Патриция Мэтьюз
Блаженство страсти

Пролог

Тампа, 1891

И вот, наконец, настало восемь часов, и Джессика Мэннинг сидела подле отца с матерью в экипаже. Тело ее застыло в неподвижности – она изо всех сил старалась подавить волнение и не измять свое новое, такое красивое платье. И это платье, и весь предстоящий вечер вызывали у Джессики невероятный восторг.

Ей, Джессике, в этот день исполнилось четырнадцать лет, и она получила разрешение поехать на большой бал в честь открытия нового отеля «Залив Тампа». Сбылась ее самая большая мечта, и Джессике казалось, что она просто не вынесет, если будет испорчена даже какая-нибудь мелочь.

Она сидела в чинной позе, скрестив в щиколотках ножки, обутые в бальные туфельки из лайковой кожи; рука сжимала маленький кружевной веер, другой рукой она прикасалась к миниатюрной розочке из белого шелка, одной из тех, что украшали широкую юбку платья. Ей хотелось думать, что она представляет собой совершенный образец изящества и самообладания, но в душе у нее все трепетало и искрилось от восторга и ожидания.

Мать Джессики, сидевшая слева, была необыкновенно красива в розовых шелках; корсет се был затянут так сильно, что девушка удивлялась, как это мама вообще могла дышать; из-за корсета талия матери казалась такой тонкой, что отец с легкостью мог обхватить ее двумя ладонями. Отец, сидевший справа от Джессики, выглядел, по ее мнению, величественно и весьма внушительно во фраке с длинными фалдами, хотя на его лице под высоким сверкающим цилиндром было радостное, приподнятое выражение.

Экипажи всех видов блестящей вереницей двигались по дороге. Мистер Генри Б. Плант, строитель отеля «Залив Тампа», пригласил всех более или менее значительных персон в Соединенных Штатах. По крайней мере, так Джессике сказал отец. В истории штата Флорида это событие – открытие нового отеля вечером 5 февраля 1891 года – должно было стать величайшим.

Поток экипажей, направляющихся к отелю, был таким плотным, что время от времени какой-нибудь экипаж напирал на другой. Иногда они сталкивались, но хорошего настроения тех, кто направлялся в тот вечер на бал, не могла испортить даже грубость, которую позволяли себе некоторые из приглашенных, ведь все они считали себя людьми выдающимися. Не будь они таковыми, они не получили бы приглашения на этот роскошный и престижный бал.

Карета Мэннингов подъехала к отелю, и Джессика увидела, что минареты[2] его очерчены сотнями электрических лампочек, похожих на неподвижно замерших светлячков; и по мере того, как они подъезжали ближе, у нее захватывало дух при виде веранд и садов, увешанных тысячами китайских фонариков. Они окрашивали все вокруг, как в сказке, в зеленый, опаловый, рубиновый и дымчато-желтый цвета.

Джессика наблюдала, как строился отель, и потому ей было знакомо это огромное здание, но теперь она видела, как его тринадцать серебристых минаретов сверкают огнями, и впечатление было такое, словно она увидела сказочный дворец, выросший из земли прямо перед ней.

Наверное, она громко вздохнула, потому что Анна Мэннинг повернулась к ней и похлопала по руке.

– Правда, красиво, дорогая? Оригинал, я уверена, не так хорош.

Джессика кивнула, не решаясь заговорить. Она, как и большинство жителей Тампы, знала историю строительства нового отеля.

Мистер Плант, богатый делец, в 1884 году провел в Тампу железную дорогу; в то время в этом городке, стоящем на белом песке, жило всего семьсот человек.

Плант был человек честолюбивый, соперников он не терпел. И то, что Генри М. Флеглер, железнодорожный мультимиллионер, выстроил в Сент-Августене отель «Понс де Леон», а потом отель «Алказар» в испано-мавританском стиле, побудило Генри Планта объявить, что он возведет в Тампе «самый большой отель в мире», взяв за образец дворец Альгамбру (тоже в испано-мавританском-стиле), что находится в Испании в Гранаде.

И Плант сдержал слово. Он купил у Джесса Хейдена шестьдесят акров земли, которую тот приобрел двадцатью годами раньше, выменяв ее за белую лошадь с повозкой. Плант уговорил город и округ построить мост через реку на улице Лафайета за восемнадцать тысяч долларов и вытянул из местных чиновников обещание, что налог не превысит двухсот долларов в год.

После этого он приступил к строительству своего огромного отеля. Оно обошлось в сумму, превышающую два миллиона долларов, обстановка же стоила около пятисот тысяч, и те, кто видел отель изнутри и снаружи, заявляли, что его можно назвать по меньшей мере восьмым чудом света. В длину здание достигало около двенадцати тысяч футов, и люди утверждали, что, обойдя его по периметру, вы покроете почти целую милю. Жители Тампы, число которых теперь достигало шести тысяч, справедливо гордились этим прекрасным сооружением и предвкушали, что отель, конечно же, привлечет в их город поток туристов и гостей.

Экипаж Мэннингов свернул к западному подъезду отеля, потом они подъехали к ступеням, и Джексон, их кучер, помог матери Джессики выйти. У Джессики от волнения перехватывало дыхание.

Уингейт Мэннинг провел свою жену и дочь сквозь толпу прибывающих гостей к широкой входной двери, и Джессика вступила в сказочную страну. Внутри все казалось одним сплошным белым пламенем. Джессика то и дело крутила головой, пытаясь увидеть все разом, и долго после бала шея у нее ныла от этих бесполезных попыток.

Взгляду Джессики открылись пальмы в кадках, шелестящие от ветра, который проникал в просторный двухэтажный вестибюль через огражденные балюстрадой открытые галереи. Повсюду красовались букеты цветов, и везде звучала музыка.

Девушка просто рот раскрыла от изумления при виде красивого юного слуги, который пробежал мимо, везя за собой странный высокий экипаж на двух колесах. В экипаже сидела величественная молодая дама, одетая в бледно-голубое платье, с бриллиантами, сверкающими у нее на шее, на запястьях и в ушах.

Дочь дернула миссис Мэннинг за руку.

– Что это, мама? Какая странная коляска!

Анна засмеялась и наклонилась к девушке, чтобы та расслышала ее сквозь гул голосов.

– Это рикша, милочка. Так ездят на Востоке. Мистер Плант выписал их, чтобы его гости не уставали, – ведь здесь такие длинные коридоры.

Джессике хотелось спросить, не могут ли и они проехаться на рикше; но в этот момент не нее налетела крупная леди в красном бархате, и девушке пришлось вцепиться в материнскую руку, а потом последовать за родителями, пробирающимися сквозь толпу по одному из длинных коридоров.

По дороге она то и дело бросала взгляды на обстановку, о которой столько говорили. Она слышала, что мистер Плант меблировал отель вывезенными из Европы старинными вещами, которым цены не было, но все же не ожидала увидеть такое великолепие.

Под ногами у них лежал самый красивый ковер из всех, какие ей доводилось когда-либо видеть: ярко-красного цвета с вытканными синими драконами. У стен и на лестничных площадках стояли чудесные мраморные статуи; комнаты и холлы заполняли диваны, обитые атласом и парчой, инкрустированные и позолоченные кресла, столы из оникса и мрамора, украшенные золотыми листьями, сотни зеркал в золоченых рамах, сверкающие бронзовые и фарфоровые светильники.

Никогда раньше Джессика не видела такого богатства и красоты, и, судя по всему, она была не одинока в своем восторге и удивлении, потому что остальные тоже восклицали и вздыхали при виде бесценных вещей. Подобную роскошь не часто можно было встретить на этом берегу, где привыкли к простым, даже примитивным гостиницам.

Джессика, шедшая за родителями по, казалось, бесконечному коридору к столовой-ротонде, подумала, что это, наверное, самый удивительный и счастливый день в ее жизни. До конца дней своих ей не забыть этого бала, и когда-нибудь, став взрослой женщиной, она остановится в этом отеле, в одном из прекрасных номеров, о которых она столько слышала. Ибо, по ее мнению, этот отель – несомненно, самое красивое, самое великолепное место в мире!

* * *

Марии Мендес было жарко за тяжелыми драпировками, но, повернув голову налево, она могла видеть превосходную панораму вестибюля и прибывающих гостей.

Прямо перед драпировкой стояла высокая пальма, скрывавшая ее присутствие, и Мария с восторгом наблюдала сквозь зеленые, тихо колышущиеся листья, как в вестибюль входят самые богатые и известные люди в стране.

Как красиво и элегантно выглядели они в своих шелках, атласах и драгоценностях! Женщины с осиными талиями, в длинных платьях, с тщательно продуманными прическами; мужчины, казавшиеся высокими, стройными и очень элегантными в черных фраках. Сам вестибюль с его статуями, зеркалами, пальмами и цветами представлялся чем-то вроде видения из другой жизни, той жизни, которую Мария еще не совсем себе представляла.

Она знала, что существовала огромная пропасть между ее народом и этими людьми, североамериканцами, разодетыми в дорогие туалеты и увешанными драгоценностями, но она никогда не задавалась вопросом – почему это так. Просто таково было положение вещей. Зависти Мария не испытывала – она только наблюдала, восторженно и изумленно, как они проходили мимо нее, смеясь и болтая, кивая и улыбаясь, словно боги из старинных сказаний.

Ее черные глаза блестели от волнения. Мария подалась еще левее, чтобы лучше видеть трех человек, только что вошедших в вестибюль, – высокого привлекательного мужчину, гибкую красивую женщину в розовом платье и хорошенькую светловолосую совсем молоденькую девушку, примерно одного возраста с ней, Марией.

Присутствие девушки пробудило любопытство Марии. Среди прибывших на бал это, кажется, был первый человек одного возраста с Марией, а Марии было четырнадцать лет. Девушка была очень мила, в белом платье, длинную присборенную юбку которого украшали розочки из белого шелка, – при виде их Марию кольнула зависть. Длинные белые перчатки и маленькие бальные туфельки из лайковой кожи дополняли ее туалет. Интересно, кто это. Наверное, дочка какого-то важного лица, раз ее пригласили на бал.

Когда трое гостей исчезли из виду, Мария опустилась на свой стул. Ей уже захотелось есть, но жалко было оставлять такой удобный наблюдательный пункт. А посмотреть было на что!

Она знала, что далеко внизу, в кухне, ее отец и другие повара снуют взад-вперед, помешивая в горшках, приготовляя салаты и соусы. Будучи дочерью повара – специалиста по соусам, Мария могла входить в эту святая святых совершенно беспрепятственно – если отец разрешал ей, – зная, что ее как следует накормят. По крайней мере, в этом отношении она была в лучшем положении, чем многие кубинцы, жившие в этих краях; большинству из них приходилось вести суровую борьбу за существование.

Мимо Марии прошла еще одна группа, и двое мужчин остановились прямо перед ее укромным местечком и, закурив сигары, завели разговор. Мария знала, что подслушивать чужие разговоры невежливо, но она не могла уйти так, чтобы ее не заметили. Девушка только отодвинулась от драпировок, в щель между которыми она наблюдала за происходящим.

– Ну что же, старина Генри может собой гордиться, не так ли? – проговорил низкий голос.

– Согласен с вами, – ответил другой, – одна меблировка обошлась, наверное, в небольшое состояние, и сегодня сюда съехались знаменитости со всего света. Я слышал, что было разослано не меньше пятнадцати тысяч приглашений.

– И по-видимому, все гости прибыли. Кстати, вы не слышали историю о Генри Флеглере?

Второй собеседник засмеялся.

– Какую именно? О нем рассказывают десятки историй.

– Ну, я слышал, будто Плант послал Флеглеру приглашение на этот бал, а Флеглер ответил телеграммой: «Где находится эта Тампа?»

Мужчины засмеялись.

– Но это еще не конец. Плант в ответ послал телеграмму: «Поезжайте туда, куда едут все, Генри».

Мужчины опять засмеялись и двинулись дальше, а Мария с облегчением вздохнула. Она не знала, кто такой мистер Флеглер, и ее это не интересовало, хотя она поняла, что это, наверное, человек богатый и известный. Ее охватила гордость: никто из этих прекрасных людей, богатых и известных, не знает отель так, как она.

Мария наблюдала за тем, как его возводили, видела, как серебряные башни возносились к небу. Когда отель был готов и отец получил место главного специалиста по соусам, она уговорила его взять ее в отель, а оказавшись здесь, изучила величественное здание вдоль и поперек – его бесконечные коридоры, огромный вестибюль с удивительной бронзовой статуей дамы с козочкой, красивую-красивую мебель, подземные помещения под вестибюлем, где находились бильярдные и комнаты для игры в шафл-борд[3], а также ванны с минеральной водой, комнаты для массажа, кафе и даже гостиничное казино.

Больше всего девушке поправился Большой зал, где находились бесценные произведения искусства и старинная мебель. Отец рассказал ей, что шкафчик, которым она так восхищается, некогда принадлежал королеве Изабелле и королю Фердинанду Испанскому, а также Марии, королеве Шотландии. Мария подумала, что эта комната похожа на большой музей.

И еще ей очень понравились статуи, стоявшие на главной лестнице отеля, – две африканские девушки с красивой блестящей кожей, сверкающей в электрическом свете.

Мария самодовольно считала, что личное знакомство с отелем делает ее привилегированной особой. Ей нравилось это огромное здание, она чувствовала себя здесь как дома в гораздо большей степени, чем в маленьком коттедже на окраине Айбор-Сити, где жила ее семья. Отец знал, как она любит отель, и поскольку Мария была его единственной дочерью, часто позволял ей приходить вместе с ним на работу. Именно он устроил так, что Мария смогла побывать на этом удивительном празднике, несмотря на упорные возражения матери, и девушка была очень благодарна отцу.

Она пригладила юбку своего синего хлопчатобумажного платьица и отбросила на спину прядь длинных блестящих черных волос, упавшую ей на плечо. Пусть у нее нет чудесных туалетов, как у этих прекрасных дам, зато у нее есть нечто большее – она очень хорошо знает отель. А они – нет.

Мария едва заметно улыбнулась и пообещала самой себе, что навсегда запомнит этот самый необычный в ее жизни вечер.

Глава 1

ТАМПА, 1898

Джессика Мэннинг сидела в диване-качалке на передней веранде родительского дома и обмахивалась японским веером, пытаясь привести в движение воздух и хоть немного передохнуть от влажной апрельской жары.

В доме воздух был напоен запахом абрикосов и сахара: мать Джессики вместе с Руби, их служанкой, консервировала на кухне абрикосы, – один из деловых знакомых мистера Мэннинга подарил им целую корзину этих фруктов.

Джессика представить себе не могла, как в такой день можно стоять у горячей плиты, и была очень рада, что получила отказ на свое предложение помочь. Она взмокла и умучилась так, словно с раннего утра занималась тяжелой работой; и ей было скучно, просто безумно скучно. Стоило огромных усилий даже легко отталкиваться от пола и тихонько раскачивать качалку.

Хотя было всего десять часов утра, белое батистовое платье Джессики, бывшее свежим и хрустящим, когда она надевала его, уже смялось, а под мышками и на спине стало влажным. Девушка опять подумала о матери, работавшей на кухне с Руби, и виновато вздохнула. Ну что же, мать ведь не должна помогать Руби. Руби – настоящее чудо, она способна одна, без посторонней помощи законсервировать десятки корзин с фруктами. Просто матери нравится работать на кухне, нравится стряпать, хотя это совершенно не обязательно. Анна Мэннинг всегда умудрялась выглядеть свежей и привлекательной. Если бы мать прямо сейчас вышла из душной кухни, подумала Джессика, она, конечно же, выглядела бы более красивой и аккуратной, чем ее дочь. А ведь та палец о палец не ударила с тех пор, как встала, разве что просмотрела модели платьев и еще немного поиграла на фортепиано.

