бежать куда глаза глядят.

Прошло тринадцать лет, но по-прежнему так больно вспоминать об этом!

Клодия, не находя себе места, вскочила с постели и подошла к окну.

Хотя она продолжала приезжать в Кеттеринг-Холл каждое лето, но видела Джулиана все реже и реже, а к тому времени, как повзрослела, их пути почти не пересекались. Но с какой жадностью она ловила все сплетни о распутниках с Риджент-стрит! Джулиан считался самым обаятельным негодяем среди них. Женщины таяли от одной его улыбки, и он пользовался этим оружием без зазрения совести – если верить сплетням, менял женщин так же часто, как рубашки. Конечно, сейчас, когда она стала взрослее и опытнее, Клодия понимала, что мужчины, подобные Джулиану, прежде всего любят себя.

Ну да, конечно, нужно признать, что она видела и другого Джулиана – когда умерла Валери. Того Джулиана, который стоял у гроба в затянутой черным крепом комнате, когда родные и друзья прощались с ней. Он не ел и не пил два дня. Когда Луи Рено попытался уговорить его уехать, чтобы отдохнуть, он в ярости набросился на него и окружающих, крича, чтобы его оставили в покое.

Когда два дня спустя карета Редборнов отъезжала от Кеттеринг-Холла, Клодия из окна кареты увидела Джулиана, стоявшего на коленях у свежего могильного холмика, и сердце ее разрывалось на части от боли. Она прорыдала до самого Лондона, сопереживая мужчине, чьи страдания были столь велики.

Такого Джулиана она больше не видела.

Но хуже всего было то, что уже позднее она поняла: Филипп не так уж и отличался от Джулиана. В итоге она оказалась для него тем же, что и все женщины для мужчин, – предметом для наслаждения, и только.

Когда боль после потери Филиппа несколько притупилась, Клодия, оглядевшись, наконец, по-настоящему поняла неравенство между полами. Независимо от положения, женщины в Англии играли второстепенную роль, как правило, плохо образованные, вечно под пятой у мужчин, они потакали их прихотям. Однако Клодия хотела от жизни гораздо большего. Ей претила мысль о том, чтобы всю жизнь оставаться просто хозяйкой дома, женой или любовницей. Но как вырваться из узких, ограничивающих свободу рамок света, с его моральными устоями, которые раньше она никогда не подвергала сомнению?

Она довольно долго раздумывала над этим вопросом, не находя на него ответа, не зная, как переломить ситуацию. И вот однажды она застала маленькую дочурку кухонной прислуги в библиотеке. Обрадовавшись хоть какому-то обществу, Клодия взяла книгу, которую ей в детстве читала гувернантка, и усадила Карен рядом с собой, чтобы почитать вместе.

Но Карен, как оказалось, даже не знала букв, хотя была уже в том возрасте, когда детям давно пора уметь читать. Более того, девочку это особенно и не расстраивало. И Клодия мгновенно поняла, чем она должна заняться.

Идея сформировалась почти мгновенно: женщины должны быть образованны, если хотят завоевать равенство и уважение. Девочек нужно учить не только основам языкознания и математики, и тогда перед ними откроется бездна возможностей. Девочки низших сословий, обладавшие наименьшими шансами получить образование, более всего нуждались в ее помощи.

С огромным энтузиазмом и целеустремленностью Клодия взялась за это достойное всяческих похвал дело и продолжала его и по сей день. Ее убежденность росла благодаря женщинам, с которыми она познакомилась, их чаяниям и мечтам, независимо от принадлежности к тем или иным слоям общества. Она использовала свое положение – вернее, положение отца как советника короля, – чтобы продолжать свое дело. Нужно признать, что ее усилия далеко не всегда находили понимание. Большинство мужчин и дам высшего света считали, что положение женщины в доме и в обществе должно оставаться неизменным, и противились любым переменам. Временами Клодии казалось, что она пытается сдвинуть с места гору, но она не сдавалась. И сейчас, после небольшого отдыха в доме Юджинии, она готовилась к осуществлению самого своего крупного проекта. Клодия была полна решимости собрать достаточно средств, чтобы открыть школу для девочек рядом с лондонскими фабриками, где работало много женщин и детей.

Именно на этом она и сосредоточит свое внимание. Она забудет о повесе, забудет его поцелуй, забудет все, что было во Франции.

И теперь, после горячей ванны, когда она спустилась вниз к ужину, Клодия почувствовала себя гораздо увереннее. Энергия вновь забурлила в ней, она начала обдумывать предстоящие планы. У двери в обеденный зал ее встретил дворецкий с огромным букетом нарциссов, ирисов и роз – очень необычное, но приятное сочетание прекраснейших цветов из оранжереи.

– Как прелестно, Джейсон. Это папа прислал? – спросила она, просияв, когда лакей водрузил гигантский букет на столик.

– Нет, миледи, – ответил тот и вручил ей карточку. Она открыла ее, взглянула на подпись, и все в ней затрепетало.

«Я с улыбкой вспоминаю нашу встречу в Дьепе, но путь через Ла-Манш буду вспоминать с еще большей радостью. Прошу принять букет в знак моей признательности за ваше очаровательное общество, скрасившее ожидание, которое грозило стать невыносимым.

С уважением, Кеттеринг».

Значит, он все-таки сумел добраться до дома.

Глава 5

Уолтер Тинли, дворецкий, прослуживший более сорока лет в доме Кеттерингов, открыл парадную дверь особняка на Сент-Джеймс-сквер и тут же сморщил нос:

– Прошу прощения, милорд, но от вас довольно дурно пахнет.

Джулиан сердито посмотрел на дряхлого дворецкого – с годами он становился все менее почтительным. Каждый год на Рождество Джулиан предлагал старику щедрое денежное содержание и прелестный домик в усадьбе Кеттеринг-Холл, в Нортхемптоншире. И каждый год старый рабочий конь отказывался, полный решимости служить до тех пор, пока не испустит последний вздох.

