Казис Казисович Сая
Бубенчик

Милде

Как-то раз забрели в Холмогоры двое странных мастеровых – из тех, что по деревням воду ищут, колодцы копают. Звали их Улис и Вилимас.

Первый был смуглый, курчавый – вылитый цыган. А глаза серые, до жути пронзительные. Другой, Вилимас, нравом повеселее, попроворнее и будто на солнце выгорел: белобрысый, брови пшеничные, глаза голубые, зубы крупные, как бобы, и белые-белые… Такому впору ночью и без фонаря колодец копать.

Да только холмогорцы немало повидали на своем веку, сколько таких горе-копателей у них перебывало, все мечтали среди холмов воду найти. Как же, жди! Вода, поди, свое место знает. Внизу журчал ручей, размывший со временем глубокий овраг, в низине поблескивало озеро – даже не озеро, а омут какой-то… Но люди жили на взгорье: оттуда и вид лучше, и по весне солнышко быстрее землю прогревает, распутица не докучает…

А вот водицу приходилось бадьями в горку таскать. Не только для еды-питья, лицо ополоснуть, но и для огородов летом, для скотины и стирки зимой.

Скрючится-поднатужится внизу человек с коромыслом и скажет, бывало:

– Ну-ка, с божьей помощью… Р-раз!

Но стоило ему сделать несколько шагов, как гора, слово живая, все круче выгибала свой горб, прямо на глазах росла.

– Елки зеленые! – в сердцах восклицал, бывало, человек, спотыкаясь и проливая воду себе под ноги. – Ветра только и не хватало!.. И откуда его принесла нелегкая?!

И вот наконец, поминая лихом и бога, и черта за то, что бугров понаделали, супругу свою и ребятишек – что золой не посыпали, лошадь и коровенку – что больно горазды воду хлестать, взопревший и злой человек взбирался на гору. Тяжело отдуваясь, тащился он к хлеву, выливал воду в лохань или в котел для пойла, переводил дух – и назад, вниз.

Потому-то нигде так не ждали Улиса и Вилимаса, как здесь, в Холмогорах. Правда, люди думали, придут мастера солидные, перелопатившие на своем веку немало глины, а тут на тебе – являются два шалопая, уплетают за обе щеки картофельные оладьи у Шяудкулиса, двоюродного брата настоятеля, а сами не о колодцах речи ведут, а знай на девок пялятся. Мужиков не проведешь – увидели они такое дело и сразу же предупредили:

– Плату положим, какую сможем. Но только не поденно, а за готовый колодец.

– Так вы и платить собираетесь? – весело спросили мастера, а сами не спускали глаз с двух дочек Шяудкулиса. – Мы-то думали: поесть дадут – и ладно, а с ночлегом сами как-нибудь перебьемся…

– И чтобы колодец был как у людей! – все суровее напирали мужики. – Чтобы зимой и летом был полон, а не только в дождь.

– А воды не будет, картошку в нем сможете держать, – произнес белобрысый с каким-то нездешним выговором.

Раскрасневшиеся у плиты девицы, то и дело прыская в кулак, жарили шкварки, мамаша процеживала вечернее молоко, кот жалобно выклянчивал пенки, а Шяудкулис, прикончив ударом кулака сверчка на стене, грубо спросил:

– А ежели, стало быть, без дураков, сколько за справный колодец берете? Я и вон соседи мои наперед хотим знать.

– Погодите, – спокойно ответил Улис. – Мы еще поглядим, где она, эта вода, что за деревья да травы вокруг.

– Где тут водица, что за девицы, – снова обнажил в улыбке лошадиные зубы светловолосый.

После таких переговоров Шяудкулис наказал дочерям хорошенько запереться на ночь в клети, а днем не сметь с этими шалопаями балясы точить.

Спать обоих парней хозяин услал на сеновал, бросив на прощанье:

– А чтобы не вздумали ночью собак будить да к девкам стучаться, уберу-ка я эту лестницу. Поутру, стало быть, и растолкаю. Теперь же можете дрыхнуть сколько влезет.

Парни в ответ лишь рассмеялись. Внизу, под решетиной, тяжело вздыхала корова, – наверно, наелась чего-то невкусного, – а рядом в закутке сонно похрюкивала свинья.

– Не уснем, – произнес Вилимас, расстилая пропахшую конским потом попону. – По-хамски нас эти мужики приняли.

