Михаил Александрович Абрамов
Шотландская философия века Просвещения

ВВЕДЕНИЕ

Ренессансное открытие феномена человека, ставшего объектом удивления, восхищения и опасений, сопоставимо с великими географическими открытиями и, как бы предвидя упразднение Коперником центрального положения Земли в космосе, возвеличивает его достоинство в мире. Человек снова становится мерой всех вещей, небесных и земных, мерилом красоты, добра и истины.

Британские острова также были захвачены глобальным переворотом. Блестящий расцвет культуры в период правления королевы Елизаветы в полной мере это подтверждает. Новое действующее лицо Истории в пьесах Шекспира осознало себя таковым. Весь мир театр и люди в нем актеры. Возможности человеческого слова и дела были с ошеломляющим многообразием явлены великой литературой эпохи.

Обычно запаздывающая философия тут шла в ногу со временем, рядом с Шекспиром, Марло, Джонсоном, поэтами метафизической школы Д. Дэвисом, Д. Донном, Джорджом Гербертом, брат последнего философ Эдвард Герберт разрабатывает основы естественной религии – деизма (19),[1] Фрэнсис Бэкон создает грандиозный план восстановления наук (37.I), и в том числе науки о человеке, причем импульс его теоретической мысли оказался столь мощным, что Д. Юм сравнит пройденный путь от Бэкона до «поздних английских философов», таких как Локк, лорд Шефтсбери, м-р Хатчесон, д-р Батлер с эпохой развития философии от Фалеса до Сократа (см. 131.I, 57).

Между тем в данных хронологических пределах в истории Великобритании можно явственно различить три периода. Первый – дореволюционный период, выдвинул зачинателя философии Нового времени Ф. Бэкона. Его акме приходится на относительно спокойное, если не считать первых лет, правление Якова I Стюарта. Высокое социальное положение, достигнутое собственными талантами, известный снобизм (Гарвей как-то заметил, что Бэкон философствует как лорд-канцлер), не поколебленная бесславным окончанием политической карьеры убежденность в призвании восстановителя наук – все это выработало отстраненный взгляд на человеческую природу sub specie aeterni, весьма подходящий для составления долговременной программы исследования трех основных объектов познания: Бога, Природы и Человека.

Роспись наук о духе и теле человека является по существу стратегическим планом самопознания человека, поскольку его следует осуществлять на основе трех основных познавательных способностей людей – памяти, рассудка и воображения с учетом призраков или идолов человеческого ума, мешающих объективному познанию.

Вместе с тем исходная позиция составителя всеобъемлющей программы исследований предусматривает особое, привилегированное положение боговдохновенной теологии в росписи наук, разрабатываемых рассудком. Аналогично положение в исторических науках, курируемых памятью, где отдельной строкой выделена церковная история, состоящая из истории церкви, истории пророчеств и истории возмездий. Все это позволяет предположить, что классификация наук составлена исключительно для христианской части человечества.

Современник Бэкона, друг Гроция лорд Эдвард Герберт посол Англии во Франции, затем ирландский и английский пэр, в книге «Об истине…», изданной на латыни за год до смерти Бэкона, пошел другим путем и предложил альтернативную рационалистическую систему человеческих познавательных способностей, к которым, собственно, и сводится духовная конституция человека. Автор попытался преодолеть монополию христианства на религиозную истину, утверждая, что истинность любой религии определяется ее отношением к аксиоматическим Общим Понятиям (ОП). Не удивительно, что некоторое время ему приписывали авторство знаменитого «Трактата О трех обманщиках» и впоследствии нарекли одним из «отцов» деизма.

Через какие-нибудь двадцать-тридцать лет добрую, старую Англию было не узнать. Все снялось со своих мест, в стране полыхала гражданская война (по другой оценке – «великий мятеж»). Точка зрения вечности, а вместе с ней академизм бесследно улетучились. Исследования человеческой природы стали злобой дня. Они вызывали такие же ожесточенные споры, как и библейские тексты, ставшие боевыми лозунгами. Природа человека, ранее изучаемая теоретически, в статике, пришла в движение и заявила о себе во весь голос.

Подмеченное Юмом неупоминание гражданских свобод в исторических хрониках Шекспира ныне с избытком компенсировалось: и в парламенте и на улицах о них только и говорили.

Реанимированное Г. Гроцием (1583–1645) естественное право становилось авторитетнее божественного права, что проявилось в процессе над королем Англии Карлом I, который был приговорен к смертной казни как частное лицо, совершившее преступление против общества. В тексте приговора он квалифицирован как тиран, изменник, убийца и враг общества. Вина тирана заключается в нарушении естественного права и общественного договора, на нем основанного. В этом случае народ использует свое право на сопротивление против суверена. Элементы естественного права вошли в создающиеся нормы международного права, впервые опробованные в Вестфальском мирном договоре, образовавшем на месте Священной Римской империи 355 самостоятельных государств.

Однако философская оценка происходящей в сороковые годы и позже смуты в Англии зависела от понимания природы человека и сути естественного права (149). Один из крупнейших мыслителей этого периода Т. Гоббс (1588–1679) все современные события воспринимал как опасную манифестацию подлинной природы человека, грозящую возвратом в естественное состояние войны всех против всех.

Спасение от грозящей катастрофы виделось Гоббсу в новом понимании общественного договора, что развязывало руки властям предержащим. Оно предполагало: беспрекословное подчинение подданных государственной власти залог стабильности общества, санкцию на любые меры для достижения этой стабильности, контроль государства над всем, что может нарушить общественное спокойствие. Это относится и к религии. Опыт реформации Генриха VIII, объявившего себя примасом Англиканской церкви, признавался Гоббсом образцовым. Государство, правитель или собрание вправе издавать любые законы для самозащиты и сохранения спокойствия в обществе.

Этический, политический и правовой релятивизм Гоббса, обоснованный в его главной книге Левиафан (в различных изданиях Левиафан принимал на титуле книги облик то Кромвеля, то Карла II), показался кембриджскому платонику Ральфу Кедворту (1617–1688) реанимацией доктрины античных софистов, раскритикованной еще Платоном. Кедворт, а позднее С. Кларк (корреспондент Лейбница в их знаменитой переписке. См. 74.I.) противопоставляет ей учение о вечных и неизменных истинах (в том числе морали), изменить которые не волен и сам Бог.

Как известно, смута в Англии имела счастливую развязку – Славную революцию, позволим себе употребить это выражение без кавычек. Так остановился, по выражению Юма, «маятник» исторического процесса, качавшийся от абсолютизма к республике и обратно и замерший посередине на конституционной монархии.

Торжество победителей получает выражение в философских и политических сочинениях Джона Локка (1632–1704), созданных в годы лихолетья и опубликованных сразу после Славной революции. Локк, разумеется, иначе оценивает естественное состояние, чем Гоббс, так же как и общественный договор между сувереном и подданными. Его соблюдение обязательно не только для подданных, но и для суверена.

Локк ставит перед собой задачу закрепления политических и социальных результатов Славной революции. Он ищет эффективные превентивные меры защиты естественных прав человека и гражданина и средства предотвращения рецидивов абсолютизма.

Его этическая теория, однако, достаточно традиционна и лояльна к установленной церкви. В отличие от Кедворта Локк приписывает Богу волюнтаризм в установлении критериев Добра и Зла – человек, деятельная свободная личность добывает знание собственными силами и благоразумно принимает установленные Богом заповеди, памятуя о воздаянии и каре в будущем состоянии. Этот религиозный легализм снова превращает христиан в «избранный народ», единственный из всех, имеющий шанс спастись. Тем не менее влиятельный защитник веротерпимости Локк допускает сосуществование в гражданском обществе различных сект, исключая папистов и атеистов, первые из которых готовы, придя к власти, уничтожить все культы, кроме католицизма, вторые же вообще искоренят всякую религию.

Билль о правах, принятый парламентом в 1689 г., дополненный в 1696 г. упразднением цензуры, начинает третий период, период становления коммерческого общества после Славной революции. Даниель Дефо в своих путевых очерках «Путешествие вокруг всего острова Великобритания» (1724–1726) представил обнадеживающую картину народной жизни в начале и середине царствования королевы Анны (1702–1714) (См. 178).

Оптимизм, но метафизического свойства, сквозил в красноречивых писаниях лорда Шефтсбери, разрабатывавшего доктрину вселенской гармонии макро– и микромира – природы и человека. Сентиментальный граф уповал на моральное чувство прекрасной добродетели и противопоставлял virtuosi, преисполненных возвышенными чувствами (sentiments) и восторгающихся моральными и природными красотами, пронырливым выжигам – гоббистам, которые нашли, однако, апологета в лице врача Мандевиля, высмеявшего непрактичный идеализм благородного лорда (см. 83. Также: 112).

Между тем Век Просвещения вступает в свои права (186). Резко увеличился выпуск книг и периодических изданий. Начинается издание Британской Энциклопедии. Идут нарасхват выпуски журналов Аддисона и Стила, взявшихся за культурное воспитание истинных «виртуози» из неотесанных городских и сельских джентльменов (см. 60).

В ответ пошла обильная моралистическая критика коммерциализации общества, которая связывала неразборчивое в средствах стремление к выгоде с нравственным разложением и упадком религиозного чувства в стране.

Архиепископ Кентерберийский писал в пастырском послании 1738 г.: «Открытое, явное неуважение к религии сделалось, благодаря множеству разнообразных пагубных обстоятельств, отличительной чертой нашего века…Над христианством теперь смеются и надругаются почти без всякого стеснения, а над учителем христовой веры – даже без малейшего стеснения» (Цит. по: 45, 109–110, см. Также: 1, 3).

Из внешнеполитических событий постреволюционного периода выдающуюся роль сыграло заключение в 1707 г. Унии с вековечной соседкой и соперницей и в то же время близкой родственницей Шотландии по языку – Англией. Эта Парламентская Уния отличалась от «личной» Унии, когда в 1603 г. на английский престол взошел шотландский король Яков I, сын казненной Марии Стюарт. Результаты «официальной» Унии 1707 г. позволили провести в Шотландии важные социальные и экономические преобразования, ценой политических потерь – роспуск собственного парламента и упразднения монополизма пресвитерианской национальной церкви. Либерализация экономики, университетской и религиозной жизни дали стране те же возможности и преимущества, что были завоеваны продвинутой Англией, но вместе с ними Шотландия получила и те же социальные и нравственные проблемы (58, 165, 94, 199). Образовавшееся единое культурное пространство сделало теоретические баталии вокруг наследия Гоббса, Локка, Шефтсбери и др. актуальными, «своими» для философов и моралистов Шотландии.

Таковыми они были и для Фрэнсиса Хатчесона, учившегося в университете Глазго в 1710–1716 гг. и издавшего анонимно в Лондоне в 1725 году два Трактата «Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели», в коих он встал на защиту благородной теории Шефтсбери от нападок Мандевиля. Речь шла, собственно, о защите достоинства человека. Нельзя все мотивы человеческих действий и критерии его оценок сводить к корыстолюбию, стремлению к частной выгоде. Изначально общественная природа человека высшим стремлением и достоинством людей делает общественное благо. Вскоре выходят еще два трактата о страстях (аффектах) и Иллюстрации к (теории) морального чувства.

В 1730 году Хатчесон становится профессором моральной философии в Университете Глазго и там развертывается его замечательная педагогическая, просветительская и теоретическая деятельность, заложившая идейные основы впечатляющего расцвета культуры в Шотландии и в частности философской культуры. За Хатчесоном последовала целая плеяда замечательных мыслителей, связанная с ним духовными узами. Имена Д. Юма, Г. Хоума, А. Смита, А. Фергюсона, Т. Рида, еще при их жизни составили мировую славу Шотландии.

Первым среди них безусловно следует признать Давида Юма, «возмутителя спокойствия» не только в стане клерикалов, но и смущавшего своими бесстрашными парадоксами и самих просветителей. Так его ближайший друг и ученик А. Смит не решился взять на себя издание рукописи «Диалогов о естественной религии», несмотря на настоятельные просьбы Юма, жить которому оставалось совсем недолго. Юм предпринял героическую попытку полной секуляризации науки о человеческой природе, о чем не смели даже помыслить его предшественники и последователи. Юм, как и его философы-соотечественники, вскоре стал известен на континенте, и французское, немецкое и российское просвещение испытало благотворное влияние великих шотландцев (5; 54; 145; 162).

Мы назвали главные персоналии, предлагаемого исследования британской философской антропологии XVII(XVIII вв. Следует заметить, что основное внимание в предлагаемой работе будет уделено двум шотландским мыслителям: Хатчесону и Юму, «свежо и нервно» воспринявших у своих английских предшественников проблематику человеческой природы. Мы оставляем на будущее анализ учений о природе человека и его общественном бытии других великих шотландских философов XVIII века, в первую очередь А. Смита, А. Фергюсона и Т. Рида.

Что касается содержательного анализа проблем человеческой природы, то основное внимание в данной работе уделяется метафизическим и гносеологическим основаниям и установкам философской антропологии, обоснованию теории морали, в том числе решению проблемы свободы воли, проблеме онтологии естественного права, переход от естественного к гражданскому или политическому состоянию, в том числе происхождение государственной власти путем общественного договора. Также учтена тесная связь всех этих проблем с религиозными и идеологическими доминантами; учтен также и контекст конкретной истории Великобритании в дореволюционный, революционный и постреволюционный период.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЕК ГЕНИЕВ В АНГЛИИ

1. Накануне революции. Ф. Бэкон и Э. Герберт, эмпирик и рационалист

Признанный родоначальник новой философской традиции в Британии Фрэнсис Бэкон наметил основные направления развития философской мысли, сформулировал общие черты ее метода (90, 118). Набрасывая план Великого восстановления наук, Бэкон определил троякий объект философского познания: Бог, Природа и Человек. Осуществляется познание на основе метода индукции тремя духовными способностями человека – памяти, рассудка и воображения и таким образом человек снова признается «мерой всех вещей», в том числе самого себя, как объекта познания.

Но Бэкон на этом не останавливается и ставит принципиальный методологический вопрос самокритики человеческого познания. Это не критика схоластики или заблуждений древности, это «идолы, которыми одержим дух», идолы человеческой субъективности, выдающей призраки, которыми она одержима, за реальность. Бэкон, впрочем, не надеется полностью очистить дух от иллюзий. Если от двусмысленного употребления слов и непроясненных терминов, приобретенных из мнений и учений философов, богословских предрассудков, можно освободиться, то врожденные призраки «присущи природе самого разума» и они пребудут с человечеством вовеки.

Бэкон полагает, что с учетом некоторых поправок на индивидуальные и общечеловеческие несовершенства чувств и наше сознательно критическое изобличение прирожденного человеческого разума мы получим в результате очищенное объективное знание, в котором природа вещей не будет существенно искажена нашей собственной природой. Этот итоговый объективизм воплощен в афористическом высказывании: истина бытия и истина познания – это одно и то же и отличаются друг от друга не более, чем прямой и отраженный луч (37.I, 109).

Критика идолов так же как и позитивная классификация наук оказала долговременное влияние на последующее развитие философской мысли не только в Великобритании.

В развернутой далее классификации наук Бэкон подразделяет учение о человеке на философию человека как такового и гражданскую философию, изучающую человека общественного.

Философия человека состоит из общего учения о природе и состоянии человека, подразделяемое на учение о человеческой личности, и учение о связи тела и души, которые предполагают учение о боговдохновенной душе, учение о чувственной душе, где наряду с изучением способности чувствовать изучаются произвольные движения, т. е. свобода воли. Предусматривается также наука о субстанции и способностях души. В рамках исследования души планируется разработка этики (учение о благе, георгики души и приложение о гармонии между благами души и тела). Особняком стоит раздел философии человека, названный гражданской наукой, а в ней учение о правлении или государстве.

В той или иной мере эта программа получила воплощение в трудах последующих поколений философов Великобритании. Разумеется, в ходе реализации она была скорректирована, изменились соотношения ее частей. Так меньше внимания философы уделяли исследованиям связи ума и тела, поскольку изучение устройства тела вообще было отдано на откуп физиологам и анатомам. Гоббс вообще попытался снять проблему, отрицая существование бестелесного. Кое-что по этому вопросу можно найти и у Юма. Положение в этой области начало изменяться только после работы Д. Гартли «Размышления о человеке, его строении, его долге и упованиях» (1749) (см.: 20. III.).

Сам Бэкон считал плодотворной попытку дать описание того, «каким образом душа и тело взаимно раскрывают друг друга, исходя из состояния тела и акциденций духа. Первое порождает физиогномику, которая по строению тела и чертам лица определяет душевные наклонности, второе дает толкование естественных снов, раскрывающих состояния и положения тела, исходя из движений души» (см.: 37.I, 242–243).

Говоря о телесной локализации некоторых духовных феноменов, Бэкон выражает некоторое сомнение в справедливости мнения Платона, поместившего интеллект в мозгу, дерзость (мужество) в сердце, похоть и чувственность в печени. Но нельзя считать правильным помещение всех интеллектуальных способностей (воображение, рассудок, память, ставших впоследствии основаниями классификации наук) в желудочках мозга.

Учение о человеческом теле состоит из четырех разделов: медицина, косметика, атлетика и наука о наслаждении. Это разделение вызвано существованием четырех благ человеческого тела: здоровья, красоты, силы и наслаждения. Набросок программы медицинских исследований содержит методические и методологические указания, такие как рекомендация развивать сравнительную анатомию и призыв восстановить практику ведения записи истории болезни, внедренную Гиппократом, но затем забытую. Однако знаменательный «прокол» с открытием Гарвеем кровообращения высвечивает близорукость классификатора в вопросах реальных путей развития науки о человеческом теле.