– Ты собираешься впускать меня? – проворчал Джулиан. Тинли отступил в сторону, громко вздохнув, когда Джулиан миновал его.

Раздраженный и уставший, Джулиан вздрогнул, услышав топот. Взвизгнув, его младшая сестра Софи слетела вниз по мраморной лестнице.

– Ты вернулся! – закричала она и бросилась к нему. Джулиан поймал ее за талию, сумев сохранить равновесие за секунду до того, как они оба едва не упали. – Я так соскучилась по тебе, Джулиан! Тетя Вайолет сказала, что тебя не будет еще две недели или даже больше... О Боже! – пискнула она и осторожно отстранилась, наморщив носик. – О Боже! – повторила она и отступила еще на несколько шагов.

Нетерпеливо вздохнув, Джулиан бросил перчатки стоявшему рядом лакею.

– Путешествие было довольно тяжелым, – проворчал он. – Тинли, я бы очень хотел принять ванну. Распорядись, пожалуйста.

– Сию минуту, – ответил старик и зашаркал прочь настолько быстро, насколько позволяли его старые ноги. Джулиан сердито посмотрел ему вслед. К счастью, Рози, владелица оранжерей на Парклейн, не была настолько шокирована. Хотя, конечно, это легко объяснить, он ведь один из самых лучших ее клиентов. А вот два джентльмена, заехавшие купить цветов, не сдержали возмущения. Один демонстративно вытащил носовой платок и прижал к носу. Да и черт с ними! Все дело в том, что, предложив этому исчадию ада единственную найденную им в Ньюхейвене наемную карету, он рассчитывал отправиться в Лондон вместе с ней. Но не тут-то было! Это не устроило леди Клодию. Она не захотела взять у него деньги, зато воспользовалась каретой, оставив его на дожде без малейшего шанса добраться до дома. Ему еще чертовски повезло, когда он нашел человека, продавшего ему какую-то старую клячу вместо того, чтобы отправить ее на живодерню.

– Мне столько нужно рассказать тебе! – возбужденно воскликнула Софи, и Джулиан заставил себя улыбнуться. Стоя в полумраке прихожей, она казалась вполне милой. Из всех его сестер Софи была наименее красива. У нее не было потрясающих глаз, как у Юджинии и Энн, или копны густых черных волос, которой природа наградила Валери. Волосы Софи были какого-то мышиного цвета, карие глаза невелики и широко посажены. Для самого Джулиана это не имело никакого значения, потому что он видел ее внутреннюю красоту, – но это имело значение для света, и успех Софи на ярмарке невест был очень невелик. К сожалению, это обстоятельство начало сказываться на ее уверенности в себе. И по этой причине Джулиан более всего презирал высший свет.

– Правда? – переспросил он и жестом пригласил ее присоединиться к нему, когда направился к лестнице.

– Леди Фарнхолл пригласила тетю Вайолет и меня на чай в прошлый вторник, пока лорд Фарнхолл был в Эдинбурге или где-то там еще. И я совсем не хотела ехать, очень болела голова, но тетя Вайолет уговорила меня, и я так счастлива, что поехала.

– Правда? И кого ты там встретила? – рассеянно спросил он, поднявшись на второй этаж и направляясь к парадным апартаментам. Софи быстро перечислила всех гостей, потом описала, как каждый был одет. К этому моменту они уже перешагнули порог его покоев. Кивнув Бартоломью, своему личному камердинеру, Джулиан снял запыленный шейный платок и бросил в протянутую руку слуги. Чистюля тут же скривился и, брезгливо сжав платок двумя пальцами, отстранил его как можно дальше от себя, пока Софи тараторила о шелке или чем-то подобном, в котором мисс Кэндис Милбрук явилась на чай. Вставляя время от времени восклицания, Джулиан скрылся в своей гардеробной, чтобы снять сапоги, и отмахивался от застоялого запаха, когда вдруг услышал имя сэра Уильяма Стэнвуда. Он резко сел.

– Прошу прощения? – крикнул он в открытую дверь. С минуту стояла тишина, а потом Софи несмело пискнула:

– Заезжал сэр Уильям.

Джулиан вскочил и через мгновение уже был в комнате, не обращая внимания на то, что у него выпущена рубашка и он в одних чулках.

– Что ты сказала? – требовательно переспросил он. Краска мгновенно отлила от лица Софи.

– Он... приезжал в среду.

Джулиан огромным усилием воли заставил себя сохранить спокойствие, но, черт побери, это было так трудно! Сэр Уильям, на несколько лет старше Софи, был ужасным человеком, которому Софи ничем не была интересна, кроме ее неприлично огромного приданого и щедрого ежегодного содержания, оставленного отцом. У него была мерзкая репутация. Он не вылезал из долговой тюрьмы. Ходили даже слухи о его жестоком обращении с теми женщинами из низов, с которыми он проводил время. Его связи в обществе были самыми ничтожными, и то благодаря отдаленному, но, судя по всему, вполне реальному кровному родству с виконтом Милбруком.

– Софи, – начал Джулиан, но замолчал, когда та опустилась в кожаное кресло, на лице ее была написана смесь страха и надежды. Великолепно, он собирается развеять единственную надежду, которая появилась у девушки. О, у него не было сомнений в том, что Софи выйдет замуж за человека, не только достойного ее по своему положению, но и доброго. И это, конечно же, не будет Уильям Стэнвуд.

Он провел рукой по волосам и повернулся к камердинеру.

– Ты свободен, – сказал он и подождал, пока Бартоломью покинет комнату. – Ведь мы договорились еще во время сезона, что ты не должна отвечать на знаки внимания со стороны сэра Уильяма, разве не так?

Софи виновато отвела взгляд. Пожав плечами и не поднимая глаз, ответила:

– Я просто сказала, что он заезжал с визитом. Я не говорила, что приняла его.

Ну нет. Он вырастил четырех девушек и знал их уловки.

– Нет, не говорила... так ты приняла его? Еще одно пожатие плеч.