Джессика еще раз вздохнула. Иногда бывает очень трудно, если у тебя такая безупречная и красивая мать. Конечно, она очень любит маму, восхищается ею, это само собой разумеется, но она не может не сравнивать себя с нею.

Не то чтобы сама Джессика была безобразна, просто ее бледные, тонкие волосы никогда не слушались их обладательницу, вечно висели растрепанными прядями вокруг лица и шеи, и нужно было постоянно прилагать усилия, чтобы выглядеть аккуратно. А ее мать всегда выглядела так, словно только что вышла из галантерейной лавки. Вне зависимости от того, чем она занималась, ее прическа была безупречна. Джессика завидовала довольно жестким, но тяжелым и блестящим рыжевато-каштановым волосам Анны Мэннинг, строгим, красивым чертам ее лица и синим глазам.

Джессика унаследовала отцовские волосы – хотя их у нее было гораздо больше, чем у него, потому что отец быстро лысел, – и его зеленоватые с крапинками глаза. О Джессике говорили, что она хорошенькая. Как-то раз она слышала, что одна из подруг матери отозвалась о ней в разговоре: «изящна, как статуэтка дрезденского фарфора, и столь же мила». Джессика знала, что многие подруги завидуют ее бледному модному цвету лица и осиной талии, но если бы у девушки был выбор, она предпочла бы быть такой, как мать, – меньше ростом, с более округлыми формами груди и бедер, более яркой и заметной. И все-таки, наверное, нужно радоваться, что она не совсем безобразна, вроде бедняжки Сэлли Мак-Джилл, которая унаследовала от отца длинный нос, похожий на клюв, а от матери – слишком близко посаженные бесцветные глаза.

Джессика опять раскачала качалку и опустила веер на колени – толку от него все равно никакого.

Она подумала о сегодняшнем дне и о том, чем его заполнить. До завтрашнего вечера, когда у Дульси Томас назначена вечеринка в шесть часов, не ожидается ничего интересного; и вообще в течение недели ждать ей нечего, кроме этой вечеринки. Этот год был действительно самым скучным из всех, которые Джессика могла вспомнить. Иногда ей хотелось, чтобы родители переехали в какой-нибудь большой, интересный город вроде Нью-Йорка или Бостона, где можно ездить в театры, посещать концерты и ходить по музеям; а еще там бывают вечеринки, множество вечеринок.

Конечно, в Тампе тоже не обходилось без вечеринок, но реже, чем хотелось бы, и на них собирался всегда один и тот же круг друзей, который она слишком хорошо, слишком долго знала, чтобы обнаружить в нем что-либо захватывающее. Молодых людей вечно не хватало, а те, что там появлялись, производили на Джессику весьма унылое впечатление. Большинство из них она знала со школьной скамьи, и все их грешки и слабости были у нее как на ладони.

Снова взяв веер, она принялась лениво помахивать им. Ах, если бы у нее было чем заняться! Если бы произошло что-нибудь захватывающее!

Когда военный корабль «Мейн» был взорван в Гаванском порту и пошли разговоры о войне с Испанией, Джессике показалось, что вот-вот начнется что-то интересное, но настал апрель, и все разговоры кончились ничем. Ее отец полагал, что, судя по всему, войны не избежать. Но ничего так и не произошло, хотя отец и утверждал, что кубинцы очень хотят войны.

Мария Мендес накрывала на стол к обеду, который ее мать Инес готовила в кухне их скромного каркасного бунгало в Айбор-Сити.

Несмотря на жару, еда готовилась сытная – черные бобы, рис и свинина, чтобы наполнить желудки двух старших братьев Марии – Рамона и Эдуардо и младшего, Пауло.

Рамон и Эдуардо придут домой с сигарной фабрики, где они работают, на обед и короткую сиесту, а потом вернутся на работу до вечера. Их отец, Феликс, домой не придет, потому что обедает в отеле.

Мария поставила для каждого тарелки, расписанные цветочками, и аккуратно разложила салфетки и столовое серебро. Мать любила, чтобы стол был накрыт красиво всегда, для всякой трапезы.

– Еда кажется вкуснее, – говорила она, но дело было еще в том – и Мария знала это, – что таким образом мать напоминала им всем: они из хорошей семьи, семьи, которая знает толк в прилично накрытых столах и хорошем, солидном серебре вроде тех приборов, которые сейчас раскладывала Мария. Эти приборы принадлежали к тем немногим ценным вещам, которые ее мать смогла увезти с Кубы.

В маленькой столовой стояла удушливая жара, и Мария ощущала тяжесть своих длинных блестящих кос, уложенных на голове. Иногда, вот как сегодня, ее охватывало желание обрезать волосы, чтобы вся их пышная тяжелая масса упала на пол, а потом она их выметет. А иногда она гордилась своими густыми волосами, их блеском и красотой.

Мария вздохнула, зная, что мать, занятая па кухне, все равно ее не услышит. Матери не понравилось бы, что дочери скучно. Некоторым женщинам, таким, как Инес Мендес, вполне хватало дома – уборки, стирки, стряпни, заботы о членах семьи.

Но есть и другие женщины, вроде Марии, которые хотят от жизни большего. Женщины, которые хотят работать вне дома, которые хотят идти по жизни своим путем. Мать сказала бы, что это глупые и чересчур заносчивые амбиции. Мария и сама знала это. Но отец понимал ее, девушка видела, что он сочувствует ее стремлениям.

Мария прервала свое занятие, и улыбка осветила ее серьезное, даже немного мрачное лицо – она вспомнила, как в этот день семь лет назад отец тайком провел ее в отель «Залив Тампа» посмотреть на празднество в честь открытия отеля. Она долго надеялась получить работу в отеле, но желающих всегда было больше, чем работы. Мария познакомилась с одной из девушек, которая там работала, Терезой, за зиму хорошо зарабатывавшей на чаевых, когда богатые люди приезжали из холодных северных штатов наслаждаться теплыми зимами у залива Тампа. Теперь, когда девушке исполнился двадцать один год, Феликс Мендес обещал дочери, что она сможет пойти работать туда, как только появится свободное место.

Конечно, можно легко устроиться на одну из сигарных фабрик, но мать ни за что на это не соглашалась. Она не желала, чтобы ее дочь стала фабричной работницей, хотя там и хорошо платят, да и работа постоянная. Даже отец не одобрял, когда девушки работали на фабрике.

Мария вздохнула. Ладно, она будет искать, а пока у нее и дома дел хватает. Только вот мать может решить, что помощь дочери по дому незаменима, и будет изо всех сил стараться привязать Марию к своей юбке.

Ну вот! Стол накрыт, братья скоро придут. Она вспомнила о споре, который произошел за завтраком. Говорили о том же, о чем говорили уже много месяцев, – о долгожданной войне с Испанией за независимость Кубы. Оба брата Марии состояли в так называемом «Кубинском клубе», СК («Свободу Кубе!»), и оба они, как знала Мария, отдавали десятую часть своего заработка фонду, средства которого в основном шли на закупку оружия для кубинских повстанцев.

Феликс Мендес не одобрял поведения своих сыновей. Не потому, что не сочувствовал борьбе кубинцев за свободу, а потому, что теперь он был гражданином Соединенных Штатов и считал себя прежде всего американцем. Как истинный американец, Феликс полагал, что должен тратить свои деньги и усилия, дабы помочь себе и своей семье усвоить американский образ жизни. Дискуссии, происходившие за завтраком, порой становились жаркими, старшие сыновья и Феликс начинали стучать по столу, чтобы доказать свою правоту, и возвышали голоса, чтобы перекричать противную сторону.

Инес, Мария и Пауло не принимали участия в этих диспутах; Пауло был еще слишком молод, Мария попросту понимала всю бесполезность подобных споров, а Инес не вмешивалась потому, что разрывалась между верностью мужу и согласием со взглядами сыновей.

Во всяком случае, созданию мирной атмосферы за столом эти споры не содействовали, и Мария уже начала побаиваться утренних трапез, этого недолгого времени, когда вся семья собиралась вместе.

А теперь нужно приготовить следующую трапезу, а когда она окончится, надо будет прибраться и кое-что почистить, а потом, позже, готовить ужин, а потом до самого сна делать будет совершенно нечего. Еще один обыкновенный день. Еще один скучный день. Марии казалось, что на дворе самая долгая, самая скучная весна, какую она помнит.

Джессика в своей комнате переодевалась к ужину в чистое платье, когда услышала, что входная дверь хлопнула непривычно громко.

Кто бы это мог так хлопнуть дверью, мелькнуло у нее в голове; но по-настоящему любопытно ей стало только тогда, когда она услышала, что обычно спокойный голос отца звучит громко и взволнованно. Что же такое случилось?

Девушка быстро застегнула пуговицы платья и пригладила волосы, а потом спустилась вниз по лестнице с быстротой, совершенно не приличествующей леди.

Отец был в столовой с матерью, и Джессика с удивлением увидела, что его обычно невозмутимое лицо раскраснелось от волнения. В руке отец держал лист желтоватой бумаги, которую, по-видимому, только что показывал жене.

Встревоженная, Джессика резко остановилась в дверях, устремив взгляд на родителей.

– Что такое, папа? Что случилось? – воскликнула она.

Анна Мэннинг, увидев, что дочь испугалась, поспешила успокоить ее:

– Дорогая, тебе не о чем беспокоиться. И нечего бояться.

Уингейт Мэннинг, овладев собой, заговорил:

– Прости, что напугал тебя, Джессика. Я только что говорил твоей матери, что сегодня мы получили сообщение: в Тампу направляются правительственные войска в количестве трех тысяч человек. Сюда командирован майор Дж. В. Поуп приготовить все к прибытию войск. Ты понимаешь, что это значит?

– Я полагаю, что это означает войну, – ответила Анна Мэннинг с неодобрением.

Уингейт Мэннинг посмотрел на жену и нахмурился.

– Это также означает оживление в делах, – сказал он подчеркнуто. – Большие дела ждут всех нас.

Джессику охватили разнообразные предчувствия. Возможно, это сообщение означает, что будет война с Испанией, и возможно, что ее отца ждут большие дела, но оно означает и еще кое-что: в Тампе наконец-то что-то произойдет, впервые за долгое время.

Глава 2

Сидя в головной части железнодорожного вагона, лейтенанты Прайс и Фишер были заняты игрой в покер на двоих, сопровождая ее хриплыми выкриками. Несмотря на эдикт лейтенант-полковника Рузвельта относительно пьянства и сурового наказания за него, оба они уже неплохо накачались, и карточная партия стремительно превращалась в шумную схватку. Лейтенант Нейл Дансер, сидевший тремя рядами дальше, размышлял, не обратиться ли к офицерам с увещеваниями, но пришел к выводу, что это только еще больше раззадорит их.

На соседнем с Нейлом сиденье храпел лейтенант Джон Кейдж. Его пухлые щеки покоились на двойном подбородке, а сплетенные короткие толстые пальцы были сложены на тугом, но весьма объемистом животе.

Нейлу стало противно, и он вздохнул. Как будто недостаточно жарищи, чая с виски, запаха блевотины! Господи, чего бы он не дал сейчас за возможность принять хорошую горячую ванну! Всего четыре дня он заточен в этом адском вагоне, а кажется, их прошло целых сорок! Слава Богу, вечером они прибывают в Тампу.

Поднявшись с места, Нейл, высокий молодой человек двадцати пяти лет, с короткими рыжими волосами и продолговатыми ярко-синими глазами, перешагнул через вытянутые ноги Кейджа и вышел в проход. Поезд шел на предельной скорости, вагон раскачивался и грохотал, и Нейлу пришлось хвататься за спинки сидений, чтобы не упасть.

На открытой площадке тамбура было полно людей, но Нейлу все же удалось выбраться на свежий воздух, и он встал рядом с одним из рядовых, кривоногим невысоким ковбоем. Лицо у того было обветрено всеми ветрами, а глаза светились умом. Ковбой ухмыльнулся и подмигнул Нейлу.

– Не могу отдать честь, сэр, – слишком уж плотно мы здесь упакованы. И кроме того, чертовски жарко.

Нейл кивнул.

– Ничего страшного, рядовой. Нами так набили вагоны, что мы, можно сказать, превратились просто в стадо. По крайней мере, на время переезда.

Ухмылка коротышки стала шире.

– Хорошо, что Грозный Тедди не слышит ваших слов. Он ведь считает, что его «Лихие ковбои»[4] – самая лучшая боевая единица во всей армии США, это уж точно.

Нейл фыркнул, немного расслабившись, достал из кармана пачку сигарет и предложил коротышке закурить.

– Ну что же, на этот счет он не ошибается. Мы такие и есть, но на данный момент представляем собой не более чем скопище усталых, раздраженных людей, умирающих от жары. Когда доберемся до Тампы, надеюсь, все пойдет по-другому. Тогда мы опять станем «Лихими ковбоями» Тедди, настоящим разящим бичом на поле битвы. Скажите, рядовой, как вас зовут?

Коротышка сдвинул на затылок свою широкополую шляпу, обнажив при этом полоску белой кожи над загорелым лбом.

– Кавалерист Билли Мак-Джинти, сэр, из Оклахомы.

Улыбнувшись, Нейл протянул руку.

– Лейтенант Нейл Дансер из Нью-Йорка. Мак-Джинти кивнул.

– Так я и подумал. Сразу видно, что вы из этих, нью-йоркских. – Он печально покачал головой. – Понимаете, сэр, у нас тут здорово странная смесь – это я о солдатах. Вы сами это увидите.

Нейл глубоко затянулся сигаретой.

– Я и не собираюсь это отрицать, Мак-Джинти.

– Тут есть джентльмены вроде вас, из Нью-Йорка и Бостона. Потом, ребята с запада – ковбои и индейцы. Я к тому, что чудно это как-то: пастух вроде меня воюет рядом с кем-то вроде чемпиона Соединенных Штатов по теннису. Да я, к чертям, и не знал, какой такой теннис, пока не познакомился с Ренном.

Нейл почувствовал сильную симпатию к этому грубоватому, задиристому человеку.

– Да, без сомнения, перетасовали нас неплохо. Но мы делаем общее дело, и среди нас ни один человек не отличается от другого, разве только в том, как он ведет себя в отношении других людей, да еще в бою.

Нейл еще не успел договорить, когда его собственные слова показались ему чересчур высокопарными. Но тем не менее они совершенно точно передавали то, что он чувствовал.

Однако Мак-Джинти слова молодого лейтенанта не показались такими уж высокопарными. На маленьком личике ковбоя появилось торжественное выражение.

– Вы чертовски правы, сэр. Именно по этой причине Первый добровольческий кавалерийский полк США – самый замечательный полк. Помяните мое слово, лейтенант, – люди навсегда запомнят «Лихих ковбоев» Тедди. Вот увидите, так оно и будет. Эй!

Поезд неожиданно замедлил ход, тормоза взвизгнули, и Нейла с Мак-Джинти прижало к перилам площадки тамбура.

– Наверно, стали, чтоб водички набрать. – Мак-Джинти ударил себя по губам тыльной стороной ладони. – Что до меня, так я сухой, прямо как песок. Было бы неплохо, если б местный народ позаботился о нас.