Наука о человеческой душе, «из сокровищницы которой вышли все остальные науки», различает душу, наделенную разумом, которая является «божественной», и душу, не наделенную разумом, общую у нас с животными" (37.I, 267). Этим подразделением Бэкон резервирует место в своей классификации для религии откровения.

Исследование о Разумной душе Бэкон называет учением о боговдохновенной душе, ее сотворенная часть рассматривает учение о чувственной или созданной душе. Боговдохновенная душа происходит от духа Божьего, именно она бессмертна и называется духом. Чувственная душа представляет из себя набор элементов.

Бэкон высказывает неудовлетворение состоянием изучения «земной души», в том числе решением вопроса о ее субстанции. В недалеком будущем этот вопрос станет чрезвычайно актуальным и потребует новых подходов, – предсказывает он. Что могут дать для этого учения «конечная причина», «форма тела» и тому подобные логические пустяки?

В отличие от субстанции способности души прекрасно известны: это интеллект, рассудок, воображение, память, влечение, воля, наконец все то, чем занимаются логика и этика (37.I, 269). Характерно, что все эти способности, их происхождение прежде всего необходимо исследовать с точки зрения физики в той мере, в какой они врождены душе и неотъемлемо принадлежат ей, отнеся к логике и этике лишь исследования их применения и их объектов (там же). Довольно загадочное заявление, поскольку неясно, что остается на долю боговдохновенной души. Кроме того, вызывает вопросы и два приложения раздела о способностях души: учение о естественном предвидении и учение о чарах.

Наконец, весьма важен и проект развития исследований, касающихся главным образом способностей низшей или чувственной души, тесно связанной с органами тела. Это учение о произвольном движении, в котором следует изучить «механизм воления», каким образом сжатия, расширения и волнения духа, вне всякого сомнения являющегося источником движения, могут сгибать, поднимать, толкать огромное плотное тело (37.I, 272). Бэкон проходит в непосредственной близости от психофизической проблемы Декарта. Полному тождеству проблем мешает лишь признание чувственной души телесной и материальной субстанцией.

Как уже указывалось, в душе есть способности, связанные с логикой и этикой. Наука об интеллекте – логика, «заведующая» просветлением ума и ее близнец – наука о человеческой воле, тесно связаны друг с другом, поскольку во всей Вселенной не существует более глубокой симпатии, чем та, которую испытывают друг к другу истина и добро. Это замечание свидетельствует, что для Бэкона пока не существует этической проблемы дистинкций добра и зла, которая, как мы увидим, будет занимать последующие поколения британских философов.

В учении о способностях и объектах способностей человеческой души Бэкон рассматривает человека как такового, вне его социального бытия. Эти способности – природные данные человека. Логика изучает процессы понимания и рассуждения, этика – волю, стремления и аффекты, первая рождает решения, вторая – действия. Посредником этим способностям служит воображение. Оно всегда предшествует произвольному действию и возбуждает его. Обращенное к разуму, оно несет на себе отпечаток истины, обращенное к действию выражает добро.

В седьмой книге Восстановления наук этика как наука, наблюдающая и изучающая человеческую волю, становится предметом более пристального рассмотрения (67). Проблемная ситуация рисуется следующим образом: волю направляет правильно организованный разум, но (ее) сбивает с пути кажущееся благо. Волю приводят в действие аффекты, прислуживают же ей органы тела и произвольные движения (37.I, 385). Этим Бэкон описывает волевой акт целиком. Разум задает истинную цель, но аффекты, соблазненные кажущимися или близлежащими благами, направляют волю в другую сторону. Они же включают в действие органы тела. Произвольные, т. е. осознанные движения есть результат выполнения команды. Это означает, что Разум не всегда может проконтролировать действие воли и это затрудняет достижения благой жизни, добродетели.

Бэкон призывает обратить внимание на практическую сторону проблемы устройства человеческой души, но не отменяет исследования возвышенных предметов. Соответственно этика подразделяется на две части: теоретическую и практическую, первая из которых должна учить об идеале или образе блага, а вторая (устанавливать правила, руководствуясь которыми душа приспосабливает себя к природе блага.

До сих пор Бэкон сочувственно цитировал высказывания древних об этическом идеале добродетели, которые почти не утратили всей истинности и здравого смысла. Но как правоверный христианин он должен признать их достижения недостаточными. Благочестивые и ревностные усилия теологов оставили позади языческих философов, сделав их учения морально устаревшими в существенных пунктах, поскольку христианство ввело новое понимание совести, греха и обязанностей.

Бэконовское понимание одного из основных этических понятий – блага – также оказалось весьма плодотворным и нашло последователей. Из двух его разновидностей (индивидуального и общественного) решительный приоритет отдается общественному благу, которое связывается с христианским идеалом благой жизни. Восстановитель наук замечает, что ни одна философская школа или секта, ни одно религиозное учение не возвысило до такой степени значение общественного блага и не принизило значение индивидуального, как это сделала святая христианская вера. Возможно, государственный муж имел в виду огосударствленную англиканскую версию христианства.

Индивидуальное благо разделяется на пассивное и активное. Пассивное состоит из блага сохранения и блага совершенствования. Активное благо связано со стремлением распространять и умножать. Активное личное благо иногда может совпасть с общественным благом.

Общественное благо обычно обозначают термином долг (officium), так как этот термин касается, собственно, души благорасположенной к другим, правильно организованной в своей собственной структуре (37.I, 398). Речь здесь идет об управлении собой и о власти каждого над собой, и это благо разделяется на общие обязанности и обязанности специальные, вытекающие из занятия, профессии, призвания, сословия личности и занимаемого положения. Первый подвид хорошо и тщательно разработан как древними философами, так и учеными нового времени. Что касается второго, тут Бэкону предоставляется (возможно, им самим созданный!) случай польстить Его Величеству Якову I, которому, собственно, и адресована книга и вознести до небес его «превосходнейшее произведение» «Об обязанностях короля», сочинение, «которое собрало и включило в себя множество сокровищ, как явных, так и скрытых, из области теологии, этики и политики и немалого числа наук…» (37.I. 399).

Присовокупив к изложению учения о благе противостоящее ему учение об обманах, ухищрениях, мошенничествах и пороках, сопутствующих им, и подчеркнув его значение, ибо искреннее, непредвзятое отношение к предмету в серьезном и умном исследовании может стать одним из самых прочных оплотов добродетели и честности (см.: 37.I. 401).

Характеристика учения об идеале или благе заканчивается вполне благочестиво: пусть люди стремятся к тому, что сейчас является справедливым и хорошим, предоставив божественному провидению заботу о будущем. Весьма неопределенный совет, поскольку, кажется, рекомендует легальный позитивизм или моральный релятивизм.

Наименее разработанной частью этики является раздел о воспитании и самовоспитании души. Оптимальное соотношение души и тела основывается на латинской поговорке «в здоровом теле здоровый дух» – (in corpore sano mens sana). Телесное благо складывается из здоровья и красоты, сил и наслаждения. Душевное же благо это душевное здоровье, недоступность волнениям, украшенное истинной нравственностью, мужественной и способной вынести все испытания жизни. Все это уже найдено древними. Бэкон как христианин может поспорить с ними только относительно содержания истинной нравственности.

На этом рассмотрение основных наук, необходимых для изучения человека как такового, состоящего из души и тела, заканчивается.

Теперь Бэкон приступает к росписи наук о человеке, изучающих его связи и отношения с обществом. Этому посвящена восьмая книга, в которой особенно сказывается влияние августейшего адресата сочинения «О достоинстве и приумножении наук».

Опыт собственной головокружительной карьеры Бэкона, которому случалось в отсутствии короля управлять всем королевством, также повлиял на содержание и изложение гражданской науки, рассматривающей три важнейшие функции общества в трех разделах – учение о взаимном обхождении, учение о деловых отношениях и учение о правлении или о государстве.

Толкование объявленных проблем начисто лишено драматизма, что должно демонстрировать августейшему читателю полное благополучие в вверенной ему Богом державе. Только в третьей главе автор поясняет, что раздел науки о власти, т. е. о государстве, здесь представлен не будет, но будет указан путь к созданию двух наук, не существующих в настоящее время, а именно учения о расширении границ державы и учение о всеобщей справедливости или источниках права.

Было бы чрезвычайно интересно узнать мнение профессионального юриста и крупного государственного деятеля на этот счет, ведь именно в это время Гуго Гроций писал свою эпохальную книгу «О праве войны и мира», в которой возрождалась идея естественного права и разрабатывались основы международного права (50).

Интерес подогревается тем, что Бэкон заявляет о компетентности только политических деятелей в этих вопросах, поскольку профессиональные юристы скованы корпоративными предрассудками и не могут высказать свободное мнение. Однако приведенный Бэконом образец Трактата о всеобщей справедливости или об источниках права дается в форме афоризмов, что само по себе затрудняет полемику и оставляет автору множество лазеек. Основное внимание уделено частным, «техническим» вопросам осуществления права. Не затрагивается вопрос происхождения права, но только констатируется, что в гражданском обществе господствует или закон или насилие, которое иногда принимает обличье закона.

Предотвращение несправедливости и обид, которые могут коснуться каждого, таково основание частного права. Таким образом конъюнктурные соображения заставляют могущественную группу общества принять соответствующий закон. Если в результате определенных условий эпохи и общего характера преступлений окажется, что какой-нибудь закон угрожает интересам более значительной и более могущественной группы людей, чем та, интересы которой он охраняет, то эта группировка уничтожает закон, и это случается довольно часто (см.: 37.I, 485). Так эмпиризм Бэкона склоняет его к легальному позитивизму.

Великий канцлер-философ, однако, пытается выправить положение и указывает, что частное право находится под опекой и покровительством общего права, которое распространяется также на религию, армию, общественный порядок, благоустройство, богатство, вообще на все, что имеет отношение к благу государства. Основной целью всех законов, для достижения которой они должны направлять все свои постановления и санкции, – это счастье граждан. Идеальная картина. Осуществима ли она на практике?

Рецепты столь же стерильны – если благочестие и религия наставят граждан на правильный путь, если армия будет надежной защитой от врага, если законы будут охранять граждан от несправедливости отдельных лиц и от мятежей, если граждане будут повиноваться приказаниям властей, если они будут жить и процветать в достатке и изобилии, то значит благо государства достигнуто.

Но что произойдет, если не… Религия не наставит, армия не защитит, законы не предохранят и т. п. Ведь Общее право все-таки будет существовать. Значит, проблема в том, что делает его подлинно легальным. У Бэкона этот вопрос не поднимается. Основное внимание уделено практическим мерам предотвращения социальных бурь. Именно в таком ключе говорится о четырех столпах правления религии, правосудии, совете и казне. Нужно не допускать расшатывания их всех. Причины же, коими вызываются мятежи, двоякие: великий голод и великое недовольство (37.I, 380 и далее). Поскольку в государстве существуют два сословия: дворянство и простой народ, то государю всего надежнее заручиться расположением простого народа, ибо сам народ не скор на подъем, если его не подстрекают вельможи. Следует даровать народу некоторые вольности, возможности приносить жалобы и изливать недовольство. Вместе с тем не следует приписывать народу чрезмерное благоразумие, так как он зачастую противится собственному своему благу.

Другое средство – открытие торговых путей, поощрение мануфактур, усовершенствование земледелия, регулирование цен на все предметы торговли, уменьшение налогов и пошлин и т. д. В своей Истории правления Генриха VII (38) Бэкон упоминает еще один действенный способ – разумная аграрная политика, обеспечивающая подданному довольство и независимость посредством установления необходимых для жизнеобеспечения размеров ферм и земельных участков.

Мировоззренческий горизонт Бэкона вольно или невольно был ограничен его положением главного советника Якова I. Бэкон готов был потворствовать припадкам абсолютизма этого ученого монарха. Он внимательно изучал недавнюю историю Англии, в частности правление династии Тюдоров, и почерпнул из нее важные уроки, помогающие сохранить стабильность в обществе и предотвратить надвигающийся кризис, однако не указал королю на опасность роспуска Парламента в 1614 г. и вовсе не учел богатейший и поучительнейший опыт борьбы за независимость Голландии и буржуазной революции, произошедшей там в конце XVI столетия.

Типична для автора «Восстановления наук» трактовка вопроса о боговдохновенной теологии и о законном использовании человеческого разума при решении вопросов божественных, как то: учение о степенях единства в государстве Божием и учение об эманации Священного писания. Они рассматриваются в девятой книге «О достоинстве и приумножении наук», причем при помощи света естественного «в утлом челне человеческого разума», а не на корабле церкви, вооруженном божественным компасом.

Источником священной теологии является Слово и Пророчества Божии, а не естественный свет и требование разума. Но откровение касается и сферы морального закона, значительная часть которого недоступна по своей возвышенности для естественного света. Означает ли это, что его происхождение из свободной божественной воли делает эту часть иррациональной и необъяснимой?

Далее Бэкон указывает, что люди от природы обладают некоторыми нравственными понятиями, сформированными под влиянием естественного света и естественных законов, такими как добродетель, порок, справедливость, несправедливость, добро и зло. Это то содержание нравственности, которое похвально разработано античными мудрецами. Что же остается? Остается та часть христианской морали или нравственности, которая была не доступна язычникам и дарована человечеству только с откровением.

Контакт происходит, по-видимому, так: естественный свет озаряет душу человека неким прозрением, повинуясь закону совести. И тут оказывается, что душа становится причастной новому свету, помогающему увидеть и понять совершенство морального закона, однако этот новый свет веры не является абсолютно прозрачным, в какой-то мере помогая прежде всего разоблачению пороков, но не давая достаточно полного представления о том, в чем состоит наш долг (37.I. 515). С одной стороны, нравственные понятия образуются индуктивно, из опыта, но содержание важнейшего для жизнедеятельности понятия долга диктуется откровением. Причем некоторые предписания веры могут вызвать смех у людей, наделенных естественным разумом.

Что же заставляет тогда следовать предписаниям, несмотря на их нелепость? И если в случае неповиновения предписаниям нас соблазняет естественный свет, то не означает ли это, что именно рассудок является ответственным за порочность человека и его отпадение от истинной веры? Всех последующих эмпириков ожидали большие трудности с такими фундаментальными понятиями этики, как свобода и долг.

Но принципиальный вопрос остается непроясненным: поддерживает ли Бэкон позицию божественного волюнтаризма в вопросе о моральных дистинкциях, которую занимал Дунс Скот?

В пользу позитивного решения, пожалуй, свидетельствует бэконовское сравнение основных положений религии с правилами и законами шахмат, установленных произвольно, которые следует принимать такими, какие они есть, не пытаясь понять почему они такие, а не другие. Но признание божественной воли, произвольно установившей критерии добра и зла и различные нравственные правила и нормы, благочестиво принятые христианской частью человечества, сразу ставит «вне игры» все остальное человечество, которое не знает игры в шахматы или не желает играть в них, а довольствуется собственной традиционной игрой в нарды.

То, что Бэкон был далек не только от решения, но даже от обсуждения проблемы «Трех обманщиков», наглядно видно из его утопического проекта «закрытого» христианского технократического общества в «Новой Атлантиде».

Фрэнсис Бэкон прикоснулся к одной из тайн человеческой природы, поставив вопрос как возможно объективное знание, на основе человеческих способностей. Но сущность человека не исчерпывается познавательной деятельностью, он еще и активное существо, преследующее другие человеческие цели, главное действующее лицо Истории, каковым во времена Бэкона он начал себя сознавать и потому не меньшей тайны касается вопрос, как возможна человеческая История и ее постижение человеком, что также было предусмотрено в бэконовской росписи наук. Бэкон не дожил до наполнения живым историческим опытом его схемы политической активности человека в годы великих потрясений и, кажется, проигнорировал опыт Нидерландской революции, поэтому раздел Философии человека, названный гражданской наукой, оказался наименее разработанным.

Незадолго до смерти Ф.Бэкона в Париже была издана книга «Об истине» английского посланника во Франции Эдварда Герберта Черберийского, который как и Бэкон преуспел на королевской службе, но в отличие от последнего его успешная карьера не прервалась непристойным образом, а, напротив, Герберт стал ирландским, а затем английским пэром и бароном. Он родился в 1583 г. и умер в 1648 г., приняв в конфликте палаты общин с королем сторону парламента. Его книга, полное название которой «Об истине, поскольку она отличается от откровения, правдоподобного, возможного и ложного» (203), посвященная каждому здравомыслящему и непредубежденному читателю, была в рукописи прочитана автором Г. Гроцию и одобрена им. Написанная на «странной латыни», по замечанию одного из комментаторов, она трижды (в Англии впервые в 1633 г.) издавалась при жизни автора и была удостоена критики Д. Локка в первой книге «Опытов о человеческом разумении».

Философия Э. Герберта – форсированный гносеологический объективизм, вмонтированный в человеческую природу. Несмотря на недоступность для человека полной истины о событиях прошлого и будущего времени Герберт ставит стратегической целью поиск всеобщей природы вечных истин, которые доступны каждому нормальному человеческому существу. Единство человеческой природы состоит в одинаковом восприятии истины. Отклонение от всеобщего согласия патологично. Главная задача формулируется в теологических терминах: примирить Природу или Универсальное провидение с Благодатью или специальным (индивидуальным) провидением (личной судьбой человека), т. е. гармонизировать единичную судьбу с всеобщей истиной. Это намерение можно понять как растворение субъективного в объективном, причем, как выяснится позже, субъективным нельзя быть даже Богу.