– Ну, если только минуту, – пробормотала она и, подняв глаза, сжалась, прочитав что-то в его взгляде. – Было бы грубо отказать ему. И тетя Вайолет присутствовала. Он был неподалеку и заехал просто поздороваться. Что тут плохого?

Плохого? Плохо было то, что Стэнвуд способен проскользнуть в ее жизнь словно змея, а потом выжать из нее все до последнего пенса. Но как объяснить молодой девушке, что единственный мужчина во всей Англии, удостоивший ее своим вниманием, на самом деле негодяй и развратник, которому нужны только ее деньги? Джулиан подошел к окну, и жилка на его подбородке задрожала от напряжения, когда он пытался сказать ей об этом так, чтобы не причинить боли.

– Я не хочу перечить тебе, Джулиан, но мне скоро исполнится двадцать один год. И тогда ты уже не сможешь мне указывать, кого принимать, а кого – нет.

Непривычный вызов в словах Софи отозвался в душе Джулиана паническим страхом. Он резко обернулся и в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние. Софи вздрогнула, попытавшись встать с кресла, но он опередил ее, схватил за локоть и поднял.

– Не думай, что тебе когда-нибудь будет позволено видеться с ним, малышка. Ты по-прежнему будешь жить в моем доме, под моей защитой, и я никогда не разрешу тебе принимать его, понимаешь?

Глаза Софи широко раскрылись; она выдернула руку и отшатнулась.

– Почему ты не хочешь, чтобы я была счастлива?

– Ну конечно, я желаю тебе счастья, Софи! Но ты не будешь счастлива с таким человеком, как он. Ты должна доверять мне.

Ее губы задрожали.

– Ты ничего не понимаешь! – крикнула она и бросилась к двери.

– Софи!

Она резко остановилась, ее рука была уже на ручке двери.

– Больше не встречайся с ним.

Она выскочила за дверь, не взглянув на него. Джулиан устало вздохнул и отправился принимать ванну.

Когда средняя сестра Джулиана, Энн, прислала на следующий день записку, приглашая его к себе на вечер, где собирались их общие друзья, Джулиан буквально ухватился за эту возможность, чтобы только не видеть несчастного лица Софи. Ее мрачное настроение словно накрыло пеленой весь дом.

Приехав к Энн, Джулиан поздоровался с сестрой и притворно ужаснулся тому, как она располнела. В ответ Энн со смехом напомнила ему, что уже на пятом месяце.

«Общих друзей» оказалось достаточно много, и Джулиан с трудом пробирался через толпу к Виктору, мужу Энн, чтобы выпить хереса. Виконт Боксуорт, ниже Джулиана на целую голову, тихий, спокойный человек, потягивал херес и украдкой наблюдал за Энн, перемещавшейся по гостиной от одного гостя к другому. Именно это невероятно нравилось Джулиану в Боксуорте – Виктор обожал Энн. А теперь, когда она носила ребенка, он вообще не мог отвести от нее глаз. Пока они беседовали – вернее, говорил один Джулиан, – он вдруг подумал, каково это, знать, что любимая женщина носит твоего ребенка, который станет воплощением тебя самого.

Виктор как раз задал вопрос о путешествии Джулиана в Париж, когда леди Фелиция Вентуорт вплыла в гостиную.

Джулиан нахмурился. Фелиция неоднократно давала ему понять, что желает его, и сегодня у него совершенно не было настроения отбиваться от ее натиска. За ней по пятам шли лорд и леди Дилби. Он однажды встретил леди Дилби в темной библиотеке, вернее, его рука натолкнулась на ее руку. С тех пор она практически преследовала его, появляясь на каждом балу, и Джулиан также не был настроен встречаться с ней. Он покинул Виктора и неторопливо стал пробираться в самый дальний угол очень большого зала, часто останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми.

Он разговаривал с сестрой неудачливого лорда Терлингтона – чью голову, кстати, Джулиан однажды засунул в ночной горшок в Итоне, – когда вдруг увидел Клодию. Несмотря на то что леди Элизабет буквально прижималась к нему, хлопая ресницами и загораживая собой зал, тараторя о какой-то ерунде, Джулиан увидел ее. Берти Радерфорд стоял рядом с ней. Этот болван бесцеремонно поедал ее глазами – его взгляд то и дело нырял в вырез ее красивого темно-фиолетового платья.

Джулиан извинился перед тут же расстроившейся леди Элизабет и направился дальше.

Он очаровательно улыбнулся, когда глаза Клодии округлись от явного удивления.

– Добрый вечер, леди Клодия, – сказал он с грациозным поклоном и коротко кивнул: – Радерфорд. – Он не стал дожидаться ответа Берти и сосредоточил все свое внимание на Клодии.

– А, лорд Кеттеринг. Оказывается, вы нашли дорогу домой из Франции. – Она непочтительно улыбнулась. – Видимо, ветер принес вас на берега Англии?

Наглая девчонка.

– Меня штормом выбросило на берег, а оттуда пришлось идти пешком, потому что очень трудно нанять карету в Нью-хейвене.

Без тени раскаяния Клодия рассмеялась. Располневший Берти, похоже, пытался сообразить, что бы такое умное сказать, поэтому Джулиан слегка придвинулся, оттесняя его от Клодии.

– Надеюсь, цветы нашли вас? В ее глазах засверкало веселье.

– Ну как же, конечно! Как вы добры, что вспомнили тех, кто служил нашей любимой Англии. Обитатели больницы Челси собираются написать вам письмо с благодарностью, ведь ваши цветы так украсили их палаты.

Глядя на них в некотором замешательстве, Берти спросил:

– Прошу прощения? Ты послал цветы в больницу Челси?

– Не совсем, – спокойно ответил Джулиан.

– О нет же, послал! – весело возразила Клодия. – Похоже, у него страсть к военным.

– Моя страсть, мадам, на самом деле...