При мысли о воде у Нейла просто слюнки потекли. На пути их следования не встретилось ни единого захудалого городка или железнодорожной станции, где не слышали бы о «Лихих ковбоях», и местные жители, предупрежденные газетами о продвижении эшелона, стекались к нему, выкрикивая имена таких знаменитостей, как Вудбери Кейн, Хэмильтон Фиш и, конечно, Теодор Рузвельт.

Но Нейл и Мак-Джинти пришли в волнение не поэтому, а потому, что городские дамы в тщательно отглаженных платьях и соломенных шляпках, как правило, приносили изнывающим от жажды усталым солдатам вожделенные арбузы и холодное пиво. Так было почти на каждой остановке, которую делал поезд.

Нейл почувствовал, как локоть Мак-Джинти ткнулся ему в ребра.

– Вон они идут, благослови их всех Господь!

Глядя поверх головы Мак-Джинти, Нейл увидел и услышал, как множество людей устремилось к замершему поезду; и, разумеется, пришли они с арбузами и с пивом.

Смеющаяся, галдящая толпа собралась на платформе, вытянувшись вдоль всего состава. Солдаты протягивали руки из открытых окон, хватая все, что им подавали. Нейл получил холодный полосатый арбуз из рук хорошенькой женщины в голубом, а Мак-Джинти осторожно поднял тяжелую бадью с холодным пивом, которую подал ему высокий человек в рабочем комбинезоне. Возбуждение толпы, явное удовольствие, которое испытывали эти люди, предлагая солдатам освежающее, подняли настроение Нейлу не меньше, чем долгожданное пиво и арбуз.

Держа его под мышкой, он помахал толпе рукой, разделяя ее волнение и радость. Поезд тронулся, но Нейл и другие солдаты махали руками, пока городок не скрылся из виду. У лейтенанта в голове мелькнуло, что он даже не знает его названия.

– А теперь, ребята, вперед, за арбуз, – сказал Мак-Джинти, наклонив бадью и отпив прямо из нее. Над верхней губой у маленького ковбоя появились пенные усы.

Нейл достал карманный нож и разрезал спелый сочный арбуз прямо тут же, на площадке, и раздал его остальным. Казалось, ничего вкуснее он в жизни не пробовал.

В тот же вечер семь поездов, везших Первый добровольческий кавалерийский полк США, остановились среди поросшей сосняком равнины на западе Флориды, в шести милях от Тампы.

С радостными криками Нейл выскочил из поезда вместе с остальными, но вскоре все замолчали, сообразив, что еще не добрались до места назначения.

Солдаты и офицеры в смущении толклись на месте, и никто, даже полковник Рузвельт, не мог получить удовлетворительного объяснения, почему железнодорожные служащие не пускают состав дальше.

Наконец, спустя несколько часов тщетного ожидания, полк отправился в Тампу своим ходом, верхом, погрузив багаж на повозки, которые были спешно предоставлены местными жителями.

Нейл, устав от четырехсуточного путешествия в поезде, тяжело уселся в седло и клевал носом, пока его лошадь по кличке Экскелибер[5] трусила за другими лошадьми. Время от времени она ржала и потряхивала головой, выражая тем самым восторг по поводу освобождения из тесноты грузового вагона.

Когда обоз наконец добрался до лагеря пятого корпуса, там уже все спали. Никакой официальной встречи не было, и люди покорно ждали в темноте, пока полковники Рузвельт и Вудбери ездили по территории, занятой палатками, в поисках места, отведенного их полку.

К тому времени, когда поставили палатки, Нейл почти впал в коматозное состояние от усталости. Не раздеваясь, он рухнул на свою поспешно разложенную походную койку. Молодой человек был совершенно измучен и даже не заметил, что его соседями по палатке оказались лейтенанты Джон Кейдж и Роджер Прайс.

Звонкие, чистые звуки побудки, раздавшиеся в воздухе ранним утром, показались Нейлу просто отвратительными. Только привычка заставила его усилием воли прийти в себя, и через несколько мгновений он уже сидел на своей койке, держась руками за голову.

Во рту у Нейла был неприятный вкус, глаза, казалось, запорошил песок, потому что он не выспался, однако ему все же удалось встать на ноги. Молодой лейтенант даже не сразу сообразил, где находится.

Когда же он наконец понял что к чему, неприятные ощущения сменились приятным волнением. Они в Тампе! Наконец-то!

Нейл тут же вытащил из-под кровати несессер и принялся изучать в зеркале свое лицо. Выглядел он, как ему показалось, на удивление хорошо, если не считать рыжеватой щетины на щеках и подбородке, и, конечно, одежда его выглядела так, будто он в ней спал... как и было на самом деле.

В этот момент Нейл рассмотрел своих соседей по палатке, также пытавшихся одолеть сон. Боже милостивый, Прайс и Кейдж! Что за невезение! И нужно же было, чтобы это оказались именно те два человека, которых он невзлюбил сильнее всех в полку. Черт побери! Придется жить с ними в одной палатке, но вступать с ними в дружеские отношения он не намерен.

Взяв флягу и несессер, Нейл Дансер вышел из палатки поискать воды для бритья.

Выбравшись наружу, лейтенант ошеломленно застыл на месте. Вокруг него – налево, направо, впереди и сзади – стояли сотни палаток; лагерь простирался во всех направлениях и казался бесконечным.

– Боже мой! – прошептал он, потрясенный огромными размерами лагеря и предполагаемой численностью войск.

Сколько же здесь может быть людей? Позже он узнает, что под соснами, с которых свешивался мох, стояли лагерем двадцать пять тысяч человек – крупнейшее сосредоточение американских войск за последние четыре десятилетия.

Наконец он нашел бочки с водой, стоявшие на небольшом возвышении; наполнив флягу, Нейл распрямился и вдруг увидел в отдалении город Тампу. Одно из зданий бросилось ему в глаза своей экзотичностью; оно походило на восточный мираж, а его серебристые минареты и купола, казалось, плыли в прибрежном тумане. Нейл удивленно покачал головой. Что же это, мираж или действительно какое-то здание? Вернувшись в палатку, он обнаружил, что Прайс и Кейдж наконец проснулись и роются в своих вещмешках.

– Бочки с водой через шесть палаток от нас, справа, – бросил он.

– О Создатель, – простонал Прайс. – У меня такое ощущение, что по моей черепушке пробежало целое стадо буйволов, а в животе пустота, как в курятнике, где побывала лисица!

Кейдж засмеялся; его фыркающий резкий смех действовал Нейлу на нервы. И он мысленно тяжко вздохнул, услышав замечание Прайса. Роджер Прайс, не говоря уж о его неприятных привычках, необыкновенно любил цветистые обороты речи, которые обычно бывали в ходу у ковбоев. Происходил Прайс из безупречной бостонской семьи (по крайней мере он так утверждал), но упорно выражался, как персонаж из приключенческого романа Бантлина.

Это почему-то раздражало Нейла, и поскольку подобная речь звучала неестественно, словно пародируя говор настоящих выходцев с юго-запада, которые были среди «Лихих ковбоев», Нейл отметил, что коротышка кавалерист Мак-Джинти был прав – все вместе они представляют собой странное сборище.

Когда полковники Рузвельт и Вудбери формировали этот полк, Рузвельт зачислил в него пятьдесят человек, которых он назвал «джентльмены-рядовые».

Они должны были задавать подразделению надлежащий тон. Рузвельт набрал этих людей в лучших учебных заведениях и клубах Манхэттена и Бостона. Однако при этом он дал понять, что комиссию пройдут только те, кто продемонстрирует храбрость и прочие достоинства, и что во время нахождения в Техасе на учениях они будут на таком же положении, что и ковбои, индейцы и всевозможные выходцы с юго-запада, вместе с которыми им предстоит идти в бой, когда дело дойдет до этого. Будучи в Техасе, Рузвельт как-то выразился на этот счет: «Ковбои и нью-йоркские штучки скачут бок о бок».

Так оно и было. В Сан-Антонио они не жалели сил, помышляя о грядущих сражениях и желая стать, черт побери, лучшим подразделением армии США, и, по-видимому, таковым они и стали.

Нейл улыбнулся, подумав о Вудбери Кейне, денди и яхтсмене, который умудрился с таким же, присущим ему от природы изяществом, с каким он одевался, стряпать и мыть посуду на весь эскадрон, укомплектованный выходцами из штата Нью-Мехико.

Среди них был также Джо Сэмпсон Стивенз, величайший в мире игрок в поло, Дадли Дин, легендарный защитник из футбольной команды Харварда, Хэмильтон Фиш, экс-капитан гребной команды Колумбийского университета, и Боб Ренн, чемпион Соединенных Штатов по теннису. Среди них были мастера по прыжкам в высоту из Иельского университета, а также футболисты из Принстона – Нейл был одним из них – и знаменитые охотники, такие как Тиффани и Вордсворт. В добавление к этому «джентльменами-рядовыми» стали два английских аристократа и один шотландец. Остальные же были грубоватые и хорошо подготовленные жители юго-запада – ковбои, индейцы и потомки Кроккетов, Эдамсов, Хэмильтонов и Джексонов. Все – славные ребята; на каждое место претендовало не меньше двадцати человек.

Нейла охватила гордость, потому что сам он принадлежал к «джентльменам-рядовым». И конечно же, рядовой Мак-Джинти был прав, мир надолго запомнит «Лихих ковбоев» Тедди Рузвельта, их слава уже растет. Он усмехнулся про себя. Теперь им ничего не остается, как только соответствовать этой славе. Если, будучи на Кубе, они не совершат ничего достойного, это будет для всех большим разочарованием. По мнению Нейла, такого никак не могло случиться. Все они, за малым исключением, отличные солдаты, происхождение здесь ничего не решает, и они, конечно, окажутся на высоте. Просто немыслимо, чтобы было иначе.

День был знойный, но воздух свежел по мере того, как лошади осторожно пробирались к морю по болотам, над которыми вились рои москитов, и по песчаным наносам, где нога тонула по щиколотку.

Нейл, ехавший рядом с Прайсом, Кейджем и еще одним лейтенантом, Томом Фэррелом, постепенно приходил в себя: мало-помалу его охватывало напряженное ожидание. Даже Прайс и Кейдж казались не такими неприятными, как обычно, в основном благодаря присутствию Тома Фэррела, к которому Нейл проникся искренней симпатией. Конечно, улучшающееся настроение молодого человека можно было с таким же успехом приписать тому, что они получили увольнительную и направлялись на танцы в знаменитый отель «Залив Тампа».

– Это дурацкое сооружение похоже на какой-то турецкий дворец, – проговорил Прайс, растягивая слова, – посмотрите на эти минареты!

– На мавританский, дурачок, – бросил Кейдж с необычной для него язвительностью. – Ты что, Прайс, книг не читаешь, что ли? Или притворяешься, будто ты один из тех парней, у которых студень вместо мозгов? Мне вот кажется, что здание очень красиво.

Нейл взглянул на коренастого Кейджа с некоторым удивлением и даже уважением. Очевидно, этот толстяк не так уж туп.

– Здание действительно красиво, – согласился он, улыбнувшись Кейджу. – А вечером будет еще красивее, когда там соберутся прекрасные молодые леди, которые ждут не дождутся, как бы потанцевать с нами.

– Я слышал, девушки во Флориде хорошенькие, – мечтательно сказал Фэррел.

– Черт побери, я уже так давно не имел дела с женщинами, что любая из них покажется мне хорошенькой, – отозвался Прайс. – И я очень надеюсь, что некоторые из них окажутся не только хорошенькими, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Нет, не понимаем. А о чем ты говоришь? Кейдж с любопытством посмотрел на Прайса.

– Ну, я надеюсь на их податливость, так сказать. – Прайс бросил на Кейджа хитрый взгляд. – Теперь, полагаю, ты понял, на что я намекаю.

– Да, я полагаю, все мы поняли, на что ты намекаешь, – с отвращением произнес Фэррел. – Но это будут порядочные девушки, Прайс, не забывай об этом. Дочери лучших семей Тампы. И я не понимаю, чего ради им понадобилось приглашать такого болвана, как ты.

Прайс заржал.

– Если вам еще не известно, ребята, я сам из хорошей семьи. И я скажу вам еще кое-что, в чем уверен совершенно. Девушки из самых хороших семей ложатся с мужчинами точно так же, как девушки из низших классов. Просто они не трубят об этом повсюду, вот и все.

Кейдж нервно хихикнул, а Нейл почувствовал, что его антипатия к Прайсу нарастает с каждой минутой. Не потому, что тот болтал о постельных делах – черт возьми, все они болтали о постельных делах гораздо больше, чем занимались ими, – но потому, что он говорил об этом так, словно речь шла о чем-то тайном, грязном и постыдном.

– Хватит вам трепаться, Прайс, – резко проговорил Нейл.

Тот лениво усмехнулся:

– А что случилось, Дансер? Ты что, девственник или еще что-нибудь вроде этого? Бережешь себя для брачного ложа?

И лейтенант опять ухмыльнулся, а за ним ухмыльнулся и Кейдж, как бы поняв намек.

Нейл почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

– Ты прекрасно все понимаешь, грязное трепло. Я просто не выношу твоих представлений об этом, ты похож на мальчишку, который заглядывает в дамскую уборную через дырочку.

Лицо Прайса порозовело, и он устремил на Нейла злобный взгляд.

– Ладно, вечером посмотрим, кто из нас окажется удачливей – мистер Ходячая Невинность, или Мальчишка. Плевать мне на то, что вы, все трое, будете делать. Я лично намерен залезть в панталоны к какой-нибудь дамочке.

– Смотрите! – внезапно проговорил Фэррел, указывая вперед. – Вот теперь отель видно отлично.

И опять Нейл был потрясен. Лейтенанты остановили лошадей, чтобы как следует рассмотреть украшенное минаретами и башнями диво, которое возвышалось перед ними в вечернем воздухе, белое и сияющее.

– Я слышал, там пятьсот номеров, – сказал Фэррел, и в голосе его слышался восторг.

– И плавательный бассейн, и огромный бальный зал, и даже казино, – отозвался Кейдж с легкой завистью. – Я бы искупался в этом бассейне прямо сейчас.

– За чем же дело стало, – проговорил Фэррел, похлопывая товарища по плечу, – ты вполне можешь сделать это. Майор сказал, что все удобства, какие есть в отеле, к нашим услугам.

– Да, это так, он это сказал! – Слегка покрасневшее лицо Кейджа приобрело свой обычный цвет. – Поехали скорее!

Лейтенанты пришпорили лошадей, и те неохотно перешли на рысь.

Вскоре они выехали на подъездную аллею, а еще через пять минут передали своих лошадей прислуге отеля.

Поднявшись по деревянным ступеням на длинную, нарядно украшенную веранду, Нейл заметил, что вся она уставлена изящными креслами-качалками из гнутой древесины. В этих удобных качалках сидели армейские и морские офицеры высокого ранга, корреспонденты различных газет, иностранные атташе и, что самое главное, хорошенькие женщины, изящно потягивавшие чай со льдом и шампанское.

Взгляд Нейл упал на крупного человека средних лет, казавшегося огромным в армейском мундире синего цвета, на котором красовались знаки отличия бригадного генерала. Нейл дотронулся до руки Фэррела.

– Это генерал Шефтер, да?

Фэррел бросил взгляд на человека в кресле и кивнул:

– Скорее всего – он. Кто еще может быть таким огромным? Интересно, где они нашли качалку подходящих размеров?