Гармония специального и общего провидения возможна на основе Истины, которая обладает следующими характеристиками: 1. Истина существует. 2. Она вечна. 3. И вездесуща. 4. Она раскрывает себя через явления. 5. Существует множество истин, как и различий вещей. 6. Установление различий находится в компетенции наших духовных способностей. 7. Существует истина всех истин (204, 83–89).

Но это еще не все – сама истина опирается на нечто внеразумное. Э. Герберт поясняет: истина подразумевает преобладающую веру в Общие понятия (ОП), лежащие за пределами Разума и немедленно принимаемые как аксиомы, на основании которых ведутся доказательства, несмотря на то, что они не предвосхищаются нашими способностями. Эти ОП весьма похожи на платоновские идеи, в то время как аксиомы понимаются в духе Аристотеля: это начала, которые «необходимо иметь каждому, кто будет что-то изучать» (24.II. 260), «общие всем положения» (24.II, 275). Такое понимание противоположно бэконовскому, поскольку у него аксиомы – результат генерализации и индукции (37.II, 14–15).

Единообразное строение людей обеспечивается имплантированием в их конституцию природного инстинкта (ПИ), который и является полномочным представителем и репродуктором ОП в человеческой природе. ПИ служит основой постижения истин другими тремя способностями человека – внешними чувствами, внутренними чувствами и способностью рассуждения. Человек постигает Истину в ее четвероякой модификации.

Таким образом существуют: 1) истина вещи в себе, 2) истина явления, 3) истина представления и 4) истина интеллекта. Первая – внутреннее согласие вещи с самой собой. Вторая истина состоит в условном согласии (соответствии) вещи и ее явления. Третья – условное соответствие вещи, как она нам представляется, с нашими субъективными оценками. Четвертая истина правильное соотношение между всеми предшествующими соответствиями. Только на этой основе интеллект может решить задачу получения совершенного и законченного знания вещей. Вот почему истина интеллекта достижима только трудом и тщанием.

Итак, каждый из четырех классов истин требует для своего восприятия особой способности в человеке, что и образует его природу, природу «животного со сложной структурой». Собственно в ней имеются четыре основных столпа. 1. Главная способность – природный инстинкт (ПИ), напрямую связанный с ОП. 2. Внешнее познание или восприятие истины при помощи внешних органов чувств. 3. Внутреннее познание (или оценка) при помощи внутренних чувств. 4. Дискурсивная мысль, постигающая истину интеллекта. Все, что не познано этими четырьмя способностями не может считаться истинным (см. 204, 115).[2]

Первым по значению, как уже указывалось, является ПИ, связующий нас с ОП даром самой Природы, который следует рассматривать как благословенье, даже если значение их нам не понятно. Впрочем, только ненормальным людям недоступно их значение. ОП не могут быть оспорены на законном основании, будучи священными принципами. Они приводятся в согласие с собственной активностью без помощи дискурсивного разума (204.137). Особое значение имеет непротиворечивость одного ОП другому. Но нельзя без правильной артикуляции составить из членов структуру. Точно так же и система истины превращается в хаос, пока ОП не приведены в должный порядок и последовательность.

Что означает должный порядок и последовательность становится ясным из перечисления признаков ОП: 1. Первичность. 2. Независимость. ОП не выводимы из других понятий и принадлежат к классу аксиом. 3. ОП универсальны, отсюда важность всеобщего согласия как критерия истины, принцип, одобренный Декартом, ознакомившимся с книгой. Во всеобщем согласии участвуют только нормальные люди. 4. Несомненность. ОП обладают авторитетом, исключающим всякие сомнения Они не оспариваются. После их постижения их отрицание становится невозможным. Надо полагать, Герберт распространяет это свойство и на отношение Бога к ОП. 5. Необходимость. Ибо каждое ОП направлено на сохранение человека. Приведенные в систему они отражают вечную (т. е. не установленную, не сотворенную) мудрость Вселенной. 6 признак состоит в методе признания ОП. Оно немедленно признается ПИ, обеспечивая понимание фактов и слов, в отличие от медлительной и затрудненной работы дискурсивного разума. Это чрезвычайно плодотворное замечание будет многажды использовано последующими британскими исследователями природы человека, особенно сторонниками теории морального чувства, которые также противопоставят безошибочное быстродействие внутренних чувств или инстинктов медлительному в своей затрудненной работе рассудку.

Вообще, указывает Герберт, следует четко различать свойства и возможности способностей и не приписывать, например, разуму свойства, ему не принадлежащие. Так схоласты часто приписывали разуму некоторые чуждые ему формы восприятия. Ошибка того же рода, когда верования, опирающиеся на ПИ, относят к чисто религиозной вере. Но виною здесь дискурсивный разум, в услугах которого истинная религия не нуждается (204, 141).

Таинственные и всемогущие ОП! Философское любопытство, думается, предельно активизировано автором Трактата «Об истине…». Оказывается, это наиболее общее знание, которым владеет в любой эпохе и стране каждая (нормальная) личность, будь то эллин или варвар. И ныне каждый из нас полностью владеет знанием этих понятий. При этом уточняется: ОП часто бывают спутаны, туманны, смешаны с ошибочными представлениями. Чтобы не утруждать читателя самостоятельным составлением реестра ОП, относящихся к религии, Герберт сделал это сам. Эти действительно широко известные (благодаря локковской критике) понятия сводятся к пяти высказываниям, «в которых одних заключается слава божественного Универсального провидения», а также платформа деизма. 1. Существует верховный Бог (в латинском оригинале Numen). 2. Его следует почитать. 3. Наиболее приличествующее ему почитание посредством добродетели, совокупно с благочестием. 4. Грехи подлежат искуплению и раскаянию. 5. За наши поступки в будущей жизни нас ожидает воздаяние по делам и помыслам нашим (см. 204, 289–307). Таковы условия истинности любой позитивной религии. Только опираясь на ОП, религия может отстоять свою подлинность. Споры конфессий с апелляцией к внутреннему авторитету каждой из них бесплодны. Не зря Герберту приписывали авторство знаменитого Трактата «О трех обманщиках».

Высшей целью ПИ является вечное благословение (блаженство) личности. Все наши импульсы и склонности направлены к этому. ПИ, коренящийся в нас, руководит ими во внешнем мире, инстинкт самосохранения осуществляет ту же функцию. При этом ПИ переживет смерть, которая всегда разрушает только внешнее. Мы прощаемся также со всеми нашими слабостями – болезнями и страстями, такими как гнев, страх, печаль, голод, жажда, сон и коварство. Но с нами остаются источник познания, воля, все способности любви, надежды, доверия, веры, спокойствия и радости и каждая форма свободы. Нечестиво было бы полагать, что Природа или Универсальное провидение противоречит Благодати или индивидуальному провидению, ибо оба они проистекают от Бога. Вопрос, впрочем, подробнее рассматривается в конце книги.

Вечное благословение (блаженство) это вечное счастье. Оно является одновременно и партикулярным объектом человека, и общим объектом природы, но пути к нему разные, так же как и различаются средства, избираемые свободной волей. Признает ли Герберт возможность злой воли? С одной стороны, он заявляет, что Бог снабжает нас свободной волей в делах, ведущих к счастью. С другой – приводит пример со стремлением к самоуничтожению, которое представляется счастьем. Подробно этот вопрос рассматривается в разделе, посвященном истине внутреннего чувства.

Внутренние Модусы постижения являются деятельностью, посредством которой объекты приводятся в соответствие со способностями всех нормальных людей и которые проистекают из ПИ и относятся к внутренней аналогии (образам. (М.А.) вещей, определяя их как добрые, злые, приятные, неприятные. Они действуют в особой форме и опосредованным путем под водительством ПИ (204, 146). Тут перед нами, пожалуй, не когнитивный, а ценностный мир.

Однако Герберт настаивает, что во внутренних формах постижения мы имеем дело с истинами – партикулярными и общими. Причем первые могут быть ошибочными, субъективными мнениями. Но как и чем нарушается искомая гармония между нормальной природой человека и вечными неизменными истинами? Одной ли патологией объясняются субъективные заблуждения? Снова выплывает проблема свободы воли. Вся работа внутренних чувств пронизана свободной волей, которая «бесконечна в себе», но заключена в телесную тюрьму, где она изолирована от трансцендентной бесконечности. Но именно она, «несравненное чудо природы», которая пронизывает все способности души, и именно благодаря ей душа вольна склонить себя в любом направлении. И это при том, что каждый атрибут Бога познается соответствующей способностью человека, будь то Причина, Цель, Благо, Мудрость, Справедливость, Вечность, Благодать.

Но свобода – элемент бесконечности, который нам присущ от природы, и это роднит нас с Богом, ибо бесконечность есть последняя сфера всех божественных атрибутов, ведь согласно Высшему Общему Понятию ничто не может существовать вне бесконечности. Так что мы справедливо привыкли говорить, что для Бога с Его абсолютной властью нет ничего невозможного, хотя в достоинстве Его справедливости, доброты и мудрости Он никогда не изменяет своей природе. И потому-то Он вложил, к счастью для нас, элемент Его бесконечности в свободу воли. Наша свобода не имеет пределов.

Но тут Герберт считает нужным сделать одно уточнение. Эта способность реализуется не в каждом единичном случае. Наши действия не всегда корреспондируются со свободой. Свободу в нас соответственно следует рассматривать двояко. Во-первых, в отношении к средствам, во-вторых, в отношении к цели. Мы не свободны в отношении цели, ибо никто не может освободиться от желания Вечного Счастья. Но мы свободны в отношении выбора средств. Нельзя логически опровергать это утверждение, поскольку критики не учитывают того, что способность рассуждать не может судить о «не своем» объекте. «Подобное познается подобным». Разум не имеет восприятий, лежащих вне его собственной аналогии. Не разум надеется и боится, но те способности, которым предписана эта функция. Поэтому о свободе воли могут судить только внутренние чувства. Человек, ощущающий себя свободным, не чувствует ограничений. Если ПИ первая из способностей и человека и других тварей, то свобода воли – последняя. Герберт, правда, признает, что медицинское исследование предельных различий между произвольными и непроизвольными, а также смешанными импульсами могло бы вывести интересные следствия из этих различий, но, не дожидаясь результатов, предлагает собственное мнение на этот счет. Мы должны считать даром Бога обещанное Вечное счастье вместе со средствами его достижения. Причем мы сами выбираем какого рода счастье мы желаем получить в изобилии в нынешней жизни. Свобода воли дана нам для выбора подходящих средств для достижения счастья.

Но все ли средства ведут к счастью настоящему, которое радует Бога? Все в мире наделено различными степенями свободы – в растениях она наименьшая, чуть больше в животных и только человек свободен от всяких ограничений в выборе средств. Поэтому свобода воли – главная характеристика человека. Тайна его в том, что он свободен и для совершения зла. Да и как бы он мог бы быть добрым, если бы не был способен к дурному. В этом основание его претензии на высшую награду, когда он сумел не омрачить образ божий посредством греха. Герберт, впрочем, признает, что проблема отношения Универсального провидения и Благодати, индивидуального провидения (то есть личной судьбы) остается нерешенной и обещает окончательный ответ в главе Об откровении (204, 163–165).

Среди внутренних чувств важное место занимает совесть, которая представляет собой общее сознание или осознание внутренних форм постижения (понимания-оценки). От нее, когда она находится в должном согласии со своими объектами, зависит внутренний мир и порядок. Относительно совести Герберт высказывает следующие утверждения. 1. Совесть имеется у каждого человека (он удивляется, почему она почти не рассматривается древними моралистами и философами). 2. Своим существованием она обязана Природе или Универсальному провидению. (Это или всеобщие законы природы, или всеобщая детерминация небесного и земного мира. (М.А.)

Теперь дается такое определение совести. Совесть есть общее чувство внутренних чувств. Она возникает из способности сознания, благодаря которой мы исследуем не только то, что есть добро и зло, но также их различные степени согласно с их ценностью и, наоборот, посредством высокого авторитета ОП с целью достижения решения о том, что нам следует делать (203, 184). Она находит свое полное удовлетворение только в правильном согласии всех способностей.

Общими объектами всех способностей всех людей являются благо, добродетель. Никогда не существовало настолько нецивилизованных народов, которые не стремились к добродетели, хотя бы и ошибочно понимаемой. Всякая моральная философия поэтому причастна к ОП и высшим проявлениям ПИ, поскольку она несомненнее возникает из Природы, нежели из всеми ненавидимых постыдных пороков (204, 203–204). Правда, существуют телесные способности, которые корреспондируются с внешним, материальным миром. Они отличаются от духовных способностей тем, что имеют только одни партикулярные объекты, тогда как духовные «работают» также с общими объектами. Главное внимание уделяется, разумеется, духовным объектам, Дух наслаждается через внутренние чувства верой, надеждой и любовью. Изучение внешних чувств следует предоставить медицинским экспертам.

Хотя и нечестиво предполагать конфликт между Благодатью и Индивидуальным провидением (личной судьбой), все же сам автор Трактата Об истине поставил вопрос об их согласовании. Зачем, по каким причинам нам дана власть и способность убивать, обманывать, клеветать, в том числе и на Бога? И как Он к этому относится, с Его ли соизволения возможны эти акции?

Философ полагает, что на то существует некая санкция, когда того требуют и позволяют обстоятельства, например, когда на нас нападают убийцы. Мы можем обманывать и убивать также хитрых и ловких животных, служащих нам пищей. Но можно ли перехитрить Бога и обманом проникнуть в царство небесное? "Если вы перепутаете все ваши способности и будете злоупотреблять ими, творя зло и отвергая добро, если вы поставите идолов на место Бога, если вы низведете божественные интеллектуальные способности до уровня физических, если вы вообразите, что вы можете обманывать людей и даже Бога, как вы обманываете диких зверей, если, наконец, вы возносите разум над верой, то разве вы не превратите все величественное строение знания в руины нечестивым отвержением божьих даров и злостным разрушением свободной воли, без которой быть вам подневольным рабом или вьючным животным.

Обдумайте все эти дела и не воображайте, что существует какое либо зло в душе, кроме только этой свободы, без который вам даже не помыслить добра. Радуйтесь же вашей свободе, ведь только благодаря ей вы являетесь образом Бога. Ведь именно свобода божественна и бесконечна и не стареет и не убывает. Радуйтесь же вашей свободе, потому что если бы ваша доброта была бы вынужденной и проявилась бы помимо вашей воли, она принадлежала бы Богу, а не вам. Но Безграничная Доброта, создавшая нашу доброту, по своей бесконечной милости даровала также нам, несчастным людям, средства и надежду добиться награды. Радуйтесь же вашей свободе, иначе говоря, вашей способности быть дурными, поскольку благодаря этой способности у вас появляется возможность получать удовольствие от добра. И все это не исключает вашей благодарности Богу, поскольку все добро, вами содеянное, относится к Нему, поскольку Он Творец добра и Первая причина" (204, 204–205).

Эта Ода к радости и Гимн Свободе все-таки оставляет много неясностей. Значит, конфликт между Природным провидением и Индивидуальным или личным провидением иллюзорен? Вас не принуждали делать добро, но вы обязаны этим поступком все-таки Творцу, которым он предусмотрен. Вопрос, является ли человек свободным агентом, исчезает во всеобщей истине и, кажется, с ним заодно и Бог. Хотя безграничная доброта и создала человеческое добро, все-таки она исходит из ОП. Они выражают мудрость природы, то, чему учит ПИ, и являются точным и несомненнейшим критерием Всеобщей Истины. Они являются основой не только человеческих суждений, но и божественного вечного совета. Где бы мы могли найти лучшее свидетельство божественного провидения, если не в этих понятиях. Вопрос о том, признал ли Бог истину или Истина от Бога, остается открытым, по крайней мере до раздела об Откровении.

Переходя к истине внешних чувств, Э. Герберт, несмотря на обещание оставить исследование внешних ощущений медикам, высказывает весьма нетривиальную мысль, согласно которой только внимательная интроспекция может обнаружить, что существует некое состояние в каждом конкретном ощущении. Прежде чем мы воспримем что-то в явившемся объекте, в его предварительном соответствии наличествует некий элемент, который не является ни светом, ни запахом, ни числом, ни расстоянием, ни движением, ни покоем. Эта первая модификация, из которой возникает внешнее восприятие соответственно с некоторой внутренней способностью, зависящей от ПИ или какого-то ОП. Мы обладаем поэтому смутным предчувствием, предвосхищением актуальной реализации восприятия и оно возникает из чудесного сродства между компонентами опыта.

Различие внешних и внутренних модусов постижения (познания) заключается в том, что внешние относятся к внешней аналогии (подобиям), тогда как внутренние (к внутренней аналогии (подобиям). Второе отличие в том, что образы внешние теряют интенсивность – образ огня горит, но не греет. Образы волка и ягненка мирно уживаются в нашей памяти. Не предвосхищение ли это юмовской дихотомии восприятий на впечатления и идеи?

