Павел Ильич Федоров
Агафон с большой Волги

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Очутившись в вокзальной сутолоке, Агафон вдруг почувствовал угрызение совести. Еще в вагоне метро он начал раскаиваться, что зря не прочитал и порвал Зинаидины письма. Это теперь не давало ему покоя. Ему хотелось есть, но в буфет идти он не решался. В кармане было всего семь рублей – остаток мартовской стипендии. Найдя свободное на скамье место, он обнял большой чемодан и задумался.

Вокруг толпился народ. Весело переговариваясь, с корзинками и чемоданами прошли парни и девушки, уезжавшие куда-то на Урал, в сторону Оренбурга. Четыре года назад в те же края Агафон провожал семью Хоцелиусов. Помнил звучное название того города, когда изучал историю Пугачевского восстания и боевые эпизоды Чапаевской дивизии… Прошла группа солдат во главе с сержантом и скрылась в агитпункте. Из их разговора он понял, что там скоро будет демонстрироваться какой-то военный фильм.

Все шли по своим определенным делам, у каждого была своя заранее намеченная цель. А у него? Очень тянуло домой. Но об этом и думать было нельзя. Он знал, что родители не простят и не поймут его поступка. Было желание уехать на целинные земли или на какую-нибудь стройку, но куда в частности, он еще не решил, да и не было денег. Раньше он почему-то считал, что все вербовочные бюро помещаются на вокзалах. Но тут их не оказалось. Милиционер посоветовал обратиться в справочное бюро. Он сунулся туда, но там стоял длиннейший хвост очереди. Так ничего не решив, он услышал из агитпункта голос диктора, говорившего что-то о красоте Уральских гор, о богатстве совхозов и еще какие-то слова, заглушенные музыкальным сопровождением.

Взяв чемодан, Агафон вошел в переполненное военными и штатскими помещение. С экрана на него смотрел снятый крупным планом огромный бородатый козел с непомерно большими красивыми рогами. Козел был черный как смоль, с выпуклыми, широко открытыми, осмысленными глазами. Он приветственно потряс бородищей и исчез. В публике захохотали. Кадр сменился. В загоне размеренно и свирепо били друг друга рожищами несколько пар таких же бородатых козлов – черных, как настоящие черти. Их было здесь очень много. Старые козлы держались особняком.

– Здесь вы видите, – пояснял диктор, – отбракованных производителей. Они отслужили свой срок и сейчас предназначены для колбасных изделий.

Бородатые драчуны быстро растаяли. На цветном экране возникли зелено-дымчатые горы с рощами, долинами и пролесками. По желтоватым косогорам ползали отары овец, коз, медлительно разгуливал крупный рогатый скот. Сильные, рослые чабаны крутились на тонконогих красивых конях, сгоняя куда-то конский табун. Горы сменились, уступили место необъятному простору степей с разнотравьем, бескрайним морем колосящихся хлебов. И тут же высоченная стена кукурузы, а в ней две прелестнейшие девушки верхом на конях, в ярких, как полевые цветы, сарафанчиках. Мелькнувшие лица показались Агафону поразительно знакомыми, но по-настоящему разглядеть их он не успел, а может быть, и успел, только не хотел признаться, даже самому себе… На самом интересном месте кадр снова сменился. На экране опять всплыли красочные отроги гор с огромным количеством уже кипенно-белых, как комочки снега, коз, щипавших корм на желто-зеленой лужайке. Диктор пояснил, что здесь, в изумительных по красоте Уральских горах, расположен знаменитый, чуть ли не единственный в Советском Союзе совхоз по разведению племенной оренбургской пуховой козы. Из чудесного мягкого козьего пуха изготовляются, преимущественно на экспорт, роскошные платки темно-серого цвета, а также ажурные белые.

Очерковый фильм закончился обширными бахчевыми полями, где крупные белые и пестрые арбузы и золотистые, нагретые солнцем дыни лежали на изволоках, словно накатанные.

– Какой сказочный край! – проговорил кто-то из публики.

Затем начался показ военного фильма. Агафон видел его и второй раз смотреть не стал. Неожиданно для себя тут же решил, что сегодня же продаст один из костюмов и поедет именно в этот козий и арбузный уголок, взглянет на бурно текущий меж горными кряжами Урал, найдет работу – по шоферской, а может быть, и по счетной части, а там будет видно… Институт вместе с деканом и экспертом Разумовским ему так опротивели, что и вспоминать о них не хотелось. Жаль только было оставшегося там хорошего паренька, студента Сашу Амирханова, которому он положил десяток открыток с загодя написанным для матери текстом: «Жив, здоров», – и так далее. Саша обещался раз в две недели опускать в почтовый ящик по одной открытке. Агафон тактически рассчитал, что этих посланий хватит до летних каникул, а там что судьба пошлет.

Вернувшись из скупочного пункта на вокзал, Агафон купил билет на поезд «Ленинград – Челябинск», следовавший через Куйбышев, Оренбург, Орск. Вечером он уже сидел в купе с трактористами-целинниками и резался в дурачка. Народ оказался здоровый, крепкий, артельный. Нашлись и попутчики.

– Ты далеко едешь? – спросил его возвращавшийся с кавказского курорта комбайнер совхоза «Степной». Он отрекомендовался Ильей Михайловичем Полусурсковым.

– В племсовхоз, – ответил Агафон и почему-то смутился.

– На какую должность-то? – немножко окая, упорно пытал комбайнер. Он был таким же великорослым, как и Агафон. Видно было, что парень умный и опытный. На его груди поблескивал орден Ленина.

– Может, механиком… – первый раз в жизни солгал Агафон и покраснел.

– А-а-а, – протянул Полусурсков. Покосившись на шикарный костюм Агафона и на высокую, ладную фигуру, добавил: – Инженер, значит…

– Да нет, не инженер… – Агафон уже раскаялся, что сказал неправду. Но отступать было поздно.

– А что, техникум, что ли, кончил? – допытывался Илья Михайлович.

– И техникума не кончил. Просто по автоделу…

«Вот привязался, настырный», – подумал Агафон. Однако комбайнер своим простецким обращением ему понравился. Он также родственно по-волжски окал, вместо «что» говорил «чо», а вместо «прошлый раз» произносил совершенно незнакомое Агафону слово «восейка». Поразмыслив, Агафон понял, что слово это происходит из древнеславянской лексики, вероятно, от слов: «Во сей раз». Трактористы из других мест подшучивали над комбайнером:

– Восейка был поп Мосейка, а теперь другой…

– Чо галдите? Дайте с человеком поговорить, – урезонивал их Илья Михайлович.

– Ты ему лучше про своих свинюшек расскажи, – похохатывали парни.

– Над моими свинюшками не смейтесь! Сало-то лопать мастера, – не оставался в долгу комбайнер.

– Ох, любим сальцо! Это ты верно говоришь, Илюша!

– То-то и оно. Сало все жрать любят, а выкармливать не каждый…

– Расскажите, Илья Михайлович, про ваш совхоз.

– Ну что рассказывать… Совхоз как совхоз, технически богатый, свиней десятки тысяч. Даем бекон… Только порядку еще маловато.

– В чем же беспорядок?

– В убыток торгуем.

– А почему в убыток?

– Корма еще дорогие, да и хозяйничаем плохо. Я тот год как-то погнал с ребятами на станцию Кувандык пятьсот голов. Хряки откормленные, весовые, пудов по десять каждый, а то и больше. Гнать нужно тридцать километров. Только вышли на перевал, а тут как завыл буранище! Знаешь, у нас какие бураны? Жуть! Такое началось завихрение, радиатор у трактора не вижу. Ребята хрюшек гнали, а я позади на тракторе тележку тащил, чтобы подвезти какую, если умается. Тут и пошло, поехало! Хряки крупные, грузные, не только в гору лезть, по ровному месту шагать не могут. Разбрелись они у нас по косогору, начали ложиться и замерзать. Что тут делать? Посоветовались и решили забивать прямо на косогоре. Поначалу тех, которые уже стынуть начали… Поверишь ли, полосуем их ножами, а сами ревем, как поросята. До смерти жалко, какое добро калечим на снегу. Утром, когда буран утих, глянули – вся гора розовая от крови. Наложили мне полную тележку туш, и я айда на станцию, а там их у меня не принимают. Дохляков, говорят, нам приволок. Конечно, они правы, какой же это бекон! Я, не будь дурак, айда прямо в райком партии. Рассказываю, так и так. Быстро секретарь распорядился, чтобы машины и людей туда отправили. Которые живы еще были, подобрали, ну и, конечно, прирезанных раскопали…

– А зачем же гнали? – поражаясь этому рассказу, спрашивал Агафон.

– Распоряжение такое вышло.

– Можно же на месте забить и вывозить готовые туши.

– Надо соответственное помещение иметь, специалистов, раздельщиков. У нас же ничего не приспособлено. Ты вон целинников спроси, как они с петухами и прочей птицей маются. Вырастили сотни тысяч, а заготпункты не принимают, помещений не хватает и холодильников.

– Из Семипалатинска в Троицк живьем везем, а потом обратно и на базар, – подтвердил кто-то из целинников.

– Скоро петухов в Москву пехом погоним, – съязвил другой.

– Бюрократов еще столько, надо их атомной пушкой вышибать, – закончил Илья Михайлович. Желтоватое от загара лицо комбайнера помрачнело. Сидя напротив Агафона, он держался сутуло, не зная, куда девать большие, тяжелые, заскорузлые руки. Помолчав, прибавил: – Не все уж, конечно, у нас так плохо. Не каждый раз бывают такие случаи. Мяса и сала даем будь здоров, правда, дороговато еще наше мясцо.

– А как тот совхоз племенной? – спросил Агафон.

– Богатый. Козы, конечно, основное. Ну и молочные фермы есть, свиней также разводят, овец. Места там хорошие, холодная речушка Чебакла, Урал близко, воздух горный, свежий. Кругом ковыли, лесные колки, как дыхнешь, словно нарзану напьешься. Славные места. Там директором мой дружок Иван Михайлович Молодцов. Но сейчас тоже где-то лечится на курорте. К посевной-то, наверное, вернется. Нам с тобой по пути. Я до станции Кувандык, а ты немного дальше. Как только сойдешь, выходи на Аккермановский шлях. Там машин много ходит. Теперь уж, наверное, в горах-то подсохло. Зимой только тракторами ездят. Заносы такие, что ни одна машина проскочить не может… А лучше всего иди прямо на базар. Ты же днем приедешь. Там будут ихние люди. На машинах, конечно. Доберешься.

Расстались они друзьями и пообещали писать друг другу и приехать в гости.

– У меня мировая женка, – похвалился Илья Михайлович. – Дина Пантелеевна, директор школы, и дочурка Тамарка, бой-девка!

Так Агафон вступал в новую жизнь и заводил новых друзей, удивляясь той легкости, с какой он сходился с незнакомыми людьми. Так просто сошелся он и с Зинаидой, а получилось такое, отчего пришлось уехать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В дом отдыха «Большая Волга», где директорствовал отец Агафона, Андриян Агафонович, Зинаиду Павловну привез и пристроил к себе в помощницы бывший старший бухгалтер, Ян Альфредович Хоцелиус – вечный кочевник, замечательный садовод и страстный любитель природы. Уезжая на Южный Урал, он не только сдал ей свои бухгалтерские дела, но и поместил в особнячке, где до этого жил со своей семьей. Чертыковцевы и Хоцелиусы дружили. Агафон любил Яна Альфредовича за стойкий, веселый и общительный характер. Будучи подростком, все свободное время проводил с ним и младшей дочерью Ульяной на рыбалке, а во время учебы в техникуме приезжал и работал в конторе практикантом. Зинаида Павловна сидела и бойко перекидывала костяшки счетов, не обращая на Агафона ни малейшего внимания. Одевалась броско, но со вкусом. Да и не мудрено: работала в самом Париже.

В семье Хоцелиусов Гошка был своим, близким человеком. Одно время даже пробовал влюбиться в их старшую дочь, студентку Марту, миловидную строгую девушку, но как озорник и молокосос был решительно отвергнут. Зато младшая, пятнадцатилетняя, светловолосая, с васильковыми глазами девчонка, родившаяся где-то на Камчатке, могла влепить в щеку Гошке-Агафошке плотно сбитый снежок, стащить с его головы шапчонку и забросить ее на дерево или на крышу дома. Он гонялся за Ульяной, хватал за гибкую талию и швырял в сугроб. Она пинала его в грудь большими, не по размеру валенками, которые соскакивали с ее тоненьких ног и летели в разные стороны. Гошка подбирал пимы, а Ульяна, босая, в одних пуховых носках, дерзко наступала на него по пояс в снегу. Он отдавал один валенок, а за другой требовал выкуп – поцелуй в ушибленную щеку. Сама же она и придумала эту вовсе не детскую игру. Иногда, коварно показывая язычок, обманывала его и убегала; в другой раз безропотно платила выкуп… Мирно потом садились прямо в мягкий сугроб, слизывали с варежек звездные снежинки и подолгу молчали. А вокруг голубел, искрился на солнце высокий снег. Неподалеку за поляной зеленел сосновый бор. Под песчаным яром широкой белой лентой лежала скованная льдом Волга. Как истая камчадалка, Ульяна могла торчать с отцом и Гошкой с утра до позднего вечера у застывшей на лютом морозе рыбацкой лунки, вытаскивая наравне с мужчинами красноперых окуней.

«Ах ты, Волга, Волга! Какая это была счастливая пора!» – ворочаясь на полке, вспоминал Агафон. Впервые поезд увозил его от родимой реки далеко-далеко… Там, на Урале где-то, и Ян Альфредович: уехал к старшей дочери Марте, когда ее по окончании зоотехнического института послали в совхоз, где выращивали кроме другого скота племенных пуховых коз. Вскоре переехала туда и вся семья. И Гошка, уже студент планово-экономического техникума, долго скучал по Ульяне, пока не столкнулся с Зинаидой Павловной. И надо же было ему тогда кроме практики в бухгалтерии пристраститься и к автомашине, в которой он, пользуясь попустительством своего дружка заведующего гаражом Виктора, лихо катал по всяким делам и Зинаиду Павловну. Ну и… накатались! Авария произошла, когда они ездили с ней за цветочной рассадой. Надо же было врезаться в сад и в угол веранды того крайнего дома!

На домашнем судилище, перед разгневанным отцом и огорченной матерью, выгораживала его Зинаида Павловна. А он…

– Раз виноват, то уж вихляться не буду, – с непоколебимым упрямством заключил Агафон.

– Все! Не видать тебе больше машины как своих ушей, и до гаража не допущу на пушечный выстрел, – решительно заявил отец.

– Да я и сам не пойду, – насмешливо изогнув губы, проговорил Агафон и насупился. – К черту такую технику!

– А подготовка в институт? – напряженно спросила Клавдия Кузьминична.

– Автодорожный, чтобы стеклянные веранды и садики сокрушать? – язвительно заметил Андриян Агафонович. – Хватит! Пусть всю жизнь щелкает костяшками!..

– Да будет тебе, отец! Довольно! – вспылила Клавдия Кузьминична. – Давайте прекратим это судилище. Веранду он сам починит, яблони посадит.

– А машину казенную? – спросил директор.

– Старое, разбитое корыто, а не машина… Давно уж списать пора, – решительно заявила как старший бухгалтер Зинаида Павловна. Она всеми силами старалась рассеять и сгладить растерянность и тревогу родителей и угрюмое отчаяние Гошки. Опасаясь, как бы он окончательно не рассорился с родителями, она увела его к себе в комнату. Цветы у нее росли и цвели в кадках и в горшках на подоконниках.

– У вас тут как на зеленом островке, – войдя в комнату, проговорил Агафон.

– Нравится?

– Даже очень.

– Тут много всего Ян Альфредович и Мария Карповна оставили. Кровать двуспальная тоже их дар. Я ее пароходом называю. Ложусь и покачиваюсь.

Смущенный, он старался не смотреть на ее тоже взволнованное лицо. Она быстро сняла зеленую с погончиками курточку и небрежно набросила на плечи халат, оставив полуоткрытой высокую грудь и белую шею. Он был настолько разгорячен аварией, объяснением с отцом и вишневой наливкой, которой угостила его Зинаида Павловна, что смутно помнил свои и ее слова и поступки, но старался держаться и даже спросил о своем деле:

– Вы всерьез хотите произвести меня в бухгалтеры?

– Тебе же нужно поработать в конторе, ради стажа хотя бы.

– Да, да, – быстро ответил он, думая о том, что сейчас подойдет к ней и возьмет ее за руку.

– Сейчас я что-нибудь приготовлю покушать, – неуверенно проговорила она, не трогаясь с места, ясно сознавая, что говорит совсем не тем тоном и не то, что нужно. Зина была опытней его и хорошо видела, что Агафон не спускает с нее осмелевших и угрожающих глаз. Она зачем-то затолкнула ногой чемодан под кровать, колыхнув полами халата. Агафон неожиданно очутился перед нею и робко нащупал в широком рукаве халата ее мягкую дрогнувшую руку, крепко сжал, быстро поцеловал в полураскрытые губы и как угорелый выбежал из ее комнаты на улицу.

Возвращаясь по притихшему селу, Агафон осторожно крался вдоль затемненной стороны улицы, топча подошвами лунную тень. В липовом парке грустно завывал аккордеон, и звуки его сливались с неутомимыми девичьими голосами, размеренно млея в ночном майском очаровании. Миновав парк, он стащил с головы кепку, погладил горячую щеку и остановился неподалеку от пристани.

Перед ним величаво и спокойно протекала в отлогих берегах Волга, обдавая весенней прохладой, насыщенной запахами расщепленной сосны от сгруженных досок и горького дыма от сожженного в огородах мусора. Река брызнула на него радостными потоками света и звучной, на все прибрежное раздолье, граммофонной музыкой. Мимо причала, толкая высоким форштевнем вздыбившуюся волну, проходила самоходная баржа. Гулко и размеренно громыхая мощными дизелями, она приветствовала тягучим басистым гудком маленький, пузатый, но сильный буксир, тянувший навстречу просмоленный, верстовой по длине плот с тускло мигающими на нем кострами и темнеющими фигурками плотогонов.

Гошка глядел на эту красоту и не мог наглядеться. В студеном и звонком ночном воздухе соловей щелкнул лихо и словно ударил в сердце свистящей стрелой.