– Зато блины были – пальчики оближешь.

– Мне в одном сверчок попался.

– Спи. Завтра на работу.

– Да ну тебя… Ведь завтра как из ведра зарядит – чем не вода?

– Видно будет, – сонно пробормотал Улис.

– А я вот не усну, – упрямо повторил суеверный Вилимас, желая, чтобы все получилось наоборот. – О девках буду думать… Кажется, и впрямь к дождю… Ну как зарядит лить на месяц, что тогда? Сверчков давить? Видал – здесь сплошь глина. В сушь ее хоть зубами грызи, а в непогоду что месить, что копать – один черт… И кроту здесь не прорыться: ни одной кротовины кругом. Давай передохнем немного, поболтаемся тут пару дней, а потом давай бог ноги, покуда не влипли. Верно?.. Ну ладно, ты давай спи, а мне что-то больно захотелось к этим хохотушкам подкатиться…

Сказал, а сам повернулся на другой бок и мгновенно заснул.

А Шяудкулис, который заглянул в хлев, чтоб подслушать, о чем будут говорить эти бродяги, крадучись выскользнул во двор. Вытирая о траву измазанные навозом деревянные клумпы, он стал озираться вокруг в поисках какой-нибудь дубинки или чего-нибудь поувесистее. Схватив подвернувшиеся под руку грабли, старик прильнул к глухой стене чулана и принялся выжидать: «Ну, попадись он мне, черт зубастый, греховодник…»

Дочки еще не спали – до отца донесся голос младшей:

– Да померещилось тебе! В первую ночь он, ей-богу, не придет.

– Заткнись! Сама его шаги слышала.

– Интересно, вдвоем они или один только?

– Замолчи ты! Спи. Вроде один…

– А ты небось подумала – к тебе?

– Не подумала, а наверняка знаю. Он и знак подал – на ногу наступил.

– Когда? На какую еще ногу? Ври, да не завирайся.

– А когда я блины к столу подавала.

– Так, может, он нечаянно?

– Может, и нечаянно, – похоже, согласилась старшая.

– Который же? – не унималась сестра.

– Тот, глазастый. Кучерявый.

– Ишь ты… В тихом болоте… Чего ж он тогда мне весь вечер подмигивал?

Отец продрог, и тут терпение его лопнуло, в сердцах грохнул он граблями об стенку раз, другой – зубья во все стороны так и разлетелись.

Улис стреляный воробей, недаром в свое время к повстанцам Гелгаудаса[1] примкнул, – услышав грохот, вскочил и стал трясти спящего рядом товарища.

– А?! Что такое?! – встрепенулся Вилимас.

– Жандармы! Стреляют, слышишь?

– Слышу…

– Бежим через крышу! Живей!

– Бежим!

Крытая соломой крыша прогнила, повсюду зияли дыры, и Улис без труда разгреб отверстие пошире, высунул голову и огляделся. Во дворах наперебой лаяли и выли собаки, в избе мелькали какие-то тени, слышался скрип дверей, но во дворе, кажется, никого не было. Глотая пыль, Улис выбрался наружу и потихоньку сполз вниз по крыше,

Вилимас же решил удрать похитрее: зарывшись глубоко в солому, он раздвинул под собой жердины потолка и опустился прямо на корову, которая уже перестала вздыхать и лениво продолжала жевать во сне свою жвачку.

В углу снова завозился поросенок, заблеяли овцы, и Вилимас опрометью бросился к дверям, распахнул их и выскочил на улицу. А в это время Улис с крыши – вжих!.. Оба испуганно отпрянули, потом вроде признали друг друга, да только ноги сами собой понесли их в разные стороны.

Вернулся Шяудкулис в избу – глядь, постель еще теплая, а жены и в помине нет! Заглянул в боковушку, в горницу, в сени – ни слуху ни духу. «Так что же это, стало быть, творится? – подумал он. – Ограбили или бессовестно надули?»

Сердито отшвырнув прочь деревянные клумпы, мужик полез на чердак. Шерсть, копченое сало, окорока – все как будто на месте. Бросился вниз, к сундуку, откинул крышку – о господи! Да что же это?! Отрезы разворошены, все раскидано-разметано, а денежки, известное дело, тю-тю!.. Шкатулка со всякими там бумажками да квитками не тронута, а узелок заветный как корова языком слизала.