Образы того, что прекрасно, безобразно, приятно и неприятно остаются в природе объектов, из которых они выведены, так что они воздействуют на нас по-прежнему. Третье различие заключается в том, что внешние образы представлены нам посредством внутренних. Внешние формы восприятия, такие как цвет, звук, запах, вкус, осязание, фигура, число, составляют классификацию внешнего порядка у схоластов. Но существуют некоторые объекты, которые хотя и называются общими, являются партикулярными, и наоборот. Так количество воспринимается всеми чувственными органами, очертания же только зрением и осязанием. Одна способность воспринимает цвет, другая очертание, третья красоту и пропорции. Одна способность выражает похвалу, другая желание, как это доказывается законами соответствия объекта и способности.

В этом несколько наивном психологическом экскурсе закладывается интроспективная платформа для реестра внутренних чувств Хатчесона. Тут же ставятся проблемы гносеологического характера, которые мы встречаем и у Локка, и у Хатчесона, и у Юма.

Подводя итог, Э. Герберт выражает доверие к данным внешних чувств, поскольку все, что нам открывается, есть осуществление Универсального провидения Бога. Внешние модусы опыта вполне достойны доверия, при наличии правильных условий восприятия (см.: 204, 231).

Последней разновидностью истины является истина дискурсивного мышления – (ДМ). Это самая ненадежная способность, ей свойственно часто ошибаться.

Принадлежа к внутренним формам познания, эта способность получает материал из внутренних аналогий, а именно оценок доброго и злого, используя, впрочем, также материал внешних аналогий, но делает выводы при помощи ОП. Впрочем, ДМ излишне, когда под рукой ОП или когда внешние и внутренние формы сами судят о событиях. Эта критика человеческого рассудка, столь необычная в книге, посвященной Истине, оттеняет объективный характер Разума и его Понятий по сравнению со слабым субъективным мышлением человека. Подобная критика будет подхвачена эмпириками и особенно Хатчесоном и Юмом.

Занимая четвертое место среди способностей, ДМ отличается от ПИ и ОП противоположными общими характеристиками (первичность, независимость, всеобщность, несомненность, необходимость и немедленное признание у ОП, а у ДМ: вторичность, зависимость, партикулярность, сомнительность, случайность, затрудненность признания), т. е. отличается субъективностью суждений, недисциплинированностью, как указывает сам автор.

Тут Герберт высказывает гамлетовскую мысль – только человек имеет несчастье обладать склонностью к дискурсивной рефлексии и часто становится жертвой нерешительности (см.: 204, 233). Сейчас он увяз в собственных предрассудках, в следующий момент он порабощен предрассудками другого. Едва ли когда он преуспеет в свободном и искреннем мышлении, если не прислушается смиренным сердцем к внутреннему голосу. И ныне ДМ продолжает блуждать по обочинам и кривым тропинкам, имея столь же сильную склонность к ошибкам, как свобода воли к греху. Его специальная область не принадлежит к внутренней или внешней аналогии или к ОП. ДМ связано только с моментами аналогии (подобия), существующей между вещами. Их оно связывает вместе и приводит в соответствие посредством ОП. Но при этом не имеет права доступа к аналогии, которая существует между нами и Первой причиной или между нами и объектами. Правильное согласие эта способность достигает только при специальных условиях.

Главную роль тут играет ОП, которые включают ДМ. В то же время ДМ имеет способность делать выводы из ОП, обеспечивая их непротиворечивость друг другу. В этом состоит высшая функция ДМ. Тем не менее Герберт признает, что существует масса примеров абсурдных выводов, сделанных на основе ОП. Но истина является также основанием для ошибок, в том числе ошибок современной Герберту эпохи, которые выводятся из скрытых истин.

Чтобы не ограничиваться критикой, Герберт пишет специальный раздел, названный эстетикой[3] или категориями. Существует определенный ряд внешних и внутренних форм знания, так же как и определенный ряд вопросов, которые задаются дискурсивным разумом. Например, способность, которая задает вопрос, существует ли вещь, не та, которая вопрошает, что она такое, или откуда она. Это наблюдение, возможно, следует отнести к бесспорному утверждению: Бог существует, и непосильному вопросу о божественных атрибутах.

Между тем построение полной системы человеческой природы близится к завершению. Закончив обсуждение способностей, объектов и условий их соответствия друг другу, автор переходит к объяснению метода и правильного обустройства всей системы. Поскольку первая способность в каждом человеческом существе ПИ, связанный с самосохранением каждого индивида, вида и рода, и поскольку конечный объект есть вечное Блаженство, ради которого преследуется все блага, когда остальные способности и объекты представлены, все устройство блаженства сводится к одному предложению, поскольку мы способны вывести его из истин природы или из истин божественного, Универсального провидения. Когда все активизированные способности находятся в должном согласии друг с другом, вечное блаженство будет заключаться в их согласии с ним (204, 286).

Теперь перед нами предстает законченная система истины, выведенная из Мудрости или Универсального провидения. Она служит точному объяснению божественных суждений, которые требуют служения Богу всей душой, иначе говоря всем множеством ОП в должном порядке, всеми интеллектуальными и спиритуальными чувствами в нас, всеми нашими физическими импульсами. Нам заповедуют возлюбить Его как самих себя. Эта доктрина в состоянии удовлетворить самого непреклонного моралиста, замечает автор. Но не атеиста, добавим мы.

К тому же требует объяснения тот факт, что древние мудрецы не смогли найти путь к вечному блаженству, невозможное при жизни, и даже не смогли помыслить его. Это тем более странно, что ОП были так же доступны им, как и христианам. В чем же избранность единоспасающей религии?

Герберт переходит к рассмотрению проблемы Откровения и исследованию наиболее важных ОП, касающихся религии, или тех статей, относительно которых существует величайшая мера согласия. Проблема чрезвычайно ответственная. Чей приоритет выше? Откровения, дарованного христианскому миру, или универсально принятых всем человечеством ОП?

И сразу же отдается пальма первенства ОП. Без них невозможно установить какой-либо стандарт или критерий распознания истинного откровения или даже религии. В этой связи откровение можно понять как разъяснение или распутывание перемешанных в восприятии людском ОП. Но главенство Истин, открываемых божественному и человеческому разуму, позволяет начать атаку Разума на любые позитивные религии, мнящие себя монополистами в делах истинной веры.

То, что далее выскажет Герберт по этому поводу, предвосхищает самые смелые нападки просветителей на религиозные культы вообще в век Разума, хотя адресат у него конкретный – католическая церковь. "Теории, основанные на слепой вере, хотя и широко представленные не только в нашей части света, но и в отдаленных регионах, здесь нерелевантны. Иллюстрацией таких верований служат также утверждения, что человеческий разум должен быть отброшен, чтобы дать место Вере; что Церковь, будучи непогрешимой, имеет право предписывать метод богослужения и вследствие этого требует полного повиновения в каждой детали обряда; что никто не должен доверять собственному суждению, так же как и оспаривать священную власть пастырей и проповедников Слова Божьего; что для Бога всё, что они говорят и многое другое – возможно, такие аргументы и им подобные равно годятся для установления ложной и для поддержания истинной религии (204, 289).

Выйти на твердую почву нам могут помочь только ОП, которые дают каждому элементу его истинную ценность. Однако Высший судия требует, чтобы каждый индивид оценивал свои действия не в свете другой веры, но собственным убеждением.

Итак, не следует принимать какую-либо религию легко, без предварительного исследования ее источников и престижа. И все эти необходимые соображения можно обрести в ОП.

Можно ли безоговорочно положиться на Веру в организацию, которая прикрывается именем церкви и тратит время на умножение суетных церемоний, которая сражается во всех частях света под различными знаменами, если человек воспринял с помощью совести знаки богослужения, благочестия, наказания и угрозы?

Все эти инвективы в адрес католической Церкви, папизма могут быть обращены на любую конфессию, что выявилось сразу же, вызвав ответную критику и протестантских, и католических философов.[4]

Совесть и личное разумение оценивают достоверность любой религии при помощи ОП. Видимо, и Создатель вынужден поступать так же, если не желает отказываться от своей мудрости. Истина ОП не может быть установлена волеизъявлением Всевышнего, она может быть признана и возвещена Господом. Проверка Декалога показала Герберту, что и заповеди не могли быть установлены помимо ОП.

Истина ОП вечна и Бог ею владеет. Но человек с его кратковременным пребыванием на земле, хотя и причастен к ОП, имеет некоторые ограничения в актуальном познании. Эти ограничения распространяются на Прошлое и Будущее. Всякая традиция и история, все, что касается прошлого, для нас лишь вероятность (Probability), поскольку зависит от авторитета свидетеля или повествователя (информатора), решение вопроса о соответствии Индивидуального провидения или личной судьбы и Универсального провидения остается закрытым для человека, хотя Герберт и признает, что мы можем вывести вечные истины из самих объектов и из ОП и Божественного всеобщего провидения, но для отдельной личности все, что касается знания прошлого будь оно истинным или ложным, так же как и наши оценки его как доброго или злого, всего лишь вероятностная интерпретация.

То, что касается будущих событий, которые могут произойти, а могут и не произойти, Герберт классифицирует как возможность (possibility), которая в свою очередь порождает гносеологическую и логическую проблему, занимавшую Аристотеля, стоиков и Эпикура. Будущее неопределенно и неизвестно и судить о нем еще труднее, чем о прошлом, поскольку там можно собрать бесстрастные регистрации фактов свидетельства очевидцев и составить правдоподобное представление. Не то с будущим. О будущем можно только гадать, за исключением случаев, когда некоторые люди искусно предвидят результат некоторых событий из наблюдения за их причинами или когда человек обуреваем пророческим духом, открывающим перед ним будущее. Но этот дух требует истинную веру в Бога. Тем не менее Вечное блаженство всего лишь возможность. Эмбрион в теплой материнской утробе просто не поверил бы или даже отверг его. Но и родившись, человек все же может усомниться в нем и придти к мысли, что в последний свой день он полностью погибнет. На этом основании софисты доказывают смертность души (204, 327).

Что касается будущего, то первое впечатление о признании неопределенности будущих событий Гербертом оказалось обманчивым. Во-первых, он сделал почетное исключение для библейских пророков. Во-вторых, признание божественного Универсального провидения и его согласия с Индивидуальным провидением сразу делает неопределенной ответственность за не обретенное некоторыми душами вечное блаженство. В этом, пожалуй, заключается истинная неопределенность теории человеческой природы барона сэра Эдварда Герберта Черберийского. В конце концов, сам он долго ждал знамения с небес относительно публикации своей книги и дождался. Но мог ли он утверждать, что все люди принимают ответственные решения таким же странным для деиста способом?

Итак, человеку доступны вечные и неизменные истины, которые не имеют ни прошлого, ни будущего. Темпоральные истины, в которых не нуждается Бог, также не доступны в полной мере и человеку, хотя он в них нуждается. Если у большинства людей нет способностей для познания прошлого или будущего, можно ли считать эксклюзивное знание о них истиной в человеческом смысле?

Книга «Об истине» содержит в себе альтернативную теорию системы человеческих внешних и внутренних чувств и интеллектуальных способностей в их отношении к вечным и неизменным истинам. Вряд ли автор сознательно противопоставлял ее бэконовскому эмпиризму, но объективные всеобщие и необходимые критерии познания, добра и красоты исключают какой-либо релятивизм и субъективизм, разве что в качестве симптомов патологии индивида.

Две философские версии человеческой природы эмпирика Бэкона и рационалиста Герберта в последующем развились в два направления философской антропологии на британских островах и главным их отличием стало различное понимание природы человека, онтологии естественного права, которое во время Английской революции стало оправданием сопротивления против произвола и насилия над человеком, как бы охранной грамотой его самостояния и достоинства, что не исключило толкование естественного права в духе древних софистов «государственником» Гоббсом.

2. Человеческая природа и революционная стихия. Гоббс и его критики

Революционный период истории Англии разительно отличается от «мирного времени». Мог ли сам Шекспир представить, что явленный им мировой театр людских страстей начнет разыгрываться не на сцене Глобуса, а на всем острове Великобритания. В его исторических хрониках ни разу не упоминаются гражданские свободы, а теперь они у всех на устах и в парламенте, и на улицах. Театральная массовка стала главным действующим лицом истории. То, что сошло с рук Якову I, распустившему парламент в 1614, погубило его сына Карла I, и несогласные с монаршей волей налогоплательщики отрубили ему голову. Человек приобрел какое-то новое качество. Выйдя из-под политического и религиозного контроля, он вдруг предстал перед монархистами крайнего толка и всеми консерваторами в новом качестве борца за политические, гражданские, религиозные свободы. И ради них он готов пересмотреть, сложившиеся веками традиции. Человек вспоминает известный античности общественный договор и осознает себя его равноправным субъектом. Он готов пролить королевскую кровь, если сувереном нарушены условия сделки.

Философская антропология в этой обстановке тотального кризиса приобретает совершенно новый характер, она становится прикладной наукой.

Первым это понял Томас Гоббс (1588–1679). Уже в 1640 г. в самом начале великой смуты он набросал контуры всеобъемлющей научной системы природы человека. Философские основания этой системы просты – это универсальный натурализм. В горнем и дольнем мире существуют только тела и их детерминированное движение. В духе Нового времени и победоносного шествия естественных наук Гоббс придает особое значение познавательной деятельности человека, ведь именно она должна реализовать научное самопознание человеческой природы.

Назвав в качестве основных элементов нашей природы разум и страсть, Гоббс разделил и все познание на два рода. Первое – математическое, свободное от споров и разногласий, поскольку не задевает интересы людей, их права и выгоды (т. е. идеальные и материальные потребности). Второе догматическое, которое затрагивает названные интересы людей «и потому в этих вопросах человек всегда будет страстно восставать против разума, всякий раз, когда разум выскажется против него» (46.I, 508).

Гоббс ставит своей целью найти принципы, которые не могла бы попытаться пошатнуть страсть, а затем постепенно возводить на этом прочном фундаменте и делать непоколебимыми почерпнутые из законов природы истины, которые до сих пор висели в воздухе (там же), задача заведомо невыполнимая, по указанной самим Гоббсом причине, если истины, почерпнутые из законов природы будут противоречить интересам определенных людей, а такие всегда найдутся, то они будут страстно восставать против законов природы, которые суть законы разума. И все же Гоббс решается на построение системы по образцу математики. Основанием ее будут служить как и в математическом познании (математической механике) тела и движение. В мире нет ничего кроме тел и движения, которое является «единственной и всеобщей причиной» (46.I, 122). Человек также тело, порожденное движением и постоянно находящееся в движении. Разнообразие его свойств обусловлено разнообразием движений. Природа человека – сумма его естественных способностей, которые подразделяются на два вида – физические и духовные (что не подразумевает бестелесность). Гоббс не останавливается на анатомическом устройстве физических способностей, а просто указывает, что их можно свести к трем: способность питаться, способность двигаться и способность размножаться (46.I, 511).

Что касается духовных способностей, то тут выделяются две: способность познания, воображения или представления и способность к волевым движениям. Под познанием Гоббс понимает знание известных образов или идей вещей, существующих вне нас. Человек дает имена вещам, к которым относятся представления, и может соединять их так, что образует истинные предложения. Далее, соединив данные предложения, из них можно вывести умозаключения и истина таких умозаключений может быть познана. Здесь кроется наше отличие от животных. Им недоступно знание, основанное на очевидности истины.

Представления возникают благодаря действию внешних вещей и называются ощущением. Объект ощущений – вещь. Субъект качеств – ощущающее существо. Представления и явления не реальны сами по себе, а являются движениями в каком-то внутреннем веществе головы. Сколько бы наши органы чувств не внушали нам, будто в мире существуют акциденции и качества, таковых в действительности не существует: они представляют лишь мнения и явления. Единственной реальной вещью, существующей вне нас в мире, является то движение, в силу которого эти ощущения возникают (46.I, 516). Образ или представление остаются, хотя ощущений больше не существует. Представления менее отчетливые есть то, что называются воображением или фантазией. Случайно составленные представления обычно называются фикциями. Сама способность представлять вещь, воспринимаемую в прошлом, можно считать шестым, внутренним (а не внешним, как остальные), чувством и Гоббс называет ее памятью. Правильная последовательность хода мыслей (представлений), когда предшествующая мысль вызывает последующую, называется рассуждением. Но все это предпосылки знания или познания. В качестве необходимого средства познания нужно было создать метки и имена. Метка есть чувственный объект, добровольно поставленный человеком с тем, чтобы, вновь став предметом восприятия, этот объект мог напомнить ему какое-то явление прошлого. К числу меток относятся те производимые человеческим голосом звуки, которые мы воспринимаем ухом и называем именами. Имена обозначают либо сами вещи, либо представление, которое мы имеем о них. Лишь благодаря именам мы способны к знанию (46.I, 526). Но имена бывают единичные и общие и то обстоятельство, что одно имя может быть общим для многих вещей, привело к тому, что некоторые люди полагают, будто сами вещи универсальны. Но недопустимо принимать имена за сами вещи. Это особенно важно, когда мы даем имена сверхъестественным объектам. Имя «Бог» главное среди них. Гоббса не смущает, что уже были известны племена, которые не знали такого имени, но как детерминист он должен быть убежден, что рано или поздно они придут к такому термину. Что же означает слово Бог? Ответ затруднителен, поскольку человек может быть уверенным только в Его существовании. Вывод традиционный, но совершенно не вытекающий из описания условий именования.

Негодность языковых средств для именования сверхъестественного показывается самим Гоббсом на примере термина «дух», под которым следует понимать естественное тело (ибо кроме тел и движения нет ничего) до того тонкое, что оно не действует на наши чувства, но заполняет пространство."…Хотя в Писании и признается существование духов, в нем, однако, нигде не говорится, что они бестелесны, т. е. лишены протяженности и качества" (46.I, 561).