Агафон постоял, глубоко вздохнул, повернулся и медленно пошел через парк к дому. Тягостное желание куда-то убежать, скрыться постепенно гасло, притухало, как гаснет в рыбацкой ночи догорающий костер и потихоньку совсем затухает. Вступив в темную парковую аллею, Агафон будто погрузился в аромат расцветающей черемухи, который вдруг напомнил ему знакомый тончайший запах необычных духов и неожиданную неуемную дрожь ее горячих губ. А он убежал… И тут же где-то совсем рядом, может быть под той густолистой березой, звонкий тоскующий девичий голос, врываясь в безмятежный соловьиный высвист, пропел:

Отстала я, отстала я От стада голубинова, Потеряла навсегда Самого Любимова…

Подхлестнутый неожиданно раздавшейся песней, смысл которой напомнил ему о чем-то душевно близком, сердечном и безвозвратно утерянном, он прибавил шаг, вновь вспоминая подробности случившегося с неодолимо стыдливым волнением. К сердцу опасливо, робко подкрадывалась жалость.

«Выбежал из комнаты и даже не попрощался. Негоже так поступать, парень. Она ведь всем сердцем», – подходя к дому и замедляя шаги, подумал Агафон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Вот это река Сакмара, – когда поезд прогрохотал через мост, сказал сосед-челябинец.

За окном вагона стекленела река, недавно освободившаяся от ледяного покрова. По берегам чернели фигурки рыбаков-удильщиков. Заросли вязника и осокоря стояли еще голыми. Только густорастущий краснотал выкинул уже белесые, пухлые на вербочках почки.

– Сейчас будем проезжать Медногорск. Он совсем недавно появился на карте, – продолжал словоохотливый челябинец. – Здесь много различного металла. А вот на Гае еще больше.

Агафон слышал об этой новой грандиозной стройке и даже мечтал в свое время поехать туда вместе с Зинаидой. Случилось так, что поездка не состоялась. За последние дни благодаря новым и свежим впечатлениям он реже думал о Волге, и только напоминание о Гае заставило вспомнить о прежнем намерении.

На станцию Валиево, где он должен был покинуть вагон, поезд прибыл в полдень. Валиево оказалось не только станцией, но и большим новым промышленным городом, о котором Агафон имел очень смутное представление. Выйдя из вагона, он подхватил увесистый чемодан и с бьющимся сердцем ступил на незнакомую ему степную землю. Ведущая к центру улица была вымощена булыжником. Как и всюду, где проезжал Агафон, гордо возвышались над недостроенными зданиями портальные краны с качающимися на тросах люльками. Дома здесь почти все были побелены или покрашены в розоватый цвет, придававший им уютный и приветливый вид. Проходя мимо одного из таких зданий, Агафон неожиданно увидел коричневого цвета вывеску: Валиевский районный Комитет КПСС.

Две девушки в высоких мохнатых шапочках, не дойдя до Агафона, свернули в открытые двери и, шмыгнув мимо милиционера, исчезли под вывеской. Агафону вдруг тоже захотелось пойти вслед за девушками.

«Вот в пику этому величественному верзиле старшине в аккуратной шинели возьму и зайду», – подумал Гошка и, демонстративно шлепая башмаками по тротуару, круто повернул к райкомовским дверям. Милиционер только покосился на чемодан и тихо направился в другую сторону.

Поднявшись по каменным ступенькам на первый этаж, Агафон свернул направо и зашагал по ковровой дорожке вдоль коридора к блестевшей впереди дощечке, которая извещала, что за этими клеенчатыми дверями находится первый секретарь райкома КПСС А. Н. Константинов. Чуть пониже – прием посетителей, но когда именно принимает товарищ Константинов, обозначено не было. Такое объявление Агафону было по душе. Как-то после техникума, работая в своей районной газете, он привык к частому общению с партийными и хозяйственными работниками, поэтому смело вошел в приемную. Еще будучи сотрудником редакции, Агафон возненавидел секретарш. Они как будто были рождены для того, чтобы всеми силами изолировать начальника от посетителей. Увидев в приемной секретаршу в мохнатой шапочке, он поздоровался с нею как можно суше, с заранее предвзятым мнением.

– Вы откуда, товарищ? – глядя на него снизу вверх, словно воробушек на колокольню, спросила мохнатая шапочка.

– Из Москвы, – как можно более солидно и твердо ответил он.

Девушка взглянула на его внушительную, в драповом пальто, в мягкой шляпе фигуру и задержала глаза на большущем чемодане с необычного вида металлическими застежками. Чемодан был кожаный, импортный, подаренный Зинаидой, когда Агафон ездил сдавать экзамены в институт. Вещь была явно заграничного происхождения и не менее авторитетная, чем ее молодой, но густобровый и сердитый в очках владелец.

– Вы не из Цекамола? – приглушенно-вежливым голоском спросила девица.

– Нет, – улыбчиво, не без иронии ответил Агафон и внушительно добавил, что ему безотлагательно хочется видеть первого секретаря райкома.

Девушка упорхнула в кабинет и тут же вернулась, незаметно прихорашиваясь перед спрятанным в приоткрытом столе зеркалом.

– Можете проходить. Антон Николаевич один. Чемодан поставьте в уголок.

– А ежели у меня там бомбы?

– Ну и что? – спокойно ответила она. – Взлетим на небо, как сказал ангел, у которого были отрезаны крылышки.

– О! – удивился Агафон и, поблагодарив смелую секретаршу, вошел в кабинет.

– Проходите, садитесь.

Невысокий плотный мужчина в темно-сером костюме под цвет седеющих волос взглянул на него и сам сел в кресло.

– Слушаю вас, молодой человек, – приглядываясь к Агафону, неожиданно добродушно проговорил секретарь райкома.

– Извините… Я к вам совершенно случайно…

Почувствовав всю нелепость своего визита, Агафон смущенно умолк.

– А вы не извиняйтесь, ближе к делу, – улыбнувшись, сказал Константинов.

– Зашел поговорить насчет работы, – разом выпалил Агафон.

– Какой работы? – Антон Николаевич склонил седую голову набок и стад рассматривать посетителя еще более внимательно.

– А какая найдется! Мне бы хотелось поехать в Чебаклинский племсовхоз, – признался Агафон.

– Почему именно туда?

Агафон рассказал все, начиная с того, как окончил экономический техникум и даже побывал на внешнеторговском факультете. Умолчал только о личных делах, но мог бы рассказать и про это. У секретаря было такое лицо, что Агафон мог доверить ему любую тайну. Слушая бывшего студента, он вскакивал и принимался весело смеяться, отдельные комические эпизоды – вроде стычки с редактором Карпом Хрустальным – просил уточнить и повторить. Об оставлении Агафоном института сказал:

– Необдуманно поступили, дорогой товарищ, необдуманно!

– Не мог иначе, – оправдывался Агафон.

– Что значит не мог? Глупости, брат, глупости! – возражал Антон Николаевич. – Знал ведь, куда поступаешь?

– Знал, – сумрачно ответил Агафон.

– Но вообще учиться думаешь?

– Непременно. Оставил документы в заочном планово-экономическом. Это мне ближе к сердцу, чем трясти внешнеторговские шкурки.

– Дело не только в шкурках…

Секретарь райкома позвонил секретарше, попросил принести чаю. Придвинув один стакан себе, другой Агафону, вдруг неожиданно предложил:

– Хочешь работать секретарем редакции в нашей районной газете?

– Что вы! – растерялся Агафон и едва не выронил из рук стакан.

– Имей в виду, газета на четырех полосах.

– Не могу. Спасибо…

– Сам будешь править, с ножницами в руках…

– Как раз этого не люблю и не умею, – сознался Агафон.

– Научишься и привыкнешь… Не хочешь сюда, пошлем в многотиражку на рудник. Тысячи рабочих. Сотни коммунистов и комсомольцев. Работа живая, горячая, интересная!

– Не гожусь, завалю, да и рано мне, – упрямо твердил Агафон.

– Поможем.

– Нет. Не мое это дело. Отпустите в совхоз. Хоть шофером, хоть трактористом, могу и по экономической части. В степь, в горы тянет. Урал хочу посмотреть. Затем и приехал, – упрашивал он.

– Специалист на все руки? – улыбнулся Антон Николаевич. – Ладно, поезжай…

– Спасибо!

– Благодарить меня пока не за что. Ты сам едешь, а раз так, то тебе нужно сказать спасибо. Люди нам очень нужны. Только уж смотри, назад не удирать!

– Нет, – заверил Агафон. – Раз уж решил… – однако в его голосе не было прежней твердости.

– Удрал же из института.

– Там вышло совсем другое… – заволновался Агафон.

Антону Николаевичу нетрудно было догадаться, что парень кое-что недоговаривает. Он не хотел допытываться, но все же спросил:

– Ты не женат?

– Нет, нет! – поспешно ответил Агафон и смутился.

– Не беда! – успокаивая его, раздельно ответил секретарь райкома. – Там немало хороших девчат, клуб есть. Скучно не будет. Вижу, что парень ты энергичный, надеюсь, едешь не развлекаться, а работать. Имей в виду, хозяйство там сложное, трудное. Директора пока нет, лечится на курорте. Секретаря партийной организации тоже нет. Временно исполняет обязанности наш знатный комбайнер Михаил Лукьянович Соколов, к нему и придется тебе обратиться.

Антон Николаевич поднялся, подошел к двери, приоткрыв ее, сказал:

– Надюша, чуть попозже соедините меня с Дрожжевкой. Ты когда собираешься ехать? – возвращаясь к столу, спросил он.

– Да хоть сейчас. На большак выйду и проголосую, – сказал Агафон, поднимаясь со стула.

– Тогда лучше сделай так. Пройди до райпотребсоюза. Там сегодня должна быть совхозная машина. Заведующая магазином, Варя Голубенкова, за товаром приехала. С ней и доедешь. Кстати, муж ее, Мартьян Голубепков, тоже механизатор, коммунист, дружок Соколова, парень с характером и кое с кем не ладит… Ему нужно помочь. Ты старый комсомолец да еще бывший газетный работник, ты и поможешь. Ну, вот так, дорогой товарищ Чертыковцев, желаю успеха. Нужно будет – обращайся ко мне. Бывай здоров.

Антон Николаевич проводил его до порога и пожал Руку.

Агафон вышел из кабинета с таким видом, словно был назначен директором совхоза. Взяв чемодан, насмешливо сказал Надюше:

– До свидания, ангел без крылышек!

– До свидания, министр без портфеля, – отпарировала она.

– А ты, оказывается, колючая, – удивился он.

– Да, очень даже вострая, как сказала иголка, у которой был сломан кончик, – тихо проговорила она ему вслед.

Агафон рассмеялся, шаркнул ногой, пожелал ей удачи в жизни и вышел.

– Ну, как паренек-то? – когда позже Надя вошла в кабинет, спросил Антон Николаевич.

– Ничего. Большой… – стараясь упрятать в поджатых губах улыбку, ответила она тихо.

– Только и всего?

– А что еще? Ну, модный, веселый, – все тем же бесстрастным голоском отвечала Надя.

– Модный? Тоже нашла слово. Стоящим будет, если хорошенько обстругать да отшлифовать! – весело заключил Антон Николаевич. Годы и опыт научили его разбираться в людях и по первому впечатлению. Хороший человек угадывается с первого взгляда, с первых слов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Около райпотребсоюза Агафон машины не застал. Она только что, как сообщил какой-то дядька, ушла в совхоз. Тут же неподалеку был рынок. Но продавцы и покупатели почти разъехались, и попутчиков найти ему не удалось. Вспомнив совет комбайнера Ильи Михайловича, он расспросил прохожего и отправился на Аккермановский большак.

На окраине его встретила липкая суглинистая грязь дороги. С гор пронзительно дуло прохладной мартовской сыростью, хотя солнце уже сильно припекало, съедая лежащий в долинах снег. В воздухе по-весеннему заливались жаворонки, вдоль дороги, развороченной тракторными гусеницами, солидно шествовали черномазые грачи, обмениваясь меж собою гортанными выкриками. Далеко за степью, где начинались изволоки, возвышались крутобокие Губерлинские горы. Справа от большака дымилась, медленно догорала оставленная комбайнами перезимовавшая солома.

«У нас на Волге кормов нехватка, а тут солому жгут», – подумал Агафон.

Пройдя километра три, он поднялся на бугор и увидел впереди застрявшую в кювете грузовую машину. Поравнявшись с нею, рассмотрел, как молодой шофер в низенькой, надетой набочок барашковой кубанке, подняв капот, копался в моторе. В кабине сидела закутанная в пуховый платок чернобровая женщина с остреньким, с небольшой горбинкой носом – она смотрела на Агафона азиатскими глазами, пристальными и удивленными. Агафон кивком поклонился женщине, шофера приветствовал словами:

– Здорово, корешок.

– Здорово, – вытирая масленой тряпкой испачканные руки, отозвался парень.

– Почему загораешь? – тоном бывалого шофера спросил Агафон.

– Не тянет, и зажигание барахлит.

– Свечи смотрел?

– Нет еще.

– Давай посмотрим вместе? Как тебя зовут, друг?

– Федор, – нехотя ответил тот и недоверчиво пожал плечами. Не удержавшись, спросил: – А вы разбираетесь в таком тягле?

– Немножко. – Агафон поставил чемодан на землю и склонился к мотору. – Иди включи зажигание, – обернувшись, сказал он Феде.

Тот быстро повиновался и залез в кабину.

– Стоп! Давай сюда, дружок! – крикнул Агафон и помахал рукой.

Захлопнув дверку, Федя подошел.

– Вот, видишь: отсоединился провод высокого напряжения, совсем пустяк, а загорать можно до вечера. Давно ездишь на этой машине?

– Токо второй раз сел, – сконфузился Федя, морща курносый, чуть вздернутый нос. Словно оправдываясь, добавил: – Я на легковой учился, а в общем-то я сам тракторист.

– А откуда вы тут взялись? – сверкнув миндалинами глаз и высунувшись из кабинки, спросила женщина.

– Да вот только что спустился на парашюте, – отшутился Агафон.

– Оно и видно…

– Конечно, сразу видно: и чемодан заграничный, и башмаки, – кивая на чешские, с толстой каучуковой подошвой ботинки, продолжал Агафон.

– Потопчете нашу грязищу, не узнаете своих башмаков, – проговорила чернобровая. Этот высокий, шикарно одетый парень показался ей очень веселым и общительным. – Куда путь держите? – спросила она.

– Вас догонял… Вы – Варя Голубенкова?

– Может, и я… Откуда вы меня знаете? – Варя удивленно расширила остро блеснувшие глаза.

– Антон Николаевич Константинов просил передать вам поклон и велел доставить меня в Чебаклинский племсовхоз. Знаете такого?

– Секретаря-то райкома? Кто же его не знает! Вы, значит, к нам? В командировку? – не скрывая радости, спрашивала она.

– Не то чтобы в командировку, а просто заехал… вот на казачек поглядеть, может, полюбится какая… Поехали!..

В пути все приглядывались друг к другу, изредка переговаривались.

Доехали быстро, через час были уже на месте. Совхоз расположен в неглубокой горной долине на небольшом пригорке, откуда виден на десятки километров светло-желтый волнорез приуральских гор. В самой низине протекала речка Чебакла, заросшая черемушником, ольхой, красноталом и молодыми вязами. Сейчас, несмотря на оголенный, только что начинающий оживать лес, Агафону показалось все милым и приветливым. Склоны предгорий отсвечивали на солнце золотисто-желтым, волнистым ковылем, в лощинах отливал серебром хрустально-чистый, нерастаявший снег. На невысоких холмах и шиханах ютились светло-серыми заплатами отдельные рощи – колки, радуя глаз свежестью гладкоствольной осины, черно-пестрого березнячка, красноватой таволги, зарослями дикой вишни, чилиги и шиповника.

Само село Дрожжевка выглядело как-то особенно патриархально. Если бы не выстроенные под открытым небом колонны тракторов, автомашин и комбайнов, которые, казалось, завернули сюда случайно и остановились, чтобы похвастаться новенькой разноцветной окраской, то Дрожжевка сама по себе походила бы на древний старообрядческий скит.

Дома здесь длинные, приземистые, на каменных фундаментах, с высокими коньками железных и тесовых, почерневших от давности крыш. Самый большой дом раскорячился своими пристройками посредине села, словно навечно вцепился в эту благодатную землю своими каменными зубьями остро обнаженных углов. На окнах с тюлевыми занавесками стояли цветы. Рядом на внушительном каменном лабазе неуклюже растопырилась вывеска: «СЕЛЬМАГ».

К этому обширному подворью подкатила машина и остановилась. На единственной улице, где-то в конце, возвышалось какое то недостроенное здание. Там желтели сосновым тесом несколько новых стандартных домиков с тянувшимися к ним электрическими проводами. Сколько Агафон ни смотрел, нигде не увидел пока ни одного козленка. У некоторых подворотен лежали и грелись на солнце какие-то особо лохматые собаки, враждебно косясь на незнакомца злыми глазами.

– А где же козлы? – выпрыгнув из машины, спросил Агафон, отряхивая помятое, запыленное столичное пальто.

– Козы в кошарах, – ответил Федя и улыбнулся.

Агафон с присущей ему откровенностью хотел было спросить, с чем едят эти самые кошары, но не решился. Помог сгрузить товар и после очень ласкового и настойчивого приглашения Вари Голубенковой вошел в обширные сени дома. Ее мать, Агафья Нестеровна Монахова, оренбургская вдова-казачка, встретила его приветливо. Вскоре в большую светлую горенку пошел аппетитный дух жареных беляшей и знаменитой казачьей лапши с жирной гусятиной.

«Здесь умеют поесть», – принимаясь за кушанья, подумал Агафон.

За столом сидели Варя, молодой тракторист Федя, оказавшийся племянником Агафьи Нестеровны. Из разговора выяснилось, что Федя рос сиротой и воспитывался у тетки. Сама Агафья подавала на стол. Изредка присаживалась, откусывая сочный беляш, наперебой с Варей потчевала Агафона.

Варвара специально для гостя переоделась в шелковое, сиреневого цвета платье, часто вскидывала на него темные глаза, не стыдясь своей смуглой полуоткрытой груди. Было видно, что эта молодая женщина здесь в доме безраздельно царит и властвует. Когда Агафон умывался с дороги, она вошла в кухню, попробовала сырой, сильно наперченный фарш, кратко бросила:

– Соли мало.