Куда бежать? Что делать? Совсем обезумел мужик, на колени бухнулся перед иконой святого Антанаса, который, как известно, мастер отыскивать пропажу.

– Боже праведный! Святые угодники!.. Обедню закажу, вот те крест, только помоги найти-изловить… Добро еще Морту мою пощадили бы… Ах, Езус-Мария, стало быть, Езус-Мария! Пустил чертей на алтарь…

Не успел он плаксивым голосом все свои беды назвать, как из-под кровати донесся голос жены:

– Это ты, Адомелис? Ах, боже мой, да помоги же мне выбраться! Кровать подними, кровать… Ох, чуть не задохнулась совсем, как муха в молитвеннике…

– Так какого рожна тебе там понадобилось? Чего молчишь, не видишь разве – человек, стало быть, едва рассудка не лишился!

– О господи, кабы ты знал… Что-то как бабахнет, как грохнет раз, другой, словно из пушки, – ну, думаю, те разбойники тебя уже…

И Морта вытащила из-за пазухи теплый, пропахший потом узелок, тот самый, что исчез из сундука.

– На вот, положи на место, а то кровать провисла посередине – ни перекреститься толком, ни руку поднять.

– Тоже мне королева! Нужна ты кому, украдут тебя, как же… – уже умиротворенно бурчал Шяудкулис. – А ну, лежи, говорят тебе, и не болтай зря, стало быть.

– Как там наши бедняжки? – не унималась Морта. – Может, прихватим топор да пойдем вместе поглядеть?..

– Брось тараторить, лежи, тебе говорят! Я уже там был. А шаромыжникам тем завтра так и скажу: «Ступайте от греха подальше! Обойдемся без вашего колодца!» Вон девки две, небось руки не отсохнут. Ну, и чего ты? Чего трясешься? Лежи, стало быть, угомонись, коль сказано! Да не тряси ты кровать, ей-богу!

– Да как ее не трясти-то, коли я сама вся так и дрожу!..

Тем временем Улис и Вилимас, встретившись под горкой, умылись, обтерли листьями бока и лишь на рассвете вернулись в хлев. Сгребли разбросанную солому, подправили разрушенную кровлю и завалились спать как ни в чем не бывало.

Утром все с хмурыми лицами собрались за столом, но о ночном происшествии никто не заикался. Лишь когда кончили завтракать, хозяин перекрестился и, откашлявшись, произнес:

– Соседи, стало быть, недовольны – получается, перехватил я вас вроде. Даром, что ли, две девки в доме – сколько воды натаскают, и ладно. Вот я и говорю, стало быть: ступайте-ка, мужики, в те дома, где одни старики да ребятишки малые. Стасюлис, к примеру сказать, или та же Григене последнюю корову отдадут, лишь бы вы это самое мокрое место у них отыскали. А что до нас, не горит, можем и погодить.

Взяли парни в руки котомки и направились к воротам, так и не поняв, за что Шяудкулис прогнал их со двора. Вилимас, как всегда, клял свою злосчастную судьбу, которая снова сыграла с ним злую шутку.

Опасаясь сглазу, Вилимас избегал носить лопату и обычно таскал на себе косовище – пусть думают, что он безработный косарь. А косу он снял и аккуратно примотал к косовищу портянкой.

В детстве Вилимукас был ангельски красив. Люди даже в костеле не могли удержаться, чтобы не обернуться на золотоволосого, голубоглазого крошку с невинно приоткрытым ротиком.

– Да-а, уж больно зубки белые, чтоб черный хлеб жевать, – говорили все вокруг.

– Тут и сама королева не удержится, возьмет его к себе во дворец и сделает знатным вельможей.

Однако предсказаниям этим не суждено было сбыться: стал у него со временем расти-вытягиваться нос – и вся краса насмарку. Чья-то могучая невидимая рука ухватилась за этот самый нос и потащила его, но не во дворец, а прямо к повстанцам. Вот и сейчас она не отпускает его – водит петлистыми стежками-дорожками, то вознося, то снова швыряя вниз и путая этим все его планы. Не успеет он сказать, что сегодня выдастся погожий денек, и вывесить на веревке выстиранные портянки и рубахи, как тут же начинает накрапывать, а то и гроза налетает.