Вот почему, применяя имя духа к Богу, мы мало себе представляем, о чем мы говорим, как и тогда, когда приписываем Богу чувство и разум. Однако для Гоббса несомненно, что Он является телом, если верить в Его существование, ведь во всей Библии Гоббс не обнаружил слово бестелесный (там же).

Такие пассажи создали неисправимую репутацию Гоббса как «пугала века», не уступавшую, пожалуй, дурной славе Спинозы.

Удалив номиналистической «бритвой» один из главных «технических» источников заблуждений людей, Гоббс дает более углубленную характеристику знания, подразделяя его на два рода. Первый род не что иное, как восприятие и его воспроизведение в памяти. Второй – наука или знание об истине представлений и о том, как называются вещи. Наиболее очевидная истина аналитическая. Предложение истинное, когда содержит истину. Данный род знания имеет источником ум.

Сфера чувств, в противоположность епархии разума, некогнитивна, тут не работают критерии истины и заблуждения и нет объективных критериев, наличие чувства удостоверяется только самим субъектом. Актами этой способности являются наши аффекты и страсти, И среди этих идущих к сердцу движений, которые или помогают или препятствуют им, чувства удовольствия, страдания, любви, ненависти, влечения, отвращения, боязни, чувства добра и зла, нравственно прекрасного и постыдного, а также цель, наслаждение, полезное и бесполезное. Возникновение страстей и аффектов не контролируется разумом и обоснование рассудком бессознательных влечений или предпочтений только по видимости когнитивная процедура, поскольку совершается «задним умом» и цель ее, как правило, апологетичная. Общим знаменателем является удовольствие и неудовольствие, т. е. положительная и отрицательная реакция, их спектр и порождает такие феномены, обозначаемые словами любовь, ненависть, влечение, отвращение, польза, т. е., собственно, движение сердца.

Существенно различение телесных или чувственных удовольствий и удовольствий, не связанных с какой-либо частью нашего тела, которые Гоббс называет духовными или радостью. Телесные неудовольствия называются страданиями, духовные – горем.

От этих важнейших элементов человеческой природы отличается воля. Воля определяет произвольное движение. Волевому решению предшествует обдумывание последствий действия, "ибо пока мы свободны совершать или не совершать действие, его совершение или несовершение остается в нашей власти, а приняв решение, мы лишаем себя этой свободы.

Это обдумывание не может иметь место в отношении вещей необходимых. Последнее желание или последнее опасение в процессе решения Гоббс называет волей (см.: 46.I, 566). Соответственно произвольными являются такие действия или воздержания, которые имеют своим источником волю. Желание, опасение, надежда и другие страсти не называются произвольными, ибо они не порождены волей, а сами составляют эту волю. Сама воля не является произвольной. Гоббс объясняет это тем, что будучи желанием к совершению действия, мы не можем сказать или определить, что у нас есть желание желать совершения действия, ибо невозможно до бесконечности повторять желаем ли мы желать желание совершить действие. Этот аргумент Гоббс использует в Трактате о свободе и необходимости (1654), однако истолковывает его в обоих случаях парадоксально. Казалось бы, он доказывает, что тут демонстрируется бесконечная неопределенность, предшествующая волевому акту и тем самым утверждает свободу воли. Но дело в том, что влечения, желания и страх не беспричинны, хотя иногда причины скрыты от нашего сознания, иногда ими являются предположения о возможных благодетельных или вредных последствиях, то есть о наградах и наказаниях, поскольку мы верим, что они нас «действительно ждут». Итак, детерминация воли обдумыванием или непроизвольными желаниями, доказана и о свободе воли можно говорить только условно. В первом случае воля, будучи источником действия, произвольна, во втором случае она, совпадая с желаниями, опасениями и другими страстями, непроизвольна. Но то и другое имеет причину и тем самым свобода перестает быть вольной и попадает в зависимость от необходимости.

Набросок философской системы Гоббса содержит простейшие и необходимые элементы человеческой природы, к которым будут сведены «правила и законы политики». Правда, реестр этих первичных принципов пока еще зияет пустотами. Но начало, и начало скандальное, положено. Гоббс приступает к детальной проработке намеченного исследования о человеческой природе и в течение 16 лет публикует три части Основ Философии: «О теле» (1655); «О человеке» (1658) и «О гражданине» (1642).

Первые две части, «О теле» и «О человеке», были завершены после публикации третьей части «О гражданине», оправдывая наблюдение Маркса о том, что в науке строительство иногда начинается с крыши.

Показательно, что в широковещательном предисловии к книге «О теле» Гоббс дает краткий обзор величайших достижений современной науки и среди ученых, продвинувших человеческое знание, называет Николая Коперника в астрономии, Галилея в физике, Вильяма Гарвея в науке о человеческом теле, а также Иоганна Кеплера, Пьера Гассенди, Марена Марсенна, врачей и высокоученых мужей из Лондонского королевского общества. Гоббс, безусловно, чувствовал себя достойным занять место в ряду великих естествоиспытателей, ведь человеческую природу он исследует как натуралист.

Первая часть системы Гоббса призвана зажечь светоч Разума и названа исчислением или логикой. Философия определяется как познание, достигаемое путем правильного рассуждения и объясняющая действия или явления из познанных нами причин или производящих оснований, и наоборот, возможные производящие основания – из известных причин. Тут постулируется универсальный детерминизм, составляющий цель и средство познания (см.: 46.I, 74, 77). Философия у Гоббса близка к тому, чтобы стать прикладной наукой.

В дальнейшем Гоббс распространяет детерминизм и на логику. Разъясняя понятие необходимости, он называет необходимым действие, которому невозможно помешать. Поэтому всякое событие, которое вообще наступает, наступает в силу необходимости, ибо невозможно, чтобы оно не наступило (46.I, 167). Таким образом, у событий есть одна и только одна возможность, которая и реализуется. Значит, будущие события нельзя считать случайными, ибо все, что происходит, не исключая видимой случайности, происходит неизбежно, по необходимым причинам. Поэтому высказывания о будущем по необходимости истинны или ложны. Тут Гоббс вступает в полемику с Аристотелем (9 глава «Об истолковании») и Эпикуром, которые утверждали, что высказывания о будущем ни истинны, ни ложны (см.: 124.XII. 28) и, следовательно, неопределенны. Логический аргумент Гоббса, как мы увидим позднее, Кедворт назовет невежественным, удивительным для человека, собиравшегося построить философскую систему, достоверную как евклидова геометрия.

Другой важнейший постулат Гоббса заключается в том, что предметом философии является всякое тело, возникновение которого мы можем постичь посредством размышления и которое мы можем в каком-либо отношении сравнивать с другими телами, иначе говоря (всякое тело, в котором происходит соединение и разъединение.

Гоббс выделяет два рода тел – произведенные природой – природные, и те, что возникают по человеческой воле – договора и соглашения – т. е. государство (46.I. 80).

Тут происходит важное расширение компетенции математического метода естественных наук на познание тел, возникших по воле человека. Метод доказательства априори можно применять и в политике, и в этике, т. е. в науках о справедливости и несправедливости, ибо мы сами создаем принципы, служащие нам масштабом для познания сущности того и другого или, иначе говоря, причины справедливости, т. е. законы и соглашения (46.I. 237). Тут налицо набросок критики версии естественного права Гуго Гроция. Нет отныне божественной справедливости, нет и вечного и неизменного умопостигаемого мира естественного права, которым следует руководствоваться в человеческом общежитии! Есть только установления людей и изобретенные ими законы, регулирующие их отношения. Благочестивые философы, так же как и философствующие радикалы, были возмущены. Они скорее готовы были признать, что нет правды на земле, только бы не соглашаться с утверждением еще не родившегося философствующего композитора, что правды нет и выше. Своим афоризмом, гласящим, что закон исходит от авторитета, а не от истины, Гоббс сразу противопоставил себя кембриджским платоникам и всем сторонникам рационалистической этики. Так зарождается его дурная слава как современного софиста, реанимировавшего учения, обличенные уже Платоном.

Не меньшие огорчения ожидают шокированных читателей Гоббса, когда он приступает к анализу ценностных суждений и отношений и развивает высказанные еще в раннем наброске «Человеческая природа» идеи.

Действующие причины в этой сфере чувств, влечений и страстей не зависят от нашей воли и, следовательно, от обдумывания и размышления. Снова подтверждается ограниченность свободы воли. Нельзя свободно делать что-либо независимо от нашего хотения. Но и свободно хотеть нельзя. Наши желания также обусловлены и детерминированы.

Чувственное восприятие, предшествуя влечению, дает нам возможность узнать, что нам приятно, а что нет. С этого момента мы начинаем испытывать влечение к приятному и избегать неприятное. Все вещи, являющиеся предметом влечения, называются общим именем – добро или благо, вещи, которых мы избегаем, обозначаются как зло (46.I, 239).

Итак, главные ценностные объекты конструируются субъективно, потому что все выражения обобщают что-то: как то благо общее, благо вообще относительны, так как нельзя говорить о благе безотносительно к кому-либо, ибо оно всегда есть благо для каких-нибудь людей или какого-нибудь человека. Но, развивая ранние идеи, Гоббс уточняет: такие оценки добра и зла чисто субъективны только в естественном состоянии, когда человек сам себе судья в вопросе о том, какие действия хороши, какие дурны. При установлении гражданского правления мерилом добра и зла является гражданский закон с судьей-законодателем, который всегда представляет государство.

Таким образом в общественном состоянии появляются объективные критерии и нормы дурного или хорошего поведения. Впрочем, их установления произвольно декретируются правителем или законодателем. Субъекты закона, как показывает история, могут отрицательно отнестись к установлениям в том случае, когда они ущемляют их интересы. Так что последнее слово все-таки за субъектом. Предвидя это, Гоббс, убежденный, что и худой общественный мир лучше доброй ссоры, предусматривает строгие меры против умников и смутьянов."…тот, кому государством поручена верховная власть, будь то один человек или собрание, обладает помимо прочего еще и правом судить, какие взгляды и учения враждебны интересам мира и запрещать их распространение" (46.I, 338–339). Гоббс замечает, что «нет почти ни одного положения ни относительно культа Божества, ни относительно человеческих знаний, из которого бы не могли возникнуть разногласия и раздоры, перебранки, а мало-помалу – и война» (46.I, 339. Прим.). Он убежден, что «можно авторитетом верховной власти сделать так, чтобы они не препятствовали делу гражданского мира» (там же).

Итак, предлагается установление государственной монополии на истину и в религиозных делах, то есть тотальный идеологический контроль. Религия не должна зависеть от частных лиц – это государственное дело и вот почему установленная государством религия не предмет для спора, нужно беспрекословно исполнять ее предписания. Между прочим, правитель теперь вправе изъять из обращения бессмысленные догматы, вроде догмата о пресуществлении, в коем католическая церковь неосмотрительно затронула вопрос, относящийся к прерогативе естественных наук – о природе тела и пространства, а также догмат о свободе воли и разума, что для натуралистического детерминиста Гоббса означало, что Церковь пожелала подвергнуть себя публичной порке, настолько компетенция естествознания в этих вопросах превышала клерикальное суеверие.

Не удивительно, что самой скандальной оказалась Третья часть Основ философии «О гражданине», изданная в 1642 г. в Париже и встретившая шумный прием у членов невидимого колледжа ученых.

Действительно, книга, последняя по счету, но первая по важности и выходу в свет, вызвала наиболее активную реакцию и сразу же сделала Гоббса одиозной фигурой в глазах церковников и клерикалов. Репутация потрясателя основ иногда мешала по достоинству оценить сделанное Гоббсом и тем, кто не принадлежал к числу его прямых врагов.

Задача, поставленная Гоббсом, та же – создать точную науку об общественном человеке и приравнять ее по достоверности к геометрии. Ведь если геометры «превосходно справлялись со своим делом, если наука о движении – физика (так же преуспевает, чему она обязана той же геометрии, то если наука о естественном праве, называемая философией морали, достигла бы подобных успехов, вряд ли человеческое усердие смогло бы что-нибудь прибавить еще к тому, чтобы сделать жизнь счастливой» (46.I, 272).

Главная трудность – познать доподлинные мотивы человеческих поступков. Тогда бы "честолюбие и корыстолюбие, чье могущество опирается на ложные представления толпы о праве и несправедливости, оказались бы безоружными и человеческий род наслаждался бы столь прочным миром, что единственным поводом для борьбы мог бы оказаться лишь недостаток территории из-за постоянного увеличения численности людей (46.I, 273).

Итак, если привести в порядок философию морали, то человечеству будет угрожать только избыточное население. Старик Мальтус не был оригинальным. Интересно, что и через двести лет эту проблему сочтет наиважнейшей утилитарист Д.С.Милль (см. 88).

Вопросы морали задевают коренные, насущные интересы людей и потому «все написанное до сих пор философами, трактующими вопросы морали, не принесло ни малейшей пользы для познания истины» (там же). Это относится и к центральному вопросу, лежащему в основе любого человеческого общества, вопросу о справедливости. В обществе распределение происходит не по природе, а в силу соглашения между людьми (ибо все, что дала им природа, люди распределили между собой). Отсюда идет прямая дорога к общественной жизни. Гоббс спрашивает: ради чего и в силу какой необходимости люди, несмотря на то, что все принадлежало им, предпочли тем не менее частную собственность? Ответ: общая собственность на вещи неизбежно приводит к войне и всевозможным несчастьям с ней связанным. Так Гоббс обнаруживает два самых бесспорных требования человеческой природы: естественную потребность, в силу которой каждый домогается для себя права собственности на вещи, находящиеся в общем пользовании, и естественный разум, в силу которого каждый стремится избежать насильственной смерти, как величайшего природного несчастья (46.I, 274).

В анализе бытия человека в естественном и общественном состоянии Гоббс опирается на два начала – самосохранение, самодостаточность, самостояние аналог принципа инерции, и метафизический принцип номиналистического атомизма. И разум, как естественный принцип, измышляет способы и средства решения насущных задач самосохранения и закрепления частной собственности, и находит оптимальное решение проблемы безопасности, – соглашение или договор, т. е. мир.

В этом Гоббс видит необходимость соблюдения верности договорам, а также вытекающие отсюда основы нравственной добродетели и обязанностей человека и гражданина. Разум открывает путь к миру (как у Гроция), разум и должен контролировать его соблюдение.

Отдаленные раскаты надвигающейся социальной бури уже слышны в работе Гоббса, когда он в предисловии (1647) обращается к читателю со словами: «Сколько царей, сколько просто порядочных людей было убито из-за этого единственного заблуждения – имеется ли право убить царя – тирана? А сколько людей погубило другое заблуждение – может ли верховный государь на известных основаниях быть лишен своей власти определенными людьми? А сколько людей уничтожило ошибочное положение о том, что цари не стоят выше толпы, а являются слугами ее?» (46.I, 276).

Гоббс явно рассчитывал, что его исследование природы человека окажет терапевтическое воздействие на участников набирающего силу национального конфликта, ведь установив, что никто не должен судить о том, будет ли какое-то действие справедливым или несправедливым, добрым или дурным, кроме тех, кому государство поручило толкование своих законов, т. е., подчеркнув примат государственного контроля, он показал «не только широкий и прямой путь к миру, но и скрытые и темные тропинки, ведущие к мятежам» (46.I, 277–278). Ради достижения социальной стабильности пришлось пожертвовать правами индивида, но чем же они, по Гоббсу, были обеспечены, кроме как доброй волей законодателя, который как господь – дал и взял.

Гоббс же сваливает вину на дурных людей, которые как великовозрастные дети никак не могут приобрести благоразумие в том возрасте, когда люди входят «в разум». Но ведь «великовозрастные дети» не только уголовники, у которых разум пошел на поводу у чувственности, это еще и диссентеры, ученые и художники, опередившие свое время, да и мало ли людей, нелояльных по различным поводам к властям. Нет. За избавление от гибельного естественного состояния они должны платить – стать послушными и не роптать.

Гоббс набрасывает план учения о человеке в гражданском обществе. Прежде всего он покажет, что человек в естественном состоянии, предшествующему гражданскому, находится вне общественных, моральных, политических обязанностей и обязательств, пребывая в состоянии войны всех против всех.

Но, побуждаемый собственной природой, которая стремится к миру, поняв весь ужас своего положения, он по взаимному соглашению отказывается от своего права на все, как и другие люди, находящиеся в таком же отчаянном положении.

После этого Гоббс дает определение государству, каким образом оно возникает в многообразных формах, так же как возникает верховная власть в нем и каковы права граждан и верховного правителя.

До сих пор казалось, что речь идет о возникновении государства как такового. Но, как выясняется в заключении, Гоббс имеет в виду только христианское государство, когда заявляет, что право, которым обладают верховные правители по отношению к гражданам, не противоречит Священному писанию и не противоречит Божественному праву. Оно не противоречило Божественному праву, когда Бог правил иудеями, оно не противоречит Божественному праву и тогда, когда Бог повелевает христианами в силу договора о крещении. Из этого с полной очевидностью следует, что то повиновение, которое каждый гражданин, исповедующий христианство, обязан проявлять по отношению к своему христианскому государю, не может противоречить христианской религии (46.I, 281).

Христианский локализм Гоббса, может быть чисто тактический, так же как и многие положения трактата, особенно контроль государства над духовной, в том числе религиозной, жизнью, вызвал несколько серьезных замечаний друзей, некоторые из которых совпали с замечаниями недругов после широкого издания книги.