– Совершенно неуемная, – беспечно перебила она. – О, я вижу лорда и леди Дилби. Прошу извинить меня, милорды, мне непременно нужно выразить им мое почтение, – произнесла Клодия и тут же покинула их. Берти с тоской вздохнул ей вслед, потом посмотрел на Джулиана:

– Военные, да? Я лично предпочитаю моряков.

– О Господи, Берти! – раздраженно рявкнул Джулиан и устремился вслед за Клодией.

Дилби буквально засветился при виде Джулиана.

– Кеттеринг! Вы непременно должны принять участие в наших небольших дебатах! – воскликнул он, протягивая Джулиану руку. Джулиан кивнул стоящим рядом с ним мужчинам и неохотно склонился над протянутой рукой леди Дилби. Она одарила его такой явно заигрывающей улыбкой, что даже ее муж не мог не заметить этого. И уж тем более Клодия, судя по тому, как она нахмурилась.

– Леди Клодия, мы снова встретились.

– Да, просто поразительно, – пробормотала она.

– Леди Клодия как раз рассказывала нам, что французы обсуждают целесообразность трудовых союзов для женщин, – сказал Дилби. – Тем самым подтвердив то, что мы давно подозревали, французы ненормальные! – Он рассмеялся собственной шутке, к нему присоединились еще двое мужчин. Джулиан счел его высказывание довольно бестактным и не мог не ощутить неловкость, которую испытывала Клодия. – Миледи, вы умеете позабавить, – с улыбкой продолжил Дилби. – Я слышал, молодые женщины покидают ваши вечера с самыми причудливыми идеями! – Он снова засмеялся; двое мужчин хмыкнули, но с гораздо меньшим энтузиазмом.

– Милорд! – воскликнула леди Дилби в явном смущении. – Это неправда!

– Да нет же, правда, – стоял на своем старый осел. – Дорогая, даже ты была в ужасе, когда леди Клодия предложила, чтобы женщины заседали в парламенте!

Тут Джулиан вспомнил, как Валери, сидя на стуле и болтая ногами, сказала: «Клодия говорит, что в парламенте должны заседать только женщины, потому что мужчины слишком много спорят».

– А почему женщины не должны заседать в парламенте? – спросила Клодия, очаровательно улыбнувшись двум олухам. – Почему мужчины считают, будто им одним известно, что для нас всех лучше?

– Но ведь так оно и есть, – ответил Дилби на удивление резким тоном. – Женщины ничего не смыслят в государственных делах, леди Клодия, а мужчины не хотят, чтобы их жены и дочери были отягощены сложными решениями, которые приходится принимать в интересах нации. Тут нельзя руководствоваться одними лишь эмоциями.

Старику нет никакого дела до Клодии, понял Джулиан и, как это ни странно, рассердился.

– Прошу прощения, милорд, не хочу спорить с вами, но согласиться все же не могу, – осторожно произнесла Клодия. – У женщин достаточно ума и сил принимать трудные решения.

Услышав это, Дилби побагровел. Предчувствуя надвигающуюся бурю, Джулиан вмешался:

– Вы совершенно правы, леди Клодия. Я как раз собирался попросить вас помочь мне в одном трудном деле.

Все взгляды устремились на Джулиана, включая убийственный взгляд леди Дилби.

– Что за дело, милорд? – холодно спросила Клодия.

– Хочу сделать пожертвование больнице в Челси. – Он взглянул на Дилби: – У меня, видите ли, страсть к военным. – Переведя взгляд на Клодию, он улыбнулся: – Давайте обсудим этот вопрос. Вы ведь являетесь одним из попечителей больницы?

– Да.

– Прекрасно. Вы позволите с вами переговорить? Клодия колебалась лишь мгновение.

– Конечно, – ответила она и, кивнув остальным, пошла за Джулианом.

– Дилби – идиот, Клодия. Не обращай на него внимания, – пробормотал он, пока они пробирались сквозь толпу.

– Но он лидер умеренных, а только умеренные обладают достаточной силой, чтобы провести реформы через обе палаты.

Ее знания в области политики поразили Джулиана, и он внимательно посмотрел на нее, гадая, кто мог рассказать ей об этом.

– Леди Вентуорт зовет вас, – сказала Клодия. Джулиан поднял взгляд и поморщился. Фелиция действительно звала его, размахивая веером.

– Леди Вентуорт может подождать, – коротко ответил он и повел Клодию в другую сторону. – Пусть он и умеренный, но...

– Мисс Эрли тоже должна подождать? – перебила его Клодия.

Подавив стон, Джулиан оглянулся через плечо, мисс Друсинда Эрли стремительно приближалась к нему под руку со своим кузеном Далтоном Эрли, с которым Джулиан был едва знаком.

– Мисс Эрли, – протянул он.

– Лорд Кеттеринг! Как поживаете? – заверещала она.

– Прошу прощения, – пробормотала Клодия и, прежде чем Джулиан успел задержать ее, ускользнула. Что говорила после этого мисс Эрли, Джулиан не слышал. Он видел лишь, как Клодия на прощание обняла Энн и в одиночестве покинула зал, унося с собой его глупое сердце.

Глава 6

Два дня спустя Клодия полностью пришла в себя после нехарактерного для Кеттеринга появления на вечере Энн, объяснив его внимание к ней тем, что он повеса. Она не сомневалась, что его увлечение ею вскоре пройдет, если уже не прошло, и отправилась с отцом на воскресную службу в церковь.

Ее отец беседовал с викарием, выжидая момента, подходящего для его положения, чтобы войти в храм, а Клодия рассеянно разглядывала большой букет роз. Едва она прикоснулась к одному цветку, как тот буквально рассыпался в ее руках. Она нервно оглянулась, надеясь, что отец не видит этого, потому что именно подобные вещи были способны довести его до припадка. Естественно, ей некуда было спрятать лепестки, поэтому Клодия поспешно сунула их в сумочку.

– Так, так, так.