Не случайно Вилимас частенько поступал в жизни наоборот: в жажду ел соль, в голод пил воду, врагу желал долгих лет жизни, а другу обычно говорил: «Чтоб ты провалился, чтоб тебя лапоть проглотил…»

Особенно много смекалки и выдумки проявлял Вилимас, помогая Улису найти воду под землей. Научились они этому от своих отцов и дедов: брали раздвоенную ольховую ветку-рогатку, очищали ее от листьев, при этом рога оставляли не более двух пядей длиной, а ручку обрубали покороче – получалась по виду буква «у» с укороченной ножкой. Затем плотно зажимали в ладонях раздвоенные концы, чтобы тупой конец торчал прямо вверх, и принимались бродить туда-сюда, словно сноброды… Едва набредали на место, где под землей находилась вода, как веточка начинала резко клониться книзу, да так сильно, что удержать бывало трудно.

Ясное дело, требовалось еще хорошенько разведать, откуда берет начало эта водная жила, удобно ли там рыть колодец, поддастся ли земля…

Но вот двор уже исхожен несколько раз вдоль и поперек, картина вроде ясна, и тут Улис говорит Вилимасу:

– Давай здесь попробуем. Лучше места все равно не найдем.

– Можешь копать, – холодно отвечает Вилимас. – Только уж без моей помощи.

– Как так без тебя?

– И одного дурака хватает.

– Почему же дурака?

– Да потому, что не будет здесь воды.

– Разве не видишь – и твоя веточка показывает!

– Как же, показывает – прямо на преисподнюю…

– Давай на спор?! Хочешь, в двух саженях найду воду?

– Ну-ну, попробуй…

Улис берется за лопату, а Вилимас, вдоволь поиздевавшись над его затеей, разваливается под деревом и заводит разговор про дождь. Хозяину велит ведро притащить – воду дождевую вычерпывать, советует со срубом поспешить – не ровен час беднягу Улиса той землей завалит… Хозяин, понятно, не может взять в толк всех этих штучек-дрючек, сердится на болтуна Вилимаса и только руками разводит, глядя, как второй молча трудится один в поте лица.

Когда под ногами Улиса начинает чавкать вода, все видят, что дело пойдет. И тут настает очередь попотеть Вилимасу, причем ему достается работенка похуже: ведрами вычерпывать на поверхность жижу, следить, чтобы стенки не просели. А на голову его шлепаются комья грязи, того и гляди обрушится и сама бадья.

Немного спустя оба работничка успевают по уши вывозиться в грязи, словно поросята, а вскоре уже трудно отличить, который из них Улис, а который Вилимас, до того они похожи…

В то погожее утро, когда Шяудкулис вежливенько выставил копателей и те в поисках воды принялись петлять-колдовать со своей веточкой по дворам, загонам да огородам, зевак собралось как на престольный праздник. Один боязливо крестились, другие ехидно посмеивались над их выкрутасами с обыкновенным прутом и поддразнивали:

– Эй, вы! Козу не сшибите!

– За угол, за угол сворачивайте! Там уж точно найдется мокрое место…

А третьи тащились по пятам и все канючили, чтобы мастера пошуровали и у них во дворе, – уж так они намучались, поэтому-то и вода для них дороже золота.

Улис пытался вразумить их и добром, и руганью: отцепитесь, мол, дайте спокойно работать, – но деревенские народ настырный, уперлись – и ни с места. Выстругал тогда Вилимас из своего прутика свистульку, дунул разок-другой и говорит:

– Ну вот, горку мы, можно сказать, прощупали, а сейчас сделайте милость, подойдите поближе. Я вам поиграю, вы же попляшите, землю всколыхните… Улис потом пусть приложится к ней ухом да послушает, не булькает ли там.

Люди ошеломленно замолчали, но вот один мужик, сплюнув, отправился восвояси, за ним потянулись и остальные. Этому приспичило картошку окучивать, тому огород пропалывать, а те, кто остался, удрученно разводили руками: да как же ее всколыхнуть-то, коли мужиков тут раз-два – и обчелся…

Улис и Вилимас, словно святые, с благоговейным выражением продолжали свой крестный ход, покуда их занятие не было прервано звонким девичьим смехом. Не успели они оторвать взгляд от земли, как хохотунья выплеснула им под ноги целое ведро воды.

Это была Каролина Григайте. Поднимаясь в гору с полными ведрами, она приметила парней, долго наблюдала за ними и решила подшутить.