Первое возражение касалось государственной власти. По мнению церковников Гоббс представил ее слишком могущественной; упразднение свободы совести вызвало нападки сектантов; важнейший вопрос об освобождении правителей от ответственности перед гражданскими законами спровоцировал протест юристов.

Наряду с этими частными критическими замечаниями резкое неприятие получили гоббсовское толкование естественного права, человеческой природы, сущности договоров, возникновения государства, т. е. вся фундаментальная проблематика, остро поставленная мятежной эпохой (39).

Гоббс тщательно рассматривает внутренние причины, разрушающие государство, используя как источник богатый политический опыт сороковых годов в Англии. Первую причину он видит в инакомыслии, или точнее в разномыслии. Рассадником пагубы Гоббс считает университеты и призывает провести кодификацию основных положений истинного гражданского учения и введения обязательного преподавания их во всех университетах государства.

Наиболее вредным учением Гоббс называет то, которое утверждает, что суждение о добре и зле принадлежит каждому человеку. Это допустимо в естественном состоянии, но не в гражданском обществе, где такая самостоятельность ведет к мятежу. Гоббс предполагает в качестве превентивной меры идеологический контроль над обучением и воспитанием, а также контроль над религиозной жизнью. Не меньшую опасность представляет мнение горячих голов о дозволенности тираноубийства.

Столь же опасным представляется Гоббсу мнение о подчиненности гражданским законам тех, кто наделен верховной властью. Разделение властей тоже путь к мятежам. Верховная власть должна быть безграничной и никакой гражданин не должен претендовать на абсолютное господство над тем, чем он владеет.

Любопытно, что «государственника» Гоббса, ярого сторонника закручивания гаек, еще до их изобретения, иногда пытаются выставить чуть ли не либералом, по той причине, что он, дескать, предлагал не мешать людям делать то, что не запрещено (см., например, 116, 223–240). Но, во-первых, если в духовной сфере такая самодеятельность исключается, то наивно полагать, что контроль не распространится на все материальные стороны жизни. Во-вторых, в таких условиях наживать имущество и добро – занятие рискованное, поскольку неприкосновенность собственности не гарантирована и в интересах государства, по распоряжению правителя, наживала может лишиться в один момент и имущества, и самой жизни, именно потому, что с богатством обретает независимость и самостоятельность. В-третьих, исторический опыт показал, что тоталитарная власть несовместима со свободной предпринимательской деятельностью. Некоторые уроки Гоббса, впрочем, не уступают своей практической полезностью известному специалисту и консультанту по захвату и удержанию личной власти Макиавелли, составителю полезного руководства по сему предмету. Например, ценные указания Гоббса о различении понятий народ и толпа. При демократии и аристократии граждане – масса, но собрание это уже народ. При монархическом правлении подданные – это толпа, а, как это не парадоксально, царь – есть народ (см.: 46.I, 395). Полезное упражнение, востребованное демагогами в последующих трех столетиях.

Как и Бэкон, Гоббс не забывает о материальных причинах мятежей бедности, которая суть недостаток во всем том, что необходимо для поддержания жизни и достоинства человека. Но нельзя вину за бедственное положение искать исключительно в общественных поборах, а не в собственных пороках – лености и расточительстве.

И вот, наконец, принципиальное расхождение с Г. Гроцием в понимании законов и соглашений. Отличая закон от соглашений, Гоббс, по-своему, разделяет законы на божеские (божественные) и человеческие. Божеские делятся на естественный или нравственный закон и закон установленный.

Таким образом естественный закон дан Богом и объявлен людям через естественный разум. У Гроция право естественное проистекает из природы человека. Этот закон не установлен ни Богом, ни человеком. Божественное право и законы установлены волей Бога, право и законы человеческие установлены волей людей.

У Гоббса установленный Богом закон раскрыт Им в пророческом слове, с которым Он обращался к людям в образе человека. Эмпирическая позиция Гоббса сказывается и в том, что он не решается, как Гроций, заявить, что естественное право сохраняет свою силу, даже в том случае, если допустить, что Бога нет или что Он не печется о делах человеческих (50. Пролегомены. ХI).

У Гроция естественное право столь незыблемо, что не может быть изменено даже самим Богом. Хотя божественное могущество и безмерно, тем не менее можно назвать и нечто такое, на что оно не распространяется… подобно тому, как Бог не может сделать, чтобы дважды два не равнялось четырем, так точно он не может зло по внутреннему смыслу обратить в добро (50. кн. I.Х.5.).

Источником человеческого права у Гоббса является соглашение, заключенное между подданными и правителем, избранного или приглашенного ими, по которому подданные обязуются беспрекословно подчиняться правителю, причем это обязательство одностороннее (148).

Наиболее известное произведение Гоббса «Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651) (русский перевод 1868. 77) в концентрированном виде содержит его основные идеи о природе человека. Фигуры Кромвеля в английском (1651) и короля Карла II в латинском издании (1668), символизирующие государство, вполне в духе релятивизма Гоббса. В книге отсутствует метафизический раздел о теле (в 1651 году он, видимо, не был еще написан), зато тело (body) государства в английском издании представлено в виде аллегорического изображения Кромвеля.

По сравнению с «Основами философии» более чем вдвое расширены главы о христианском государстве с присовокуплением пространной критики папизма (часть IV О царстве тьмы), для латинского перевода взаимоотношения между защитой и повиновением, ненарушимого соблюдения которого требует человеческая природа и божественные законы, как естественные, так и позитивные. Отсюда видно, что прежняя трудность с легализацией неохваченного христианством человечества остается.

Стратегическая цель исследования человеческой природы действительно неизменна. Продемонстрировать пагубность естественного состояния, при котором люди равны, ибо каждый имеет право на все. Но именно из-за этого между ними возникает соперничество, недоверие и, совокупно с жаждой славы, все это перерастает в войну всех против всех. В конце концов все это приводит к договору об основании государства. Это общая власть, способная защитить людей от чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу и тем самым обеспечить безопасность подданных, учреждается путем сосредоточения власти в одном человеке или собрании людей (см.: 46.II, 192, 276).

Итак, «Государство есть единое лицо, ответственным за действия которого оно сделало себя путем взаимного договора между собой огромного множества людей, с тем, чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты» (46.II, 133).

Оценивая свою систему в целом, Гоббс по-прежнему не сомневается, что его принципы правильны и точны, а рассуждения основательны. Он не отрицает, что поводом к созданию данной книги «послужили переживаемые нами беспорядки», и снова подчеркивает, что его трактат не имеет другой цели, как лишь показать людям воочию, что следует оценивать все поступки и действия как добрые или дурные по их мотивам и приносимой пользе государству, а также неукоснительно контролировать возникающие разногласия в политической и религиозной сфере. Добродетель подданного в том и заключается – подчиняться законам государства и установленной религии. Но живучие пережитки естественного состояния (приоритет личности с ее правом на все) при небрежении государственной самозащитой могут привести общество к «естественному состоянию» войны всех против всех, что реально угрожало современной Англии, по мнению Гоббса.

Но удалась ли Гоббсу его философская терапия? Заканчивая «светскую часть» своего сочинения, где изложено учение об установлении, природе и правах суверенов, а также об обязанностях подданных, автор Левиафана признает с некоторой горечью, "сколь отличается это учение от практики большей части света, особенно западных стран, перенявших свои моральные учения от Рима и Афин, а также, когда я думаю о том, какое глубокое знание моральной философии требуется от лиц, облеченных верховной властью, я почти склонен верить, что этот мой труд так же бесполезен, как «Государство» Платона (см.: 100, кн. V, 286).

Гоббс недооценил влияние своего труда. Мало кто признавал его бесполезным или оторванным от жизни. Весь последующий век прекраснодушные моралисты-рационалисты и сторонники «сентиментализма» воевали с Гоббсом как с живым врагом. Вместе с тем его «эгоистическая» этика, отличается лишь светским характером от теологического «эгоизма», утверждающего личную выгоду индивида в его сделке с Господом на предмет следования его заповедям.

Публичная критика Гоббса началась сразу после выхода в свет Левиафана (см.: 152, 237). В 1652 г. известный сторонник абсолютной монархии Роберт Филмер напал на Гоббса, Мильтона и Гроция. Филмер согласен был с гоббсовской идеей абсолютной власти как панацеи от всех социальных бед, но выступал против ее договорного происхождения.

Епископ Бромхолл защищал идею истинной свободы человеческих действий от предшествующей и внешней необходимости. Полемика Гоббса с Бромхоллом отразилась в «Трактате о свободе и необходимости», где Гоббс отстаивал механический детерминизм в применении к человеческой природе.

Против Гоббса выступили представители так называемой естественной или рациональной теологии. Поставив своей целью обоснование христианской религиозной доктрины силами одного только разума, они с таким же рвением, как и ортодоксы христианства, бросились в атаку на гоббсовское учение.

В 1672 г. вышла книга епископа Р. Кумберленда (1632–1718) «О естественном законе» (De Legibus Naturae-170), где выдвинута альтернативная доктрина морали, основанной на некоторых неизменных истинах, этот объективный рационализм и реализм противопоставлен релятивизму Гоббса и его номиналистическому пониманию блага, как блага всегда относительного, индивидуального. «О добре или благе говорят применительно к лицу, месту и времени» (это относится и к Богу. (М.А.) – «все сотворенное Им нравилось Ему самому» (см.: 46.I, 240).

Кумберленд этому противопоставляет взгляд, что некоторые истины (в том числе нравственные) необходимо даны человеку, нравственная истина доступна всем разумным существам. Кумберленд болезненно воспринимал иронию Гоббса в отношении отцов церкви, которые вряд ли могли убедить конкретного человека в том, что простая надежда на блага, которые нельзя ни видеть, ни слышать, ни воспринять, предпочтительнее всех наслаждений здешнего мира.

Разум у всех один. Природа человека «общежительна» (термин Б.Н.Чичерина, см.: 126. ч. 2). Об этом свидетельствует благожелательность человека, которая проявляется в нем с младенчества. Так рационалистический «холизм» Кумберленда приводит к акцентированию социального характера природы человека и его доктрина высшего блага как высшего принципа морали, который является естественным или, что то же – божественным законом, – «естественный закон есть предложение, выведенное из наблюдений или начертанное в разуме с достаточной ясностью природой вещей, по воле первой Причины, указывающее то возможное действие разумного существа, которое главным образом способствует общему благу, чем единственно достигается и счастье отдельных лиц» (О естественном законе гл. V (1. Цит. по: 126. ч. 2, 83). Идея была поддержана в последующем поколении моралистов.

Критика виднейшего кембриджского платоника Ральфа Кедворта была более широкой. От Платона он унаследовал неприязнь к софистам и их отдаленным потомкам, первым среди них числился Гоббс (см.: 251).

В 1678 году Кедворт издал первый том книги, задуманной как полное опровержение атеизма прошлого и настоящего под названием «Истинная интеллектуальная (разумная) система вселенной». Все доводы и философия античного атеизма, представленные в 22 аргументах, опровергается в этом томе. По отзыву современника автор «Истинной системы…» привел такие сильные возражения против бытия Божьего и провидения, что многие считают, что ему не удалось должным образом ответить на них (см.: 6, 79).

Кедворт не успел осуществить задуманное, но уже в первом томе ему удалось привести ряд примеров, показывающих, что Гоббс не изобрел ничего нового, а реанимировал старые атеистические идеи и, в частности, механический детерминизм, идею всемогущества Бога как основу богопочитания (заимствовано у Лукреция). Оттуда же взят тезис об искусственности идеи Бога. Она вторична и обязана своим происхождением законам и установлениям.

Между тем творчество Кедворта не исчерпывается публикациями. После его смерти в 1688 г. осталось значительное рукописное наследие. Особый интерес представляет «Трактат о вечной и неизменной морали», изданный в 1731 г., и небольшая работа «О свободе воле» (издана в 1831 г.). Эти рукописи не лежали мертвым грузом. У находившегося в близких отношениях с автором Джона Локка можно обнаружить следы знакомства с ними.

Обе посмертно изданные рукописи направлены против Гоббса и гоббистов и автор не скрывает этого, выдвигая альтернативную доктрину природы человека.

Главный объект критики – вульгарный релятивизм «современных софистов», которые не заботятся о поисках оригинального, т. е. не установленного государством критерия добра и зла, справедливости и несправедливости.

Во всех веках встречались философы, отмечает Кедворт, которые не считали добро и зло, справедливое и несправедливое чем-то неизменным, существующим от природы и потому естественным. Напротив, считали они, все эти вещи всегда были позитивными, произвольными и относительными.

Ясно, что Кедворт разделяет точку зрения Платона о вечных и неизменных идеях (истинах), изменить которые не в силах и Творец. Свойства вещей определяются их природой, а не чьей-то волей. Так белые вещи являются белыми посредством белизны, треугольники становятся таковыми по причине треугольности, а круг из-за круглоты, подобное из-за подобности, равное вследствие равенства, т. е. все акцидентальные свойства вещей порождаются причастностью к универсалии, выраженной субстантивированным свойством вещи в виде абстрактного существительного. И не мог Создатель создать белое без белизны независимо от того, рассматриваем мы это качество, как перипатетики, существующим в вещах, независимо от нас, или как некоторую конфигурацию частиц, которые причиняют эти ощущения или фантазмы в нас (см.: 155.I, 105). Так грамматика помогла Кедворту ограничить всемогущество Творца. Призванная дополнительно математика могла бы и подвести, поскольку пример был выбран сомнительный: Господь не мог создать треугольник без равенства его трех углов двум прямым. Зато с логикой все в порядке. Не может Всемогущий не считаться с законом противоречия, ибо в противном случае не будет ничего истинного и ложного.

Но самое важное в устройстве интеллектуальной системы вселенной недопущение божественного волюнтаризма. Хотя воля Бога является высшей действующей причиной всех вещей и дает им существование или оставляет в небытии, она не является формальной причиной и не может установить добро, зло, справедливое, несправедливое, честное и бесчестное, должное и беззаконное простым актом воли вне и независимо от некоей природы доброты, справедливости, честности и т. п. Такой божественный произвол сделал бы невозможной науку о морали, так же как и математическую истину.

Возвращаясь к природе человека, Кедворт воспроизводит критику протагоровского сенсуализма у Платона и заодно отвергает релятивистское отрицание Протагором (читай Гоббсом) неизменной природы справедливости-несправедливости. И тут он даже готов допустить субстанциональность зла, что ему, как христианину, не к лицу. Но Кедворту важнее продемонстрировать на излюбленном тезисе атомистов о светлом и темном познании объективное существование вечных неизменных сущностей и природ вещей и их от века фиксированных отношений друг с другом. Такой подход к человеческой природе естественно допускает, что наша душа не Tabula rasa пустая пассивная вещь, но наделена врожденной структурой и собственной активностью, ибо в противном случае в ней не было бы ничего похожего на моральное добро и зло, справедливость и несправедливость. Кедворт констатирует несостоятельность механистического подхода. Следует более обстоятельнее и глубже познать природу человека.

Это углубленное знание Кедворт развертывает в Трактате о свободе, рассчитывая нанести удар в самое уязвимое место гоббсовской антропологии. Он поначалу задумывал Истинную интеллектуальную систему как критику механического понимания свободы воли.

Первый шаг Кедворта – апелляция к психологической очевидности – все мы обладаем как бы природным инстинктом так или иначе действовать или не действовать. При этом мы вовсе не всегда детерминированы в этом внешней необходимостью. На этом основании мы можем освободить Господа от ответственности за дурные поступки людей, поскольку истинные причины и моральные дефекты скрыты в них самих. Но тогда доктрина, утверждающая, что все что ни делает человек – абсолютно необходимо и неизбежно (реализуется одна и только одна возможность, та, которая становится действительностью), в двух своих основных тезисах несостоятельна. Эти тезисы предполагают, что (1) контингентная свобода немыслима и невозможна в тотально детерминированной природе; (2) если бы свобода существовала, то ее использование принадлежало бы только Божественному всемогуществу, так как только оно определяет само себя, действия же его творений были бы извечно необходимыми. Но согласно (1) и Бог был бы также детерминирован, а это изменяет понимание его природы и делает невозможным акт творения из ничего. И (2) (снова возлагает на Бога всю ответственность за человеческую историю и делает Страшный суд фарсом.

Существует еще один тезис против свободы, известный с поздней античности и поддержанный схоластами. Беспричинное или немотивированное действие – невозможно, следовательно, невозможна и свобода безразличия. Этот тезис Кедворт опровергает мысленным экспериментом. Если вокруг человека расположить на одинаковом расстоянии 20 золотых гиней или шаров и предложить выбрать одну из них, то он наверняка это сделает, хотя у него отсутствуют мотивы предпочтения одного из двадцати предметов. Можно повторить сотню раз этот опыт с сотней разных лиц, чтобы убедиться в отсутствии скрытой детерминации. Отсюда Кедворт делает важный вывод: человеческие души или разумные существа могут переходить за необходимые границы природы и их действия могут простираться за пределы причинного воздействия и тем самым определять себя случайным или неопределенным образом, поскольку они не будут детерминированы предшествующими причинами. В телесной материальной природе детерминизм, однако, сохраняется. Таким образом, Кедворта беспокоило в первую очередь опровержение метафизического принципа Гоббса о том, что в мире существуют только движущиеся дискретные тела и ничего больше. Оппонент Гоббса показывает, что разумное существо (не только тело, но еще нечто) может детерминировать само себя случайным, ничем не опосредованным образом. Тут еще один выстрел по автору Левиафана, который считал, что достаточная причина всегда необходима. При этом задет и Лейбниц, не признававший свободу случайных обстоятельств при идеальном равенстве в объектах и тем более не признававший приравнивание такой свободы – Liberium arbitrum, которая является основанием похвалы или порицания. Ведь выбор при полном равенстве объектов не может получить нравственную оценку, каким бы он ни был. Кедворт видит это затруднение и вводит дополнительные условия.