– Сейчас подсолю, доченька, – прекратив раскатывать пышное белое тесто, засуетилась Агафья Нестеровна.

– А где Мартьян? – облизывая после третьего беляша чувственные губы, спросила Варвара.

– Был. Жрать не стал. Заседать пошел к Соколову. Наверное, его там прорабатывают, голубчика, – резко кинув на свое мощное плечо полотенце, проговорила Агафья. – Я Михаилу-то Лукьяновичу все выложила…

– Ладно, мама. Довольно! – бесцеремонно одернула мать Варвара. – Очень нужно гостю слушать наши спектакли…

– Кызык!* – усмехнулся Федя.

></emphasis> * Смех! (Киргиз., казах.)

– Ты не ощеривайся, рыжий! – прикрикнула на племянника Агафья. – Я еще с тобой покалякаю особо…

– Принимаю, тетя, – с покорной насмешливостью щуря голубые глаза, ответил Федя. – По субботам принимаю, после бани…

Агафон и Варвара, не удержавшись, засмеялись. Федя был действительно огненно-рыжий, с вздернутым, усыпанным апрельскими веснушками носом.

– Видал такого, Агафон Андрияныч? Как с теткой разговаривает! А еще комсомольский секлетарь, в знаменитые трактористы метит.

– В знаменитые? – спросил Агафон.

– С четырнадцати лет пашет. Еще в моем звене начал, – не без гордости вставила Варя.

– И ты, значит, секретарь комсомольской организации? – Агафону очень понравился этот рыжий парень.

– Да, выбрали, – нехотя ответил Федя.

– Как выбрали, так и нос задрал, – не унималась Агафья. – Я для них машину-легковушку приобрела, по рублику накапливала, а они с зятьком на базар свезти не желают. Со стороны клянчить приходится да лишнюю пятерку шоферам платить…

– Хватит, мама, – прервала ее Варвара. Ей явно неприятен был этот разговор. – Где, Агафон Андриянович, вы думаете жить? – спросила она и вышла из-за стола.

– А еще и сам не знаю, – задумчиво ответил Агафон. – Нужно товарища Соколова повидать и директора.

– Директор на курорте, замещает его главный инженер, – сказала Варя. – Можете пока у нас жить. Места хватит, – предложила она, даже не спрашивая, согласна мать или нет.

– В боковушку можно поместить, – смиренно проговорила Агафья Нестеровна. – Только перегородка тоненькая, правда…

– Это ничего. Благодарю вас! – обрадовавшись, что не нужно заботиться о жилье, сказал Агафон.

Дом Агафьи Монаховой – четырехкомнатный, недавно покрытый шифером, с новым просторным прирубком, отдельной кухней, двумя застекленными верандами. К одной из них и прилегала предложенная Агафону боковушка. Начал строить эту вместительную домину еще покойный муж Агафьи Нестеровны, ветеринарный фельдшер Корней Монахов. Дед и отец Корнея были коновалами. Получив образование в первые годы Советской власти, Корней переехал в тридцатых годах во вновь созданный племхоз и проработал здесь до сорок второго года. Достроила дом Агафья Нестеровна самостоятельно, на свои кровные, как она заявляла, и даже в годы войны что-то пожертвовала на постройку танка. Этим поступком она часто «утирала нос» своему зятю Мартьяну, когда тот начинал корить ее за пристрастие к базарной торговлишке, в чем немаловажную роль играли большой сад, приусадебный участок и пуховые платки.

Агафон понял, что козий пух, этот драгоценнейший товар, связан и с неистребимым духом спекуляции, укоренившимся в этих местах столетиями.

– Оставайтесь у нас, – говорил ему Федя. – Помещения на всех хватит. Тетка моя мечтает даже дачников завести, да они мало сюда ездят. От станции далеко. А так тут настоящий курорт, горный воздух, речка…

– Вижу. Место что надо, – согласился Агафон.

– Сейчас-то что: голым-голо. Вот посмотришь, как тут все расцветет! Видел когда-нибудь, как цветет степь, все косогоры тоже сплошь покрываются цветами, а запах какой!

– Видел, в кино… – улыбнулся Агафон.

Он уже успел обратить внимание, когда разгружали машину, что народ, собравшийся посмотреть на привезенные для сельмага товары, здесь по-особому свежий и красивый. Когда Агафон вошел в дом Соколовых, они только что закончили обедать и выходили из столовой. Здороваясь, мимо него прошли высокий молодой темноволосый парень с чистым продолговатым лицом, белоликая женщина, напоминавшая статной фигурой и агатовыми глазами Зинаиду, и похожая на сдобную булку девица, еще полубарышня, с пышными и, наверное, мягкими, как лен, волосами. Неловко посторонившись, давая им пройти, Агафон остановился за дверью и услышал доносившийся из горницы громкий разговор двух мужчин. Прислушиваясь, невольно ловил каждое слово:

– Ты, Мартьян, гордец неуживчивый. Самое главное, нет у вас детей. Были бы ребятишки, и теща твоя переродилась бы. Внуки – это великое дело. Потому ты, как пришлый человек, не чувствуешь своего корня. А раз корней нет, то растение не приживается…

– Да ты, Миша, оказывается, философ, – раздался мягкий звучный голос мужчины.

– Не смейся. Все знают, что ты вагон книг перечитал, изобретательством занимаешься, наукой… Оттого и жена жалуется, что ты ночами не спишь с нею, а книжки читаешь. Ты не хозяин в доме, а постоялец какой-то! Нельзя же так!

«Ого!» – подумал Агафон.

В это время против него остановилась пухленькая девица, посматривая на гостя круглыми серыми глазками, спросила:

– Вы из Москвы, да?

– Да, – пристально рассматривая эту коротышку, ответил Агафон, не переставая прислушиваться к заинтересовавшему его разговору двух мужчин.

– Из института убежали, да? Ой как интересно! – бесцеремонно, по-детски хватая его за руки, восторженно лепетала коротышка.

– А откуда это все вам известно, леди? – шутливо и в то же время смущенно спросил Агафон.

– Папка по телефону с городом говорил, а я все слышала…

– Нехорошо подслушивать, – укорил он ее.

– А я не подслушивала, я уроки делала… У меня задачка не сходилась.

Она быстро, скороговоркой начала объяснять, почему у нее не сходилась задачка. Агафону же в это время лезли в уши слова спорщиков.

– Я ж, как ты знаешь, простой хлебороб, практик, – говорил Соколов. – Врос в нашу землю с корнями, потому у меня и крепкая семья. А семью надо не только создать, но и, как штурвал, хватко держать в руках. Ты сам видел, как овдовевшей Глаше трудно было. А я сумел подойти к ней, посадил на машину, научил агрегатом управлять. В труде-то и беда легче переносится. А теперь, возьми ее, лучший штурвальный на всю область. И в семье живет вместо сестры, как родная. По правде сказать, женщина она редкая. Другой раз думаю и не понимаю, как это она четыре года без мужа и словно красная девица…

– А вдруг замуж выйдет? – спросил все тот же приятный и звучный голос.

– Суперечить не стану. Даже приданое справим и комнату выделим. Об чем разговор! Мы работаем одной семьей.

– Миша, там же тебя человек ждет, – послышался женский голос.

– Да зови его сюда. А то мы тут разговорились…

Поблагодарив словоохотливую девицу за приятное знакомство, Агафон вошел в горницу и назвал себя.

– А я руки не подаю, – смущенно пряча ладони в чистое полотенце, сказала женщина с теплыми, как и у той коротышки, серыми глазами. – Видите, по хозяйству занимаюсь. Вы уж извините. Может, пообедать хотите?

– Да, да, мать, собери-ка на самом деле и покорми гостя. Человек с дальней дороги, – участливо проговорил светловолосый мужчина, очень похожий лицом на ушедшего парня. Агафон понял, что это и есть знаменитый комбайнер Соколов. Поблагодарив хозяев, от обеда отказался, заявив, что он уже накормлен и даже устроен на квартиру.

– А вы быстро, – улыбнулся Мартьян, наморщив надбровный шрам на правой стороне умного нервного лица. Одет он был в старый, поношенный китель и синие военные брюки, заправленные в хромовые сапоги.

– Мне ж звонили из райкома и говорили, что вы приедете, – потирая высокий белый лоб, сказал Соколов и тут же неожиданно спросил: – А вы с учета снялись?

Агафон показал открепительный талон и кандидатскую карточку.

– Вот и порядок, – проговорил Соколов. – Где б вы хотели работать?

– В бухгалтерии, – спокойно, как уже о давно решенном деле, заявил Агафон. – Если там, конечно, есть свободное место, – запинаясь, добавил он.

Лица обоих мужчин вытянулись.

– А мне сказал Антон Николаевич, что вы и шофером работали или даже механиком, – разочарованно проговорил Соколов.

– Я и в бухгалтерии работал, товарищ Соколов. А шофером у меня прав пока нет, – ответил Агафон и, словно желая оправдаться, прибавил: – Я решил заочно учиться в планово-экономическом институте, поэтому и хочу работать по своей специальности.

– А планирование и учет в наши дни вещи довольно серьезные, можно сказать, гвоздь экономики, – сказал Мартьян.

– Ну вот вам и защитник! – кивнул на него Соколов и согласился: – Что ж, направим вас к Яну Альфредовичу.

– К какому?! – Агафон едва не подпрыгнул на стуле.

– К нашему главбуху. Есть у нас такой финансовый бог и чудесный старикан. – Соколов встал, давая этим понять, что говорить пока не о чем.

– А как его фамилия, может, Хоцелиус? – с тревожной радостью в голосе спросил Агафон.

– Вы что, знакомы? – спросил Соколов.

– Еще бы! – обводя мужчин заблестевшими глазами, сказал Агафон, начиная верить тому, что его подсознательно влекло в эти края. – Понимаете, товарищи, какое дело: Ян Альфредович – мой бывший учитель, – продолжал он.

– Одно могу сказать, – вмешался Мартьян, – что у тебя прекрасный учитель.

– Так ты, выходит, сюда намеренно прикатил? – подмигнув Мартьяну, спросил Соколов, тоже переходя на «ты».

– Честное слово, не поэтому! – оправдывался Агафон. – Знал, что он работает где-то здесь, на Урале… Случайно увидел киноочерк о ваших козах…

– Рассказывай, – посмеивался Соколов. – У него такие, брат, две козочки… Одна агроном, другая зоотехник.

– Девушки что надо, – весело подтвердил Мартьян. – Идем вместе, я провожу. Если на рыбалку не укатил, застанешь дома.

– Рыбак Ян Альфредович первоклассный! Мы ведь жили на Волге, – не скрывая бурной радости, говорил Агафон. Он думал об этом человеке с сыновней нежностью.

Вот ведь куда впервые в жизни заехал от родной-то Волги, а и здесь нашлись свои люди.

ГЛАВА ПЯТАЯ

От Соколовых они вышли вместе с Мартьяном и медленно направились к дому Яна Альфредовича. День разгуливался. Солнце распахнуло облака и радостно осветило приютившуюся в горах Дрожжевку. В огородах уже копались бабы, выдергивая старые будыли подсолнухов и сваливая их в кучу. Пахло мятой, горным шалфеем и весенней прелью.

Агафон рассказывал Мартьяну, как он смотрел на вокзале кинофильм о племсовхозе и как понравился ему чудесный Уральский край.

– Есть такая лента, – подтвердил Мартьян. – Киношники специально приезжали козлов снимать. Там, кажется, в один из кадров угодили дочки Яна Альфредовича.

Он шел, заметно прихрамывая на правую ногу, иногда задерживался, сознательно выбирая место, куда поставить шаркающую по прошлогодней траве, непокорную ступню.

– Вы что, успели побывать на войне? – увидев хромоту Мартьяна, спросил Агафон.

– На Отечественной не успел по возрасту. Служил в Венгрии. Я был танкистом и участвовал в венгерских событиях, – кидая в лужу окурок, ответил Мартьян.

– А-а! – замедля шаги, протянул Агафон. – Значит, ранен?

– Да, – сухо и кратко ответил Мартьян. Закурив новую папироску, добавил: – А друг мой Коля совсем не вернулся. Погиб.

Прихрамывая, Мартьян шел медленным, размеренным шагом, будто нарочно измеряя улицы. С гор тянуло весенним теплом. Над оголенными, безобразно раскоряченными ветлами горланили грачи, перестраивая почерневшие от времени гнезда.

– А кто был ваш друг Коля? – осторожно спросил Агафон.

Мартьян рассказал, что Николай был братом Михаила Соколова и мужем той молодой женщины, которую он видел сейчас в их доме. Служили в одной части, приезжали вместе на побывку и женились на двух подружках: он на Варе, а Николай на Глаше. Мартьян, оказывается, во время Великой Отечественной войны потерял родителей и воспитывался в детском доме.

– Вот так и прижился здесь, в этих горах, – заключил он с затаенной горечью.

– Недовольны, что тут живете? – тронутый его откровенностью, спросил Агафон.

– Не то слово… Совхоз хороший, – ответил Мартьян. – Но дела наши не очень блестящие.

– Почему же? Пух козий, кажется, дорогостоящий товар. Платки на экспорт идут, – сказал Агафон, давая понять собеседнику, что ему кое-что о делах совхоза уже известно.

– Вот именно, что дорогостоящий… Каждый год почти полтораста тысяч убытка.

– Каждый год? – поразился Агафон. – Но у вас же больше сорока тысяч гектаров земли! – Эта цифра запомнилась со слов диктора.

– Смотря какой земли!..

Мартьян объяснил, что в сорок тысяч входят все ближайшие горы и буераки. Удобной и пахотной земли немногим больше двух тысяч. Себестоимость килограмма пуха чрезвычайно высока, а заготовительная, по которой сдается сырье государству, – низка. Повысить ее – значит удорожить стоимость платков, а они и так не очень дешевые. Часть убытков совхоз мог бы покрывать молоком, свининой, бахчами и кукурузой. Но этой продукции пока мало, и она убыточна.

Мартьян говорил спокойно, по-деловому кратко и внушительно.

– Дальше-то так не может, наверное, продолжаться? – взволнованно спросил Агафон. – Нельзя же бесконечно обделять государство и самих себя?

– Нельзя, – согласился Мартьян.

– А что же думают дирекция совхоза, партийная организация и, наконец, Министерство сельского хозяйства?

– Ты, парень, все хочешь знать сразу… – понимая его горячность, усмехнулся Мартьян. – Погоди, не спеши… Поработаешь в бухгалтерии, узнаешь многое. Там все известно. Учет, как говорят умные люди, – зеркало производства. Иди к Яну Альфредовичу, ему больше известно, чем мне. Государственные денежки считает он… Видишь недостроенное здание? – спросил Голубенков.

– Вижу. Что это строится?

– Вроде клуба или Дома культуры. А там подальше вон новые домики. Это с фланга, можно сказать, коммунизм на нас наступает. А здесь, – Мартьян показал рукой на приземистый дом тещи, – здесь еще старые ведьмы на лохматом помеле из собственной трубы выпархивают… Старое-то зубами во все вгрызается, сопротивляется насмерть. Будем считать, что ты прибыл сюда на подкрепление.

– Я готов! – воскликнул Агафон.

– Ну, будь здоров. Иди быстрее. Ян Альфредович на новом фланге живет, рад тебе будет.

Мартьян приветливо помахал ему рукой и направился к дому тещи.

«Такому неспокойному человеку, как этот хромой комбайнер, трудновато здесь живется», – подумал Агафон.

Семья Хоцелиусов жила в чистеньком, только что выстроенном домике. Ян Альфредович и здесь успел уже развести молодой сад.

Агафон увидел его высокую костлявую фигуру на усадьбе. В резиновых сапогах, в холщовом переднике, с ведерком в руках, он стоял на мягкой, влажной еще земле и обмазывал белой кистью ствол крепкой ветвистой яблоньки. Услышав скрип калитки, Ян Альфредович обернулся. Сунув кисть в ведро, приложил руку к длинному козырьку лыжной шапки и вгляделся в маячившую у ворот фигуру. Оставив ведро под яблоней, быстрыми шагами пошел навстречу. Узнал сразу и молча ткнулся седыми усами в щеку Агафона. Оглядывая неожиданного гостя с ног до головы, повернул его и так и этак, взял за крупный раздвоенный подбородок, не скрывая старческих слез, сказал:

– Ты замечательно сделал, что заехал к нам, Гоша. Ах как славно, малыш! Мы тебя так часто вспоминали… Идем скорей до хаты. Наши все так будут рады, ты даже представить себе не можешь. Как ты вырос, Агафон! Ульяна тоже так вымахала, что ты ее совсем не узнаешь. Окончила техникум, теперь агроном, а все такая же озорная, веселая! – не выпуская руки гостя, ведя его к застекленной террасе, говорил Ян Альфредович.

– Марта! Ульяна! Слышите? Вы только взгляните, кого я вам тащу! – входя в дом, кричал он.

В прихожей, куда они вошли, была такая удивительная чистота и опрятность, что Агафон сразу же застыдился своих грязных, нечищеных башмаков. На маленьком столике лежали разноцветные салфеточки, полки с книгами были завешены шторками, подзорами, такими крахмально-белыми, что к ним боязно было притронуться.

– Ну что ты там, старый, кричишь? – послышался знакомый голос Марии Карповны, такой близкий и родной на далекой чужбине, что у Агафона защекотало в горле. И тут же, где-то за перегородкой, зазвенел другой голос:

– Погоди, мама! Погоди! Он, наверное, опять живого зайчонка поймал. Я бегу, папка!

Из ближайшей комнаты вышла высокая, отдаленно знакомая Агафону девушка с длинными распущенными косами. В ее больших, цвета полевой герани глазах – смятение и радость. Узнав Агафона, она всплеснула белыми руками.

– Мамочка моя родная! – держась за косяки двери, радостно вскрикнула она. – Фош-Агафош! Такой шикарный, длинный, как…

– Ульяна! – прервала ее Мария Карповна. – Как тебе только не совестно! Немедленно пошла вон, растрепка! Приберись!

Но «растрепка» и ухом не повела, с прежней детской неугомонностью выкрикивала:

– Гошка-Фошка! О! Ты как настоящий, номенклатурный мужчина! Ты стал большой и красивый. Здравствуй, милый Гошка!

Оторвав от косяка руки, Ульяна обвила ими его колючую шею и поцеловала прямо в губы.