Нейл приложил руку к губам, чтобы скрыть усмешку, потому что генерал смотрел в их сторону. Прайс, стоявший сзади, фыркнул:

– И это он поведет нас в бой на Кубе? Вот крупная удача!

Несмотря на то что шутка принадлежала Прайсу, Нейл не смог не улыбнуться в знак согласия. Сама мысль о том, что в бой их поведет этот генерал, весивший триста фунтов и страдавший водянкой, человек, который, как говорят, с трудом смог поднять свою тушу по парадной лестнице отеля, – сама мысль об этом была смехотворной. Когда Прайс не разыгрывает из себя скотовода, он делает весьма неглупые замечания.

Однако если вдуматься, смешного тут было мало. Нейл уже слышал откровенные высказывания полковника Рузвельта, считавшего генерала Шефтера ужасающе некомпетентным.

Они уже миновали веранду и теперь находились в прохладном вестибюле с высоченным потолком. Нейл резко втянул в себя воздух: он привык к хорошим отелям, но ни один из виденных не шел ни в какое сравнение с этим.

– С чего начнем, ребята? – спросил Фэррел. – Для начала я хотел бы посидеть и попить холодненького пивка.

– Я – «за», – отозвался Прайс. – А вы двое, как вы? – Он повернулся к Нейлу и Кейджу. – Или мистер Ходячая Невинность слишком благороден и не может позволить себе захмелеть?

– Я прежде всего пойду в бассейн, – ответил Кейдж. Он выжидающе посмотрел на Нейла, но тот отвел глаза в сторону. Конечно, мысль о купании была весьма соблазнительна, но общества Кейджа он отнюдь не жаждал.

– Я, наверное, склоняюсь к пиву, – сказал он, дружелюбно улыбнувшись Прайсу. – Не думаю, чтобы это мне повредило. В конце концов, невинность не так легко победить. По крайней мере так мне говорили.

Прайс искренне рассмеялся:

– Честное слово, Дансер, иногда вы кажетесь мне не совсем безнадежным.

Просторный бар был переполнен офицерами, старослужащими и штатскими, и шум голосов, поднимавшийся к высокому потолку, походил на глухой ропот океана. Трое наших лейтенантов с трудом проложили себе дорогу к длинной стойке красного дерева и сделали заказ.

После этого Нейл принялся осматривать переполненное помещение.

Возбуждение, которым были охвачены все присутствующие, казалось прямо-таки осязаемым; возбуждение, вызванное великой целью и предвкушением приключений. Именно здесь, подумал Нейл, и делается история, и ему суждено находиться в центре событий.

Перед ним поставили пиво, и молодой человек с жадностью потянулся за кружкой. Только поднеся ее ко рту, он заметил, что офицер, до того сидевший к нему спиной, вдруг повернулся. Нейл чуть не подавился, узнав слегка выдающиеся верхние зубы и очки своего командира, лейтенант-полковника Теодора Рузвельта.

Нейл смущенно закашлялся, отводя кружку ото рта.

– Виноват, сэр, – пробормотал он, пытаясь отдать честь и одновременно поставить кружку на стойку. – Не заметил вас, сэр!

Умное лицо Рузвельта, похожее на морду бобра, расплылось в широкой усмешке, и он рассмеялся резким лающим смехом, который, как было известно Нейлу, говорил о его добродушном настроении.

– Вольно, лейтенант, – быстро проговорил Рузвельт. – Здесь не нужно соблюдать формальности.

Нейл, пытавшийся прийти в себя, заметил у плеча Рузвельта лицо какого-то штатского – невысокого, по-юношески красивого человека с каштановыми волосами и пышными усами. Нейлу показалось, что они с этим человеком примерно одного возраста. И не успел он подумать, кто бы это мог быть, как получил ответ на свой вопрос.

– Здесь есть один человек, с которым я хочу вас познакомить, Дансер. Стивен Крейн, известный писатель. Мистер Крейн присутствует здесь в качестве военного корреспондента газеты «Нью-Йорк уорлд». Мистер Крейн, это лейтенант Нейл Дансер, один из моих парней, прекрасный офицер.

Стивен Крейн кивнул и коротко улыбнулся, обнажив на мгновение очень плохие зубы. В его больших глазах с необыкновенным разрезом, как заметил Нейл, светились ум и проницательность.

Рузвельт снова обратился к Нейлу:

– Мистер Крейн хочет побеседовать с офицерами и узнать, что они думают о войне.

Стивен Крейн кивнул:

– Здравствуйте, лейтенант Дансер. Мною движет чисто человеческий интерес. Например, что вы чувствуете, будучи так далеко от дома, и все такое. Вам нетрудно будет ответить на несколько вопросов такого рода?

Нейл, польщенный тем, что известный писатель интересуется его мнением, покачал головой:

– Вовсе нет, мистер Крейн. С удовольствием сделаю это. Я читал вашу книгу «Красная медаль за храбрость», которая печаталась выпусками в «Филадельфия пресс». Должен признаться, что вещь произвела на меня очень сильное впечатление.

Стивен Крейн опять улыбнулся, прикрывая свои плохие зубы рукой. Судя по всему, слова Нейла пришлись ему по душе.

– Благодарю вас, лейтенант. Писателю всегда приятно слышать такое. Может быть, мы с вами попробуем найти более спокойное местечко, а то здешняя обстановка напоминает зверинец во время раздачи кормежки.

Нейл кивнул, и Стивен Крейн соскользнул со своего табурета. Он оказался еще меньше ростом, чем предполагал Нейл, не больше пяти футов, и очень худощавым. При этом внешне он казался уверенным в себе и вовсе не был смущен тем, что Нейл возвышается над ним почти на фут.

– Вперед, лейтенант, – проговорил Теодор Рузвельт, улыбаясь. – Отвечайте честно, но опишите «Лихих ковбоев» в самых радужных тонах.

Стивен Крейн повел Нейла в полупустой уголок веранды и уселся на одно из неизменных кресел-качалок. Вынув из кармана записную книжку и ручку, он выжидательно посмотрел на Нейла:

– Ну что ж, начнем?

После беседы со Стивеном Крейном Нейл испытывал некоторое смущение. Ему казалось, что, начав говорить, он рассказал писателю историю всей своей жизни, хотя ему совершенно несвойственно было говорить о себе так откровенно. Стивен Крейн сумел найти к Нейлу подход и выказал такой неподдельный интерес, что молодой человек просто не смог ему противостоять. Или, может быть, подумал Нейл, его неожиданная откровенность связана с подспудным желанием оставить после себя какой-то след, нечто, дающее представление о его жизни на тот случай, если он не вернется с Кубы? Мысль грустная, но очень убедительная. Если он погибнет, кого во всем мире это может тронуть? Почти никого, подумал он, за исключением его отца с матерью и старшей сестры Кэти. Сколь бесславная доля – умереть, не оставив после себя ничего, даже напоминания о том, что ты жил на свете!

Конечно, это не значит, что жизнь у Нейла Дансера не была приятная; по правде говоря, до сих пор это была хорошая жизнь.

Нейл был вторым ребенком и единственным сыном богатого предпринимателя, принадлежавшего к нью-йоркскому высшему обществу. С самого детства Нейл оказался в привилегированном положении – лучшие няньки, лучшие школы, лучшее окружение. Родители его были к нему нежны и справедливы – здесь жаловаться было не на что, – и сестра очень любила брата и не слишком командовала им в отличие от большинства старших сестер, которых он знал.

Когда пришло время получить образование, Нейл отправился в Принстон, так же, как это сделал некогда его отец; и тут появилась угроза войны с Испанией. Услышав, что Теодор Рузвельт формирует свой полк, Нейл загорелся желанием попасть туда. Подобно большинству молодых людей его возраста и его времени, он был очень чувствителен к зову патриотизма, и отец, хорошо знавший Рузвельта, одобрил намерение сына. Но дело, конечно, было не только в этом. Умный, наделенный редкой способностью разбираться в самом себе, Нейл испытывал неудовлетворение собственной жизнью. Она всегда давалась ему слишком легко, препятствий, которые нужно было преодолевать, встречалось немного: богатство и положение, которое занимали его родители, прокладывали ему дорогу повсюду. Нейл Дансер без труда мог бы войти в деловой мир, начинать ему пришлось бы далеко не с самых азов, и успех ему был бы обеспечен. Но по своей природе Нейл любил соперничество, любил, когда ему бросали вызов, а вызов ему бросали только в двух областях – в области спорта и в области образования. Нейл был прирожденным спортсменом и прекрасно учился, поэтому ему приходилось прилагать очень мало усилий, чтобы одержать здесь верх. Молодой человек жаждал такой борьбы, которая требовала усилий, по крайней, мере ему хотелось посмотреть, как он поведет себя, столкнувшись с настоящими трудностями и испытаниями.

И по всем этим причинам, окончив Принстонской университет, Нейл Дансер вступил в полк Рузвельта. Если кто-либо когда-либо сталкивался с великими трудностями, так это Теодор Рузвельт. Вероятно, война и жизнь среди солдатни были не тем, чего жаждал Нейл, но вряд ли можно найти что-то более достойное, чем пример Теодора Рузвельта.

И вот он сидит здесь, на веранде великолепного отеля, наполовину рвущийся в жаркий бой, наполовину колеблющийся, размышляющий о бессмертии.

Покачав головой, Нейл криво усмехнулся. Господи, с чего это его понесло философствовать! И все оттого, что какой-то газетный корреспондент задал ему несколько вопросов. Ладно, лучше поскорее взять себя в руки и вернуться в бар, если он намерен все же утолить жажду.

Сегодня вечером будет много смеха, веселья и танцев. Он найдет самую хорошенькую девушку – Нейл прекрасно знал, как его обаяние действует на женщин, – и будет танцевать с ней, пока у нее не стопчутся туфельки, а потом, если повезет, он сможет увести ее на веранду, и если она отнесется к нему благосклонно...

Внезапно Нейлу вспомнился Прайс, и молодой человек скривился.

Разумеется, любой мужчина время от времени думает о том, что ему хотелось бы сделать с красивой женщиной; но если это окажется девушка из хорошей семьи, вполне вероятно, что дело ограничится быстрым объятием и торопливым поцелуем. Мужчина должен быть готов к этому. Конечно, он все равно время от времени делает попытки продвинуться дальше, и иногда ему это удается, но Нейл об этом не думал, по крайней мере не говорил об этом в таких выражениях, как Прайс. Подобные мысли и разговоры, по мнению лейтенанта Дансера, унижали мужское достоинство.

И все-таки у него из головы не шли мысли о любви, о постели. Он понимал, что отчасти в этом виноваты его же собственные довольно мрачные размышления. Когда думаешь о своей возможной смерти, тут же появляются мысли об утверждении жизни, а что является большим утверждением жизни, чем любовь и постель? Кроме того, Нейл уже очень давно не был близок с женщиной. Мысль о борделе пришла ему в голову, задев воображение, и мгновенно исчезла. Такого рода женщины ему не нужны. Ему нужна женщина, но такая, чтобы отношения с ней что-нибудь значили.

Нейл грустно покачал головой. Господи, теперь он впал в сентиментальность! Лучше вернуться в бар и выпить еще кружку пива, тогда ему будет хотя бы куда уронить слезу.

И посмеиваясь над самим собой, он вошел в отель.

Глава 3

Прежде чем выйти из дамской туалетной комнаты, Джессика бросила последний взгляд на себя в зеркало, оправленное в золоченую раму. Она тщательно разгладила ладонями мягкую ткань персикового цвета, из которой было сшито ее вечернее платье, с удовольствием отметив, как теплый оттенок ткани подходит к цвету кожи лица и рук. Она поправила локон своих мягких соломенных волос. Глаза девушки блестели от волнения, щеки порозовели.

Более или менее удовлетворенная, она взяла веер и уже направилась к выходу, когда дверь вдруг распахнулась и в туалетную ворвались две ее подружки.

Болтая и хихикая, девушки бросились к Джессике. Обе тоже раскраснелись, и глаза у них блестели так же, как у нее.

– О, Джесси! – воскликнула Мэри Уинстон, та, что пониже ростом. – Если б ты видела этих военных! Их там десятки и десятки, и все они такие красивые в форме! Я чуть не умерла!

Другая молодая особа, Дульси Томас, самодовольно улыбнулась:

– Лично меня приглашала танцевать по меньшей мере дюжина военных. Не говоря уже о предложении, которое мне сделали.

– Ой, Дульси, ты говоришь просто ужасные вещи! – вскричала Мэри, раскрывая веер и быстро-быстро начиная обмахивать свое розовое личико. – Как это можно, гадкая девчонка!

Дульси покачала головой, отчего ее белокурые локоны вздрогнули.

– Мэри, Мэри, – вздохнула она, – ты так провинциальна. Разве ты не знаешь, что с хорошенькими девушками такие вещи случаются сплошь и рядом? Нужно научиться просто не обращать на них внимания. – Лицо Дульси вдруг приняло хитрое выражение. – Или принимать их.

– Ой, Дульси! – И Мэри принялась обмахиваться еще энергичней, а Джессика отвернулась.

Мэри была очень миленькая, хотя выглядела несколько моложе своих лет. А Дульси Томас не очень нравилась Джессике, хотя они и принадлежали к одному общественному кругу и виделись очень часто. О Дульси говорили, что она несколько легкомысленна, но Джессика считала ее попросту неестественной и пустой.

– Мы еще увидимся, – сказала она и открыла дверь, желая избавиться от их общества. На то у нее были свои причины.

Когда началась война с Испанией, желание Джессики насладиться захватывающими событиями было, разумеется, удовлетворено. Почти сразу же после того, как ее отец пришел домой и объявил, что в Тампу послана многочисленная армия, город стал наполняться людьми – войска, военные советники, газетчики стали прибывать толпами. Большинство новоприбывших штатских помещались в отеле' «Залив Тампа». Торговля оживилась, дела процветали, и в Тампе воцарилась своего рода карнавальная атмосфера, атмосфера действия и в то же время ожидания, которой здесь никогда не бывало. Заразившись патриотической лихорадкой, молодые люди бросились записываться добровольцами, а молодые женщины, в том числе и Джессика, принялись выискивать, какой вклад они могли бы внести в общее дело войны.

Джессика поступила добровольцем в Красный Крест, штаб которого расположился в казино отеля «Залив Тампа».

Теперь Джессика зачесывала волосы назад, повязывала их белым платком, надевала поверх платья белый передник и чувствовала себя участником событий, скатывая бинты и подавая прохладительные напитки военным, которые прибывали каждый день. Она наслаждалась вниманием, которое оказывали ей мужчины, – оторванные от дома и страдающие от одиночества, они расточали щедрые комплименты девушкам и женщинам. Когда так много привлекательных мужчин и парней преклоняются перед тобой, это просто захватывающе, и Джессика иногда чувствовала себя как ребенок в кондитерской лавке, который не знает, в какую сторону повернуться и какую из сладостей выбрать в первую очередь.

Внезапно осознав, в каком направлении унесли ее мысли, Джессика вспыхнула и украдкой огляделась – не смотрит ли на нее кто-нибудь? Конечно, нет ничего плохого в том, если тебе хочется, чтобы тобой восхищались, верно? И это могло кое к чему привести. Она может полюбить и выйти замуж! И румянец на лице девушки стал ярче.

А сегодня состоится самое захватывающее событие – бал, который дает отель для армейских офицеров и местной привилегированной публики. Джессика слышала, что на балу будет много «Лихих ковбоев» Рузвельта, и ей очень хотелось увидеть хотя бы одного из этих людей, о которых она так много читала в газетах.