Она застыла, узнав насмешку в этом голосе, и, медленно повернувшись, бросила уничтожающий взгляд на повесу. Но, черт возьми, он, в темно-синем сюртуке, с обворожительной улыбкой, был этим утром необыкновенно хорош, и сердце Клодии учащенно забилось.

Он посмотрел на ее сумочку и грустно покачал головой:

– Удивляюсь, почему вы вообще утруждаете себя хождением в церковь.

Такие слова из его уст!

– Прошу прощения...

– Малышка? Пора, – произнес отец, появившись рядом с ней. – Доброе утро, Кеттеринг. Чрезвычайно рад, что у вас есть возможность время от времени присоединяться к нам.

Джулиан широко улыбнулся:

– Лорд Редборн, я с большим наслаждением время от времени посещаю храм.

– Да, действительно, – бросил тот и, подхватив Клодию под локоть, пошел по центральному проходу храма, высокомерно кивая знакомым и бормоча себе под нос: – Должно быть, в аду сегодня чертовски холодный день, раз Кеттеринг решил прийти в храм, а?

Да, и он не только решил «прийти», но и уселся позади Клодии. В результате всю службу она кожей чувствовала, как он смотрит на нее, как его глаза обжигают ее шею, а в середине службы ей даже показалось, будто она ощутила его дыхание. Его преследование сводило ее с ума. Неужели он действительно увлечен ею? Да нет, быть этого не может. Она сидела прямо, сцепив руки на коленях, боясь даже пошевелиться, чтобы он не догадался, какие чувства она испытывает.

Когда прихожане поднялись со своих мест, чтобы восславить Господа, его густой баритон окутал ее словно шелк, и она почувствовала, что близка к обмороку. Они снова заняли свои места, Клодия не выдержала и украдкой посмотрела на него через плечо. Он приподнял бровь и вежливо кивнул. Возможно, на других дам его чары действуют. Но только не на нее. Когда служба наконец завершилась, она прошагала по проходу рядом с отцом, даже не взглянув на Джулиана, уверенная в том, что он смеется, и полная решимости положить конец этой глупости раз и навсегда.

А в это время в другой части города Дорин Коннер, женщина с натруженными руками и близорукими глазами, сидела в своей качалке, как это часто случалось, до глубокой ночи, выполняя любую работу, которую удавалось найти. Это был тяжкий, изнуряющий труд, спина болела невыносимо, но она радовалась, что все еще может работать.

Дорин приехала в Лондон из Ирландии так давно, что уже не помнила, когда именно, еще до того, как ее отец обнаружил, что она носит ребенка Билли Коннера. Они с Билли решили, что не будут трудиться на земле, как их родители, которые работали от зари до зари, чтобы не умереть с голоду. Они поженились в небольшой церквушке рядом с рыбным рынком Биллингсгейт, и на те несколько монет, которые им удалось скопить плюс еще несколько от доброго викария, сняли комнату над сапожной мастерской.

Билли уходил каждое утро на поиски работы и возвращался вечером либо пьяный, либо в ужасном настроении. Дорин убирала маленькую комнатку, стирала белье и носила его полоскать к общественной колонке, покупала ежедневную порцию хлеба и пыталась что-то придумать на обед. Иногда, когда булочник пребывал в хорошем настроении, он давал ей картофелину для супа. К тому моменту, когда родился маленький Недди, Дорин поняла, что Билли никогда не найдет работу. Он связался с какими-то недобросовестными ирландскими парнями, но приходил в ярость, если Дорин заикалась об этом. А когда выпивал стакан-другой любимого ирландского виски, бил ее уже за то, что она только думала об этом.

Чем занимались эти никчемные ирландские парни, она не знала, но этого было мало, чтобы накормить семью, не говоря уже о том, чтобы заботиться о Недди. Поэтому Дорин стала брать на дом работу с ближайшей текстильной фабрики. Этого едва хватало на то, чтобы прокормиться, так что, когда открылась новая фабрика, Дорин нанялась туда ткачихой. Она приносила домой несколько шиллингов каждую неделю, пряча то, что Билли не успевал потратить на выпивку. Ей казалось, что она работает с рассвета до заката для того, чтобы Билли мог пить свое ирландское виски.

Однажды Билли не вернулся домой. Дорин едва с ума не сошла, когда один из парней сказал, что Билли сыграл в ящик на берегу Темзы. Почти в истерике она бросилась туда, где хоронят нищих. Какой-то добрый старик сжалился над ней и проводил к яме, куда складывали умерших. Вместе со стариком они стащили башмаки с окоченевших ног Билли. Прижимая их к груди, Дорин поплелась домой. В конце концов, она могла поблагодарить Билли за две вещи, у нее был Нед и крепкая пара башмаков.

Эти башмаки она носит до сих пор.

Когда Билли не стало, каменщик не захотел, чтобы в комнатке жила одинокая женщина, ведь с семейного человека он мог получить на фунт-два больше. Тогда Фанни Кейт, женщина, с которой она познакомилась у водокачки, взяла ее на время к себе. Дорин отдавала ей часть своего еженедельного заработка за то, что Фанни присматривала за Недом, пока сама Дорин стирала руки до кости на работе, терпя еще и похотливые приставания и гнусные намеки мастера. Она презирала этого человека с большим животом и гнилыми зубами, но приходилось терпеть его домогательства, чтобы не потерять работу.

Однажды, когда Дорин вернулась с фабрики, Нед не встретил ее, как обычно. Фанни Кейт приподняла голову от шитья и спокойно сказала, что Нед убежал с какими-то бродягами. Впервые в жизни Дорин поняла, что такое настоящая паника. Она отправилась на поиски в башмаках покойного мужа, не пропуская ни одной улицы, заглядывая в каждый подвал и переулок в поисках своего шестилетнего сына. С каждым шагом она все больше понимала, что не сможет одна вырастить его.

Она нашла Недди у причала, клянчившего подачку у богачей, садившихся в красивые лодки, доставлявшие их к роскошным домам. Дорин отвела Неда обратно к Фанни Кейт и просидела без сна всю ночь, раздумывая о том, что ей делать. На следующий день она вместе с Недди навестила мастера в его комнате у фабрики. Дорин предложила свое тело в обмен на крышу над головой и содержание для ее Неда.