При моральном выборе его объекты должны быть неравны. Это и есть извечное различие добра и зла. Но внешним и объективным по отношению к духу является и тело. Выбирая между диктатом чести или совести и позывами низменных аппетитов, соблазнами чувственных удовольствий или приватной пользы, человек может устоять перед неблаговидными побуждениями и поступить достохвально. Может он и потерпеть поражение в борьбе с соблазнами, уступая худшей части своей природы. В первом случае похвала и одобрение очевидны, но также очевидны и порицание и осуждения во втором. Оценки эти будут соответствовать общим понятиям человечества и удостоверяются чувством совести, присущей всем людям. Здесь Кедворт весьма близко подходит к диспозиции кантовской этики, где свободная причинность противостоит природной необходимости (ср. 66.1V (1), 422–426).

Проблема выбора стратегии поведения человека предполагает неопределенность решения в каждом конкретном случае, хотя в целом, утверждает Кедворт, душа изначально ориентирована на достижение вечного блага (ср. с учением Герберта), но при непродолжительном размышлении, может соблазниться кажущимся легко доступным благом, что она не сделала бы при серьезном обдумывании, и потому ошибочный выбор целиком лежит на «совести души». Между прочим, в первом издании «Опыта о человеческом разумении» Д. Локк принимает это стремление к наибольшему благу, как ведущую цель воли, что, возможно, подтверждает предположение о знакомстве Локка с рукописью Трактата Кедворта.

Рационалистические критики гоббизма не во всем были лояльны с установленной высокой англиканской церковью, будучи представителями естественной теологии. Не случайно их прозвали «широкоглотыми» латитудинариями. По свидетельству современника кембриджские платоники больше внимания уделяли Платону, Цицерону и Плотину, ставя их чуть ли не выше Евангелия, и возносили Разум над Духом. Их понимание онтологии естественного права как умопостигаемого мира и критика механической детерминации материальной и духовной жизни были восприняты в ХVIII веке С. Кларком, У. Уоластоном, Д.Бернетом, что вызвало ответную критику сторонников теории морального чувства Ф. Хатчесона и Д. Юма и др.

3. Д. Локк и торжество свободы

Поговорку «все хорошо, что хорошо кончается» после Славной революции, которая позволила избежать новой религиозной и гражданской войны, могли бы со вздохом облегчения вспомнить в конце бурного для Англии века многие англичане. Выразителем их взглядов стал самый влиятельный, на многие годы, философ Великобритании Джон Локк, систематизатор эмпиризма, отец политической теории либералов-вигов, выдающийся защитник гражданских свобод, сторонник широкой веротерпимости и инициатор многих философских, политических, педагогических и других программ в последующем веке, веке Просвещения. Его взгляд на человека отличался умеренным оптимизмом и он выразил предчувствие наступления новых, благоприятных для человеческой природы, времен (см.: 67; 179; 181; 277).

Все его важнейшие произведения появились в девяностые годы ХVII столетия после принятия Билля о правах в 1689 г., хотя многие из них написаны значительно раньше. Основной его труд «Опыт о человеческом разумении» посвящен анализу духовной сферы человека и происхождению человеческого знания в познавательном процессе. Издан в Лондоне в 1690 г. Главное политическое сочинение «Два трактата о правлении» вышло там же в том же году анонимно. В 1693 г. увидели свет «Мысли о воспитании», а в 1695 г. («Разумность христианства».

Главная книга Локка проникнута познавательным и гражданским оптимизмом. Она призвана обобщить исторический опыт научного развития в Европе с позиций эмпиризма и заново установить устройство человеческого духа, освобожденного от философских и религиозных предрассудков.

В «Письме к читателю», опубликованном в пятом, посмертном издании «Опыта о человеческом разумении», Локк указывает, что предметом настоящего исследования является разум как самая возвышенная способность души. Это, конечно, не субстанциональный разум Декарта, это операциональная способность, осуществляющая все процессы познания и в то же время некая основа самостояния, достоинства и ответственности Нomo sapiens. Освобожденный от внешних ограничений, разум наилучшим образом реализует свою основную функцию «разумения» внешнего и внутреннего мира.

Локк так формулирует свою задачу в начале 1 книги Опыта: «Моей целью является исследование происхождения, достоверности и объема человеческого познания вместе с основаниями и степенями веры, мнений и согласия» (см.: 78.I, 91). Познание ориентировано на практику. Наша задача знать не все, а то, что важно для нашего поведения (78.I, 94). При этом следует повторить, познание обращено и вовне и внутрь. Первый шаг"… состоит в исследовании нашего собственного разума, изучении своих собственных сил и усмотрении того, к чему они применимы" (там же, 94–95). Это позволяет выявить пределы нашего познания. Локк начинает с выяснения происхождения средств и процесса познания в духовной конституции человека, оставляя в стороне физическое изучение души. Он сразу же устанавливает основной объект и средство познания – идеи или понятия, и посвящает им первые две книги Опыта. В первой критикуется теория врожденных идей, в том числе ОП Герберта, и особняком рационалистическая онтология естественного права, во второй (подлинное происхождение идей из чувственного опыта и их классификация, 3 книга посвящена словам и языку вообще. Наконец, в 4 книге трактуется основной вопрос, что такое знание.

Уже в первой книге Локк поднимает проблему нравственных принципов человека. Поскольку они не врождены, как и другие идеи, то в утверждении и понимании нравственных принципов не может быть ясности и согласия. Поэтому не удивительно, что даже такие важнейшие понятия морали, как верность и справедливость, не могут считаться общепринятыми. Казалось бы, наоборот. Справедливость и соблюдение договоров распространены и среди сообществ мошенников и в воровских притонах. Но ведь это корпоративная солидарность, которая реализуется в ущерб людям, не входящим в корпорацию. Поэтому нравственные понятия условны и нуждаются в доказательстве, в отличие от логических или математических аксиом. Пример – соблюдение договоров. Почему мы должны соблюдать договоры и выполнять обещания? Христианин ответит: потому что этого требует от нас Бог, имеющий власть над вечной жизнью и смертью. Если же спросить у последователя Гоббса (и потому – нехристя! Такова репутация Гоббса в конце века), он скажет: «Потому что общественное мнение требует этого и Левиафан накажет тебя, если ты этого не сделаешь» (78.I, 118). Ответ языческого философа таков: потому что поступать иначе нечестно, ниже достоинства человека и противно добродетели – высшему совершенству человеческой природы.

Локка удовлетворяет первый ответ, поскольку он действительно не универсальный, а позитивный, хотя и связанный не с земными, а сверхъестественными санкциями. Ответ язычников, который близок к понятию естественного права и потому, опираясь на присущий всем людям разум, мог бы претендовать на всеобщность, эмпирику не подходит. Хотя этот разум не предполагает упрощенного толкования врожденных идей, которое не признавал и сам Декарт, он близок к понятию умопостигаемого мира, играющего главную роль в этике Канта.

Но, спрашивается, далеко ли Локк ушел от безбожника Гоббса, утверждая, что добродетель одобряется не потому, что она врождена, а потому, что она полезна. У Локка она полезна в сакральном смысле, поскольку исходит из такой истинной основы нравственности, которой «может быть только воля и закон Божества, которое раздает вознаграждения и наказания» (78.1. См.: 118).

И Гоббс, и Локк отлично знали, что люди мало обращают внимания на запреты законодателей и на ад, обещанный Всевышним нарушителям законов и заповедей. Главное расхождение Локка с Гоббсом в том, что хотя оба не признают врожденных идей, Гоббс, и гоббисты, "лишая людей свободы и превращая их тем самым в простые машины, отвергают… всякие нравственные правила и не оставляют возможности верить в них у тех, кто никак не постигнет, каким образом может иметь дело с законом то, что не является свободным в своем действии (78.I, 126). Итак, Локк за свободу, но основания этого выбора еще предстоит представить.

Идеи – ключевое слово философии Локка. Понятие весьма широкое и многогранное, оно использовалось сторонниками в построении собственных систем познания и избиралось противниками Локка как главный объект критики. Приобретенные с первых лет в опыте, изначально душа – tabula rasa, – идеи наполняют наш разум или душу всей информацией, которой мы владеем. Есть два канала, по которым мы получаем идеи, весь материал мышления. Это ощущения внешних чувств и рефлексия – внутреннее чувство.

Источник идей внешних чувств (объекты, поэтому идеи суть чувственные качества.

Что касается рефлексии, то тут дело обстоит сложнее. Как только душа начинает размышлять над операциям и нашего ума, они начинают доставлять нашему рассудку (understanding) идеи другого рода, которые мы не могли получить от внешних вещей. Таковы восприятие, мышление, сомнение, вера, рассуждение, познание, желание и все различные действия нашего ума.

Локк называет рефлексию внутренним чувством, потому что оно, как и внешние чувства, производит простые, не редуцируемые ни к чему другому идеи. Рассмотрение простых идей внешних чувств и внутреннего чувства образует простые идеи удовольствия или неудовольствия, которые выражают отношение (положительное или негативное) субъекта к восприятию той или иной идеи.

Как и другие простые идеи удовольствие и неудовольствие не поддаются определению или описанию. Их можно только чувствовать. Т. е. они всецело субъективны Но если удовольствие и неудовольствие составляют ту же пару категорий, что и добро и зло, то это же можно сказать и о их модификациях, таких, как наши страсти, – любовь, ненависть, желание, радость, горе, надежда, страх, отчаяние, гнев, зависть, ведь все они ни что иное, как модусы удовольствия и страдания. Субъективизм моральных оценок порождал тяжелую проблему объективных критериев добра и зла, коль скоро они не являются объективными и неизменными отношениями вещей. Локк находит выход в божественном волюнтаризме, который произвольно установил в заповедях нормы добра и предусмотрел, при следовании им, потустороннее вознаграждение. Неблагоразумных субъектов, нарушающих заповеди, ожидает кара. Таким образом, судьба человека в «будущем состоянии» находится в его руках. Имеет ли он такую возможность? Свободен ли он в своем выборе?

Локк ищет ответ в пространной 21 главе 2 книги Опыта. Собственно, речь идет о силах и способностях. Сила это способность к изменению чего-либо. Она бывает активной и пассивной и, значит, подразумевает отношение, отношение к действию или перемене. Наиболее ясной и простой идеей будет идея активной силы, и, казалось, отсюда логично вывести свободу человека.

Однако не все так просто. Ум, рефлектируя о своей же деятельности, доставляет нам отчетливую идею активной силы, наблюдение, не казавшееся столь очевидным Д. Юму (см. гл. 3.), но тело в этом отношении отстает и дает основания сомневаться в активности. Оно инертно и, подобно внешним телам, свидетельствует о пассивной силе. Поэтому надежнее положиться на опыт рефлексии. Он показывает, что в нас находится сила начать различные действия нашего ума и движения тела, продолжить или кончить их. Эта сила ума, способная распоряжаться рассмотрением или воздержанием от рассмотрения какой-нибудь идеи, либо способная предпочесть движение какой-нибудь части тела ее покою и наоборот, есть то, что мы называем волей. Действительное применение этой силы называется хотением (volition) или волением (wollition). Действия или воздержание в результате такого распоряжения называются произвольными, те, в которых мысль не участвует непроизвольными.

Разум, по Локку, в этих акциях не участвует. Под ним понимается восприятие, причем трех родов. 1. Восприятие идей в нашем уме. 2. Восприятие значения знаков 3. Восприятие связи или ее отсутствия. Все это функции созерцания. Лишь два последних рода относятся к разумению. Но в какой степени наша мысль активна и может укротить страсти? Ведь от степени влияния ума на них зависит степень свободы и необходимости. То же относится и к внешним обстоятельствам и влияниям.

Человек свободен в той степени, в какой волен мыслить или не мыслить, двигаться и не двигаться. Там же, где ни один из этих актов не находится в его власти, он не свободен и подчинен необходимости. Итак, не может быть свободы там, где нет мысли, нет хотения, нет воли (78.I, 289). Но свобода не присуща ни хотению, ни воле. Свобода присуща уму, который есть сущность человека. Поэтому свободна не воля, а человек.

Локк учел результаты спора Гоббса с Бромхоллом и приводит довод Гоббса о том, что человек вообще не свободен, если он не так свободен хотеть, как он свободен делать то, что хочет. В этом суть давнего спора. Локк поддерживает утверждение о том, что свобода не распространяется на хотение. Человек неизбежно должен совершить выбор или предпочесть действовать или воздержаться от него и потому он должен хотеть того или другого и последующие действие или бездействие будут действительно произвольными. Отсюда Локк делает вывод, что в отношении этого волевого акта человек подчинен необходимости и потому не может быть свободен. Но в таком случае его версия свободы человека фактически не отличается от гоббсовской, Локк такой же детерминист.

Впрочем, Локк не был удовлетворен своей трактовкой и в пятом, посмертном исправленном издании снял довольно большой заключительный абзац данного параграфа. Им была изменена трактовка в еще одном важном пункте.

Начиная со второго издания Локк трактует свободу в отрицательном смысле, как освобождение от… беспокойства (или дискомфорта, страдания unusenness). Стремление избавиться от беспокойства определяет волю и активизирует ум. Ум имеет силу откладывать удовлетворения любого из желаний, он может обдумать ситуацию, сравнить объекты желаний и изучить их с разных сторон и, в конце концов, предпочесть отдаленную цель – высшее благо. В этом свобода человека. «Желать, хотеть и действовать согласно последнему результату беспристрастного изучения» (в этом благоразумии Локк видит совершенство нашей природы (78.I, 314). Гоббс не называл это совершенством, но описывал волевой акт примерно так же, говоря только не о результате, а о последнем решении.

От первого издания осталось определение воли благом, которое признал разум, когда он поспешному принятию решения предпочел обдуманное взвешивание средств и последствий.

Итак, мы видели, что Локк стоит на детерминистских позициях, не признавая свободы безразличия, т. е. немотивированного действия. Оно представляется ему мнимым, ибо неясно, предшествует ли это предполагаемое безразличие мысли и суждению разума, как и решению воли. Ведь если это так, то свобода находится во мраке неопределенности. Локк никак не может принять неопределенность свободы, хотя это и есть ее «точное определение», если учесть принятие божественного волюнтаризма Локком.

Подводя итоги пространного и довольно путанного исследования идей свободы и воли, Локк мужественно признал, что не совсем удовлетворен решением вопроса и внес исправления в первое издание «Опыта». Но и после корректировки позиции он не может признать, что до конца удовлетворен найденным решением. Не случайно, в частном письме к Молине Локк признается, что неспособен разрешить проблему всемогущества Всеведущего и свободу воли, хотя морально убежден в том и другом.

Такого рода трудности с согласованием метафизики свободы и исторического или социального аспекта свободы, пожалуй, станут типичными для британских эмпириков (11, 109).

Определив естественные параметры человеческого духа, эмпирическую природу его разумения, Локк, как и все его современники, пережившие революцию и гражданскую войну, не мог не задуматься над проблемой отношения социальной природы человека, к его прошлому естественному состоянию, к вопросу не менее актуальному, чем традиционное соотнесение земной жизни человека с «будущим состоянием». Разобраться изнутри в круговерти социального катаклизма (дело почти безнадежное, но оценить последствия пронесшегося урагана вполне по силам философу-очевидцу.

Время великих перемен вызвало к жизни множество оригинальных теорий и проектов устройства общества. Невиданная интенсивность религиозной жизни, удручающий плюрализм христианских сект и толков породили (видимо, "от противного) проблему существования государства атеистов. Но отказ от всякой религии означал тогда возврат к естественному состоянию. Локк никогда не доходил до таких крайностей. Эмпирически он констатировал, что существуют дикие племена, не знающие имени Бога и не имеющие понятия о нем. Но общество, которому возвещена Благая весть, не может уже вернуться в прошлое. Исторический опыт человечества и недавний опыт причин, хода и результатов Революции породил в Локке глубочайшее убеждение, выстраданное и непоколебимое, что рабство, несвобода является отвратительным и жалким состоянием человека, исторически изжитым. Итоги Славной революции есть торжество политических и гражданских свобод, триумф свободы и достоинства человека. Человек от природы свободен от какой бы то ни было стоящей над ним власти. Никакой человеческий закон, никакая воля любого человека не властны над ним. Но как естественный человек ужился в обществе себе подобных, как его природные права трансформируются в социальном законодательстве при переходе к гражданскому обществу?

Приступая к исследованию общественной жизни человека, Локк рассчитывал дедуцировать общие параметры человеческого общежития из человеческой природы и смоделировать иначе, чем Гоббс, переход от естественного состояния к гражданскому. Как эмпирик, он опирается на известную ему историю европейской цивилизации и на новые данные о жизни диких племен в Америке. Но вместе с тем он молчаливо пользуется неизменным стандартом условий человеческого существования, которое может быть не проявлено в каких-то эмпирико-исторических обстоятельствах или по крайней мере не зафиксировано документально в источниках, но потенциально присуще человеческой природе и Истории. Все же для строгого эмпирика это допущение не вполне законно. Так, приступая к критике книги убежденного абсолютиста Р.Филмера, Локк указывает, что рабство является столь отвратительным и противоестественным состоянием человека и столь противно великодушному нраву и мужеству нашего народа, с которым оно просто несовместимо, что просто невозможно себе представить англичанина, тем более джентльмена, выступившего в его защиту (78.III, 140).