Ладно, хватит терять время попусту, лучше отправиться в бальный зал, иначе Мэри и Дульси догонят ее, и придется идти вместе с ними.

Для танцев был отведен бальный зал, расположенный рядом с вестибюлем отеля.

Хрустальные люстры, висевшие под высоким куполообразным потолком, лили свет на офицеров в аккуратных формах, на молочно-белые плечи красиво разодетых молодых женщин. Оркестр играл быстрый вальс, и звуки веселой музыки почти – хотя и не полностью – заглушали гул голосов в зале.

Джессика пробиралась в бальный зал сквозь плотную толпу, и вдруг девушку охватило такое сильное волнение, что у нее резко перехватило дыхание. Вот какой должна быть жизнь, подумалось ей, многоцветной, исполненной очарования. Конечно, Джессику вовсе не радовало, что ее родина вступила в войну, но она не могла не признаться самой себе: с тех пор, как в городе появились военные, в ее жизни возникли новые интересы.

В одном отношении Джессика была права – на балу действительно присутствовало много красивых молодых людей, все чисто выбритые, вычищенные, великолепные в своей синей форме, за исключением тех немногих, что были в коричневой. Это различие очень удивило Джессику.

Она со страстным любопытством оглядывала зал, когда к ней приблизился один из офицеров, одетых в коричневое. Он был низковат ростом, не намного выше ее, да и полноват, с выступающим животом.

Когда Джессика мечтала о танцах, еще до начала бала, она, конечно же, воображала себе не такого кавалера. Джессику приучили вести себя в обществе любезно, и она не смогла отказать молодому лейтенанту, когда он неуверенно пригласил ее на танец.

Они с трудом пробрались к площадке для танцев, и офицер, держа в руке носовой платок, обнял ее за талию. Вокруг них кружились пары, и Джессика с радостью обнаружила, что, несмотря на кажущуюся неловкость, ее партнер – опытный танцор. Он вел девушку твердо, но осторожно, не сбиваясь с шага и ритма вальса. Несколько успокоившись, Джессика позволила танцу увлечь себя, наслаждаясь музыкой.

– Меня зовут лейтенант Кейдж. То есть Джон Кейдж, – сообщил молодой человек, продолжая кружить девушку в волнах вальса.

– Очень приятно, – чопорно отозвалась Джессика. – Меня зовут Джессика Мэннинг.

Джон Кейдж улыбнулся:

– Счастлив познакомиться, мисс Мэннинг, и должен сказать, что вы самая красивая девушка на этом балу.

Джессика отозвалась не сразу, выдержав смущенную паузу. Она уже начала привыкать к преувеличенным комплиментам, которыми засыпали ее эти молодые воины, но все же ей всякий раз становилось неловко – она не знала, как на них реагировать.

И вместо того чтобы легко и непосредственно ответить на его замечание, Джессика задала вопрос:

– Лейтенант, мне бы хотелось знать, почему вы носите коричневую форму, а не синюю, как большинство других офицеров?

Кейдж изящно придержал ее на руке в танцевальном па, и его довольно красное лицо стало еще краснее от этого усилия. Он не отвечал Джессике ничего до тех пор, пока она не выпрямилась, и только тогда просто ответил:

– Это потому, что я из «Лихих ковбоев» Рузвельта, – как если бы этого было вполне достаточно для объяснения.

Для Джессики этих слов действительно было вполне достаточно. Об этом особом кавалерийском соединении, которым командовал Теодор Рузвельт, бывший помощник секретаря министерства военно-морского флота, читали все, и Джессика пришла в восторг. Танцевать с одним из «Лихих ковбоев»! Пусть он даже не так красив внешне, как многие другие офицеры.

Когда вальс кончился, Кейдж низко склонился над ее рукой, но прежде чем он успел проводить девушку на место, к ним подошел другой молодой лейтенант в коричневой форме.

– Привет, Кейдж. Ну и хитрый же ты плут! Захватил самую красивую девушку, а?

Этот офицер был выше, чем Кейдж, стройнее, с густыми рыжеватыми волосами, коротко стриженный, как положено военному, и с синими озорными глазами.

– Давай, Кейдж, вспомни-ка, что ты джентльмен и офицер, и познакомь меня.

Тот неохотно выпустил руку Джессики, вздохнул, как бы подчиняясь неизбежному.

– Мисс Мэннинг, – сказал он официальным тоном, – позвольте представить вам лейтенанта Нейла Дансера. Он тоже из «Лихих ковбоев» и такой же джентльмен и офицер, как я, хотя и не такой хороший танцор, несмотря на его фамилию[6].

Засмеявшись, Нейл Дансер низко склонился к руке Джессики.

– Не слушайте злобную клевету, которую распространяет этот славный лейтенант, мисс Мэннинг. Он просто заблуждается, полагая, что усиленные телодвижения, которые он совершает на танцплощадке, могут сойти за танец. Я, со своей стороны, специалист в этом искусстве, что с удовольствием хотел бы продемонстрировать вам.

Джессика была пленена. Такого она и представить себе не могла. Лейтенант Кейдж был довольно мил, но, разумеется, ни в какое сравнение не шел со своим красавцем другом, который тем временем увлек ее на середину зала. Перед девушкой в последний раз мелькнуло удрученное лицо Кейджа, а потом их окружили танцующие пары, и она забыла обо всем на свете, совершенно отдавшись удовольствию танцевать и не совсем подвластному ей внутреннему волнению, вызванному объятиями этого самоуверенного молодого офицера.

Нейл Дансер не тратил времени на пустопорожние разговоры, но всю свою энергию посвятил собственно танцу. Когда музыка наконец смолкла, он взял Джессику под руку и стал пробираться с танцплощадки, иногда поворачивая голову, чтобы взглянуть в лицо девушке.

– Не хотите ли выпить бокал пунша? – спросил он.

Молодой лейтенант уже вел ее по направлению к буфету, где на столах стояли огромные серебряные чаши с розовым напитком, в котором плавали цветы и кусочки льда.

Джессика кивнула, чувствуя себя несколько неуверенно в обществе этого молодого человека с властными замашками. Она привыкла к вниманию со стороны мужчин, но большинство молодых людей, которых она знала, были ее старыми знакомыми. Она знала их чересчур хорошо и обычно обращалась с ними легко и самоуверенно. Этот же молодой человек был совершенно иным явлением – гораздо более утонченным, более сильным и как-то старше, чем юноши и молодые люди, принадлежавшие к ее кругу.

Обычно Джессика вела себя в обществе мужчин совершенно непринужденно, привыкнув флиртовать с ними и поддразнивать их; однако в эту минуту интуиция подсказывала ей, что обычная тактика обернулась бы против нее же самой, так что, хотя Джессика была польщена и обрадована его пылким вниманием, она чувствовала себя немного скованно, опасаясь за собственный образ искушенной и современной молодой женщины.

Нейл Дансер так и не отпустил ее руку, подойдя к буфету, и Джессика чувствовала, что нежелание молодого лейтенанта отпускать ее льстит и одновременно смущает. Нейл держал Джессику под руку, пока наливал ей пунш. Строго говоря, в его действиях не было ничего неприличного. Так рассуждала девушка, будучи в несколько расстроенных чувствах. Просто ей казалось, что дело у них идет как-то быстрее, чем ей того хотелось. Его бесцеремонное обращение, если оно не было преднамеренным, а представлялось оно ей именно таким, тревожило девушку.

Нейл подал ей бокал с пуншем, и тут Джессика осознала, как сильно ей хочется пить. Очень осторожно взяв бокал, она уже поднесла было его к губам, когда появились Мэри и Дульси – обе в сопровождении молодых офицеров в синей форме, – и подошли к Джессике и Нейлу Дансеру. Лица у девушек пылали, волосы намокли от пота.

Поспешно опустив бокал с пуншем, Джессика заметила, как Дульси окинула Нейла оценивающим взглядом и, судя по выражению ее лица, одобрила то, что увидела.

– А, Джессика, привет, – сказала Дульси, не отрывая взгляда от лица Нейла. – Ты не собираешься представить нас своему другу?

Заметив в смятении, что фраза Дульси была почти дословно такой же, с какой Нейл обратился к лейтенанту Кейджу, Джессика почувствовала внезапный укол ревности и тут же подумала, как это глупо. Господи, ведь она только что познакомилась с этим человеком!

Но ревность не исчезла, когда она посмотрела на Нейла и обнаружила, что он тоже смотрит на Дульси с не меньшим интересом, чем Дульси на него. Какая наглость со стороны Дульси Томас! Как можно быть такой бесстыдной? Как смеет она быть такой нахальной? Ведь лейтенант может подумать...

Джессика не в состоянии была ясно определить для себя самой, что именно может подумать лейтенант, но это было как-то связано с предположением, что Дульси готова заниматься теми таинственными вещами, которыми мужчины хотят заниматься с женщинами и которые начинаются с поцелуя и кончаются... Джессика предпочла не додумывать до конца. Мэри пока еще не произнесла ни единого слова, она просто жеманно улыбалась молодому человеку, стоявшему рядом с ней, и то и дело хихикала. И довольно глупо хихикала, как подумалось Джессике.

Глядя на этих двух молодых женщин, Джессика даже рассердилась. Мэри такая пустоголовая, а Дульси такая... хищная. Если Дульси интересуется лейтенантом Дансером – что ж, пусть он ей и достанется!

Он заставил ее чувствовать себя неловко. Как же ей выпутаться из теперешнего неприятного положения?

Однако ситуация разрешилась без всяких усилий с ее стороны. Дульси, кинув на Джессику взгляд, одновременно хитрый и торжествующий, улыбнулась застенчиво и проговорила:

– У меня замечательная идея! Давайте поменяемся кавалерами на следующий танец!

Если эти двое хотят быть вместе, Джессика не намерена переходить им дорогу. Она даже не взглянула на человека, что стоял подле нее, и ответила с преувеличенной веселостью:

– Прекрасная идея, Дульси. То есть если наши партнеры не возражают.

Следующие несколько мгновений прошли в некотором замешательстве: все обменивались кавалерами. И зазвучала музыка. Джессика упорхнула с молодым офицером, который был кавалером Мэри, так и не встретившись взглядом с Нейлом Дансером.

Охваченная гневом, причины которого она не могла определить, Джессика решительно смотрела в открытое лицо своего партнера и беспрестанно улыбалась. Он не был таким хорошим танцором, как двое предыдущих, и ей пришлось сосредоточиться, чтобы следовать за ним, не сбиваясь с ритма. Она едва слушала его неуверенный светский разговор и даже вряд ли сознавала, что сама говорила в ответ; она огорчалась, что проводит время так неинтересно. Джессика давно и с большим нетерпением ждала этого вечера и предполагала, что все на этом балу будет замечательно, а теперь все было испорчено.

Но потом ее пригласил другой офицер, потом еще один, и их лесть и комплименты в сочетании с магией музыки постепенно сделали свое дело, и вскоре Джессика забыла – или почти забыла – Нейла Дансера и противные манипуляции Дульси. Вечер вновь стал удивительным и сверкающим, как Джессика и надеялась.

Глава 4

Держа в объятиях Дульси Томас, Нейл Дансер оглядывал поверх ее головы других танцующих. Сам не зная почему, он искал светлые волосы и персиковое платье Джессики Мэннинг. Дульси была такой же хорошенькой и гораздо более податливой, но почему-то именно гибкая и изящная Джессика упорно не шла у него из головы. У него хватило проницательности понять, что он ее чем-то обидел; в то же время он достаточно изучил женщин и понимал, что скорее всего никогда не узнает, на что именно она обиделась. Все же Нейлу хотелось еще протанцевать с девушкой и, может быть, попробовать найти к ней другой подход. У него сложилось впечатление, что она несколько застенчива; наверное, сам он был слишком напорист. Какова бы ни была причина, по которой она так быстро согласилась обменяться партнерами, Нейлу хотелось попытать счастья еще раз, и он был уверен, что сможет без особых усилий снова расположить ее к себе.

Он увидел Джессику, когда танец подходил к концу, увидел совсем рядом: она танцевала с приземистым темноволосым морским офицером. Не теряя из виду Джессику, Нейл быстро проводил Дульси к стульям, несмотря на ее явное нежелание отпускать его. Дав отставку своей недовольной партнерше по танцам, Нейл поспешил в том направлении, где он видел Джессику и офицера, и наконец нашел их в буфете – они накладывали себе на тарелки всякие деликатесы, выставленные на столе. Внезапно поняв, что он голоден, Нейл влез в очередь прямо позади Джессики, оказавшись впереди офицера в синей форме.

– Какого черта! – проговорил тот. – О чем вы думаете? С какой это стати вы встаете впереди меня?

Обернувшись, Нейл улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой:

– Речь идет о жизни и любви, лейтенант. Не хотите же вы стать на пути моего романа? – И он, трагически вздохнув, кивнул на Джессику.

Лейтенант добродушно пожал плечами.

– Если так, то я не возражаю.

– Спасибо, дружище, – сказал Нейл, хлопнув его по плечу. – Когда-нибудь я отплачу вам тем же.

И Нейл вплотную занялся блюдами, стоявшими на буфетном столе, время от времени бросая взгляды на Джессику, которая даже не подозревала о том, что он находится так близко от нее.

Когда они дошли почти до самого конца стола, он заговорил с девушкой:

– Прекрасный буфет, не правда ли?

Она обернулась, слегка вздрогнув от неожиданности, удивилась и, узнав Нейла, нахмурилась. По каменному выражению ее лица молодой человек понял, что все будет труднее, чем он предполагал. Тогда Нейл пустил в ход улыбку – женщины всегда говорили ему, что улыбка у него просто неотразимая.

– Надеюсь, мисс Мэннинг, я не сказал и не сделал ничего такого, что могло бы вам не понравиться. Но судя по вашему виду, вы совсем не прочь поскорее избавиться от моего общества.

Бледное лицо Джессики порозовело, и Нейл понял, что попал в цель.

– Я думаю, лейтенант, что все было как раз наоборот, – произнесла девушка сдержанным тоном. – Вы, кажется, тоже жаждали познакомиться с мисс Томас, и у меня, конечно же, не было ни малейшего желания стоять у вас на дороге.

Улыбка Нейла стала еще шире. Так, значит, она ревнует! Теперь ему нужно только как следует извиниться и убедить ее, что Дульси Томас его совершенно не интересует, и все у них пойдет на лад.

– Боюсь, мисс Мэннинг, что это предположение ошибочно. Протанцевав с вами, кто бы смог смотреть на другую женщину?

Они уже подошли к концу стола, и Нейл понял, что должен что-то предпринять, иначе Джессику уведет морской лейтенант, и Нейл опять ее потеряет.

– Послушайте, – предложил он, – не хотите ли поужинать со мной? Найдем симпатичное спокойное местечко и познакомимся получше. Я уверен, что у нас много общего.

Он видел, что Джессика вздернула подбородок, и холодный взгляд ее глаз привел его в смятение.

– Благодарю вас, лейтенант, – вежливо ответила девушка, – но как вы, вероятно, уже заметили, у меня есть кавалер, с которым мы будем ужинать, и с моей стороны было бы весьма некрасиво нарушить свое обещание. Всего хорошего, сэр!

По тону Джессики Нейл понял, что сделать ей такое предложение было весьма некрасиво именно с его стороны, и от этого скрытого выговора лицо его вспыхнуло.

Ну и черт с ней! Много о себе воображает, девчонка!