Все шло, можно сказать, неплохо до тех пор, пока этот старый козел не сделал ее беременной. Тогда она стала ему не нужна, и он вышвырнул ее на улицу. Дорин пришла в работный дом, где им с Недом разрешили остаться, потому что Неду исполнилось уже восемь и он мог работать. Они трудились бок о бок у кардочесальной машины, пока у Дорин не отошли воды и она не родила хорошенькую девочку, которую назвала Люси. Только благодаря воле Господа она сумела в те годы кормить детей. Она отдавалась мужчинам, когда это было необходимо, но, к счастью, больше никто из них не наградил ее ребенком.

Нед вырос высоким, стройным и красивым и мечтал только о море. Он наблюдал за судами, ходившими вверх по Темзе, и хвастался, что когда-нибудь увидит весь мир, что приведет домой красивого моряка, который женится на Люси, а матери купит шелковые платья. Дорин всей душой хотела, чтобы мечта Неда сбылась, и работала с утра до вечера, даже когда болела так сильно, что едва могла вспомнить свое имя. Она выгадывала каждое пенни, копила деньги и наконец сумела купить Неду красивую пару башмаков и две хорошие шерстяные рубашки, чтобы он мог наняться матросом. Однажды ярким солнечным утром, когда Неду исполнилось пятнадцать, он покинул ее с котомкой за плечами, и Дорин сердцем почувствовала, что больше никогда не увидит своего мальчика.

Они с Люси продолжали работать на фабрике ткачихами. Люси превратилась в симпатичную девушку с зелеными глазами, и, когда у нее начала формироваться фигура, на нее стали заглядываться парни. Дорин пыталась, как могла, предостеречь Люси о коварстве мужчин, но девочка словно не слышала ее. Ей было всего тринадцать, когда сын мастера завел ее за фабрику и показал, что делает мужчина с женщиной. Ей было всего четырнадцать, когда она забеременела еще от одного парня. И было почти пятнадцать, когда она и ребенок умерли в старой грязной кровати – они так и не смогли отсоединиться друг от друга.

Когда Люси умерла, Дорин почувствовала себя так, словно у нее отняли правую руку, но вернулась на работу на следующий же день. Она словно оцепенела и безропотно выслушала мастера, заявившего, что она якобы опоздала и теперь заплатит штраф. Она позволяла другим женщинам воровать хлеб из своего котелка, чтобы те могли накормить своих детей. День за днем жизнь вращалась вокруг нее, а она ничего не чувствовала. Она улыбалась, когда разряженные дамы, выполняя свою благотворительную работу, навещали их, не реагируя на взгляды, полные отвращения, когда они проходили мимо. Она позволяла мастеру хватать ее за грудь, когда тому вздумается, ничего не чувствуя, когда его зловонное дыхание наполняло ее легкие. Она уступила место у кардочесальной машины, когда пришла новая женщина и ей приглянулось это место. Она вообще ничего не чувствовала.

Так продолжалось до одного холодного, зимнего утра. Дорин решила, что так никогда и не узнает, что изменилось между тем временем, когда она словно спала, и тем, когда она проснулась. Она просто стала другой, когда прозвучал свисток и пора было начинать работу. Она поняла, что изменилась, когда новая женщина велела ей подвинуться, а она сделала вид, что не слышит. Она почувствовала это, когда появились дамы из благотворительного общества, разодетые, сверкающие дорогими украшениями, и она скривилась, когда они проходили мимо. А когда мастер распорядился, чтобы она встала у одной из больших машин, которые цеплялись за ее юбку и рвали ее, Дорин словно издалека услышала, как произносит «нет». Она встала, посмотрела невысокому мастеру прямо в глаза и просто сказала «нет». Мастер поначалу не поверил своим ушам и вытащил палку, которую использовал, когда женщины отказывались подчиниться. Он ударил ее по плечам, но Дорин снова сказала «нет», только громче, и мастер мог бы забить ее до смерти, если бы не появился ангел и не забрал ее.

Конечно, она знала, что это не настоящий ангел. Это была одна из тех дам, с красивыми серыми глазами и темными каштановыми волосами, в платье из такой замечательной ткани, которую Дорин никогда в жизни не видела. Она коснулась рукой Дорин. Ни одна из тех дам из благотворительного общества никогда не прикасалась к ней, приходя на фабрику. Но ангел положила руку на Дорин, помогла ей встать на ноги. И Дорин ушла с ней. На фабрику она больше не вернулась.

Ангел привела ее в маленький городской особняк на Аппер-Морленд-стрит, очень далеко от фабрики. Это было год назад, и с тех самых пор Дорин жила здесь, потому что мисс Клодия попросила ее остаться и присматривать за домом. В течение года в особняке появлялись и затем снова исчезали другие женщины, переживавшие тяжелые времена. Некоторые из них были избиты, другим просто нужно было безопасное место для детей и время, чтобы решить, как дальше кормить их. Об этом доме никто не знал, потому что мисс Клодия сказала, что временами женщине нужно побыть одной, без вмешательства мужа, судьи или мастера. Было единственное жесткое правило: любая женщина, жившая здесь, должна была обещать, что ни одной душе не расскажет об этом месте, разве что какой-нибудь попавшей в беду женщине.

Дорин держала маленький домик в Чистоте, следила, чтобы у всех было вдоволь еды и чистая постель, и за это мисс Клодия платила ей жалованье. Сама Дорин считала, что это чересчур щедро, поэтому вечерами занималась рукоделием, надеясь когда-нибудь отплатить мисс Клодии за ее доброту. Конечно, вряд ли во всем Лондоне найдется столько денег, чтобы оценить эту доброту, но Дорин все равно продолжала работать.