Мастера хотели было завернуть словцо покрепче, но увидели проказницу, да так и застыли, разинув рты. Им еще не доводилось встречать на своем веку такой красивой, ладной и бойкой девицы.

– Бог в помощь! – прыснула со смеху Каролина.

– Во веки веков! – ни к селу ни к городу брякнул Вилимас. Но тут, спохватившись, обнажил в улыбке свои зубы-фасолины и весело воскликнул: – Вот это да! Ну и хороша! Очнись же ты, Улис! Скажи что-нибудь!

Но Улис продолжал зачарованно смотреть на плутовку своими серыми глазами, словно перед ним был цветущий сад или, того лучше, пресвятая богородица… И как некстати влез Вилимас со своими восторгами! Все равно как если бы курица раскудахталась в соловьиной роще или осклизлая лягушка в незамутненный лесной родник прыгнула…

– Уж коли не жалко тебе было для нас одного ведерка, – все больше входил в раж Вилимас, – можешь плеснуть этому другу-приятелю на голову еще одно. А очухается он, выкопаем тогда колодец под самым твоим домом, прямо посреди палисадника. Только скажи без утайки: кто ты такая и кто твой суженый? А если нет его еще, выбирай любого из нас. Ну, а коли мы опоздали, так покажи скорей тот омут, откуда ты воду брала, чтобы уж сразу головой туда…

– Нашли дурочку! – ответила Каролина. – Так я вам и скажу! Сначала колодец выкопайте, а уж потом топитесь на здоровье. Хотя такие чертяки, как вы, поди, и в воде не тонут.

– И то верно, – поддакнул Вилимас. – Нас только огонь и берет. Кабы не ты со своей водой, мы бы уж давно дымиться начали.

– Ну и остер ты на язык! За двоих… да нет, куда там, за девятерых чесать можешь, – поддела девушка и приветливо глянула на молчуна Улиса, который из-за своей немногословности казался ей таким красивым и таким притягательно несчастным…

А тот, увидя, что красавица снова надевает на плечи коромысло, подхватил полное до краев ведро и предложил:

– Может, я донесу?..

Когда же он стал подниматься с девушкой в гору, Вилимас опять вспомнил о своей злосчастной судьбе и вполголоса пробормотал:

– Пусть уж Улис попытает счастья, а я и сватом могу побыть. Она сама сказала, что на язык остер. Правда, не очень-то верится, чтобы у такой красотки не было никого на примете. Эх, была не была! Бог не выдаст, свинья не съест!..

Спустя немного времени Улис вернулся. Его трудно было узнать: из-под трехдневной небритой щетины пробивался яркий румянец, серые глаза лучились, в голосе появились серебристые нотки, как обещание больших и радостных перемен.

Оказывается, пока этот сероглазый черт тащил ведро до Каролининой калитки, девушка успела назвать ему свое имя и, кроме того, рассказала кое-что о себе. Единственная сестра трех женатых братьев, живет с матушкой, а та ждет не дождется зятя, чтобы помог он всем трем братьям-примакам выплатить свою долю – ни много ни мало по двести рублей. Вот почему красавица Каролина в девках и сидит до сих пор.

– Всего и делов?! – обрадованно воскликнул Вилимас. – Так ведь пара сотенных у тебя припасена, две у меня одолжишь, ну, а сто рублей я, когда сватом стану, выманю. Остановка только за сотней…

– Легко сказать, – засомневался приятель. – Ну, уж коли ты сватом будешь, от свадьбы добра не жди, как с этой водой, все наоборот получится…

– И то верно! Ведь вода здесь – на вес золота! Отыщем во дворе у Грегене добрую жилу и скажем соседям: так, мол, и так, наскребете всем миром сотенную на свадьбу – будет вам колодец! А нет – только нас здесь и видели.

– Говоришь-то ты как брат родной, – сказал Улис, – да только в жизни у тебя частенько все наоборот выходит.

– Ну, раз наоборот, хочешь, я вместо тебя женихом буду?

– Ловко загнул! Вот чертяка!

– Так чего ж ты тогда хочешь?

– Пошли лучше сначала Григене воду отыщем, – предложил Улис.

И оба зашагали в гору, туда, где меж высоких тополей жались друг к дружке замшелыми соломенными крышами избенка, крохотный хлев с сеновалом да рига. Покосившаяся изгородь, сваленный в кучу хворост, полусгнившие двери сарая – по всему было видно, что тут и впрямь позарез нужна мужская рука. Зато расстеленные на зеленой травке для беления длиннющие холсты и рядна позволяли догадаться и о том, что мать с дочкой зимой дармовой хлеб не ели.