Всеобщая характеристика рабства как отвратительного и противоестественного состояния обосновывается при помощи двух ценностных суждений или высказываний, исходящих от достаточно специфической группы субъектов – англичан и от еще более узкой подгруппы англичан – джентльменов.

Но сам Локк несомненно ощущал себя свободным не в силу действующих с 1689 г. в Англии законов. Будучи в эмиграции, он был в особом, глубинном смысле свободен. Но индуктивного доказательства или знания о том, что это высшее и неотчуждаемое достоинство человека присуще ему от природы, у него как честного эмпирика не было, а было только «моральное убеждение», особый род очевидности, приобретший вес после миссии Лютера.

Вступая в полемику с Филмером, Локк должен был не упускать из виду и государственника-авторитариста Гоббса.

Теория Филмера исходит из двух постулатов. 1. Всякое правление есть (и долженствует быть) абсолютной монархией. 2. Ни один человек не рождается свободным. Эти постулаты санкционированы авторитетом Священного Писания Откровением. В отличие от Филмера Гоббс не ищет религиозной санкции для своего Левиафана. Левиафан сам дает санкцию позитивной Церкви. Кроме того, для Гоббса существенно признание общественного договора, интерпретированного в авторитарном духе, Филмер же вообще считал договор фикцией.

Локк, критикуя Филмера, доказывал, что в вопросе о происхождении и статусе власти неправомочно опираться на Св. Писание. Конкретно Локк показал, что Адам не обладал абсолютной монархической властью над детьми ни благодаря дару, полученному от Бога, ни благодаря естественному праву. Следует отличать, подчеркивает Локк, отцовскую юрисдикцию и политическую власть. Если этого не сделать, то Священная история не будет совпадать с реальной историей человечества, скорее ее следует понимать как историю отдельного народа, заключившего с божеством непосредственный договор, условия которого не распространяются на остальные народы земли.

Политической властью Локк называет право создавать законы, предусматривающие смертную казнь и соответственно все менее строгие меры наказания для регулирования и сохранения собственности и право применять силу сообщества для исполнения этих законов и для защиты государства от нападений извне – и все только ради общественного блага.

Но как люди пришли к такому пониманию политической власти и установили ее? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно рассмотреть и оценить ситуацию естественного состояния людей.

У Локка складывается иная картина, чем у Гоббса. Признавая изначальное равенство людей, он понимает его как отношение равной ответственности. Разумные Существа, получая при рождении одинаковые природные преимущества, должны считаться равными между собой без какого-либо подчинения или подавления. Естественное состояние это состояние полной свободы в отношении действий и в отношении распоряжения своим имуществом и личностью (77.III, 263). Однако это не состояние своеволия. Локк соглашается с теологом Гукером (1554–1600) в том, что самоочевидное природное равенство является основанием долга взаимной любви, откуда проистекают великие принципы справедливости и милосердия. При этом Локк опирается на некий закон природы, познаваемый дискурсивным разумом, правда, разум подкрепляет этот закон тем сообщением, что все люди созданы одним всемогущим и бесконечно мудрым творцом. Этот закон обеспечивает два основания, на которых могло возникнуть человеческое общество, а именно: (1) государство в той или иной форме и организация правления и (2) верность договору. Вместе с тем закон природы не императивен, а носит рекомендательный характер и тут компетенция свободы выбрать этот закон и следовать ему, то есть не наносить ущерба жизни, здоровью, свободе или собственности друг друга. Локк верит в благоразумие свободы, в ее конструктивную роль в человеческой жизни. В пользу такой оценки говорит и то, что закон санкционирован Высшей причиной, будучи проявлением Божественной воли (см.: 78.III, 4), что, по мнению Локка, дает положительный импульс свободе выбора.

В поздней работе «Разумность христианства» Локк акцентирует внимание на божественном авторстве истинных законов добра. Именно Его авторитет делает законы понятными и доступными. Без этой помощи естественный свет прогрессировал бы бесконечно долго, продвигаясь к их постижению. Это предположение можно истолковать в том смысле, что христиане получают возможность ускоренного постижения законов добра, тогда как остальные народы хотя и движутся в нужном направлении, но весьма медленно.

Утверждая, что предписания и правила, дарованные нам Спасителем, уникальны и что только добрая воля может приобщиться к ним, Локк вдруг заговаривает о «выгодной, наилучшей сделке». Следуя предписаниям Нового завета и опираясь на преимущества, которые предоставляет нам доктрина бессмертия души, мы воочию видим не только красоту добродетели, но и ее «выгодность». Интерес, соединенный с добродетелью, – вот чего не хватало языческим мудрецам, в частности стоикам, восхваляющим суровую добродетель как самодостаточную ценность. Теперь возвещенное бессмертие свидетельствует о совершенстве нашей духовной природы и, обещая вечное блаженство и вечные муки, стимулирует индивиду выбор добродетели, а не порока – доктрина своеобразного «теологического эгоизма».

Итак, у Локка иная, по сравнению с Гоббсом, трактовка человеческой природы, он видит в человеке преобладающим «голубиное», Гоббс – «волчье» начало, что и предопределяет принципиально иную трактовку перехода от естественного состояния к гражданскому обществу.

В естественном состоянии, по Локку, люди ведут себя разумно и миролюбиво, когда живут вместе. Неестественно начинать войну, сила без права, обращенная против личности человека, создает ситуацию войны. Чтобы избежать ее, люди образуют общества. Теперь человек оказывается в новом состоянии, и оно, в известной степени, модифицирует его природу. Став политическим существом, человек свободен тогда, когда он подчиняется только той законодательной власти, «которая установлена по согласию в государстве» (78.III, 274). Свобода становится избирательным средством предпочтения закона – анархии и «своего» законодательства – «чужому». Но насколько данное государственное законодательство совпадает с Природным законом?[5] Ведь естественный человек был свободен от какой бы то ни было власти, руководствуясь законом природы. Подчиняясь законам государства, человек не может полностью утратить свою свободу и посредством договора или собственного согласия отдать себя в рабство кому-нибудь. Г.Спенсер сочтет этот возможный отказ от свободы истинным ее проявлением. Локк пока еще романтично понимает свободу, делая недействительным такое историческое явление, как рабовладельческие общества в древности и работорговлю в его время.

Вопрос имеет политический, нравственный и экономический аспект. В рабство изначально обращали пленных. Но не только насилие плодило рабов. Люди попадали в рабство «законно» за долги, согласно обычаю – по обету и по религиозным мотивам во имя покаяния. Впрочем, в этих случаях рабство было скорее «тяжелой работой», поскольку господин не мог даже искалечить подневольного и тем более убить его. Но сохраняет ли раб человеческую сущность, или прав Аристотель, считая раба говорящим орудием? Если да, то рабство является нарушением естественного права, поскольку раб лишен права на жизнь, собственности и вообще не является юридическим лицом. Между тем Локк утверждает, что «каждый человек обладает некоторой собственностью», включающей его собственную личность, и потому имеет право на все произведенное трудом его тела и работой его рук. Этим он выводит данный предмет из состояния общего владения, в которое его поместила природа. И это право следует признать, ибо иначе «человек умер бы с голоду, несмотря на то изобилие, которое дал ему Бог» (78.III, 277–278). Все-таки, вопрос: как стало возможным длительное существование рабовладельческих обществ, остался в стороне.

Вопрос о собственности оказывается ключевым для теории возникновения политических обществ. Главной и великой целью объединения людей в государство и передачи ими себя под власть правительства является гарантия неприкосновенности их собственности, жизни и свобод. Не имея объективных и компетентных судей для решения всех затруднений, связанных с исполнением закона природы, люди, руководствуясь благоразумием, несмотря на преимущества естественного состояния, покидают его и быстро вовлекаются в общество. Локк снова сочувственно ссылается на Р.Гукера, который усматривал в человеке естественную склонность к общественной жизни и стремление к порядку, в отношении которого было достигнуто явное или тайное соглашение.

Смысл этого «первоначального соглашения» состоит в обеспечении надлежащего выполнения обязательств и договоренностей. Тут имеются в виду не только частная жизнь, но и политический союз между правителями и подданными. Выполнение такой задачи возлагается на законодательную власть: первый и положительный закон всех государств – «учреждение законодательной власти». При одном непременном условии, добавляет Локк, «первым и основным естественным законом, которому должна подчиняться сама законодательная власть, является сохранение общества и (в той мере, в какой это будет совпадать с общественным благом) каждого члена общества» (78.III, 339).

Разумеется, это требования идеального общества, ведь Локку прекрасно известно, что рабовладельческие государства и при деспотическом, и при олигархическом правлении, и при демократии прекрасно обходились без этого условия или выполняли его частично. Да и современные Локку абсолютистские монархии не руководствовались первым и единственным законом, полагая условием сохранения общества сохранение абсолютистской власти любой ценой. Если все-таки такое происходит, как свидетельствует прецедент Англии, то по причине нарушения договора, что делает его недействительным. Власть становится нелегитимной, если она деспотична, управляет не посредством провозглашенных законов с помощью установленных законоположений и если она лишает человека какой-нибудь части его собственности без его согласия. (Тут имеется в виду введение произвольных налогов без согласия общества или его представителей в парламенте.) Локк напоминает, что правление абсолютного монарха ничем не лучше естественного состояния, когда один человек, повелевая множеством людей, волен быть судьей в своем собственном деле и может поступать в отношении своих подданных как ему заблагорассудится, причем никто не имеет ни малейшего права ставить под сомнение правоту и проверять тех, кто осуществляет его прихоть.

Как видим, Локк все-таки вынужден учесть субъективный фактор в стремлении к власти и в ее ничем не контролируемом и неограниченном использовании. Трагический опыт Карла I, а затем абсолютистские претензии Якова II показали Локку, какую реальную опасность для общества и свободы представляет самодержавие, тем более санкционированное религией.

Во второй книге «Трактата О правлении» Локк ищет политические средства предотвращения этих абсолютистских и деспотических поползновений. Он выдвигает идею, которая может рассматриваться как первый проект разделения властей. Главная из них – законодательная. Но так как законы, которые издаются один раз и в короткий срок, обладают постоянной и устойчивой силой и нуждаются в непрерывном исполнении или наблюдении за этим исполнением, то необходимо, чтобы все время существовала власть, которая следила бы за исполнением тех законов, которые созданы и остаются в силе (78.III, 347).

Наряду с этим должна существовать власть федеративная, которая решает вопросы права войны и мира, участия в коалициях и союзах равно как и право вести дела со всеми лицами и сообществами вне данного государства (78.III, 348) Позже Монтескье вместо федеративной власти, которая обычно совпадает с исполнительной, назовет судебную власть. Эти три ветви власти относительно независимы, но все-таки главенствующую роль Локк отдает законодательной власти. Ее приоритет заключается в выборности, тогда как исполнительная власть не избирается, а назначается. Вместе с тем правом созывать и роспускать законодательный орган обладает исполнительная власть, которая обладает доверенным полномочием, данным ей в интересах безопасности народа. В правильно организованных правительствах законодательная и исполнительная власти находятся в различных руках – вот «золотое правило» политического устройства, выведенное основоположником политической философии либерализма Джоном Локком, также противоположное стороннику сильной государственной власти Гоббсу, который считал желательным для укрепления этой силы сосредоточения всей полноты власти в одном лице (см.: 235).

Прекрасно осведомленный о соблазнах власти и других «слабостях» человеческой натуры Локк согласно своей философской парадигме надеется на значительное укрепление доброй воли в человеке посредством правильного воспитания и образования. В этом плане он был одним из инициаторов и авторитетов Просвещения. В противовес предложениям Гоббса запретить инакомыслие Локк прославился письмами о веротерпимости, оказавшими значительное влияние на законодательное решение проблемы свободы совести. Для должного воспитания человека и гражданина Локк рекомендует для постоянного чтения первые шесть книг Евклида, моральные предписания Библии, книгу Цицерона «Об обязанностях», а также в дополнение к ней творение Пуфендорфа (по-видимому, Локк имеет в виду сочинение «Об обязанностях человека и гражданина» 1688), а по вопросам гражданского права труд Гроция.

Философия Локка, так же как и его публицистика, проникнута особым чувством свободомыслия, духом обретенной и осознанной как величайшей человеческой ценности свободы. Его политические и другие идеи надолго войдут в официальную программу партии вигов, а сама партия на длительный период с некоторыми краткосрочными паузами станет правящей партией Великобритании, но несмотря на значительные социальные достижения продемонстрирует, что долгое нахождение у власти отрицательно влияет на любую политическую организацию и ее функционеров и что политическая теория, став прикладной дисциплиной, неизбежно в какое-то время становится помехой политическому развитию, если не подвергнется умелому совершенствованию с учетом новых условий, т. е. также зависит от субъективного фактора.

Вместе с тем в теории морали Локк занимает лояльную к установленной церкви позицию. Теологический волюнтаризм «разумного христианства» отличается от гоббсовского эгоизма сакральной направленностью, и это отдалило Локка от его юного воспитанника А.Шефтсбери.

4. Шефтсбери и Мандевиль. Virtuosi и коммерческое общество

В 1696 г. парламентом принят закон, отменяющий всякую предварительную цензуру. Англия немедленно была затоплена разливанным морем моралистической литературы: памфлетами, листовками, самодельными трактатами, умножилось число периодических изданий газет, журналов.

Профессионально наблюдательный и приметливый Даниэль Дефо в своем «Турне вокруг всего острова Великобритания», совершенного в годы правления королевы Анны, засвидетельствовал рост благополучия, деловой активности и в городе, и в деревне. Вкупе с политической стабильностью это навевало оптимизм. Ставшие популярными Аддисон и Стил в своих журналах «Зритель» (1709–1711) и «Болтун» (1711–1714) приобщают к культуре и хорошим манерам новых городских и старых сельских джентльменов.

Симфония Просвещения начинается. Партитура ее принадлежала в основном Локку. Ритм ее увертюры задали стихи Александра Поупа, ее мажорная тональность исходила из вышедшего в 1711 г. в Лондоне сочинения бывшего воспитанника Локка графа А. Шефтсбери «Характеры людей, нравов, мнений, времен и т. д.» (129; 264). Имя автора мало что говорило читателю, поскольку первое сочинение молодого философа «Исследование о добродетели…» было опубликовано в 1699 г. анонимно и, кажется, без ведома графа. Однако «Характеры…» очень скоро стали популярными на британских островах, а затем и в Европе – книга воссоздала форму диалога и отличалась особым стилем философского дискурса.

В увертюре прозвучали и диссонансы. «Низкий и испорченный век» обличал в ярких памфлетах Джонатан Свифт. Прекраснодушного Шефтсбери сразу же начал критиковать и высмеивать Бернард Мандевиль, прослывший парадоксалистом и циником.

Как это нередко бывает, истина оказалась дороже дружбы с учителем. В одном из писем Шефтсбери сетует, что Локк пошел по пути Гоббса и сделал идеи добродетели и самого Бога искусственными (неестественными), т. е. приобретенными (см.: 186). Это не означало, что Шефтсбери привержен теории врожденных идей. Врожденны чувства, внешние и внутренние.

Шефтсбери выступает против всех основных типов этических доктрин его времени. Он не приемлет «эгоистического человека» Гоббса, стремящегося к приятному (духовные удовольствия) и к полезному (чувственные удовольствия). Не по пути Шефтсбери и с рационалистами из Кембриджа, хотя он разделяет их симпатии к Платону и неоплатоникам. Моральные дистинкции даются не разумом, усматривающим прекрасную добродетель действий в соответствии с неизменной истинной природой вещей, а моральным чувством. Этика Локка была неприемлема Шефтсбери не только искусственным выведением понятий Бога и Добра из опыта, но и теологическим волюнтаризмом, выводящего стандарт добродетели из Божьего волеизъявления в виде заповедей и стимулирующим их выполнение обещанием вечного блаженства.

Что же такое человек? Преобладает ли в нем волчья природа или в нем сильней голубиное начало? На этот давний вопрос, утверждает Шефтсбери, нельзя ответить, рассматривая человеческую природу изолированно от универсума. «Элемент, часть не мыслима вне Целого. Для чего, с какой целью создано множество вещей и существ, какой цели они служат» ("Inquiry concerning Virtue or Merit. См.: 155.I, 169). Здесь реанимируется пренебрегаемая эмпириками целевая причина Аристотеля, но только для того, чтобы показать недостаточность чисто эмпирического подхода. Предстоит выяснение места в Целом будто бы неупорядоченных элементов и их предназначение с точки зрения Системы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ссылки на библиографию обозначаются: порядковый номер – арабской цифрой, том – римскими цифрами, в ссылках на несколько книг их номера отделяются точкой с запятой, арабский номер страницы отделяется запятой.

Вернуться

2

Порядок представления способности нами изменен. У Герберта внутреннее познание стоит на втором месте. У Локка, Хатчесона и Юма рефлексия хронологически следует за внешними чувствами.

Вернуться

3

Разыскание. Термин древних скептиков. См., например, Письмо П. Гассенди (43.I).

Вернуться

4

См., например, Письмо П. Гассенди (43.I).

Вернуться

5

Английское выражение natural law часто означает естественное право.

Вернуться