Прихватив вместе с тарелкой бокал пунша, Нейл медленно отошел от стола и направился на веранду, двери которой были распахнуты, пропуская поток гостей из большого зала.

Найдя свободное местечко, молодой человек быстро поел, почти ничего не распробовав: настолько он был смущен и недоволен собой. Нейл даже не поднял глаза, когда кто-то уселся подле него, и обратил внимание на соседа только тогда, когда тот подсунул ему под нос серебряную флягу.

Подняв глаза, Нейл узнал Фэррела, который, усмехаясь, протягивал ему флягу.

– На-ка, дружище, глотни. У тебя такой мрачный вид, что тебе просто необходимо выпить.

Нейл фыркнул и взял флягу. Поднеся ее к губам, он сделал долгий упоительный глоток.

– Эй! – Фэррел протянул руку за флягой. – Я предложил тебе флягу не для того, чтобы ты ее опустошил. А почему это ты здесь, один-одинешенек? Не хочешь же ты сказать, что не нашел никого подходящего среди такого количества молоденьких красоток?

Нейл слабо улыбнулся и отдал флягу.

– Конечно, нет. Как это могло прийти тебе в голову? Нет, просто я не поладил с одним вздорным созданием и вышел сюда поуспокоиться. Теперь я спокоен и возвращаюсь на поле боя.

Поднявшись на ноги, Нейл насмешливо отдал Фэррелу честь и направился в бальный зал, решив во что бы то ни стало наверстать упущенное время. Он почти налетел на Дульси Томас, которая как раз шла на веранду.

– Куда вы подевались, красавчик? – Она схватила Нейла за руку. – Как ужасно с вашей стороны – оставить меня ради этой Джессики! О, я видела, как вы с ней болтали. Никогда больше не стану с вами разговаривать. – И надув губки, Дульси дразнящим взглядом посмотрела на него.

Ей-богу же, она симпатичная девчонка, еще раз подумал Нейл, и куда любезней, чем Джессика Мэннинг. С какой стати ему тратить время на кого-то, кто не в состоянии оценить его так, как эта девушка?

Сразу почувствовав себя лучше, молодой офицер обнял Дульси и увлек ее на танцплощадку. Звучал медленный вальс, и вместо того, чтобы держать девушку на расстоянии вытянутой руки, как положено, Нейл прижал ее к себе так, что ощутил теплую тяжесть ее грудей. Она тихо засмеялась, но возражать не стала, и нежный женственный аромат, исходивший от нее, начал оказывать на Нейла возбуждающее действие. Поняв это, он хотел было отодвинуться, но Дульси привлекла своего партнера к себе, прижавшись к нему нижней частью тела, а потом резко отпрянула; и вдруг Нейл ослабел от желания. Боже, подумал он, понимает ли девушка, что она с ним делает? Очевидно, она понимала, потому что теперь совершала еще более вызывающие телодвижения, глядя на него жарким взглядом, который ясно давал понять, что она прекрасно знает, как Нейл возбужден.

Молодого лейтенанта охватили мучительно разнородные чувства. Нарочно ли она делает все это или просто дразнит его? Не принадлежит ли она к той разновидности женщин, которым нравится возбудить мужчину, а потом бросить его в состоянии полной растерянности? Но вдруг Дульси сделала то, что развеяло его сомнения. Приподнявшись на цыпочки, она прошептала ему на ухо, и он кожей ощутил ее горячее щекочущее дыхание:

– Хотите, выйдем на воздух? В сад? Там никого нет.

Нейл смог только молча кивнуть в ответ. Он быстро провел Дульси сквозь толпу к дверям, ведущим на веранду. Ему все еще не верилось в собственное везение; он еще не встречал девушек из хорошей семьи, которые вели бы себя так бесстыдно. Но нужно быть полным идиотом – той самой «ходячей невинностью», как назвал его Прайс, – чтобы не воспользоваться такой возможностью.

Через несколько секунд они вышли на веранду, где горел приглушенный свет. Нейл поспешно увлек хихикающую Дульси за собой вниз по лестнице.

Оказавшись в саду, девушка взяла инициативу на себя и повела молодого человека по дорожке между плотными стенами декоративных кустарников, словно путь ей был уже хорошо известен.

– Сюда, – прошептала она, торопя его, как если бы не Нейл, а она была охвачена страстью.

Он шел за ней по аллее, обсаженной кустами, и вскоре их уже невозможно было увидеть из отеля. Тогда Дульси обхватила его лицо обеими руками и откровенно прижалась к нему, ища в темноте губами его губы.

Нейл был слишком взволнован, чтобы быть нежным. Он обнял ее за талию и приник к ее губам; они были теплые и податливые, а дыхание Дульси пахло фиалками.

Сквозь тонкую ткань платья он чувствовал ее пышные груди, но руки его опустились ниже, пытаясь обхватить ее налитые ягодицы.

Застонав, он оторвал свои губы от губ Дульси и наклонился, чтобы поднять ее юбку, а потом его руки скользнули вверх по шелковистым икрам и бедрам. К своему великому удивлению, он обнаружил, что под юбкой ее платья не было ничего. Дульси тихо вздохнула у его щеки, когда он снова нашел ее губы, в то время как его руки гладили и мяли ее гладкое тело. Не думая ни о чем, кроме своего желания, Нейл хотел было опустить Дульси на траву, но она уперлась ему в грудь руками с неожиданной силой.

– Нет, нет, глупый! Мы испачкаем мое платье травой. Мы сделаем все стоя.

– Что... что? – пробормотал он. – Как мы можем?..

И вдруг его осенило. Он расстегнул брюки, и Дульси подняла юбку до талии и обвила его ногами. Нейл едва не вслух застонал от страсти, опуская ее на себя, и почувствовал, как ее горячее дыхание почти обожгло его шею, когда он овладел ею. Нейл очень быстро взорвался, громко вскрикнув, и Дульси, хихикая, шикнула на него.

Нейл сразу опустил ее на землю. Ноги у него были совсем ватные.

– Ваш носовой платок, сэр, – прошептала Дульси.

– Что? – тупо спросил Нейл. В груди он ощущал тяжесть, сердце его сильно билось.

Затем он протянул ей кусок белого батиста, и она, взяв его, повернулась к Нейлу спиной. Нейл как-то смутно подумал – какое же удовольствие получила от этого совокупления Дульси, ведь он кончил слишком быстро. Впрочем, девушка совсем не выглядела разочарованной и сердитой. Он слышал, что некоторые женщины получают удовольствие не от самого полового акта, но от того, что этот акт на мгновение дает им власть над мужчинами. Может быть, Дульси была одной из таких женщин. Он отогнал эту мысль и принялся приводить в порядок свою одежду.

– Ну вот, я готова, – сказала Дульси, беря его за руку. – Теперь мы можем возвращаться.

Бредя следом за девушкой, словно глупый мальчишка, Нейл позволил привести себя обратно на веранду. Очевидно, кое в чем Прайс не ошибся – некоторые девушки из хороших семей действительно так же легко поддаются соблазну, как и их сестры из более низких слоев общества. Нейла беспокоили возможные последствия этого поспешного совокупления. Что, если Дульси забеременеет? Он был охвачен страстью до такой степени, что забыл обо всякой осторожности. Не спросить ли ее об этом? Но она, по-видимому, была прекрасно осведомлена в этих вещах, и сама ее страстность говорила о том, что она не девственница.

Они уже поднимались по ступеням веранды, и Нейл решил, что не станет ни о чем спрашивать. Женщины вроде Дульси, как ему говорили, знают, какие меры нужно принимать. Мысленно пожав плечами, он поднялся вместе с Дульси на веранду, и она бросила на него озорной взгляд.

– Боже мой, мне так хочется пить после нашей прогулки! Как вы думаете, не выпить ли нам по бокалу-другому этого пунша?

Нейл, который чувствовал себя гораздо более неловко, чем Дульси, с трудом улыбнулся:

– Разумеется. Вы подождите здесь, а я принесу нам пунш.

Пробираясь через переполненное помещение, глядя на лица своих товарищей-офицеров, которые источали страсть и томление, Нейл почувствовал некоторое удовлетворение, несмотря на все опасения. Он знал, что любой из присутствовавших здесь мужчин отдал бы все, лишь бы побыть на его месте несколько минут назад. Большинство из офицеров вернется сегодня ночью в свои палатки разочарованными. Стало быть, самое меньшее, что он мог сделать для Дульси, это принести ей хорошую порцию пунша.

В маленьких хрустальных бокалах пунша помещалось немного – его едва хватило бы, чтобы утолить жажду. Нейл оглядел стол, ища там бокалы побольше, и встретился взглядом с хорошенькой симпатичной официанткой, стоявшей за столом, у чаши с пуншем.

– Мисс, – проговорил он, одаривая ее своей неотразимой улыбкой, – не найдется ли здесь пары стаканов для меня? Моя партнерша просто умирает от жажды, а в эти бокалы входит не больше, чем в наперсток.

Молодая женщина, казавшаяся гибкой и грациозной в черном платье и белом накрахмаленном переднике и наколке, улыбнулась и кивнула.

– Я попробую, сэр, при условии, что вы не скажете больше никому, а то они тоже захотят пить из стаканов.

– Клянусь, что это навсегда останется нашей тайной, – ответил Нейл, прижимая руки к сердцу. Явный ум и дружелюбие этой молодой женщины совершенно его очаровали.

Повернувшись, официантка подошла к ближайшему буфету, стоявшему у стены, и открыла его. Через мгновение она уже вернулась с двумя высокими стаканами, которые и наполнила пуншем.

– Пожалуйста, сэр, – сказала она, протягивая молодому человеку стаканы. В этот момент какая-то пара, бросившись к столу, налетела на протянутую руку официантки, и красный пунш пролился на юбку молодой леди.

Нейл услышал, как официантка вскрикнула от неожиданности, а потом с удивлением обнаружил, что молодая леди – Джессика Мэннинг. Та заметила, что он смотрит на нее, и нахмурилась, тщетно пытаясь стряхнуть пунш с платья.

– Я должна была догадаться, что это как-то связано с вами, лейтенант! – И резко повернувшись к официантке, Джессика выпалила: – Вы испортили мне платье, нескладеха вы этакая!

Этот выпад так неприятно подействовал на Нейла, что кровь ударила ему в голову. Молодого человека охватило негодование. В конце концов, он видел собственными глазами, что произошло, и официантка вовсе не была виновата. Именно молодой морской офицер, сопровождающий Джессику, толкнул официантку, а не наоборот.

Он почувствовал, что обязан вмешаться и защитить ни в чем не повинную девушку.

– Ее вины здесь нет, мисс Мэннинг. Виноват ваш друг, если кто-то виноват вообще. Это он толкнул ее под руку.

Услышав его слова, Джессика перестала оттирать платье и еще больше покраснела. Повернувшись к молодой женщине, стоявшей у стола, она проговорила, закусив губу:

– Извините, мисс. Я не хотела вас оскорбить. Просто огорчилась из-за платья. Надеюсь, вы простите мне мои дурные манеры.

И не ожидая ответа, даже не поглядев, идет ли за ней ее кавалер, Джессика исчезла в толпе. Нейл остался стоять где стоял, глядя ей вслед, а морской офицер, наскоро извинившись перед официанткой, поспешил за Джессикой.

Нейл растерялся; он только и мог, что посмотреть на официантку и горестно пожать плечами. Та улыбнулась, понимающе глядя на него, и, заново наполнив пустой стакан, протянула пунш молодому человеку. И хотя она не произнесла ни слова, у Нейла создалось впечатление, что девушка гораздо лучше, чем он сам, поняла, что здесь произошло на самом деле.

Со стаканами в руках он вернулся к Дульси. Когда лейтенант подошел к ней, она самодовольно улыбнулась, а увидев полные стаканы, восторженно вскрикнула. Наклонившись, Нейл подал ей один из стаканов, едва сознавая, что делает. Голова его была занята Джессикой и ее раздражающей способностью ставить его в неловкое положение. Он пришел в отель сегодня вечером, просто надеясь хорошо провести время – потанцевать с хорошенькими девушками, возможно, выпить пару стаканчиков, если повезет, сорвать несколько поцелуев и даже, не исключено, немного ласк. Впрочем, что касалось последнего, он получил гораздо больше, чем ожидал. И все-таки Нейл чувствовал себя обеспокоенным и недовольным и не мог не думать о том, что во всем виновата Джессика.

Мария Мендес, стоя подле чаши с пуншем, смотрела вслед молодому лейтенанту с его двумя стаканами и улыбалась про себя. Совершенно очевидно, что между этим лейтенантом и хорошенькой блондинкой что-то есть, какое-то сильное чувство, но, судя по всему, ни один из них не осознавал этого или не признавался в этом самому себе. Странная порода людей, эти обеспеченные американцы, и обычаи у них странные. Да, конечно, у ее народа тоже есть свои обычаи, но Марии они казались по крайней мере не такими лицемерными, более прямыми. Если кубинский мужчина интересовался кубинской женщиной, он, как правило, не делал вид, что все как раз наоборот. Если он ходил к молодой женщине, ему, возможно, приходилось смиряться с присутствием дуэньи, но он не делал тайны из своего интереса перед другими и меньше всего – перед самим собой!

Однако, подумала она, ее не касается, что произошло между этим лейтенантом и светловолосой девушкой. Она на работе, где лучше всего было не предаваться праздным размышлениям, а заниматься своим делом. Большая чаша, которая недавно была полна до краев шоколадным муссом, теперь стояла пустая, если не считать нескольких ложек густой жидкости на самом донышке. Шеф-повар был прав: именно десерты приходится все время подавать заново. Не важно, что стоит на столе – креветки, говядина, омары, салаты, – больше всего люди любят сладкое.

Взяв в руки тяжелую чашу, Мария опять увидела высокого темноволосого человека с бледной кожей, которого уже успела заметить сегодня вечером. Он был прекрасно одет, прямо как настоящий денди, и, стоя в дверях, курил длинную тонкую сигару, явно глядя на нее.

Сжав губы и отвернувшись, Мария тем не менее ощущала спиной его горячий взгляд, словно неприятное прикосновение. Не то чтобы ей были в новинку бесстыдные мужские взгляды, но в глазах этого человека было нечто такое, что произвело на нее глубокое впечатление. Возможно, другим женщинам он показался бы красивым, подумала Мария, особенно в своей красивой, изысканной одежде, но ей не нравилась его внешность – эта неестественно бледная кожа и очень большие, влажные, как у спаниеля, глаза. Впрочем, в его оценивающем взгляде не было ничего собачьего.

Интересно, мелькнуло в голове у Марии, кто бы это мог быть. Ясно, что мужчина не был военным, потому что на нем не было формы, и на корреспондента из газеты он тоже не походил. Но чем или кем бы он ни был, у него нет с ней ничего общего, решила Мария, и, как она надеется, не будет.

Она уже почти добралась до кухни, когда услышала, что кто-то зовет ее по имени. Оглянувшись, девушка увидела одного из своих старших братьев, Рамона, быстро идущего к ней по длинному коридору.

При виде Рамона Марию всегда охватывала огромная гордость. Он был так хорош собой, такой высокий и стройный. Между ними всегда существовала нежная привязанность, брат был ей советчиком и защитником с тех пор, как она себя помнила. Но теперь Марии частенько хотелось, чтобы Рамон не был таким серьезным, таким погруженным в работу кубинских клубов, в их политическую деятельность; ведь Мария помнила брата счастливым юношей, который вечно смеялся и сыпал шутками. Теперь Рамон шутил редко, и мысли его витали где-то очень далеко, вокруг каких-то важных и серьезных дел. Все равно Мария любила брата и восхищалась им, ей нравилось бывать в его обществе в тех случаях, когда он, отложив политические заботы, отдыхал, хотя девушке и казалось, что это случается все реже и реже.