«Как знать, – подумали и Улис, и Вилимас, – может, одному из нас посчастливится в рубашке из этого полотна щеголять, а то и спать на льняных простынях». И такая сладкая истома охватила парней, что они испуганно вздрогнули, когда вдруг услышали за спиной крик.

– Чтоб вам пусто было! Заразы окаянные, господи прости! – затараторила выскочившая из дому пухлая бабенка. – Носит вас, ироды! Кыш отсюда! Вот я вас сейчас!.. В другой раз будете знать!

Но тут она заметила двух незнакомых парней, ойкнула и залилась краской. А потом неожиданно ласковым голоском пояснила:

– Курочек вот отчитать решила. А вы небось подумали, что вас? Мне тут Лина сказывала, знаю, кто вы такие. Ради бога, только копайте, ищите, землю не щадите. Намаялись мы, иссохли, как те кадушки без воды. Кыш, окаянные! – женщина снова набросилась на птиц. – Коли здесь побудете, гоните их прочь, я побегу поесть вам сготовлю.

И вдовушка, давно разменявшая пятый десяток, так глянула на парней, будто пером павлиньим по щекам провела… Улис подмигнул Вилимасу:

– Ну, сваток… что ты на это скажешь?

– Иначе, видать, ничего не выйдет, – ответил Вилимас, – ты приударь за дочкой, а я за вдовушкой…

– Ну уж нет! – возразил Улис. – Давай лучше уговоримся так: кто воду найдет, тот и к Лине посватается.

На том и порешили, хотя Вилимас наперед знал: не найти ему без Улиса воду эту. Отшвырнул он в сторону ивовый прут, уселся под деревом и стал прилаживать косу к косовищу. Дескать, гори он ясным огнем, этот несчастный колодец. Пока Улис излазит со своим прутиком все зауголья, он успеет выкосить крапиву под забором, нарежет одуванчиков свиньям или на худой конец кур пошугает.

Но и это дело у Вилимаса не клеилось: лопнуло еловое корневище, которым он прикреплял косу. Покуда в овине пучок конопли искал, покуда растеребил его да свил веревку, Улис успел на водоносную жилу напасть. Затачивая лопату, крикнул он Вилимасу:

– Иди подсоби! Глина закаменела – не прокопаться! Тот подошел, покружил немного с веточкой и сказал, как отрезал:

– Может, какая буренка поутру малую нужду и справила, а только водой тут и не пахнет.

Улис рассмеялся и, поплевав на ладони, начал снимать дерн. Вилимас взял у него брусок и вернулся к своей косе. И тут то ли косовище соскользнуло, то ли он, правя серп, неловко задел лезвие, но только вдруг чик – и порезал себе палец чуть не до самой кости. Зажав рану, Вилимас стал озираться в поисках подорожника, и взгляд его упал на листья мать-и-мачехи возле плетня. Парень знал, что растение это пускает корни там, где они могут дотянуться до подземных вод. Обрадовался Вилимас, залепил кое-как листком порез – ив избу: пусть Каролина с мамашей присыплют ее сахаром или паутину приложат.

– Эй, куда ты?! – крикнул издалека товарищ,

Вилимас на ходу поднял над головой окровавленную руку, но другу показалось, что тот ему кукиш показывает. И впервые в сердце Улиса шевельнулся червячок ревности. Немного спустя его позвали на обед, и за столом он увидел Вилимаса с перевязанной рукой, а досада все не проходила.

За борщом Каролина, облупливая для Вилимаса картофелину, все допытывалась, не больно ли, может ли тот пошевелить пальцем, а Улиса, казалось, и не замечала вовсе. Только мамаша все тараторила про колодец – дескать, давным-давно здесь замок за каменной оградой стоял, поместье богатое находилось, стало быть, я колодец где-нибудь отыщется. Только вы, ребятки, поищите хорошенько, а за ней дело не станет – и накормит вволю, и спать уложит не на сеновале, как Шяудкулис, а в горнице, на мягкой белоснежной постели, где Каролина уже и постелила им.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Г е л г а у д а с – вождь крестьянского восстания в Литве в 1831 году.

Вернуться