Отвернув от него раскрасневшееся лицо, она стала торопливо застегивать трепетавший, как и ее сердечко, халатик.

Из-за спины матери вышла старшая дочь Марта, спокойно приложилась к щеке гостя и крепко, по-мужски пожала его тяжелую руку. Она была по-дорожному одета в лыжные, зеленоватого цвета штаны, заправленные в юхтовые армейские сапоги, и теплую, на меху, кожаную куртку.

– Я, папа, еду на кошару, – надевая рукавички, сказала Марта.

– Но ведь сегодня выходной и у нас гость, и такой гость! – возразил радостно Ян Альфредович.

– Он наш старый друг. Гоша извинит меня. Я жду появления на свет маленьких козлят, – ласково проговорила Марта, поправляя на высоком шелушившемся лбу козырек такой же, как и у отца, шапки. По обветренному лицу Марты Агафон понял, что ей приходится немало ездить.

– Значит, начинается окот? – спросил он со знанием дела.

– Окот, Гоша, это, я думаю, не то слово. Ведь козы вовсе не кошки, – лукаво поглядывая на покрасневшего Агафона более синими, чем у сестры, глазами, ответила Марта.

– Марта у нас вечная спорщица, – заявила весело Ульяна. – Ты раздевайся, Гоша, и мы без нее начнем пировать, однако. Ты будешь со мной, Фош. А ей и вправду надо ехать, там такие прелестные козленки и пастушонок кельды-бельды Кызлгай, а по-русски Кузьма, в таком лисьем малахае, он… – Ульяна плутовски увела глаза под лоб, стараясь не глядеть на смутившуюся сестру, не договорила и умолкла.

– Ох, и невыносимая ты девчонка! – укоризненно покачав головой, проговорила Марта и, простившись, вышла.

– Пастушок кельды-бельды Кызлгай, – помогая Агафону снять пальто, шептала Ульяна, – влюблен в нашу Марту и ходит за ней, как козленок. У него такой прекрасный конь. Он иногда разрешает мне скакать на нем. Чудо, как хорошо скакать!

– Ты уже умеешь скакать на коне? – спросил Агафон, все больше удивляясь и радуясь этой чудесной встрече.

– А как же! Здесь без этого нельзя! Я агроном нашей фермы «Вишня». Это название я придумала. А то четвертая, пятая… Терпеть не могу казенных названий. Директор смеется надо мной. А Кузьма – Кызлгай так и зовет меня Вишней. Ах какой у него коняшка! У меня тоже есть жеребенок, скачу на нем каждый день туда и обратно двенадцать километров. Если бы он в меня влюбился, я бы за него замуж вышла, – неожиданно с лукавой серьезностью заключила Ульяна.

– За кого, за коняшку, что ли? – расхохотался Ян Альфредович.

– За Кузьму! С ним наша. Марта науками занимается, в техникум его готовит, ну он, конечно, втюрился… Ладно, я теперь в тебя влюблюсь. Только смотри! – прищурив глаз, Ульяна погрозила ему пальцем. – Больше выкупа за валенки платить не стану. Здесь снежище-то знаешь какой?

– Ты все помнишь, Ульяна? – тихо спросил Агафон.

– Еще как! – ответила она и радостно засмеялась. – Все помню, Фош-Агафош!

Коверкая его имя, она козыряла разными словечками, вроде «номенклатурный», «шикарный», тормошила его по всякому поводу, откровенно расспрашивая, сколько раз он был влюблен и в кого. Про себя она рассказала, что пробовала влюбляться не меньше десятка раз, но быстро охладевала и разочаровывалась…

Родители только посмеивались и, видимо, смотрели да это сквозь пальцы, как на детскую забаву.

– Ладно, Улька, хватит глупости говорить, – вмешался Ян Альфредович. – Ты, наверное, своей болтовней утомила нашего гостя.

– Ты разве устал, Гоша? – спрашивала Ульяна. – Ты считаешь, что я наболтала много глупостей?

– Да нет, – отговаривался Агафон, чувствуя, что ему пора уходить.

– Хорошо, что ты хочешь поработать со мной в конторе, – сказал Ян Альфредович. – Еще лучше, что поступаешь в планово-экономический. Не нужно терять времени. Оно сейчас очень дорого. Вы, молодежь, пока еще не считаете прожитых лет. А мы, старики, отмечаем каждый минувший час… Какой бы ты хотел взять на себя участок? – спрашивал Ян Альфредович. Не дожидаясь ответа, продолжал: – У нас не хватает хороших работников. Раз ты знаком с транспортом, возьми на себя машины, тракторы, горючее, а там будет видно.

Агафон беспрекословно согласился. Спросил было, почему совхоз убыточный.

Ян Альфредович пожал плечами, грустно улыбнулся, сказал строго:

– Это, Агафон Андриянович, большой вопрос, государственный. О нем мы потолкуем особо, когда ты немножко будешь в курсе дела. Если хочешь серьезно посвятить себя такому делу, как учет, накопляй знания и практический опыт. Опыт и знания – родные братья. Без этого ты в жизни нуль. Институт даст много. А я поделюсь своим опытом. Здесь, – Ян Альфредович постучал пальцем по своей седой голове, – много всякой чепухи, но есть, я полагаю, и немало полезного. Все, что имею хорошего, отдам людям. Всегда так делал и дальше так буду делать. Так ведь, Мария?

– Так, Ян, только так, – вздохнула Мария Карповна и поцеловала мужа в сморщенный висок.

Сердечно поблагодарив хозяев, Агафон оделся. Ульяна пошла его провожать.

Над поселком густо нависли прохладные сумерки. От выпитого вина, от новых впечатлений усталую голову освежал горный воздух. Радостно было дышать таким чистым воздухом, сдобренным степным полынным запахом.

– Возьми меня под руку, да покрепче, – когда они прошлись немного, проговорила Ульяна. Поудобней пристраивая свою руку на его локте, с обидой добавила: – Ты что… не живой, однако?..

Больше всего на свете Агафону нравился раньше ее милый камчадальский говорок. Засмеявшись, он сказал ей об этом.

– Тебе приятно, оказывается, мое «однако»? – насмешливо проговорила она.

– Очень, – подтвердил он. – И совсем не нравится твой стильный жаргон. Где ты его нахваталась?

– Скажите на милость! Ты что, привык изъясняться только на дипломатическом языке?

– Терпеть не могу.

– А мне думается, что ты зазнался в своем международном… Там, наверное, одни шикарные красотки учатся, сынки и дочки разных ответственных дядей…

Агафона снова возмутил ее намеренно пренебрежительный тон.

– Мой папаша, как тебе известно, не очень-то ответственный. Если хочешь знать, так я попал туда без всяких протекций, по рекомендации комсомола. Экзамен был конкурсный, сдавали восемь человек на одно место. Я получил полных двадцать пять баллов… Ладно, не стоит говорить об этом. Все теперь в прошлом.

– Не стоит, так и не надо.

Ульяна вдруг стала серьезной и замкнулась со своими тревожащими ее мыслями, словно заперлась на ключик. Они долго молчали.

Она заговорила через какое-то время первой:

– Ты извини меня, конечно, может, я и не так что-то сказала, но, мне кажется, ты ушел из института не только потому, что тебе опротивели какие-то там шкурки, английские глаголы. Разочаровался и не почувствовал в себе призвания.

– Почему ты так думаешь? – напряженно спросил Агафон.

– Потому, что когда ты обо всем этом рассказывал, то я почувствовала, что ты говоришь не все и многого не договариваешь… Может быть, я ошибаюсь? – Она быстро повернула голову и посмотрела прямо в лицо.

– Вот именно, ошибаешься, – удивленный ее прозорливостью, неуверенно ответил Агафон, чувствуя, как кровь ударила ему в лицо и горячо разлилась по всему телу.

– Ну, раз ошибаюсь, так пусть ошибаюсь, – вздохнула она. – Только имей в виду, я очень наблюдательна.

– Не сомневаюсь.

– И откровенна.

– Вполне верю.

– Веду, например, дневник, начала еще, когда жили в Большой Волге…

– Хорошо, – проговорил Агафон и тут же подумал: «Чего она допытывается?»

– Хочу, чтобы и ты был со мной откровенен, – с искренней и безоговорочной требовательностью заявила она.

– Постараюсь, – бесстрастно ответил Агафон.

– Ну вот, видишь, ты отвечаешь так, как будто у тебя на кончике языка чирей… Ну ладно, до свидания. Я все равно очень рада, что встретила тебя. Ауфвидерзейн, парень!

Ульяна ласково и легонько шлепнула его по подбородку, повернулась и убежала.

Совершенно сбитый с толку всем поведением девушки, с минуту он постоял в раздумье и медленно пошел к своему новому жилью.

Как и днем, его встретили приветливо и пригласили ужинать. Женщины были одни. Ни Мартьяна, ни Феди дома не оказалось. Поговорив с ними немного, сославшись на усталость, он поблагодарил хозяек и прошел в отведенную ему боковушку. Она оказалась небольшой, но очень уютной комнаткой, с отдельными ходами – внутренним и наружным, выходившим на просторную солнечную веранду. В комнате была отличная койка с панцирной сеткой, застланная безукоризненно чистым бельем.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Агафон вышел на веранду и, не зажигая огня, встал у окна. Где-то в небе с полной луной, призывно курлыкая, летели то журавли, то казарки. Улица была пустынна и безлюдна. Чуткую, студеную тишину вечера нарушал ритмичный перестук движка, который питал поселок электрическим светом. Справа, уныло насупившись, стоял большой скотный сарай хозяйки, откуда доносились коровьи вздохи, мычание теленка, тихая воркотня устраивающихся на насест кур и ленивое похрюкивание черно-пестрого борова. Огромную мокрую морду хряка Агафон видел еще днем. От речки Чебаклы, где около берега находился в длинном сарае клуб, глухо доносились звуки музыки и густые, неестественно басистые выкрики актеров из демонстрируемого там фильма.

Из-за угла сарая медленно выплыли две лунные тени, одна продолговатая, в кепке, другая покороче, в какой-то кругленькой шапочке. Вдруг тени сблизились и слились воедино. Затем снова разъединились и явственно превратились в живые человеческие фигурки, парня и девушки-коротышки. Обнявшись, они вначале говорили шепотком, а потом начали изъясняться более оживленно… Агафон невольно прислушался.

– И опять ругались? – спросила тень в кругленькой шапочке. К своему изумлению, Агафон узнал в обнимающейся девице ту самую Булку, как он мысленно ее прозвал. Парнем был тракторист Федя, племянник Агафьи Нестеровны.

«Школьная любвишка. Знакомое дело», – подумал Агафон.

– А у нас дом такой: все друг на дружку покрикивают, только я один помалкиваю, – отвечал Федя. – Залезу на чердак к Мартьяновым книжкам и читаю, коли делать нечего. Ну, как же ты промахнулась?

– Говорю тебе, на повороте, где возле вашего дома тетка Агафья на углу столб врыла… Зазевалась на твое глупое чердачное окошко и налетела на этот самый столбик, – с досадой в голосе отвечала Булка.

– Это я его врыл, чтобы шоферы за угол не цепляли, – признался Федя.

– Спасибо, удружил, нечего сказать, – презрительно проговорила она и отвернулась.

– Да это же тетка велела, всю шею мне перепилила… А вообще-то никто ни разу еще не задел. Это она так, по воображению.

Было очень прохладно, и Федя, поглубже натянув на лоб кепчонку, снова с сожалением в голосе спросил:

– Ну как же ты, Даша, промазала?

– Как, как!.. Вовремя не затормозила, задним колесиком «дырр», оно и свернулось кренделем. Что же со мной теперь будет? Новенький отцовский велосипед, он на нем по фермам и на работу гоняет. А папашка сегодня с утра злой. На Кольку за двойку кричал, на Глашу тоже, потому что она заодно с Мартьяном. На него тоже накинулся, за Варвару заступается. Перед тем как вашему постояльцу прийти. Ух, какой он интересный!..

У Агафона невольно перехватило дыхание; забавно же слышать, что про тебя говорят…

– Ладно, замолкни, – строго проговорил Федор. – Не могу я про это слушать. Голова протестует.

– Твоя голова только и умеет по чердакам книжки читать да на углах столбы закапывать.

– Откудова я знал, что ты налетишь? Летом на комбайне штурвалила лихо, а тут наскочила.

«Ого! Оказывается, коротышка успела уже и поштурвалить, – подумал Агафон. – Сколько же ей лет, этой Булке?» За один день Агафон сделал уйму наблюдений и открытий; так было интересно слушать, что и сон пропал.

– Там, на площадке, тетя Глаша всегда рядом стояла и подсказывала. А тут, говорю, что на ваши окошки загляделась, и взбрыкнула моя машина. Теперь я пропала, – горестно продолжала Даша. – Расказнит меня папашенька…

– Ничего не расказнит. Завтра возьму колесо в мастерскую, выправлю и так отполирую, что никто не узнает.

– Сможешь?

– О чем разговор!

– И незаметно будет?

– Ну, так, может быть, чуть-чуть… Но я отполирую…

– Феденька, миленький! Да я тебя тогда расцелую! – громко, на весь двор выкрикнула Даша.

Взявшись за руки, они быстро скрылись за углом сарая.

«Вот тебе и Булка!» Агафон вернулся в комнату, разделся и лег в мягкую свежую постель.

Он проснулся с щемящей сердце тоской. За перегородкой шел приглушенный разговор, переходящий в сердитые выкрики.

– Почему ни обедать, ни ужинать не пришел? – слышится голос Варвары.

– Он сыт байками с Глафирой. Поди, опять бахвалится, как тещу поучал, – вставляет Агафья.

– Помолчите, мамаша! – тихим, сдавленным голосом просит Варвара.

– А чего мне молчать? Он над религией издевается и надо мной, а я буду молчать. Я и до райкома дойду. Распишу голубчика. Целый день у Глашки торчал, потом в клуб вместе отправились. А ты ему еще беляшей оставила. Черта ему рыжева!

– Мама! Ну что это такое! Иди, ради бога, спать. Мы сами уж как-нибудь разберемся, – умоляюще просит Варвара и тут же добавляет: – Нужен он Глафире, как цыгану хромая лошадь. Она не таких отворачивала.

– Ты и хромоту мою замечать стала… Давно ли?

– Не придирайся к слову. Лучше скажи, зачем Глафиру терзаешь? Опять на судьбинушку свою жаловался? – с издевкой спрашивала Варвара. – Бедненький, богом обиженный! Пел, наверное, как пьяный сторож Архип: «Ах, сад-виноград, зеленая роща, а кто ж виноват – жена или теща?..» Обе виноваты! Так или нет?

– Перестань скоморошничать, – сказал Мартьян.

– Послал господь бог зятюшку, – судорожно вздыхает Агафья.

Совсем проснувшийся Агафон представил себе, что хозяйка сейчас, наверное, зевнула и размашисто перекрестилась. Женщина крепкая, политичная, хорошо знает дорогу в райком, исполком. Такая действительно и до ЦК дойдет и оторвет от полезного дела десятки людей. Не раз встречались этакие тети, когда работал в газете. «Надо сменить квартиру», – решил Агафон. Но, поразмыслив, тут же раздумал. Нельзя Мартьяна оставлять, он так обрадовался новому человеку. Пожить нужно, присмотреться.

– Мама! Может быть, ты нас оставишь одних? Нам же поговорить нужно, – снова просит Варвара.

– А я сама тоже хочу с ним последний раз потолковать. Он меня буржуйкой называет, да еще какой-то мелкой, а молочко тещино пьет. Эта буржуйка сироту воспитала, секретаря комсомола, дочь партийную, да еще замуж за него отдала, а он меня по-всякому спекулянткой обзывает! Какой ты зять? Весь чердак книжками завалил, а матицу поправить не можешь, все некогда, планты разные рисуешь, сидишь возле трубы, как дух нечистый…

– Мама! Уйди, ради бога! Уйди, говорю! – гневно требует Варвара.

– Ну и уйду. Как хотите, так и расхлебывайтесь.

Слышно, как хозяйка топает башмаками и хлопает дверью. Мартьян и Варвара остаются одни. Сначала молчат. Потом, очевидно, после какого-то раздумья жена тихо начинает говорить:

– Нам с тобой, Мартьян, о многом потолковать надо.

– А стоит ли? – с сомнением в голосе, как-то совсем безразлично спросил Мартьян.

– Раз я говорю, значит, стоит, – твердо и властно проговорила она.

– Ну, раз ты говоришь, валяй!

– Тебя вызывал секретарь, наверное, накачал порядком…

– Предположим. Слушаю дальше.

– Тут и предполагать нечего. Факт налицо. Над старым человеком издеваешься, жену ни во что не ставишь. Я не знаю, что мне с тобой делать. Может быть, тебе на самом деле куда-нибудь уехать? Это, пожалуй, конкретнее будет.

– Любишь ты разные словечки: «конкретно», «аргументно».

– От тебя ведь ничему не научишься, вот от других и прихватываю…

– От Спиглазова, например. Он мастер на такие словечки.

– Спиглазовым не кори. Ты его мизинца не стоишь. Верно я говорю, что с тобой уже ничего не поделаешь и добром все это не кончится… – запальчиво говорила Варвара.

– Значит, ты не знаешь, что со мной делать? А интересно, ты сама с собой собираешься что-нибудь делать? Или будешь вечно спичками торговать, домик и себя прихорашивать, пуховые платочки вязать? Вот это-то, я думаю, добром не кончится…

– Я из своего пуха вяжу. Ты мне грамма не дал.

– Зато кое-кто другой не отказывает…

– Ты Романа сюда не путай. Ревнуешь, потому и злишься. Хорошо, что тебя Соколов за хлястик поймал и не дал броситься с кулаками. Не выговором бы кончилось, а чем-нибудь похуже…

– Политика Спиглазова позорная. Нет у меня к нему никакой ревности. Он губит все наше хозяйство! Проедает денежки государственные, а расширить хозяйство боится. Осваивать новые земли и новые отрасли всегда хлопотно и рискованно. Спиглазов твой бюрократ и карьерист. Ждет, когда государство повысит цены и покроет за счет народа убытки. Тогда он будет рапортовать. Знаю, как он работал уполномоченным по заготовкам. Выкачивал до последнего килограмма, чтобы послать благополучную сводку. А то, что потом снова приходилось завозить в район и муку и зерно, ему на это наплевать.