– Рамон! – воскликнула она. – Что ты здесь делаешь?

Он нежно улыбнулся.

– Меня послала мама. С чего бы еще мне приходить сюда? Она велела мне проводить тебя домой. Ты скоро освободишься?

Мария вздохнула, рассеянно проведя рукой по своим темным длинным волосам.

– Прости, Рамон, но нет, не скоро. Это сегодня у тебя собрание в клубе?

Он кивнул.

– Вот почему я хочу проводить тебя домой как можно скорее. Меня ждут в клубе. Дай мне это.

Мария отдала брату чашу и опять вздохнула.

– Когда же мама поймет, что я взрослая женщина? Я могу добраться до дому и сама, Рамон. Вовсе ни к чему тебе опаздывать на собрание!

Он пожал плечами.

– Как бы то ни было, сестричка, но мама действительно беспокоится. В городе столько солдат, и тебя могут обидеть. И на этот раз я с ней согласен. Когда вокруг столько голодных мужчин, лучше не показывать им красивую кубинскую девушку. Логика очень простая, Мария.

Рамон широко улыбнулся, и на мгновение его лицо напомнило Марии того мальчишку, каким он был когда-то. Рассмеявшись в ответ на его замечание, она кивнула в сторону кухни.

– Мне нужно еще немного поработать. Это вот, – она указала на чашу, которую держал Рамон, – нужно отнести на кухню, а в буфет принести новую, полную. Потом я спрошу у начальницы, можно ли мне уйти. Хорошо?

– Хорошо.

Рамон вернул ей чашу, и Мария направилась на кухню.

– Мисс, мисс! Официантка!

Голос раздался из коридора позади них; Мария обернулась и увидела, что к ним спешит та самая изящная блондинка, которую она облила пуншем.

Женщина остановилась в нескольких футах от Марии и Рамона, очевидно, несколько смущенная присутствием третьего лица, затем проговорила:

– Простите. Я не знала, что вы с кем-то разговариваете.

Мария улыбнулась:

– Ничего, мисс. Это мой брат, он пришел, чтобы проводить меня домой.

Джессика кивнула:

– Понимаю. Я возвращалась из туалетной и заметила вас, и... ну, в общем, я хочу еще раз извиниться за свое грубое поведение. Я сердилась вовсе не на вас.

– Я знаю, – отозвалась Мария, улыбаясь. – Ничего страшного. Вам удалось смыть пятно с платья?

Джессика, казалось, не слышала этих слов. Она смотрела на Рамона.

– Я должна представиться, – сказала она. – Меня зовут Джессика Мэннинг.

Мария сказала:

– Меня зовут Мария Мендес, а это мой старший брат, Рамон.

Рамон со сдержанным видом слегка поклонился, ничего не сказав. Мария знала, что он относится к американцам довольно осторожно, и было очевидно, что эта хорошенькая грингазаинтересовала его и в то же время насторожила.

– Ну, мне, пожалуй, пора отнести это на кухню, – проговорила Мария среди внезапно воцарившегося молчания.

Джессика встрепенулась и улыбнулась Марии – несколько нервно, как той показалось.

– И мне нужно идти, – торопливо проговорила Джессика, – очень рада была познакомиться с вами обоими. И я, право же, надеюсь, Мария, что вы простите мое поведение.

И слегка махнув им рукой, затянутой в перчатку, она повернулась и поспешила в бальный зал. Мария посмотрела на Рамона и засмеялась.

– Ты заметил, как она уставилась на тебя, Рамон? Я уверена, что ты ей понравился!

Рамон вспыхнул.

– Не говори глупостей, Мария. Она – из гринго, а их женщины редко снисходят до того, чтобы взглянуть на мужчину-латиноамериканца. Это мотылек, красивый паразит, который, конечно же, ни единого дня в своей жизни не провел за честной работой. Подобная легкомысленная девица меня совершенно не интересует. А теперь заканчивай работу и пойдем. Я не хочу опоздать больше, чем это необходимо.

Прекрасно понимая, что она слегка вывела брата из себя, Мария улыбнулась, раскрывая дверь кухни. Что бы Рамон ни говорил, Мария знает, что эта блондинка показалась Рамону привлекательной. Сначала тот лейтенант в коричневой форме, теперь вот ее брат. Что такое есть в этой девушке? Мужчины и женщины видят очень по-разному, размышляла Мария, в этом не приходится сомневаться. И продолжая улыбаться, девушка вошла в кухню.

Она чувствовала неловкость оттого, что Рамон откладывал из-за нее свой приход на собрание, но в этом, конечно же, была вина мамы. Обычно рабочий день Марии заканчивался очень рано, почти в то же время, когда заканчивалась смена ее отца, и они возвращались домой вместе, но сегодня из-за бала все обстояло по-другому.

Впервые Марию попросили поработать на таком необычном празднике, и она была очень польщена, потому что подобные предложения получили только самые умелые и привлекательные официантки из ресторана. Мария знала, что мать этого не одобряла, но здесь она могла заработать лишние деньги, которые всегда пригодятся в семье. Сама Мария не боялась возвращаться домой одна в такое позднее время. У нее был свой конь, старый Мигелито, который знал дорогу в отель и обратно не хуже, чем собственную конюшню, и девушка была уверена, что сумеет дать отпор всем наглым солдатам, которые могут встретиться ей по дороге.

Конечно, будь у Марии обожатель, который ухаживал бы за ней, он провожал бы ее до дома. Но друга у нее не было, что огорчало ее мать, и Мария это знала.

А вот почему она до сих пор была одна, этого до конца не понимала и сама Мария. Она была довольно симпатичной – по мнению некоторых, очень симпатичной, – она была умна; но может быть, ее мать была права, когда говорила, что кубинцы не любят умных женщин, что они хотят иметь жену, на которую приятно смотреть, хотят, чтобы она была хорошей хозяйкой, в будущем – хорошей матерью, и чтобы всегда говорила «да» на все, чего бы ни пожелал муж. Сколько раз мать ругала Марию за то, что она слишком искренняя, слишком независимо держится. Ну что же, где-то, наверное, есть тот, которому нужна не просто покорная жена-служанка. Где-то, наверное, есть тот, кто будет относиться к ней как к равной, как к партнеру.

Однако Мария решила, что, если она хочет успеть что-то сделать, нечего раздумывать о таких вещах. Девушка быстро взяла новую чашу с муссом и понесла ее в буфет.

Она заметила, что толпа гостей поредела, и вернулась на кухню, чтобы узнать у миссис Нельсон, своей начальницы, можно ли ей уйти. Миссис Нельсон была женщиной чуткой, но твердой.

– Ты понадобишься мне еще в течение часа, Мария. После чего можешь идти домой.

Мария не стала с ней спорить. Если Рамон станет дожидаться ее, он пропустит собрание. Нужно убедить его, чтобы он не ждал. Она вернется домой одна, несмотря на опасения матери.

И действительно, когда Мария сказала Рамону, что еще не может уйти, и посоветовала ему поспешить на собрание, тот очень рассердился. Однако это не слишком подействовало на Марию. Она поняла, что брат разрывается между тем, что он считает долгом перед ней и долгом перед товарищами по клубу.

Наконец Рамон решил отправиться в клуб, однако очень огорчился из-за того, что сестре придется возвращаться домой самостоятельно, несмотря на все ее уверения, что с ней ничего не случится.

Мария смотрела брату вслед из задней двери кухни, качая головой. Конечно, Рамон ругает ее за то, что из-за нее он оказался в таком странном положении: ведь ему пришлось выбирать между безопасностью сестры и его преданностью священному делу. Какие они странные, эти мужчины, подумала Мария. Вечно распространяются о своей чести, ставят перед собой неразрешимые задачи, следуют множеству жизненных принципов, преследуют столько разных целей.

Девушка вздохнула и принялась за работу, унося со стола пустые блюда, помогая другим женщинам приводить кухню в порядок; и вот наконец бал официально закрылся, гости разошлись, и Мария со своими товарками были свободны. Девушка собралась уходить.

Когда она подошла к тому месту, где был привязан Мигелито, он радостно заржал, приветствуя ее. На плечи девушки был накинут плащ, в руке она держала большую корзину с остатками угощения. Мария подошла к коню, протянув руку с кусочком сахара, который она специально припасла для него.

– Славный старый коняга, – нежно пробормотала она. – Верный старый Мигелито. Пора нам домой.

Бархатные губы уткнулись в ее ладонь, выбирая оттуда сахар, когда вдруг позади девушки раздался мужской голос:

– Вне всяких сомнений, благородному животному необыкновенно повезло – ведь у него такая красивая хозяйка.

Мария вздрогнула и резко втянула воздух, а конь испугался и заржал. Мария обернулась.

Из тьмы на свет, льющийся из кухонного окна, выступила высокая фигура, и девушка с неудовольствием узнала высокого бледного человека, который, как она заметила, наблюдал за ней весь вечер. Марии стало немного не по себе, хотя она не испугалась по-настоящему; на кухне все еще продолжалась уборка, и если бы этот человек повел себя недолжным образом, достаточно было громко закричать.

– Вы меня напугали, сэр, – холодно заметила Мария.

Сняв высокую шляпу, он поклонился.

– Прошу прощения, дорогая леди. В мои намерения не входило вас пугать.

Мария с неприязнью смотрела на него. Слова незнакомца были цветистыми и откровенно неискренними; манеры его были так же вычурны, как и весь облик денди. Что ему от нее нужно?

Человек выпрямился и устремил на нее дерзкий взгляд своих странно светящихся глаз.

– Я вижу, что вы одна. Не окажете ли вы мне честь, позволив проводить вас домой? Такая красивая молодая женщина не должна находиться на улице без провожатого, когда в городе столько молодых солдат. Это грубый и наглый народ.

Говоря это, незнакомец подошел к Марии, и она невольно отступила на шаг.

– Да, конечно, – продолжал он, – такую красивую и молодую женщину, как вы, нужно защищать и лелеять.

Голос незнакомца стал нежным и задумчивым, и прежде чем она успела пошевелиться, он протянул руку и погладил ее по волосам.

Мария вспыхнула от гнева. Как смеет он прикасаться к ней? Уж не думает ли он, что может заигрывать с ней только потому, что она не белая женщина, а кубинка?

– Я жду брата, сеньор, – солгала девушка. – Он проводит меня, и, по-видимому, я должна предупредить вас, что мы – кубинцы, а кубинские мужчины хорошо умеют защищать своих женщин. Если бы он появился здесь в эту минуту и увидел, как вы со мной разговариваете, ему могло бы прийти в голову, что вы пристаете ко мне, и он повел бы себя соответствующим образом. Я ясно выражаюсь, сеньор?

– О да, разумеется, сеньорита. – Казалось, что ее слова скорее позабавили его, чем встревожили. Мужчина улыбнулся, и его белые зубы сверкнули в полумраке. – Вы выразились очень ясно. Мне остается только надеяться, что в будущем мы еще встретимся, и тогда вы не будете ждать своего брата. Меня зовут Брилл Крогер, и наша сегодняшняя встреча не последняя. Я поставил перед собой такую цель.

И еще раз поклонившись, Крогер надел шляпу и исчез в темноте, оставив Марию одну с Мигелито и ее мыслями, которые были отнюдь не приятными. Что-то в этом человеке казалось опасным, несмотря на его обходительные манеры. Но почему он прицепился именно к ней? Этого Мария не понимала, но обещала себе в будущем не попадаться ему на дороге. Смутно она чувствовала, что он представляет собой угрозу для нее, но не могла объяснить себе своих предчувствий. Слова Крогера были достаточно безобидны, но сама манера произносить их словно намекала на нечто большее, на какой-то скрытый и даже зловещий смысл.

Слегка вздрогнув, Мария села в седло и направилась к дому. Она решила, что ни в коем случае не расскажет о происшедшем ни матери, ни Рамону, ибо это только утвердит их во мнении, что всякий раз, когда ее не сопровождает кто-нибудь из членов семьи, ей может грозить опасность.

Однако девушка решила быть настороже, потому что замечание Брилла Крогера о том, что он еще найдет ее, звучало у нее в голове, и она интуитивно чувствовала: этот человек представляет собой угрозу для нее, а может быть, и для других тоже.

Глава 5

Стоя в тени, отбрасываемой стеной отеля, Брилл Крогер наблюдал, как кубинка села на лошадь и уехала. Может быть, ее брат действительно встречал ее, а может быть, и нет, – в настоящий момент Брилл не собирался торопить события. Ему не нужны были ни сцены, ни разъяренные братья или родители, которые могли бы сорвать «операцию», как он это называл. Уже почти все было устроено, все было готово для крупной удачи. У него ушло несколько недель на то, чтобы наладить все дело, чтобы заручиться доверием влиятельных жителей и Айбор-Сити, и собственно Тампы.

Крогер достал из серебряного портсигара тонкую, закрученную спиралью сигару, зажал ее в губах и зажег. Эта девушка очень хороша, подумал он, тело у нее сильное, формы округлые, к тому же она очень живая. Это он заметил еще до того, как заговорил с ней. Это было ясно по ее жестам, по ее умным темным глазам. Она заметила, что он наблюдает за ней, и это ее встревожило.

Брилл Крогер улыбнулся, глядя на тонкий кончик своей сигары. Заметив, что он наблюдает за ними, девушки часто начинают тревожиться. Но так или иначе, наблюдение было частью его техники и всегда срабатывало – или почти всегда. Он уйдет и станет ждать, он терпеливый человек, терпеливый во всем. Терпение – весьма желательная добродетель для такого ловкого мошенника, как он, и терпение также необходимо для преследования любой женщины, которая его увлекла. Он знает, где она работает, и он провел много времени в отеле, поскольку снимал в нем номер. Большая часть его важных контактов была завязана именно здесь, в многочисленных холлах отеля. Да, он умеет ждать, и тем сильнее будет удовольствие, которое он в конце концов получит.

Когда Мария скрылась из вида, Крогер повернулся и, медленно обойдя здание отеля, подошел к главному входу. Он продолжал напряженно думать над деталями своего плана. Крогер уже убедил несколько кубинских клубов, что они должны спонсировать благотворительный бал с целью собрать деньги на военные нужды, и теперь он обрабатывал известных деловых людей Тампы. Крогер был уверен, что почти склонил на свою сторону Уингейта Мэннинга, одного из самых влиятельных банкиров в Тампе, а если согласится Мэннинг, согласятся и остальные. Крогер планировал дать оба бала в один и тот же вечер, один – в отеле «Залив Тампа», другой – в Кубинском лицее[8] в Айбор-Сити.

Оба будут весьма элегантны, и все приглашенные прекрасно проведут время. Но когда они после балов придут к Бриллу Крогеру, чтобы узнать, сколько денег удалось собрать, они обнаружат только одно – что их обобрали.

Улыбка Крогера превратилась в самодовольную усмешку, в которой было что-то волчье. Да, к тому времени Брилл Крогер будет уже далеко, там, где воздух сух и целителен, там, где плесень не заводится у тебя в ботинках, если их долго не надевать; может быть, на востоке, возможно на Лонг-Айленде, в таком месте, где летний зной не истощает твои силы и не затуманивает голову. Скорее всего это будет Калифорния, он слышал, что там очень хороший климат. Но куда бы он ни поехал, он увезет с собой сумку, набитую деньгами, на которые можно купить все самое лучшее и жить в роскоши и удобствах до следующей мошеннической проделки. Так оно и будет!