И она как раз была занята шитьем, когда увидела, как к дому подъехала карета мисс Клодии. Проследив, как мисс Клодия вышла из кареты и взяла у кучера коробку, Дорин нахмурилась. Что-то изменилось с тех пор, как мисс Клодия вернулась из Франции. О, она продолжала улыбаться своей милой улыбкой, но взгляд у нее был какой-то отстраненный и, разговаривая, она словно запиналась. Казалось, что все ее мысли где-то далеко, в другом мире. Это, конечно, совсем ее не касалось, но Дорин тем не менее представляла, в чем дело, не зря столько лет проработала с женщинами.

– Доброе утро, Дорин! – весело окликнула ее мисс Клодия, войдя в дом.

– Полдень уж давно миновал. У вас горячка? – спросила Дорин, сложив руки на груди.

Мисс Клодия опешила.

– Горячка? Нет, конечно, – ответила она и засмеялась.

– Да вы сама не своя, – упорствовала Дорин. – С тех пор, как вернулись.

– Уверяю вас, я совершенно здорова, – произнесла Клодия, направляясь в гостиную. Сняв шляпку, она задумалась, устремив взгляд в пространство. – Ах ты, Боже мой, стул так и не починили? Я просила мистера Уолфорда зайти как можно скорее, – сказала она и рассеянно опустила шляпу... прямо на пол.

– Господин Уолфорд сказал, что придет завтра...

– То же самое он говорил в прошлый понедельник...

– Он придет, как только у него будет время. Садитесь, сейчас налью вам чаю, – сказала Дорин, но мисс Клодия не обратила внимания на ее слова. Она перевернула сломанный стул и попыталась ввернуть в него ножку.

– Ведь это так легко, но у меня не получается.

– Я уже пыталась. Этому стулу нужна мужская рука. – Дорин искоса взглянула на мисс Клодию, которая, подбоченившись, смотрела на стул. – Как и вам, по правде говоря.

Ахнув от неожиданности, мисс Клодия уставилась на Дорин:

– Что? – Дорин сверкнула редкой для нее улыбкой.

– Это, конечно, не мое дело, мисс, но у вас такой вид, – простите, что говорю это, – с тех пор, как вы вернулись из Франции, – сказала она и начала спокойно разливать чай.

– Что за вид? – требовательно спросила Клодия, беря у Дорин чашку с чаем.

– Тот самый. Тот вид, который бывает у женщины, когда она все время думает о мужчине. – При этих словах мисс Клодия вспыхнула, а Дорин, увидев ее реакцию, опустилась на стул, упершись руками в колени. – Вот это да! Это действительно мужчина! – воскликнула она, расплывшись в улыбке.

– Нет, – произнесла мисс Клодия, резко качнув головой.

– Кто этот парень? – спросила Дорин, попуская мимо ушей возражения Клодии.

Щеки Клодии вспыхнули ярким румянцем.

– Нет никакого мужчины, Дорин!

– Один из этих великих и могущественных лордов из Мейфэр, да? О, могу поклясться, что он еще и красив. Конечно, все эти лорды – красавцы. Значит, какой-то денди положил на вас глаз, да?

Чашка Клодии застучала о блюдце, и она торопливо поставила ее на стол.

– У вас слишком богатое воображение, Дорин! – сказала она и засмеялась, застенчиво теребя рукав платья.

– Черт побери, этому парню удалось увлечь вас! – радостно воскликнула Дорин. – Что ж, я рада. Такая красивая женщина, как вы, должна быть замужем. Да, именно такую женщину эти денди хотели бы себе в жены.

Клодия встала, обвела взглядом комнату, снова села.

– Я... я забыла спросить. Вам что-нибудь нужно? Впервые за долгое время Дорин от души рассмеялась. Мисс Клодия была всегда так уверена в себе, так сдержанна – именно такой Дорин представляла себе королеву. И вдруг при одном лишь упоминании о мужчине она превратилась в комок нервов.

– У нас всего более чем достаточно, – ответила она, все еще посмеиваясь, и кивнула в сторону коробки. – Думаю, мы здесь живем не хуже короля. Вам нет нужды беспокоиться.

Клодия взглянула на коробку.

– Да. Ну, тогда все. – Она широко улыбнулась – слишком широко – и буквально вскочила со стула. – Прошу прощения, но я не могу задерживаться. – И она направилась в прихожую, забыв шляпку на полу.

Дорин подняла ее и последовала за Клодией. Девушка резко распахнула дверь и едва взглянула на Дорин через плечо.

– Приеду снова через несколько дней.

– Да. Не хотите ли взять свою шляпу? – спросила Дорин, снова улыбнувшись, когда Клодия вспыхнула и выхватила шляпу у нее из рук. Резко повернувшись на каблуках, она устремилась к ожидавшей ее карете и вскочила внутрь прежде, чем конюх успел спуститься с козел, чтобы помочь. Дорин улыбнулась и помахала рукой, довольно хмыкнув – мисс так и не решилась взглянуть в ее сторону.

Неужели это настолько очевидно? Клодия сдернула перчатку и приложила ладонь к щеке, чувствуя, как она горит. Да, судя по всему, очевидно, раз даже Дорин Коннер заметила. Нет, это просто уму непостижимо. Еще месяц назад она была вполне счастлива своей работой, не обращая внимания на скептически настроенное общество и участившиеся разговоры отца о ее замужестве. Она была совершенно довольна и хотела лишь навестить Юджинию и немного отдохнуть, прежде чем возьмется за создание школы. И она безо всякой опаски поехала к подруге, потому что Юджиния заверила ее, что он никогда не ездит во Францию. Она писала об этом в одном из своих писем, подчеркнув, что Кеттеринг терпеть не может лягушатников.

Однако, судя по всему, повеса все же не питал столь большого отвращения к французам, потому что внезапно появился у Юджинии, такой же самоуверенный, как и обычно. Его неожиданное появление выбило ее из колеи, и она сделала то, чему научилась на многочисленных балах в Лондоне, стала игнорировать его.