– Это было так давно. А сейчас ты ревнуешь и завидуешь, – проговорила Варвара и шумно зевнула.

– Глупости! Я знаю, куда он метит…

– Ты все знаешь, все понимаешь, – подзадоривала она его.

– Втерся к Молодцову в друзья, а сам мечтает свалить его и занять директорское кресло. Разве это не подлец? А ты о ревности… Много чести для вас обоих, – бесстрастным, спокойным голосом заключил Мартьян.

– Конечно! Ты книжная душа, не только любить, а даже и ревновать-то не умеешь.

– Разве любви учат? – тихо спросил он.

– Ты научишь! Ты вон стишки про свою тяжкую любовь пишешь… Нашла я у тебя в столе… Да разве любовь такая бывает, дурак ты этакий? Когда любишь, на небо взлететь хочется! – уже совсем громко и разъяренно говорила Варвара.

– Не кричи, глупая! Человека разбудишь, – урезонивал ее Мартьян. – Все слышно, наверное.

– Ничего, ежели и услышит… Он еще молодой, ему наш содом на пользу пойдет, – тише и сдержанней проговорила она.

Голоса затихли. Хлопнула дверь. Агафон понял, что Мартьян ушел на свой чердак. Повернувшись на другой бок, подумал: «Это мне на самом деле на пользу».

Столько он сегодня наслушался, что и сон пропал. В большое широкое окно лился лунный свет. Укрывшись с головой, Агафон попытался снова заснуть. Сквозь гулкую ночную тишину чутко слышал доносившийся из-за перегородки шорох брошенного на стул платья, а потом тяжкий скрип сдавленного чьим-то телом пружинного матраца. Наверное, Варвара разделась и легла в кровать. Агафон долго ворочался в постели и заснул лишь в глубокую полночь. Снова одолели думы о Волге, об институте, который он так неожиданно и решительно оставил, о Зинаиде и поразительно изменившейся Ульяне, о ее сестре и о многом другом, что лезло в молодую, растревоженную мыслями голову. Но вот мысли о доме, о Зине взяли верх и подчинили его.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

После техникума он все-таки остался в бухгалтерии – ради Зины и стажа, необходимого для получения диплома и поступления в институт. А по вечерам и в выходные дни Агафон по-прежнему возился в гараже. Он в совершенстве изучил мотор, быстро орудовал паяльником, запойно стоял за токарным станком, вытачивая очень замысловатые детали. А когда удавалось садиться за руль, лихо и уже опытно, как заправский шофер, крутил баранку. Словом, он, к величайшей радости родителей, упорно готовился в автодорожный институт.

– Наконец-то парень пошел в дело. Одобряю, – самодовольно говорил Андриян Агафонович. Он иногда брал сына в ближайшие поездки и доверял руль казенной «Волги».

Клавдия Кузьминична хоть и радовалась успехам сына, но автодорожное дело, баранку, одобряла не очень охотно. Советовала сыну нажать на английский язык. У нее были свои думки и помыслы, но держала она их в глубокой тайне.

– У тебя есть способности к языкам, – говорила Клавдия Кузьминична. – Знать в совершенстве хотя бы английский – для будущего инженера великое дело. Художественную литературу читать в подлиннике – наслаждение! Нажми, сынок, я помогу.

– Вы что, сговорились, что ли? – спрашивал Агафон.

– С кем?

– С Зинаидой Павловной. Она то же все время говорит и даже предлагает свою помощь.

– Сами справимся. Все-таки я педагог и ничего еще не забыла, а она…

– Она с мужем за границей жила, чисто говорит. Очень даже чисто… – рассеянно и задумчиво отвечал Агафон.

– Ты опять вчера на моторке ее катал? – настороженно спрашивала мать.

– Ну и что?

– Ничего… – многозначительно говорила Клавдия Кузьминична и плотно поджимала слегка накрашенные губы.

– Она, мама, хорошая женщина и очень красивая!

– Уж не влюбился ли? – ехидно спрашивала Клавдия Кузьминична.

– Давай-ка, старушка моя, лучше не будем говорить на эту тему.

– Сам же начал…

– Мало ли что…

Слова сына, словно гвозди, вонзились в мозг матери. Она взглянула на Гошу, умолкла. А он, глядя куда-то мимо ее плеча, задумчиво тер крутой подбородок. Клавдия Кузьминична знала, что у него хватит упрямства на десятерых, а сумасбродства и того больше. Лучше пока не трогать, а внимательно понаблюдать и вовремя пресечь.

Как-то в начале мая Агафон и заведующий гаражом Виктор Маслов поехали на нефтебазу за бензином. Дороги в калязинских лесах такие, что весной трактор едва продирается. На обратном пути Виктор вдруг остановил машину и, уронив голову на баранку, застонал.

– Ты что, Витя? – спросил Агафон.

– Садись за руль, плохо мне что-то, – едва выговорил Виктор.

Агафон пересел и дал газ. Бензовоз так начало швырять на выбоинах, что Виктор согнулся и схватился за живот. Пришлось снова остановиться.

– Да что с тобой? – удивился Агафон.

– Аппендикс, наверно… Второй приступ… В больницу надо, а то крышка. Развернись где-нибудь, и айда в город. Я потерплю, не то пропаду…

Лицо Виктора позеленело. По щекам катились крупные капли пота. Выбрав подходящее место, Агафон не без труда развернулся и поехал обратно. Косясь на корчившегося приятеля, видел, как дергается у него лицо и судорожно костенеют руки. Дорога была настолько скверной, что пришлось несколько раз останавливаться, чтобы дать возможность отдышаться больному и немного остудить перегревшийся мотор. Вел машину осторожно, до смерти боялся, что застрянет где-нибудь и не довезет друга живым. Довез…

– Вовремя дотянул, – сказал врач, когда Виктора положили на операционный стол. – Еще бы полчаса…

Возвращаться пришлось ночью под проливным дождем. Бензовоз кидало на ухабах из стороны в сторону так, что баранка вырывалась из рук. Несколько раз застревал и садился на диффер. Вылезал из кабины, брал топор, рубил ветки, подкладывал под колеса и подолгу раскачивал мотором завязшую машину, кое-как выводил, но в темноте опять сажал еще глубже и прочнее… Снова брал лопату, откапывал колеса, возился с домкратом по пояс в грязище, исхлестанный дождем до последней нитки. Такая поездка запомнилась на всю жизнь. Домой дотянул только под утро.

Вечером Гошка опять танцевал с Зиной, уже смелее и крепче обхватив ее податливое тело. Потом провожал ее в темноте до самого дома, говорил о пустяках, всю дорогу ласково покачивал в своей тяжелой руке мягкую и теплую ладошку, с трепетом вспоминал рыбалку, колючих ершей и лески, которые они вместе распутывали и смешно стукались лбами.

В другие дни, к величайшему огорчению Клавдии Кузьминичны, они дотемна катались на моторке…

Выздоровевший Виктор упрекал его:

– Ты, Гоша, и про браконьеров забыл… А ведь шалят, разбойнички, на Волге-матушке…

– Да разве на нашей шаланде догонишь? – сокрушался Агафон. – Вот если бы гондолу Петра Ивановича…

Петр Иванович был писатель. На своей легкой, из дюраля, лодке он проводил здесь отдых. Уезжая, он оставлял свою гондолу у Андрияна Агафоновича. Гошка заикнулся было отцу, что можно использовать писательскую лодку, но тот и слушать не стал. Пришлось написать в Москву. Разрешение было получено две недели спустя. За это время браконьеры совсем обнаглели, они ставили сети среди белого дня, работали у всех на виду и безнаказанно уходили. На этот раз Агафон подготовился основательно. Он решил изловить браконьеров без всякой посторонней помощи, да и Виктор как начальник штаба дружины уехал на пленум райкома. Откладывать операцию было нельзя. Он знал, что Селищи и Кашино готовились к престольному празднику. В такие дни браконьеры вовсю «калымили» незаконно выловленной рыбой. Все места, где они могли промышлять, Агафону были хорошо известны.

В то утро он проснулся очень рано. С пучком аккуратно смотанной пеньковой веревки, с металлической кошкой в руках он пришел на пристань. Едва начинало светать. В тумане сонно ворочалась река – парная, добродушно ленивая в утреннем безветрии. Агафон выгреб на глубокое место, запустил мотор и пошел по направлению к Акуловскому заливу. На хорошей скорости быстро миновал Перетрясово, острова, Татарские могилы, мыс Бороды и, только когда стал огибать Дымовку, снизил скорость до самых малых оборотов, чтобы не спугнуть браконьеров. Однако застать разбойничков врасплох Агафону не удалось. Ритмичный и певучий звук нового мотора они услышали издалека, торопливо выбрали сети и начали уходить. Как и в прошлый раз, в лодке их было двое, на слани кучей свалена тяжелая, наполненная рыбой сеть. Имея почти двойное в ходе преимущество, Агафон быстро настиг браконьерскую байду, подал кормовым веслом сигнал выключить мотор, круто развернулся впереди их форштевня, убрал скорость и стал медленно приближаться, сознательно демонстрируя маневренность своей лодки и алую на рукаве повязку дружинника.

Браконьеры поняли, что на этот раз им не ускользнуть, сделали вид, что покоряются, тоже сбавили скорость и заглушили мотор. Агафон хорошо знал, что всех браконьеров роднит одна особенность; они коварны, беспощадны, но в такой же степени и трусливы, когда на них нападают энергично и решительно.

Переключив свой двигатель на холостой ход, Агафон крестообразной ручкой кормового весла подтянулся к их борту, дерзко и смело ухватившись за железный штырь, где висела причальная цепь, прямо спросил:

– Добром поедете?

– А далеко ли, друг? – Лохматый узкоглазый дядёк с темным скуластым лицом, в стеганой замызганной безрукавке, бросив румпель, полез рукой в карман.

– Нет, близко. К пристани Большая Волга. – Агафону подумалось, что сейчас лохматый выхватит из кармана широченных брезентовых штанов острый, как бритва, рыбацкий нож…

– Смеешься, парень, – выбирая из спутанной сети крупного золотистого леща, мрачно проговорил второй. Он согнал комара с небритого, исковырянного оспой лица. Вид у этой пары был, как показалось Гошке, по-настоящему разбойничий.

– Сами откуда будете? – поинтересовался он.

Браконьеры молча переглянулись, сдержанно хохотнули и не ответили. Лохматый вместо ножа достал из кармана захватанную пачку «Беломора», взял черными ногтями папироску, протянул коробку Агафону, проговорил о откровенно наглым добродушием:

– Лучше всего, малый, возьми-ка себе цигарку да скоко хошь лещей в придачу и погоняй своей дорогой…

– Не курю, – ответил Агафон и сильно оттолкнулся рукой от носа байды.

– Цепь-то брось! Эй, ты! – злобно крикнул рябой.

Мотор Агафона с глухой равномерностью бурлил воду на холостом ходу. Сердце парня стучало куда шибче. Не выпуская из рук чалки, он быстро зацепил якорь кошки на кольцо и намертво захлестнул петлей из пеньковой веревки. Весь этот нехитрый узел он швырнул впереди носа байды. Металлическая кошка вместе с тяжелой цепью мгновенно скрылась под водой. Одним коротким, привычным движением Агафон переключил мотор на ходовую скорость. Лодка быстро отдалилась на всю длину 20-метровой веревки и, равномерно увеличивая скорость, упруго потянула байду за собой.

Крики и самую изысканную площадную брань рассвирепевших браконьеров заглушал шум мотора. Взятая на буксир байда, брызгая вспененной волной, рыскала вначале из стороны в сторону. Агафон выровнял ход, и она, покорившись, пошла более спокойно. Лодка, бурля трехлопастным винтом, стремительно двигалась вперед, нисколько не снижая заданной скорости. Это было удивительное зрелище! Ругаясь на чем свет стоит, разбойнички даже не в состоянии были обрезать пеньковый канат, потому что мешала их же собственная трехметровая цепь такой толщины, что не брало ни одно зубило… Заметив высокую, быстро приближающуюся голубую пристань Большая Волга, «калымщики» поняли, что проиграли, утихомирились и сникли. Под веселый хохот многочисленной толпы отдыхающих, пришедших встречать экскурсионный пароход, Гошка отбуксировал обозленных и растерянных дядек к малому причалу, где их уже поджидали Виктор Маслов, Андриян Агафонович и участковый милиционер.

После такого триумфа даже Карп Хрустальный напечатал об этом в своей газете хлесткий материал. Вскоре у Агафона произошло более значительное и важное в его жизни событие. Он был принят кандидатом в члены КПСС. Поздравляя его, Виктор Маслов, который очень во многом влиял на Агафона, горячо и проникновенно говорил:

– Молодец, Гоша! Только смотри нос не задирай! Ты парень умный, а станешь учиться, еще поумнеешь… Как ты знаешь, я тоже учусь и по себе знаю, что это такое. Правда, учеба – это еще не сама жизнь, а только подготовка к ней. Самое главное – ищи свое истинное призвание. Как начальник гаража плюс заочный студент автодорожного института и как лучший твой друг, которого ты выручил из лихой беды, обещаю поехать вместе с тобой в автоинспекцию, чтобы ты сдал экзамен на водителя.

Потом не раз собирались поехать, но не позволяли дела. Всю осень и зиму Агафон работал и усиленно готовился в институт.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

С Романом Спиглазовым, временным директором совхоза, Агафон встретился на другой день. Он входил в кабинет с заранее сложившимся мнением, с чувством антипатии, представляя себе, что сейчас увидит бюрократа, проныру и интригана. А увидел за письменным столом плечистого моложавого мужчину со светло-русой, буйно вьющейся шевелюрой. Одет был Спиглазов в темно-синий костюм и кремовую вышитую косоворотку. Словом, со вкусом одет человек, красив и даже очень симпатичен с виду. Теперь Агафону было понятно, почему черноглазая казачка Варвара так рьяно защищала его – хромой Мартьян проигрывал по всем статьям.

Оторвавшись от бумаг, Спиглазов приветливо поздоровался, взял заявление, быстро прочитал и наложил резолюцию. Ни о чем не расспрашивая, вернул со словами:

– Отдадите секретарше. Она напишет проект приказа. На общих, конечно, основаниях, с двухнедельным испытательным сроком. Не возражаешь?

– Нисколько, – ответил Агафон.

– Мне Соколов говорил, что тебя хорошо знает наш финансовый бог Ян Альфредович, – продолжал Спиглазов, переходя с ним то на «вы», то на «ты».

– Да. Он работал несколько лет с моим отцом.

– Вот и отлично. Обратите внимание на расход горючего. Скоро начнется посевная, горючее для нас всё. Подвоз далекий, дороги горные, грязные, трудные, а шоферы такой народ, что за ними надо смотреть в оба.

– Понимаю, – кивнул Агафон. – Сам бывший шофер.

– Тем лучше! Я давно ставлю вопрос о том, чтобы каждый человек, работающий в совхозе, вплоть до уборщицы, овладел еще несколькими профессиями. Наши чабаны должны научиться управлять машинами; чтобы каждый тракторист или шофер смог бы в любое время заменить комбайнера, а бухгалтер мог бы сесть за руль и самостоятельно объехать кошары и отделения.

– Прекрасная мысль! – согласился Агафон.

Выйдя из кабинета, он подумал, что его мнение о Спиглазове совсем расходится с характеристикой Мартьяна Голубенкова. Директор произвел впечатление умного, образованного и дальновидного человека. Чувствовалось, что это мыслящий руководитель и на бюрократа совсем не похож. Он был прост, корректен, немногословен. Может быть, права Варвара, а не Мартьян? С таким сложным, раздвоившимся чувством Агафон передал пожилой секретарше Марии Петровне заявление.

В группе учета транспорта и механизации, куда был зачислен Агафон, по штатному расписанию полагалось иметь две единицы – бухгалтера и картотетчика, но к моменту прибытия Чертыковцева там не было ни одной. Все дела по совместительству вели другие счетные работники, в том числе бухгалтер по капитальному строительству Никодим Тарасович с украинской фамилией Малый. Он-то и познакомил Агафона с делами и ввел в курс всех счетных операций. Документация была в очень плачевном состоянии. Затрепанные, испачканные маслом, с махровыми букетами отпечатков пальцев, путевки заполнялись небрежно, разными карандашами и самописками, неразборчиво, порой совсем неграмотно. Часто прыгающие цифровые знаки пройденного километража, количества ездок и сожженного бензина надо было рассматривать в лупу. Агафону было весьма знакомо это положение по образцам дома отдыха «Большая Волга», где Зинаида Павловна настойчиво и безжалостно возвращала шоферскую мазню и заставляла все документы оформлять заново. Андриян Агафонович подтвердил ее действия кратким выразительным приказом. Правда, не сразу, но порядок был наведен. Принимая дела, Агафон обратил внимание Никодима Тарасовича на состояние документации и, несмотря на его категорическое возражение, вписал все это печальное положение в приемо-сдаточный акт.

– Вы, ласка моя, еще не представляете, какая тут у нас публика, – сдвинув на лоб большие роговые очки, предупреждал его Никодим, дыша на Агафона знакомым перегарчиком.

– А как, Никодим Тарасович, та публика насчет чарочки? – подделываясь под тон словоохотливого бухгалтера, спросил Агафон.

– Що? – словно не понимая его вопроса, воскликнул Никодим.

– Ну, насчет горилочки, как говорят украинцы, – поглядывая на смутившегося Малого, которому уже, наверное, стукнуло не меньше пятидесяти, уточнил Агафон.

– Бывает, но не очень. Иван Михайлович, наш директор, що на курорте, сам не занимается и другим не спускает, – пряча подслеповатые глаза за стеклышки очков, ответил Никодим.

– А не у вас один такой герой за двадцать километров за водкой ездил на самоходном комбайне? Говорят, привез на всю бригаду.

– Було такое, только не у нас, – признался Никодим Тарасович. – То, кажись, було у соседей, не то в «Горном», не то в «Степном». Здесь ховай боже, для Чебаклы негоже, – испуганно замахал руками Малый, удивляясь его чисто бухгалтерской въедливости.

Через несколько дней Агафон составил проект приказа о новом порядке оформления путевок, завизировал его у Яна Альфредовича и представил Спиглазову. Тот подписал без единого звука. Возвращая бумагу, сказал:

– Созови шоферов и механиков, поговори с ними по душам. Это в порядке твоей партийной нагрузки. Даю задание не как директор, а как член партийного бюро. Ясно?

Несколько дней спустя Агафон собрал в клубе всех имеющих отношение к транспорту людей и поговорил с ними начистоту, заявив, что не только липы, но и ни одного небрежно оформленного документа к учету принимать не будет. Некоторые начали было пререкаться, ссылаться на всевозможные дорожные, полевые условия, но Агафон по своему характеру не склонен был уступать. Выйдя вместе с шоферами и трактористами из помещения, он залез в кабинку грузовика, на котором приехали участники совещания, потеснил своим могучим плечом удивленного водителя, именно того, что больше всех отстаивал старые порядки, взял у него баранку и включил зажигание.

– Ну, ну, поглядим, что ты за птица! – крикнул нагловатый шофер Афанасий Косматов.

Агафон понимал, что от того, как он сейчас проедет, зависит его будущий авторитет перед водителями. Спокойно проехав вдоль улицы, он лихо, не хуже любого заправского шофера, развернулся и так же мастерски подкатил обратно.

– А ты, оказывается, можешь! – похвалил присутствующий на собрании Михаил Лукьянович Соколов и поддержал Агафона во всех его благих начинаниях.

– Теперь чертяка этот не даст нам тянуть резину, – заметил кто-то из водителей.

– Слышь, друг! – весело крикнул шофер центральной усадьбы Володя Лигостаев. – Брось ты к шутам свою контору и айда к нам в гараж. Человеком будешь, а там ты заживо духами пропахнешь вместе с Марьей Петровной…

– Ничего, я и запаха бензинчика тоже не боюсь, – под хохот водителей ответил Агафон, чувствуя, что контакты с таким боевитым, как механизаторы, народом у него начинают налаживаться. Он знал, что настоящие водители не любят пустой, дешевенькой агитации. Им нужно сразу показать, что умеешь, как знаешь, на что способен, и они тогда примут тебя в свою спаянную семью. Он здесь же, на улице, условно заполнил все графы путевки, поставил свою размашистую подпись и сказал:

– Только так, ребята! Иначе шею накостыляю.

– А он может, – посматривая на его широкие плечи и высоченную фигуру, согласились водители и разошлись, кто к своим машинам, а кто в чайную.

Шли дни. Жизнь хороша тем, что она идет без устали и меняется. Совхозные дела, общие, единые у всего коллектива заботы – скорее начать и быстрее закончить сев – увлекали Агафона все больше и больше. Его интересовало здесь все. В свободное от работы время на Хоцелиуса сыпался град вопросов. Умный и опытный Ян Альфредович постепенно и обстоятельно внушал Агафону, что совхоз, успешно развивающий лишь племенное козоводство, по существу, хозяйство однобокое, потому и убыточное. Убытки за пять последних лет выросли до миллиона рублей.

Совхоз располагал обширными сенокосными угодьями и кроме пятнадцати тысяч коз имел еще отделения крупного рогатого скота, молочную, свиноводческую и птицеводческую фермы. По существу, это были карликовые отделения, приносившие убыток. Все отделения, вместе взятые, в просторечии именуемые фермами, засевали 2500 гектаров, в том числе была и кукуруза, занимавшая только 350 гектаров.

Для Агафона это было не только откровением, но и полезной школой. Все, что он видел и слышал на новом месте, будоражило его и не давало покоя. Расспрашивая Яна Альфредовича, он постепенно добрался до самого главного. Ему хотелось прямо спросить своего учителя, как он, старейший коммунист, умный и опытный работник учета, так спокойно рассказывает, а не бьет в набат, не кричит «караул», как любил говорить Карп Хрустальный. Агафон спросил об этом в мягкой и вежливой форме.

– Я тебя понимаю! – рассмеялся Ян Альфредович. – Ты хочешь сказать, что старый хрыч Хоцелиус умеет только болтать языком да копаться в своем садике, а как государственный контролер ни черта не делает!

– Вовсе я так не думаю. Что вы! – смутился Агафон.

– Это, Гоша, к слову пришлось. Я не люблю красные словечки. Может быть, я действительно стар и мне надо переходить на пенсию… Но ты не думай, что я только умею за яблоньками ухаживать. У меня этот миллион убытков в печенках сидит! Мы с директором совхоза набросали свой план, составили докладную записку на имя нашего начальства. Подсчитали: для того, чтобы работать безубыточно, нам нужно иметь дополнительно десять тысяч гектаров удобной пахотной земли. Первую половину мы просим изъять от совхоза «Степной». Это как раз те земли, которые территориально и хозяйственно тяготеют к нам. Вторую половину мы также хотели бы иметь от соседнего колхоза «Урал», который не может обработать всей своей земли.

– Это что – очень слабый колхоз? – спросил Агафон.

– Да, – подтвердил Ян Альфредович. – У него не хватает рабочей силы. Ему помогает город: приезжают студенты, школьники. Если мы получим эту землю, то сможем без дополнительного привлечения государственных средств и штатных добавок увеличить производство мясного и молочного скота. Мы подсчитали, что за счет излишков товарного зерна мы покроем часть наших убытков, полностью используем технику, увеличим посев кукурузы. Даже при теперешних условиях мы можем заложить шестьдесят тысяч центнеров кукурузного силоса и столько же накосим сена. У нас есть колоссальные возможности. Как видишь, мы что-то думаем о нашем будущем!

– А как на это смотрят партийные органы, райком, обком партии? – записывая что-то в блокнот, спросил Агафон.

– Полная поддержка, – ответил Ян Альфредович. – Все упирается в министерство, но там больше всего занимаются реорганизациями. А что ты там записываешь, между прочим?

– Некоторые факты. Вы мне рассказали такие, что над ними следует поразмыслить.

– Я гляжу, ты крепко подрос, – посмеиваясь, говорил Ян Альфредович.

– Подрастаем, Ян Альфредович, и размышляем, но не все еще понимаем, как нужно.

– Что еще тебя волнует? – спросил Ян Альфредович.

– Не только нужды нашего Чебаклинского совхоза. Большинство зерновых совхозов все-таки дают, как вы сказали, прибыль. А жители отдельных деревень едут в город за хлебом. Что вы на этот счет думаете, почему не хватает самого главного – хлеба?

– Отвечать сразу на такой вопрос – это все равно что балансировать на острие ножа. – Ян Альфредович перешел на легкий, иронический тон. – Как финансист, я пользуюсь бухгалтерским термином – балансировать, – раздельно продолжал он. – Всякое хозяйство, какого бы профиля оно ни было, я рассматриваю именно с финансовой точки зрения. Рентабельными должны быть все хозяйства, все колхозы, все фабрики, все заводы. Ты должен понять простую истину: когда есть деньги, легко думать о расширении производства, о новых машинах, о породистых козах и телках, о домиках со светлыми окнами и широкими дверями, чтобы рабочий и колхозник могли протащить в них новую мебель.

– Как финансист, вы богато думаете, Ян Альфредович, – усмехнулся Агафон.

– Да, как финансист, я так думаю, а вот как коммунист…

Ян Альфредович замолчал. В ожидании чая они сидели на веранде. В молодом саду гудели пчелы и чуть слышно шевелилась листва, мягко и ласково заигрывая с горным ветром.

– Как коммунист добавлю, что мы еще не научились хозяйничать, распоряжаться умно на нашей советской земле. Очень и очень плохо относимся к общественным ценностям. Не бережем народное добро, думаем о нем, подсознательно или нет, как паразиты: это «не мое». А вот все, что в его доме, в садике, – это «мое». Вы, молодежь, в первую очередь должны взять себя за горло, вытащить паразита и задавить в самом зародыше. Иначе он вас схватит мертвой хваткой.

– Нас учили быть честными, справедливыми, – начал было Агафон.

– Многие хотят быть честными, да не каждому это удается, – прервал его Ян Альфредович. Поднявшись с плетеного стула и приглашая Агафона к чаю, продолжал все тем же слегка ироническим тоном: – Ты тоже, Гоша, все собираешься честно рассказать, почему удрал из института, а вот не можешь.

– Не могу, Ян Альфредович, – это верно, – смущенно и растерянно ответил Агафон.

– Значит, есть на это причины?

– Есть, Ян Альфредович, – признался Агафон.

– Потерпим. А ты хорошенько подумай.

С гор наплывали сумерки, сад заполнялся ими и постепенно темнел.

Возвращаясь домой, Агафон увидел, что его дожидается на веранде Мартьян. Утром он опять начал возиться с новым своим изобретением. Теща не знала, что зять ладил мотор и трубы к насосу для полива ее же огорода. Она с яростью набросилась на него с упреками, обвиняя в нерадивости к домашнему хозяйству и прочих грехах. В сердцах она позабыла, что вчера Мартьян выкидал из хлева уйму навоза и добрую половину перевез на тачке в огород. Агафья Нестеровна срывала зло на зяте из-за того, что в доме кончилось зерно и нечем было кормить птицу. Предстояло ехать на базар и платить немалые деньги. С утра из сельмага она притащила на загорбке почти полный мешок еще теплого, только что выпеченного в совхозной пекарне хлеба. Разламывая хлеб в корыте, ворчала:

– Целое лето на комбайне чертоломил. А нет чтобы лишнюю пудовку зерна в хозяйство забросить аль охвостья какого для кур.

– Чему учишь, теща? – Труба с просверленными дырками, которую Мартьян прилаживал к муфте, со звоном выпала из его рук.

– Невелик убыток, – продолжала Агафья Нестеровна. – Вон Захарка Пальцев небось охулки на руку не положит. Скота-то не меньше нашего держит.

Возразить теще было трудно. Захар Пальцев кормил свой скот, и все знали, что за счет совхоза. Да и один ли только Пальцев? А кормежка скота магазинным хлебом? Пригородные и сельские хозяйки, где есть свободная торговля хлебом, возят буханки мешками. Это распространилось, как знал Агафон, и в Подмосковье, где пуд сена стоил два с полтиной, а пуд печеного хлеба – дешевле на двадцать шесть копеек. И здесь повелось… Варвара сразу «забросила» на машине два десятка буханок хлеба. Мартьян не вытерпел, заговорил с ней об этом.

– Подумаешь, какой экономист нашелся! От жильца, что ли, набрался? Ты бы лучше добыл для матери, чем ей корову подкармливать. Сметану есть любишь, а зерна не припас, – отрезала Варвара.

Да, и тут она была с ним непримирима, а с матерью единодушна. У Мартьяна же счастливая неиссякаемая потребность вечно служить людям, верить в разумное, доброе. А Варя, как и Агафья Нестеровна, верила в жирный кусок и дарила своей благосклонностью Романа Спиглазова. Поэтому разлад в семье давно уже принял определенные формы, и не только материальные. Умный, откровенно-правдивый Мартьян, по существу, был одинок, если не считать редких встреч с Глафирой. Появление Агафона для Мартьяна было очень кстати. Дружеское сближение этих разнохарактерных людей росло и крепло. В предчувствии близкого и неотвратимого разрыва с семьей Мартьян отшвырнул трубу и пошел к Агафону в боковушку.

– Кажется, опять с тещей дискутировали? – спросил Агафон.

– Такое, брат, чувство, будто в соломокопнитель попал… Душно, друг.

Мартьян рассказал о причине перепалки.

– Это проблема номер один, как говорят газетчики, – сказал Агафон.

– На селе столько же проблем, сколько в алфавите букв.

Лицо Мартьяна потемнело.

– Есть же самые главнейшие. Как вы, Мартьян Савельевич, считаете?

– Самой главной проблемой считаю воспитание человека.

– Это слишком вообще, – возразил Агафон.

– Мне думается, прежде всего надо научить человека не только мыслить, но и критически разглядывать самого себя. Вот это я и пытаюсь, в частности, внушить Варваре, – пояснил Мартьян.

– Какой же успех? – спросил Агафон.

– Ничтожный.

– Значит, тупик?

– Не тупик, а глубокая пропасть. У нас с Варей… – Мартьян не договорил. В голосе его прозвучала боль. – Мы оба такие разные, а тут еще теща.

Агафону нетрудно было представить себе большой контраст между Агафьей Нестеровной и Варварой и этим смуглым умницей парнем.

– Слабовато я оснастил свое семейное счастье, – с горечью и насмешкой продолжал Мартьян. – Агитировать за воспитание – это вещь хорошая, а вот перевоспитывать… Теща моя хочет, чтобы я крал из бункера комбайна зерно для кур, яички которых я ем за столом. Варя добывает через Романа Спиглазова козий пух и вяжет платки, а теща их сбывает. Может быть, это частности? А вот управляющий отделением открыто кормит своих хряков за счет фермы. Афонька Косматов не уйдет из мастерской до тех пор, покамест не сунет в карман кружок изоляционной ленты или моток провода, а на поле накидает в машину совхозного сена. Кстати, а как у нас используется транспорт – обрати внимание – все начальство ездит на грузовиках.

– Это уже не частности, – подхватил Агафон. Столкнувшись с этим, он собирался писать докладную.

– Чтобы сорвать две первые дыньки, Роман Спиглазов гонит на бахчу грузовик, да еще даму рядом с собою посадит…

Мартьяну трудно было признаться, что дамой этой была Варя, жена его. Тут ведь ничего не утаишь, но и прямо не скажешь.

– Как нам перевоспитывать тех людей, которые строят свое благо за счет общества, за счет народа? – Мартьян распалялся все больше и больше. – Может быть, это одна из самых главных проблем, а мы говорим о ней робко, от случая к случаю, печатаем в газетах статейки… Не только статейки тут нужны, а и громоподобные радиопередачи, призыв, чтобы они колоколом прозвучали на людях. Ты человек городской, скажи, на заводах у рабочего класса есть такое?

– Я родился и вырос в деревне. Побывать на больших заводах не приходилось, а только в мастерских районного масштаба. С них пример брать нельзя.

– А вот мне пришлось побыть немного, правда, на комбайновом.

– Ну и как?

– А так: там на всякую мразь можно навалиться всем коллективом, партийной организацией. А у нас в совхозе сереньких козликов, охочих до чужой капусты, больше, чем ангорских коз. А члены партбюро, Захар Пальцев и Роман Спиглазов, когда я их критикую, возмущаются: этим я, дескать, ниспровергаю совхозную власть! Нам еще ой как далеко, пока наша Дрожжевка обретет городской блеск. А в первую очередь нам бы с государством расплатиться, убытки покрыть. Но мы еще покамест берем и берем кредиты…

Мартьян и не подозревал, в какую почву он и Ян Альфредович бросали свои критические зерна. В сознание Агафона они запали и вскоре дали свои ростки.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вскоре Ян Альфредович послал Агафона в соседний совхоз «Степной» сверить взаимные расчеты. Соседи нередко выручали друг друга то запчастями, то местными строительными материалами, а в суровые зимы и кормами. Правда, расчеты были небольшими, но уточнить их перед полугодовым отчетом все же следовало.

Выехали рано утром. Грузовик вел Володя Лигостаев. Весна была в полном разгаре. На всех бугорках и пригорках весело зеленела густая ковыльная щетка, в долинах поднимались обильные травы, росшие вместе с мелким бобовником, который расцветает весной удивительно буйно и бледно-розовым морем растекается по плоскогорьям. Отару овец и черных породистых коз с подросшим и окрепшим молодняком, во главе которых важно шествовали крупные большерогие производители, встретили неожиданно. Овцы и козы паслись, тучно рассыпались по косогору. Услышав звук мотора, козлы как по команде подняли бородатые головы.

– Первая кошара, – сбавляя ход машины, сказал Володя.

Любуясь на снующее около березового колка стадо драгоценных коз, Гошка почувствовал даже нежность к этим черным пушистым комочкам. Они принадлежали его совхозу, где он так быстро утвердился, стал полноправным хозяином и этих высокорогих существ. Большой и черный, как сама ночь, козлище, с поразительно красивой бородой, ловко работая челюстями, безбоязненно подошел к самой обочине, словно заранее зная, что именно по его племенному делу едет этот парень и приветливо машет кепкой подскакавшему Кузьме.

– Здравствуй, Гафон! – едва сдерживая шустрого, серой масти конька, почерневший от загара Кузьма улыбчиво сверкнул зрачками.

– Здравствуй, Кузьма!

– Заезжай, гостем будешь.

– На обратном пути! – крикнул Агафон.

– Куда едешь? – Кузьма скакал по обочине вровень с машиной, волоча на ременном темляке чоблок – хорошо отструганный березовый кол с круглым на конце утолщением, похожим на булаву. Этим чоблоком чабан одним ударом сваливает волка.

– Едем в совхоз «Степной», – ответил Агафон.

– Постой маленько. Дело есть! – крикнул Кузьма через конскую голову.

Володя остановил машину. Кузьма пояснил:

– Совсем недавно туда поехал Антон, наш секретарь райкома. У меня тут был, по горам ходили, у родника чай пили вместе, над Потапом смеялись.

– Над каким Потапом?

– Да вот он бежит!

Агафон выглянул из кабинки. К ним подбегал, мотая своей кудлатой бородищей, тот самый козел. За ним, повизгивая, прыгали четыре огромные скуластые собаки огненно-рыжей масти, с подпалинами.

– Наш Потап каждую машину встречает, – пояснил Кузьма. – С прошлого года знает, что они возят дыни, арбузы, кукурузные початки.

Попрощавшись с Кузьмой, поехали дальше. Скоро поднялись на равнинный сырт, бескрайне зеленевший хлебами. Часам к двенадцати, спустившись с сырта, выкатили на грейдер, засыпанный мелкой уральской галькой. Здесь уже шел большой тракт Оренбург – Орск, вдоль которого буйно шумели зелеными ветвями широкие лесозащитные рощи сильно подросшего клена и мелколистого вяза. Иногда в тени деревьев попадались грузовики, стоявшие под брезентом, вился дымок.

– Шоферы дальних рейсов отдыхают, – проговорил Володя. – А раньше была голая степь да пылища.

Слева пышной зеленой лентой по обоим берегам Урала тянулся тугай, ярко освещенный белесым полуденным солнцем. На гривах черными квадратами пластались поля. Недоумевая, почему на них нет всходов, Агафон спросил Володю, что тут посеяно.

– Бахчи. Плетей-то еще нет. Здесь у них в прошлом году арбузов гектаров сорок под снег пошло. Арбузов было как накатано.

– Почему же под снег?

– Не успели вывезти. Хлеба надо было убирать.