Прямо, косвенно, в общем, всеми способами, которые она могла придумать, пока он наконец не покинул замок Клер.

Она, естественно, решила, что избавилась от него. Но нет – битва только началась. И это действительно была битва. Он начал ее на борту пакетбота, проявив в полной красе все возмутительные мужские качества, – пусть это и зажгло огонь внутри ее. Слава Богу, она нашла в себе силы положить этому конец, погасить это пламя. Он должен был все понять на следующий день, когда она забрала его карету и оставила его на дожде в Ньюхейвене... изрыгавшего проклятия, насколько она помнила.

Но нет! Нет, нет и нет! Во-первых, он прислал тот большой букет цветов, настолько огромный и яркий, что даже ее отец, который обычно замечал лишь то, что имело отношение к королю или его собственной безупречной внешности, высказался по этому поводу, воспользовавшись моментом, чтобы напомнить ей, что в двадцать пять лет ее шансы на хороший брак стремительно уменьшаются. И поскольку это, конечно, унизило ее, она отправила букет разудалого графа пациентам больницы в Челси.

Будь на его месте другой мужчина, их отношениям пришел бы конец. Но Кеттеринг особого сорта. Даже на вечере Энн, когда она рассказал о том, что сделала с букетом, он оставался невозмутимым. Поэтому она продолжала игнорировать его – хотя вряд ли он мог это заметить, когда и леди Вентуорт, и Дилби, и жуткая мисс Эрли практически таяли при одном лишь взгляде на него.

За тем вечером последовало его внезапное и удивительное появление на воскресной церковной службе, где его необъяснимое присутствие по своей необычности уступило лишь коробке с браслетом, доставленной от ювелира тем же вечером. К браслету было прикреплено около десятка французских сантимов. Сопровождающей записки не было.

На следующий день рано утром браслет был отправлен в Кеттеринг-Холл с запиской:

«Кеттеринг, вы наносите мне огромное оскорбление, продолжая настаивать на возмещении стоимости довольно недорогой бутылки вина и куска сыра, особенно учитывая то, что вино было кислым, а сыр вообще уместнее было бы назвать отравой. Прошу прекратить присылать свидетельства вашей благодарности, сэр.

К. Уитни».

К середине дня Клодия получила две бутылки очень дорогого французского вина и круг швейцарского сыра. Решив, что щедрость Кеттеринга будет гораздо больше оценена подопечными Дорин, Клодия отвезла им полученные деликатесы, но, Боже милостивый, и там она не смогла избежать встречи с ним.

Что ж, ее следующая записка наверняка положит этому конец. Даже такой безжалостный обольститель, как Кеттеринг, прекратит игру, если она не хочет участвовать в ней, а она заявит об этом совершенно ясно. Он оставит ее в покое, и Дорин не будет так потешаться над ней, а она сможет сосредоточить все внимание на школе.

Эти размышления, впрочем, не придали девушке уверенности. И, повернув голову, Клодия увидела, что находится уже на Риджент-стрит Энн рассказала ей о новой модистке, и Клодии вдруг захотелось посетить ее. Постучав в потолок, она сказала Харви, где следует остановиться, вышла из кареты и направилась к большой витрине, чтобы посмотреть ткани, только что привезенные из Голландии. Когда она рассматривала голубой шелк, на витрину упала тень. Внезапно поняв, что кто-то стоит за ее спиной, Клодия вздрогнула и резко обернулась, едва не столкнувшись с ним.

Джулиан расплылся в улыбке и склонился через ее плечо, рассматривая витрину.

– Небесно-голубой цвет очень пойдет тебе, – небрежно заметил он. – Право, это единственный цвет, который в полной мере подчеркнет красоту твоих глаз.

– Вы следите за мной? – сердито спросила Клодия, уставившись на него.

Он засмеялся глубоким смехом.

– Любовь моя, преследуй я тебя, поверь, выбрал бы более привлекательное место и другое время. – Уголок его рта приподнялся, взгляд замер на ее губах – Но не сомневайся, как только ты позовешь, я тут же последую за тобой. – С этими словами он перевернул ее руку, нашел небольшой кружок над пуговичками, где был разрез, и поцеловал запястье. Нагло, открыто, не торопясь, он целовал ее руку посреди Риджент-стрит, перед лицом Господа, Англии и любопытного дворника, оказавшегося рядом.

Горячая струя потекла по ее руке, и сердце Клодии внезапно забилось где-то в горле.

– Не сомневайтесь, я никогда не позову повесу! – возмутилась она, выдергивая руку из его пальцев.

Продолжая лениво усмехаться, Джулиан отступил, приподнял шляпу и поклонился:

– Напрасно вы так уверены в этом. Всего доброго, мадам.

Застонав, Клодия привалилась к витрине магазина. Ну почему он не оставит ее в покое? Она не желает его ухаживаний! Она ничего не хочет от него, видит Бог. Ему же от нее нужно лишь одно – затащить в свою постель. На то он и распутник!

Глава 7

Игра в преследование приобретала все более серьезный характер.

Джулиан шагнул в карету, украшенную гербом Кеттерингов, и откинулся на роскошные бархатные подушки. На нем был сюртук темно-синего цвета, серые брюки и такого же цвета жилет. В таком наряде в середине дня он чувствовал себя денди – но ведь надо признать, что он редко посещает чаепития. Приглашение на это мероприятие, устроенное с целью сбора пожертвований, пришло для Энн, но он без зазрения совести присвоил его. Хотя недоумевал, зачем это ему нужно.

Ответ, однако, прост, не так ли? В данный момент очаровательная Клодия Уитни отвлекала его от стенаний Софи. К несчастью для этой маленькой глупышки, Джулиан узнал от тети Вайолет, что в его отсутствие Стэнвуд нанес не один, а три визита, и последний длился более часа. Как только Джулиан узнал об этом, последовала еще одна ссора с Софи, закончившаяся тем, что она отказалась спуститься к ужину и вообще разговаривать с ним.

Пусть так, но главное – он заинтригован этой игрой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.