– А первая ферма далеко? – спросил Агафон. Он помнил, что его дорожный знакомый комбайнер Илья Михайлович живет на первой ферме.

– Тут близко, – ответил Володя.

Сюда и решили заехать в первую очередь.

Илья Михайлович встретил гостя около веранды, которую он только что закончил красить. Дом его стоял отдельно на пригорке, окруженный молодыми кленами. У стены громоздко маячил комбайн, укрытый пологами. В отдалении за дорогой виднелись длинные, ветхого вида строения. Нетрудно было догадаться, что это свинарники. Они ничем не отличались от старых строений Чебаклинского совхоза.

– Вот молодец! Ей-бо! Удружил! А я часто вспоминал, как, думаю, попутчик-то мой прижился, – с радушной искренностью басил Илья Михайлович и, не дав гостю опомниться, решил: – Ты маненько посиди на завалинке, а мы с Володей на его драндулете в школу смотаемся, женку предупредить надо да в потребиловку завернуть.

– Не хлопочите, Илья Михайлович. Мы ненадолго.

– Там видно будет… – Хозяин подмигнул Володе. Тот рассмеялся, видимо, хорошо зная повадки Ильи Михайловича.

– Если вы насчет вина, то имейте в виду, я не буду. А Володя за рулем.

– Ишо чего! Запомни, у нас такой порядок: заехал в гости, будь человеком.

Илья Михайлович прыгнул на подножку. Смотались они в самом деле очень быстро. Вместе с ними приехала жена Ильи Михайловича, Дина Пантелеевна, молодая полнолицая женщина в белой нейлоновой блузке; выйдя из кабины, она показала мужчинам, какую нужно поймать курицу и зарубить.

Через минуту после знакомства в ее крепких проворных руках гремел начищенный самовар. Однако и от чаепития Агафон отказался, наперед зная, что за этим последует. Илья Михайлович открыто пронес по бутылке в каждой руке, да из карманов комбинезона выглядывали еще какие-то цветастые головки. Встречали уральцы хлебосольно, но на такой соблазн Агафон не пошел, твердо настояв на том, чтобы сначала поехать на центральную усадьбу.

– Правильно, сначала нужно дело, – поддержала его Дина Пантелеевна.

– Ладно, раз уж так, – согласился Илья Михайлович. – Ты, Володя, командуй тут, да, кстати, разбери свою коробку скоростей. Так гремит, что и обратно не доедете. А я гостя с ветерком – на своем «Ковровце».

По грейдеру «Ковровец» бежал ходко. В лицо Агафона бил терпкий полынный запах, с боку ветер мотал верхушки кленов, мягко уплывали близкие горы, в которые упирались зеленые концы загонов.

– Ты обязательно к нашему Василию Васильевичу зайди, к директору, – говорил по дороге Илья Михаилович. – Про стоимость нашей беконки спроси!

К Громову, директору совхоза, Агафон попал сразу же. В длинном коридоре большого каменного здания ему повстречался какой-то верзила в длинных, по локти, шоферских перчатках. Он и привел к кабинету директора. Приемная оказалась пустой. Агафон беспрепятственно открыл дверь и сразу увидел секретаря райкома. Попятившись, он стал медленно закрывать дверь. Константинов поманил смутившегося парня рукой. Он сидел за красным столом прямо против двери и пил чай. Громов же сидел на своем директорском месте и разговаривал с высокой некрасивой девицей, очевидно, своей секретаршей.

– Ты, Василий Васильевич, считай, что нас здесь нет, занимайся своей текучкой. А я вот с приятелем поговорю. Рад его видеть. Из Чебаклы прибыл. Ну здравствуй, международник. По каким делам в сии края? – добродушно, с легкой усмешкой заговорил Антон Николаевич.

Агафон ответил и, все еще смущаясь, неловко опустился на пододвинутый Константиновым стул.

– Значит, в помощниках у Хоцелиуса? Доброе дело. Старик он умный. Ты к нему прислушивайся и вообще учись присматриваться. А самое главное – поглубже вникай в экономику. Сейчас совхозная, колхозная и всякая прочая экономика – это наша цель номер один. Нужно уметь хорошо считать, чтобы знать, что делается направо, а что налево.

– А этот совхоз тоже в убыток работает? – спросил Агафон. Спокойный, добродушный тон секретаря райкома очень располагал к себе.

– Ежегодно около двухсот тысяч в дебете, – непримиримо ответил Константинов.

Как экономиста, Агафона эта цифра просто ошеломила.

– Отчего же это происходит, Антон Николаевич?

Константинов отхлебнул из стакана чаю, открыл коробку с папиросами, повернул к Агафону крупное лицо.

– А ты прыткий!

– Любопытствую.

– Был у меня один такой любопытный, вроде тебя… А вообще-то причин много, дорогой мой друг. А виноваты, с одной стороны, вы, экономисты.

– Почему же экономисты? – удивился Агафон.

– Плохо считаете. А экономика без счета и анализа – пустое место. Я мечтаю дожить до такого времени, когда в каждом совхозе кроме главного бухгалтера займет свое место главный экономист. И тех директоров, у которых обозначится убыток, по представлению экономистов будут приглашать в Москву, в Центральный Комитет, – там попросят отчитаться за каждый государственный рубль. А сейчас у нас все еще продолжается медовый месяц финансового либерализма. Плохо считаем народные денежки. Ты вот экономист, к тому же бывший газетчик – нырни, брат, в самую глубину. Покопайся у них в годовых отчетах. Заверни к соседям, приглядись и там. Да как трахни научно-экономический очерк. Хорошо напишешь – и тебе будет все ясно, и нам.

Антон Николаевич умолк, приглядываясь то к Агафону, то к вошедшим в кабинет людям. Вошел молодой тракторист, татарин, улыбающийся, счастливый. Женится. Просит отпуск. Получив бумажку, вылетает как на крыльях. Появился тот самый верзила шофер в несгибаемых перчатках, он смущен и подавлен.

– Машину пока не получишь, – прочитав заявление, говорит Громов.

– Да я, Василий Васильевич, провалиться мне на этом месте, зарок дал, ни грамма в рот не беру вот уж который день.

– А все-таки который? – пристально глядя на парня большими, радужно-чистыми глазами, спрашивает директор.

– Да уж, поди, ден пять.

– Ден полсотни походишь в разнорабочих, проветришься, там видно будет. Ясно?

– Ясно-то оно ясно, но я ведь…

– Извини, друг, иного решения не будет. Потом, учти твердо: если напьешься и на этой работе, то приду и сам лично тебя сниму, а что будет дальше, сам знать должен.

Верзила шофер, любитель выпивки, помяв в руках свои никчемные теперь перчатки, удалился.

– Видал, как стрижет директор? – заметил Антон Николаевич и тихо спросил: – А у тебя как с этим делом?

– Не люблю пьяных, – ответил Агафон.

– Ну, а сам-то можешь выпить?

– Могу. Вот сегодня приятеля встретил. Обязательно выпью стопку под куриную лапшу, – признался Агафон.

– Если в голове нет прорехи, можно выпить и две, – сказал Константинов.

«А не так прост секретарь-то райкома, каким он показался мне при первой встрече», – думал Чертыковцев.

В совхозе он прожил несколько дней. Знакомясь с новым хозяйством, побывал и на фермах. Чем больше вникал в дела, тем острее понимал, что пустые, выспренние газетные статьи и длинные речи о сельском хозяйстве ни в какой степени не отражали истинного положения. Хозяйство лихорадило, себестоимость продукции была очень высокой.

Побывал и на рыбалке. Рано утром взял удочки и пошел на озеро Тептярь ловить красноперок. По пути зашел в ближайший свиной лагерь – за кашей для подкормки и насадки. Попал во время утренней кормежки. Едва бойкий микротракторок «Волжанин» застучал на пригорке мотором, свиньи-«дачницы» подняли такой разноголосый хор, что затыкай уши. Поговорив со свинарем, Агафон запустил в бадью руку и достал горсть пахучего, разварного, с белой сердцевиной ячменя. Настоящая, добротная каша. Вечером рассказал об этом Илье Михайловичу.

– Привозной! – махнул тот рукой. – В прошлом году у нас родился свой очень хороший ячмень. Ссыпали его в бурты. Ну, думали, откормим наших свинюшек на славу. А на деле?

– Что же вышло на деле?

– В ноябре пришла бумага. А следом за ней явился уполномоченный и дал команду зорить бурты и вывозить зерно на элеватор. «Хорошо, – сказал ему Василий Васильевич, директор наш, – вывезем; только кормить свиней вы станете сами». Вымели все подчистую, а потом зимой тракторами возили корма со станции. Тридцать километров пробивались по сугробам, как по тоннелям, как раз где я тогда хрюшек своим гоном гонял и порол на снегу. Вот так почти каждый год: сначала свой корм вывозим, а потом у госдядьки занимаем. То из Сибири, а то и с Кубани везем. Как это, по-государственному?

Блокноты Агафона разбухали от записей. Возвращаясь, вез в папке столько материала, что хватило бы на целую книгу экономических очерков.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После месячного пребывания в горном селении Дрожжевке Агафон прочно вошел в жизнь совхоза и уже хорошо знал все его хорошие и слабые стороны. За это время он успел побывать на всех кошарах и фермах. Почти всюду рабочие здесь жили в плохих домишках. Как бывший газетчик, он прежде всего обратил внимание на эту сторону дела. Некоторые чабаны с многодетными семьями почти круглый год ютились в саманных землянках дореволюционного образца. Такие «азбары» Агафон видел в кино и полагал, что этаких хат давно уже на свете не существует… В то же время из тех же газет он знал, что из самана можно построить хозяйственным способом добротные дома для чабанов. Ясно было, что жилищным строительством дирекция занималась мало и не очень настойчиво. Однако самым больным местом в совхозе был транспорт. Использовался он бесхозяйственно, порой просто варварски. Удивительно странным было то обстоятельство, что совхоз до сей поры не удосужился выхлопотать легковую машину. Как и начальство совхоза, так и приезжающие из области и из центра уполномоченные разъезжали по фермам и кошарам на грузовиках. Директор имел в своем распоряжении трехтонный грузовик. К нему был прикреплен специальный шофер Володя Лигостаев. Брали грузовики для легких персональных разъездов управляющие отделениями и фермами, ездили главный инженер, главный агроном, главный зоотехник, главный строитель и, наконец, главный бухгалтер, потому что банк находился в полсотне километрах – в Валиевске. Под этот общий вопиющий бесхозяйственный шумок раскатывали на грузовиках и менее главные. Правда, для некоторых рядовых работников, агрономов и зоотехников были выделены верховые лошади, однако многие из них предпочитали лихому коню трехтонный или полуторный грузовичок. К тому же на центральной усадьбе оказалось одно-разъединственное седло. Все это вызвало в душе Агафона горячий, задорный протест. Он извлек из чемодана свой старый журналистский блокнот и изо дня в день заносил туда все интересующие его факты. В результате родилась обстоятельная докладная записка на имя Спиглазова. Написана она была в резком ироническом стиле, который он в свое время позаимствовал у Карпа Хрустального. В выражениях он не стеснялся, каждый факт называл своим именем, не щадя всех главных, в том числе и самого Романа Николаевича. В основном Агафон коснулся вопроса беспорядочного использования автомашин и тракторов, расхода нефтепродуктов и хранения техники. Затронул и жилищное строительство и быт. Сказал несколько крепких и ядовитых слов о рентабельности хозяйства. Да, именно такое крамольное сочинение написал новоиспеченный бухгалтер по транспорту и положил Роману Спиглазову на стол. Прочитав его, тот вызвал Агафона к себе.

– Послушайте, приятель, кто вы такой? – поднимая на вошедшего тяжелый, помутневший от гнева взгляд, спросил Спиглазов.

От такого вопроса Агафон немножко растерялся, стоял навытяжку, как набедокуривший студент. На этот раз стула ему предложено не было.

– Кто я такой? – пожимая плечами, переспросил он.

– Вот именно! – подхватил Спиглазов.

– Представитель фирмы «Мотор, автол, бензин и компания», – усмехнувшись рассвирепевшему директору прямо в лицо, ответил Агафон.

Даже видавший виды Спиглазов опешил от такого ответа.

– Шутить намерены, Чертыковцев? – чуть снизив тон, спросил директор.

– Не намерен, Роман Николаевич.

– Что вы здесь написали? – яростно комкая листки докладной, спрашивал Спиглазов.

– Написал все, как есть на самом деле. Ничего не выдумал и ничего не наврал.

– Еще бы! – Спиглазов вскочил и швырнул записку на край письменного стола. – Кто ты такой, чтобы выступать здесь в роли назидателя, да еще в таком возмутительном тоне? – грубо, перейдя на «ты», продолжал он. – Кто тебе дал такое право?

– Коммунисты, Роман Николаевич. А мы с вами оба коммунисты, – нажимая на последнее слово, проговорил Агафон. Ему нравилось, когда так говорил его отец или Ян Альфредович. У них это получалось веско, внушительно. Говоря такие слова, он еще питал надежду, что они дойдут до сердца Спиглазова, тот спохватится, вспомнит, что он член партии, которому следует прислушаться к рядовому сотруднику, предложить ему стул и, не горячась, вместе обсудить все беды совхозного транспорта. Так примерно думал Агафон, когда писал докладную, так мелькнуло у него в голове и сейчас, когда он произносил эти идущие от сердца слова, не подозревая, что они вызовут у начальства совершенно обратную реакцию. Так оно и вышло. Спиглазов набросился на него с еще большей, чем прежде, яростью.

– Мы с вами? – выкрикнул он. – Ты еще только кандидат в коммунисты. А я пятнадцать лет в партии, понял?

Агафон стоял молча. Что он мог сказать? Он даже и кандидат-то был без году неделя. Спиглазов поглядывал на него свирепыми карими глазками – очевидно, понял, что взял слишком круто, – и продолжил проработку уже на более сдержанных нотах.

– Знаешь, Чертыковцев, я ни в какие рассуждения по твоей вот этой стряпне, – кивая на докладную, говорил Спиглазов, – вступать не намерен. Твое дело выписывать путевки и учитывать расход нефтепродуктов. А куда ездят директора и главные агрономы, сколько жгут бензина, предоставь нам знать.

– Сколько сжигают понапрасну бензина, в первую очередь знают шоферы и мы, учетчики, – попробовал возразить Агафон.

– Если тебе, приятель, надоело учиться в институте и ты решил заняться дебетом и кредитом, с богом! А уж руководство совхозом предоставь нам, тут уж мы как-нибудь сами… Черт знает, что такое! Я, милый мой, человек терпеливый, но такого не потерплю. Забери свою докладную и брось в печку.

– И не подумаю даже, – упрямо и твердо ответил Агафон.

– Советую оставить этот заносчивый тон. Где ты ему научился? Надеюсь, не в институте международных отношений… Надо еще проверить, почему ты оттуда ушел.

– Потому ушел, что в дипломаты не гожусь, – глухо ответил Агафон. – Там, например, прокурорским тоном со мной никто не разговаривал, не то что здесь…

– Брось меня учить! Ты и в докладной пишешь, что у нас плохо с жильем и тому подобное… А ты знаешь, что жилищным вопросом занимаюсь я лично, персонально! Ты еще пешком под стол ходил, а я уже председателем райисполкома работал. Ну что ты в этом деле смыслишь! В прошлом году вот тут, на этом самом месте, сидел известный на всю страну писатель, я даже его подключил к этому делу. Он два раза был у заместителя министра, добился, чтобы нам выделили десять сборных домов и легковую машину. Уже наряд получен. Должен прибыть из Адамовского района. Понимаешь, десять стандартных домов!

– Эх, Роман Николаевич, сказал бы я вам…

– Говори, у тебя, я вижу, язык-то подвешен.

– Тут такое раздолье, пастбища такие! Пора думать не о стандартных домишках финского образца… – Повернув голову, Агафон смотрел в окно. Прямо перед глазами лежала желтая ковыльная гора с зеленоватым колком. От нее шли тепло и свет. Здесь бы, на речке Чебакле, да построить… Мечта налетела белым облачком и тут же померкла под окриком Спиглазова.

– О чем же прикажете нам думать? – спросил Роман Николаевич.

– Можно откармливать не только коз, но и крупный скот – десятками тысяч голов. Построить промышленные корпуса и перерабатывать продукцию прямо на месте, а не гонять свиней пешком за сто верст на бойню. Мне ребята рассказывали…

– Гляди, какой мечтатель нашелся! – откровенно издевался Спиглазов. Он напоминал Агафону бригадира одного из колхозов – Гаврилу, с которым он, будучи студентом, теребил осенью лен. Тот всех называл артистами и фантазерами и вплетал в свою речь такие словечки, что пришлось писать о нем в газету. Ребята прозвали его Бонапартом. Таким же заносчивым и властолюбивым оказался и Роман Спиглазов. Разве он может понять Гошкину мечту?

Агафон любил мечтать и, не стесняясь, мог высказать свои фантазии первому встречному. Работая в районной газете, завидовал сотрудникам центральной прессы, которые отчаянно и смело заступались перед чиновниками за такую красоту, как Байкал, воевали за сибирский кедр, за волжскую стерлядку, за каргопольскую седую старину, за лебедей на Лекшме и Лаче, за новые, самые современные цехи и Дворцы культуры. А здесь мечты Спиглазова пока не шли дальше стандартного на кошаре домика… Агафону вдруг захотелось раздразнить директора еще сильнее.

– Вот вы говорили о писателе. Встречался я с одним у нас, на Волге, деловой, энергичный, такой все может. А вот вы. Роман Николаевич, выходит, ничего сами не можете.

– Странная ты личность, погляжу я на тебя… – Спиглазов заерзал на стуле. Агафон разил его своими тяжеловесными словами, которые он выкладывал руководителю совхоза и члену партбюро без всякой боязни.

– Не потому, что не хотите, Роман Николаевич, а просто не можете, да и права, признаться, у вас самые махонькие, а то и вовсе никаких.

– Ты отдаешь себе отчет, о чем ты говоришь? – Брови Спиглазова грозно встопорщились.

– Вполне. Не похлопочи писатель, не было бы и этих домишек. Писатель-то в министерство поднялся. Выходит, за вас писатель должен думать, а еще сельхозуправление, исполком, обком – чем дальше, тем выше… Эх, Роман Николаевич!

– Этак, милый, знаешь, до чего можно договориться?

– Говорю то, что думаю.

– Вредные твои думки, вот что я тебе скажу, – ревизионистские, дорогой товарищ бывший районного масштаба литератор.

Спиглазов окончательно вышел из терпения и пригрозил, что продолжит разговор на партийном бюро. Он еще не знал, чем завершилась у Чертыковцева работа в районной газете и как он попал туда.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Сотрудники «Большой Волги» выезжали в колхоз теребить лен. Зима застала ребят прямо на поле. Одеты были кто в чем. Одни посиневшими от холода руками дергали ленок, другие копали картошку. Старшей над ними была пожилая колхозница тетка Марфа, которую почему-то бригадир Гаврила Бонапарт называл Марфушкой, грубо и властно распекал ее за малую выработку, нисколько не стесняясь, допускал такие словечки, что девушкам приходилось затыкать уши. Ребят это возмутило. Агафону, как редактору стенной газеты, было поручено написать о грубияне фельетон и послать в районную газету. Написал его Агафон в больнице, куда угодил после уборки льна. Однажды, сдавая вместе с Виктором объявление о продаже путевок на зимний период, Агафон разыскивал какого-то работника редакции и случайно очутился в типографии. Он увидел, как одна умная машина печатала и складывала развернутые листы какой-то брошюры, другая тискала готовые полосы газеты со знакомым заголовком его фельетона. Это решило судьбу Агафона. Возвращаясь домой, он категорически заявил отцу:

– Буду полиграфистом.

– С какого это боку? – усмехнулся Андриян Агафонович.

– Был в районной редакции.

– Наверное, переспал на подшивках газет у Карпа Петровича.

Карп Хрустальный, редактор газеты, был давний приятель Андрияна Агафоновича по совместной охоте и рыбалке.

– Не смейся, батя. Мне даже тот писатель Петр Иванович советовал в литературный институт поступить, – признался Агафон.

– Это за какие же такие таланты?

– Читал мои рассказы и стихи.

– И где же были напечатаны эти шедевры?

– Стих – в стенной газете. А фельетон… – Агафон протянул отцу газету.

– Недурно! – прочитав фельетон, проговорил Андриян Агафонович. В голосе отца слышались гордость и одобрение умной, не лишенной юмора заметки. – Ну, а как же автодорожный институт?

– Времена, батя, меняются. Хочу в полиграфический…

– Тогда дай мне прочитать всю твою писанину. – Отец знал, что переспорить сына можно только на фактах.

Ознакомившись с литературными опытами Агафона, Андриян Агафонович одобрил их и на другой день позвонил Карпу Хрустальному. Так Гошку приняли литературным сотрудником в районную газету.

За ту первую и настоящую в своей жизни работу Агафон ухватился с присущим ему азартом и темпераментом. За пять месяцев он увидел столько, сколько другой не увидит за пять лет. Такова уж газетная работа. Агафон весь свой район излазил вдоль и поперек. Мало того, часто пересекал границы соседних районов и выхватывал из жизни, как ему казалось, самый острый и злободневный материал. После каждой поездки он выкладывал на стол хитрого, оборотистого редактора пачку едких, как ему казалось, и убийственных для плохих хозяйственников заметок и фельетонов. Кого бы ни критиковал Агафон, получалось, слишком ругательно и многословно – словом, пока неумело и сыро. Правда, иногда ему удавалось написать деловую, броскую статью с хорошими мыслями и меткими наблюдениями, но тут на пути стоял редактор газеты Карп Хрустальный. Из статьи на десять страниц он выкраивал заметочку на четыре абзаца. Ловко орудуя редакторскими ножницами, он говорил растерянному корреспонденту:

– Ты самый трудяга, сотрудник, любовь моя! Но твои статьи и фельетончики похожи на не допеченную в золе картошку… Их надо раскусывать железными зубками, да осторожненько, чтобы не сломать… А у меня еще, парнишечка, все зубки пока свои костяные, и я вовсе не хочу их терять, да и не желаю в саже пачкаться… А у тебя, крошка моя, сплошная копоть!

– Все, что я здесь написал, Карп Петрович, истинная правда! – возмущался Агафон.

– Это не тот фаянс, дитятко мое! Если все, что ты пишешь, я буду печатать, то меня вызовут туда и скажут, шо дядя редактор шутит… мне вырвут зубки, а из твоих капилляров выпустят всю дурную кровь… У тебя, парень, слишком много этой нездоровой крови.

– А вы беззубый, как и ваша газета. Почитайте, как с этими замазушниками и показушниками расправляются «Известия» и «Комсомольская правда».

– Москва не Калязин, мой птенчик, а Калязин не Москва! – пустословил Хрустальный. – В Москве снял телефонную трубочку да и согласовал. Можно утрясти любую щекотливую темку. А мы же, дружочек, только районный масштаб! Мы не можем кувыркаться через свою голову. Тебе еще просто не хватает политической зрелости.

– Подождите, скоро дозрею и тогда уж докажу! – грозил Агафон и уходил.

Он снова брал командировку, мотался с фотоаппаратом по району, заводил знакомство с механизаторами, иногда целыми днями практиковался водить тракторы и автомашины. Тут очень пригодились трудовые навыки, привитые еще в школе и техникуме. Вождение машин он освоил удивительно быстро и даже во время уборочной подменял возивших на элеватор зерно шоферов. Дружба с шоферами, трактористами, бригадирами, животноводами давала свежие, яркие факты. Карп Хрустальный радовался, подмигивал Агафону, хлопал его по плечу и безжалостно перекраивал своими ножницами положенные на его стол статьи, доводя Агафона до белого каления. А тот все писал и писал, просиживая до рассвета, стучал на машинке сначала одним пальцем, потом двумя, а вскоре овладел этим искусством не хуже заправской машинистки, Послал несколько статей в областную газету. Два самых острейших материала по разоблачению очковтирателей «толкнул» в центральные органы. Но ни из области, ни из центра ответов не было. Парень и понятия не имел, что тогда редакции всех газет, как центральных, так и областных, стихийно были завалены такими материалами.

Однажды Агафон несколько дней ездил по району, проверяя жалобы колхозников на сектантов. Собрав материал, он написал большую статью – писал ее вдумчиво и горячо.

Прочитав написанное, Карп Хрустальный покрутил своей лохматой башкой и, беря авторучку, проговорил:

– А вы знаете, черт побери, тут уже что-то есть. Вы скоро, приятель, научитесь печь настоящий картофель… Пойдет материальчик, пойдет!

– Когда? – чувствуя под рубашкой приглушенный стук сердца, спросил Агафон.

– В следующий номер. Только мы его слегка подсократим, аккуратненько выправим и залпом грохнем по мракобесию…

Самописка Карпа Хрустального так быстро и резко забегала по печатным строчкам, что у Агафона от негодования захватило дух. Бережно и чисто отработанный материал стал превращаться в лохмотья. Агафон ерошил волосы. Казалось, что ручка редактора вонзается ему в сердце, которое только что так радостно трепетало… Разгневанный и взлохмаченный, как сам Карп Хрустальный, Агафон вскочил со стула, сграбастал со стола статью и, свернув ее жгутом, сунул в карман.

Редактор, подняв с носа очки, смотрел на взбешенного сотрудника ошалелыми, широко раскрытыми глазами. Спросил тихо и зловеще:

– Это что такое?

– Все, Карп Петрович, все! Если бы вы были немножко помоложе… – Гнев Агафона вдруг перешел в неистребимое мальчишеское озорство, удержать которое не было никакой возможности. – Если бы вы были хоть чуточку моложе да посильнее, я бы вас отредактировал и выправил на всю полосу.

Гошка выхватил из кармана жгут смятой бумаги, стукнул им по краю стола и добавил:

– Будьте здоровеньки, товарищ Хрустальный, и скажите спасибо, что я еще сегодня добрый!..

Уже не помня себя, носком огромного ялового сапога Агафон задел стул, где только что сидел, и неловко откинул его чуть ли не до самой стены. Стул с грохотом шлепнулся на пол.

Вот так неожиданно и несуразно закончилась газетная карьера Гошки Чертыковцева.

Была уже осень. Пароход «Селигер», на котором возвращался Агафон, медленно приближался к пристани Большая Волга, шлепая лопастями колес. Дул северо-западный ветер, косо брызгал на палубу дождь. На волжских островках березняк скучно оголился, опустели берега с жалким, скрюченным ивняком, корявой ольхой и лещиной. На серо-свинцовых волнах не было видно крутоносых чаек и черных быстрокрылых стрижей, а только уныло и одиноко покачивались бакены.

Подплывая к пристани, Агафон заметил, что его встречает вся семья. Он еще не знал, что Карп Хрустальный успел позвонить отцу и рассказал о всех художествах сынка. Родитель с батожком в руках ожидал у входа. В сторонке, у забора, кутаясь в теплую оренбургскую шаль, стояла Клавдия Кузьминична, чуть подальше маячил Митька. «Цепочкой выстроились, будто я удирать собираюсь», – с горечью подумал Агафон. Теперь он уже не сомневался, что дома все известно. Это видно было по недобро опущенным отцовским усам и грустно согнувшейся фигуре матери, а братишка сунул в карман кулачки, словно прятал там полученную в школе двойку.

– Ну, пошли, – едва кивнув на приветствие сына, чуть ли не одними губами проговорил Андриян Агафонович.

Мать прижалась к лицу сына холодной щекой, еще плотнее поджала губы и нервно обернула конец платка вокруг шеи. Она пошла рядом, ни о чем пока не спрашивая. Отец размахивал полами синего прорезиненного плаща и, опираясь на суковатый батожок, размашисто шагал впереди – он даже ни разу не оглянулся на свое провинившееся чадо.

– Как же это, Гоша, у тебя получилось? – не выдержав напряженного молчания, спросила Клавдия Кузьминична.

– Ничего особенного не случилось, мама, – ответил Агафон. Ему жаль было мать и хотелось ее успокоить. Хмурая и нарочитая отцовская надменность раздражала и обостряла чувство внутреннего сопротивления. Хотелось возражать, спорить, защищаться.

Шли через старый парк, шурша опавшими мокрыми листьями. Вокруг темной стеной угрюмо выстроились высокие раздетые липы. Парк был пустым, обнаженным, и только на тонконогих рябинах розовыми бусинками пламенели одинокие ягодки.

– Отец, видишь, как распалился, – продолжала Клавдия Кузьминична.

– Даже палку схватил, – заметил Митька.

– Это еще что такое, мама? – Агафон решительно остановился и легко, будто игрушку, перебросил чемодан из одной руки в другую. – Если он… Ты ему скажи, мама! Ты с ним поговори!

– Этого еще не хватало, чтобы с палкой… – сказала Клавдия Кузьминична.

– Грозился обломать до комелька… Ну что ты там натворил? – спросил Митька.

– Не твое дело! – огрызнулся Агафон.

Миновали парк, вышли к административному корпусу. Дождь перестал. С крыльца конторы с красным под мышкой зонтиком легко и ловко сбежала высокая белолицая Зинаида Павловна. Она приветливо, с какой-то радостной, загадочной улыбкой помахала Агафону своим ярко-красным зонтиком. Бухгалтерша, видимо, поджидала директора; поравнявшись с ним, остановила его и, как-то очень вольно взяв за руку, отвела в сторону. Насупившись, Андриян Агафонович покорно шел за нею. «Как бычок на веревочке», – неприязненно подумала Клавдия Кузьминична.

Словно нарочно красуясь высокой и стройной фигурой, Зинаида Павловна о чем-то заговорила, игриво касаясь зеленой перчаткой суковатой палки, которую грозно держал перед собой сердитый директор «Большой Волги».

Клавдия Кузьминична не очень жаловала Зинаиду Павловну. Она знала, что эта особа совсем недавно разъехалась с мужем, бросила большую московскую квартиру и ответственную работу в Министерстве пищевой промышленности. Откровенно восторженная и ослепительная улыбка бухгалтерши приводила Клавдию Кузьминичну в смятение, белое, темноглазое, без единой морщинки лицо наводило бог знает на какие мысли… Зинаида Павловна так же приветливо и ласково поклонилась директорше, а в ответ получила едва заметный кивок, как будто Клавдия Кузьминична кивала не Зинаиде Павловне, а ее розовому заграничному, блестевшему после дождя синтетическому плащу. Бухгалтерша одевалась красиво – не зря же несколько лет работала вместе с мужем за границей, в торгпредстве.

Клавдия Кузьминична, поправив на плечах оренбургский платок, подарок жены бывшего бухгалтера Яна Хоцелиуса, прошла с сыновьями мимо. За углом конторы им повстречался начальник гаража и приятель Агафона по рыбалке Виктор Маслов.

Прищурив умные серые глаза, он выслушал Гошку…

– Вот что, друг, поступай-ка лучше к нам в гараж. Моторы ты любишь. Мы из тебя, знаешь, какого механика сработаем! – предложил Виктор.

– Тоже дело. Я не против. С машинами и там возился. Как папаша посмотрит. Он ведь помнит ту проклятую аварию.

– Ну что папаша… – Виктор хотел сказать, что его недавно избрали секретарем парторганизации, но промолчал, постеснялся.

– Вон, видишь, стоит наш директор с Зинаидой Павловной, березовым батожком машет… Для меня приготовил…

– Шутишь?!

– Законно! Меня ведь с треском выпроводили. Папаша на расправу вел, а бухгалтерша задержала. Бывай здоров, я подумаю.

Агафон подхватил чемодан и пошел вслед за матерью, прямо к своему дому, где за сосновым бором, в зелени остроконечных верхушек, блестела голубая полоса просвета, Тучи рассеивались.

А Зинаида Павловна, умышленно задерживая директора, все доказывала ему, что Гоше теперь пригодится его практика в бухгалтерии.

– Это каким же путем? – с иронической настороженностью спросил Андриян Агафонович.

– У меня в бухгалтерии есть вакантное место счетовода. Надя Рудакова в декрете и сказала, что больше не вернется. Почему бы Гоше у меня не поработать до института? Еще Владимир Ильич говорил, что учет – это тоже социализм. Человеку любой профессии надо быть в курсе учета.

Зинаида Павловна понимала, что говорит излишне много, но сдержаться не могла. Попытка прикрыть волнение многословием ей никак не удавалась.

– Ладно, дорогая Зинаида Павловна. Спасибо, догадалась, хоть политграмоте поучила, – с насмешливой снисходительностью ответил директор.

Семейный суд состоялся спустя полчаса, уже без батожка.

Андриян Агафонович грузно вошел в избу, шумно посапывая, стал снимать мокрый плащ. Не глядя на сына, сказал:

– Спасибо скажи бухгалтерше да дружку. Уговорили не казнить тебя, а отдать к ним на выучку. Выбирай: гараж или бухгалтерия?

Гошка выбрал тогда бухгалтерию – ради Зины, на свою голову.

А теперь ему пригодилась и газетная выучка Карпа Хрустального.

Угроза Спиглазова нисколько не испугала его – наоборот, он решил написать и о других фактах, похлестче.

Придя домой, он заперся в свою боковушку и начал обдумывать статью для газеты. Писал он ее до поздней ночи, с присущим ему темпераментом и расчетливой жестокостью фельетониста, причем использовал с виду шутливый, но довольно коварный метод Карпа Хрустального. Заключался он в следующем. Если Карпу необходимо было «протереть и почистить», как он выражался, руководящего деятеля на селе, он сначала собирал о нем все сведения, вплоть до того, когда и к какой вдовушке тот забегал вечерком на огонек. Перечисляя в статье служебные грехи провинившегося, Хрустальный легкими, безобидными на первый взгляд намеками касался щекотливого со вдовушкой дела. Газету с заметкой посылал в партийную организацию учреждения или колхоза и просил вывесить полосу на видное место. Ничто так не привлекает толпу доморощенных сельских остряков, как интимные делишки своего руководителя. Если это был председатель колхоза, как это нередко случалось, то колхозники с ухмылочкой косили на злополучную статейку глаза, кивали на председателя и многозначительно перемигивались, а если там еще была напечатана карикатура, то начинали чуть ли не на всю улицу хохотать. Часто виновник оказывался женатым… После такой «протирки» несчастный греховодник обходил вдовий огонек за версту, а то и забывал навсегда. Порой, не выдержав насмешек, герой статьи или фельетона заявлялся в редакцию и покаянно просил, чтобы сняли со стенда его позор, от которого ему не было житья от своих односельчан. Уж комукому, а им-то хорошо были известны все председательские грехопадения…

Именно в таком духе писал свою корреспонденцию Агафон, со ссылкой на то, что исполняющий обязанности директора совхоза, главный инженер С., используя грузовую машину, катается в район на колхозный рынок, иногда прихватывает с собой чернобровую казачку. А летом, опять же рядышком с нею, часто завертывает на совхозные бахчи, сам пробует и даму сердца угощает скороспелыми ароматными уральскими дынями.

Вечером, когда в конторе никого не было, Агафон еще раз тщательно выправил статью и перепечатал на машинке. А утречком с легким сердцем опустил пакет в почтовый ящик с адресом солидной областной газеты. К статье приложил небольшое письмо, в котором, рассказав о себе, давал согласие быть постоянным рабкором, одновременно заверил редактора, что за факты ручается головой. На этот раз он избрал себе псевдоним: А. Амирханов.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Агафона угнетало и то, что до сего времени он не удосужился написать родителям ни одного письма. Докладные и статьи кропает, а родительского гнева боится; Зину забыть не может и пишет украдкой стишки о неудачной любви. Думать и вспоминать об этом не хотелось. А тут еще Ульяна посмеивается над ним при каждом удобном случае и глядит в душу такими глазами, что спрятаться хочется.

Теперь, когда он отлично справился с учетом транспорта, Ян Альфредович поручил ему учет молодняка как нынешнего, так и прошлогоднего, со всеми племенными производителями и валухами. Это такое канительное дело, что Агафон и спать ложился с книгой С. И. Неделина «Бухгалтерский учет в совхозах». Чертил формулы производственной калькуляции по разделу «Учет молодняка овцеводства и козоводства». Учебник объемный, умный, написанный простым, доходчивым языком, работать над ним и познавать тайны социалистического учета очень интересно, но ведь хочется читать литературу не только об учете валухов… А тут еще ему партбюро поручило, как кандидату в члены КПСС, взять персональное шефство над работой молодых животноводов и подготовкой к весеннему севу в совхозе. Недавно попросил Федю собрать ребят, чтобы поговорить о том же учете молодняка и подготовке к весеннему севу.