Брилл выдохнул сигарный дым, который образовал прекрасное колечко. Да, сын Лейси Крогер превосходно устроил свою жизнь собственными руками. Во истину превосходно!

При воспоминании о матери лицо его, как всегда, погрустнело. Милая мама, если бы она дожила до этих дней! Если бы она была жива, он засыпал бы ее дорогими подарками, обедами в лучших ресторанах, прекрасными туалетами.

Брилл Крогер печально вздохнул. Она всегда любила красивые вещи, вкус у нее был безупречный, даже когда они оказывались в трудном положении, даже когда денег не было совсем или было очень мало и они жили в той кошмарной, тесной, неопрятной квартире с чудовищной мебелью. Его глаза увлажнились, когда он вспомнил ее пеньюар, местами протертый до дыр, золотые кудри, падающие ей на плечи; он был маленький, она держала его на коленях и повторяла то, что уже много раз говорила прежде:

– Не забывай только, дорогой, все, что ты видишь, – не настоящее. Это всего-навсего дурной сон, и скоро мы с тобой проснемся и увидим настоящую жизнь, ту, для которой мы родились. И у нас будет все, что мы захотим, и мы будем важными особами, известными людьми и очень, очень богатыми!

И каким-то образом, даже когда в животе у него было пусто и казалось, что нет ни малейшей возможности как-то поправить положение, от слов матери становилось легче на душе – ее слова делали настоящее не таким тяжким, они обещали лучшее будущее. И почему-то всегда получалось так, как она говорила: появлялся новый джентльмен-друг, в доме снова заводились деньги, и на время жизнь становилась прекрасной.

Крогер вытер глаза. Он не стыдился этих слез. Он обожал свою красивую, золотоволосую маму. На его взгляд, она была самой красивой, и она, в свою очередь, баловала и лелеяла сына, превратив его в своего друга и доверенное лицо.

Отца Крогер не помнил. Ему было пять лет, когда тот ушел, и хотя многие уверяли его, что в пятилетнем возрасте человек достаточно взрослый, чтобы запомнить того, кто произвел его на свет, Крогер не помнил об отце совершенно ничего. В прошлом он не один раз пытался вызвать хоть какие-то воспоминания, но всякий раз обнаруживал абсолютную пустоту. Ни лица, ни голоса, ни жестов этого человека он не мог вспомнить – в его памяти не сохранилось никаких черт отца. Единственным человеком, которого Брилл помнил, была его мать.

Честно говоря, Крогер не помнил даже, вызывал ли его отец у него какой-либо интерес. Мать заговорила с ним об уходе отца один-единственный раз, когда вопросы, задаваемые товарищами по детским играм, вынудили Крогера спросить у нее, почему отец их бросил.

Ее голубые глаза наполнились слезами, и она с жалостью посмотрела на сына:

– О мое бедное дитя, мой сиротка! Ты еще слишком мал, чтобы тебе можно было объяснить, какие горести подчас обрушиваются на человека в этом холодном, жестоком мире. Твой отец был удивительным человеком, дорогой мой, прекрасным человеком, и можешь быть уверен, он оставил нас не по своей воле. Как это можно? Он любил нас с тобой так крепко! У него появилась возможность сделать большие деньги, занявшись бизнесом в Южной Америке. Он не собирался оставлять нас, он уехал от нас, полагая, что отлучка продлится всего лишь несколько месяцев, а когда он вернется, мы станем богатыми. Но судно потерпело крушение, и все, кто был на борту, погибли в море. Поскольку твой дорогой отец заложил все, что у нас было, и вложил деньги в дело, они тоже пропали, и мы с тобой остались без средств к существованию!

Маленький Брилл поверил этой истории, как верил всему, что ему говорила мать. Как ни странно – Брилл ведь был умным, хотя и слишком капризным ребенком, – он никогда не задавался вопросом, почему после его благородного отца не осталось ни одной фотографии, никаких памятных вещей.

Позже, когда Крогер был уже подростком, его приятель, выросший по соседству с ними, рассказал ему, что его отец был банковским служащим и оставил он мать потому, что не смог дольше выносить ее измены, и еще потому, что он был уверен: Брилл – не его сын. Брилл пришел в страшную ярость, подбил мальчишке оба глаза, расквасил нос и, наверное, убил бы, если бы кто-то из учителей не оттащил его от приятеля. Как только драка кончилась, Брилл и думать забыл об этом случае. Болтовня его приятеля – гнусная ложь, такого просто быть не могло, а все, что рассказывала его мама, – истинная правда.

И так шли годы – не совсем несчастливо для Крогера, хотя он и проклинал вечную нехватку денег, на которые можно было бы купить приличные вещи и жить такой жизнью, страстную надежду на которую поселила в нем мать. Ведь несмотря на то что предсказания его матери не сбылись и они не очнулись от дурного сна, Крогер по-прежнему верил ей и по-прежнему ждал, что хорошая жизнь, обещанная матерью, настанет. А тем временем «друзья-джентльмены», по мере того как шли годы, становились все беднее и скупее, а суммы, которые они вкладывали в хозяйство Крогеров, все уменьшались и уменьшались.

В глазах Крогера его мать оставалась все такой же – молодой, белокурой и красивой. Он не замечал ни морщин, которые портили ее тонкую кожу, ни седины, которая закралась в ее волосы, ни обвисшего тела, которое, несмотря на все ее усилия, больше не привлекало даже самых захудалых «друзей».

Тогда-то Крогер и пошел на улицу. Он был молод, красив несколько грубоватой красотой и свои первые деньги он заработал как жиголо – сопровождал немолодых женщин в театры, рестораны, а потом в постель.

Поскольку он был хорош собой, умел подлаживаться и был умен, женщины обожали его так же, как его мать, осыпая деньгами, дорогой одеждой, драгоценными подарками. Впервые в жизни Крогер мог сам делать матери подарки и был вознагражден, видя ее хорошо одетой, живущей в достатке в приличной квартире. Но покуда Крогер процветал, она таяла, словно отсутствие мужского общества, в котором она сразу расцветала, лишало ее сил. Однажды вечером Крогер вернулся домой и нашел ее в кресле; она, казалось, спала, и ему подумалось, что у нее такой вид, какой был всегда, – молодой, красивой, очень обаятельной женщины.

Неделю он плакал, месяцы был безутешен и никогда по сей день не забывал матери.

Когда он оправился от горя и смог вернуться к своим обычным занятиям, он съехал с той квартиры и поселился у одной из своих «леди-клиенток», вдовы средних лет, которая снабжала его достаточным количеством денег для того, чтобы он мог наслаждаться жизнью, но недостаточным для того, чтобы освободиться от ее власти.

Такое положение сохранялось год, в течение которого Крогер, все еще горевавший по покойной матери, пытался решить, что ему делать со своей жизнью. Его существование было вполне приятным, но все эти женщины, его клиентки, были склонны держать его под каблуком. Деньги они выдавали скудно, по крохам, а Крогер, которому уже исполнилось двадцать лет, все больше хотел жить собственной жизнью, сам распоряжаться своей судьбой, короче говоря, жить той жизнью, для которой он был рожден на свет. Вопрос заключался в том, как этого добиться.

Ничему не обученный, ничего не умеющий – учился Крогер весьма средне, – молодой человек не имел в то же время ни малейшего желания тратить свои лучшие годы на нудную работу в какой-нибудь фирме или другой конторе, пытаясь пробиться наверх. Одним словом, Крогер все время раздумывал, чем бы ему заняться.

Поскольку теперь Брилл лучше освоился в жизни, он познакомился с неким приятным, щегольски одетым джентльменом, по имени Рэнди Сквайрз, он же Сквайрз Дейнджерфилд, он же Дэн Резник. Этот очень удачливый мошенник был, судя по всему, всегда при деньгах, и на руке у него всегда висела красивая бабенка.

Крогер интуитивно почувствовал, что Сквайрз может разрешить все его трудности, и принялся активно добиваться его дружбы; Сквайрз же, польщенный интересом молодого человека и чувствуя, что Крогер – прирожденный мошенник, ввел его в свой «бизнес». Он читал Бриллу, если можно так выразиться, лекции о человеческой природе, о человеческих слабостях и легковерии.

Крогер оказался способным учеником, и первая совместная операция, которую они разработали вместе со Сквайрзом, была тщательно обдуманным надувательством миссис Хэскинз, приятной богатой вдовы, которую Крогер осчастливливал до этого целый год. План заключался в том, что они убедили миссис Хэскинз купить украденные с этой целью бриллианты, на самом деле – стразы, искусную подделку. Это успешное надувательство принесло каждому из них по нескольку тысяч долларов, и немедленно после ее осуществления и Крогеру, и Сквайрзу пришлось уехать из города.

Они отправились в Чикаго, где им удалось осуществить еще один, еще более успешный план, и Крогер убедился, что наконец-то нашел свою нишу в жизни – занятие, которое в точности соответствует его дарованиям.

Он любил свою «работу», потому что в ней соединилось все, чему учила его мать, – игнорирование реальности ради воображаемой жизни, наслаждение лучшим, что есть в мире, в том числе и тем, что теперь он сам был хозяином своей судьбы. Именно он дергал за ниточки, заставляя все приходить в движение; и он мстил миру, который так жестоко обращался с его матерью, отказавшись признать ее особые достоинства. Такой образ жизни был идеалом Брилла Крогера.

Пять лет Крогер работал со Сквайрзом. Пять великих лет, наполненных ослепительным блеском и пышностью, деньгами, женщинами и успехом. А потом, темной декабрьской ночью, Сквайрза застали на «месте преступления» с женой очередной предполагаемой жертвы их совместной аферы. Предполагаемая жертва, то есть муж, оказался прекрасным стрелком, и кровь Сквайрза залила всю атласную сорочку жены, впавшей в истерику. Крогер, сильно потрясенный, немедленно покинул город.

Однако это была всего лишь незначительная неудача. Крогеру не хватало Сквайрза, но он чувствовал, что период ученичества для него закончился, и теперь был готов работать самостоятельно. Он сомневался, стоит ли ему искать нового партнера, и вынашивал такие планы, которые мог бы осуществить в одиночку. Вскоре дело у него пошло гораздо лучше, чем при совместной работе со Сквайрзом.

Так продолжалось несколько лет, пока Крогер не узнал об объявлении войны с Испанией и о посылке войска в район Тампы. Тогда он понял, что все предыдущие его «дела» были лишь прологом. Его охватила знакомая дрожь, как бывало всегда, когда он создавал новый план. Прибытие войска должно было сильно оживить деловую активность в Тампе, привлечь туда деньги и одновременно создать там большую неразбериху. Прекрасная обстановка для предприимчивого человека, заинтересованного в быстрых деньгах.

Поскольку в деятельности Крогера как раз был перерыв, он сел на поезд и приехал в Тампу через день после появления первых подразделений.

Расположившись в шикарном и удобном отеле «Залив Тампа», он тут же принялся заводить знакомства среди наиболее влиятельных бизнесменов; а потом, узнав о существовании Айбор-Сити, этого города в городе, он расширил свои планы, решив включить в них и кубинскую общину.

План его был прост, такими обычно и бывают лучшие планы. Он собирался устроить благотворительный бал, или, скорее, два благотворительных бала: один – собственно в Тампе, другой – в Айбор-Сити, с целью якобы собрать средства на военные нужды, для помощи солдатам, на помощь Красному Кресту для покупки медикаментов. Бал устраивался в кредит, все расходы, конечно, должны были оплачиваться из взносов на следующий день после бала. Однако на следующий после бала день жителям города предстояло обнаружить, что и он, и денежки исчезли.

И все шло пока так, как он задумал. Он установил контакты, уговорил местных бизнесменов и лавочников поставить бесплатно товары и услуги, и теперь оставалось только назначить день и очаровать нескольких красивых дам, чтобы часть из них согласилась быть официальными хозяйками на этих балах, а другие занялись бы нудной работой – писать и рассылать приглашения.

Большую часть дам для бала в Айбор-Сити Крогер уже завербовал, потому что кубинцы были пылкими патриотами и на них можно было рассчитывать всегда, когда речь шла о вкладе в освобождение их родины от испанского владычества. Они то и дело устраивали благотворительные лотереи, фиесты и вечера среди своих, чтобы собрать деньги на нужды войны. Их было нетрудно убедить, что это пышное мероприятие, на которое будут приглашены сливки кубинского общества, соберет достаточно денег, чтобы оплатить транспортировку и оружие для кубинцев-добровольцев, которые отправятся на Кубу.

Крогер был, честно говоря, поражен щедростью кубинцев, многие из которых уже и без того вкладывали каждую неделю в общее дело дневной заработок. Он не очень-то восхищался этим, считая, что это говорит всего лишь об их легковерии. Для него они были просто легкой добычей, и ему очень хотелось бы, чтобы некубинское население оказалось таким же доверчивым.

Он почти решил спросить банкира Уингейта Мэннинга, не согласится ли его дочь войти в комитет, ведающий приемом гостей. Отцу это польстит, а молодой женщине, с которой он бегло виделся в доме Мэннингов, это не может не понравиться.

Мисс Мэннинг – хорошенькая девчонка, он заметил. На самом деле она напоминала Крогеру мать, как и большинство изящных, хорошеньких, светловолосых женщин, хотя он этого и не осознавал.

У Крогера было одно – среди прочих – странное свойство. Всех женщин он разделял на два класса, на леди и шлюх, и хотя он умел соблазнять и тех, и других, относился он к ним совершенно по-разному. Блондинки были «хорошие», как его мать, и каковым бы ни было их поведение, он считал их настоящими леди. Темноволосые же женщины, напротив, казались ему чувственными и развратными, безотносительно к тому, каковы на самом деле были их характеры. Сам Крогер совершенно не замечал за собой этого свойства и не признался бы в нем, если бы кто-то обратил его, Крогера, внимание на это свойство. Также ему не казалось странным, что он относил свою мать к «хорошим» женщинам, хотя та многие годы поддерживала их существование, получая помощь от мужчин, с которыми спала.

Докурив сигару, Крогер отшвырнул окурок и вошел в отель. Да, завтра он поговорит с Уингейтом Мэннингом и заодно поинтересуется, не захочет ли его дочь работать в комитете. Четырех недель вполне хватит, чтобы все организовать. В идеале, конечно, хорошо бы иметь немного больше времени, но у Крогера было неприятное предчувствие, что эта война, так внезапно объявленная и так плохо подготовленная, может закончиться в любой момент, а сражения не должны прекратиться до того, как пройдут эти балы.

Значит, у него есть четыре недели. Он должен втолковать самым разным участникам дела, что время не терпит, что деньги нужны именно теперь – это в общем-то соответствовало действительности, – и их патриотический пыл поможет уложиться в нужные сроки.

За четыре недели у него также хватит времени познакомиться с этой девушкой-кубинкой, и вероятно, не только познакомиться. Он улыбнулся, в высшей степени уверенный в своем мастерстве мошенника и обольстителя; Крогер был необычайно доволен, что нашел двух женщин, достойных его внимания и его умения соблазнять, – Джессику Мэннинг и темноглазую кубинку.

Он самодовольно принялся размышлять, какой из них он насладится в первую очередь, и с минуту задавался вопросом, неизменно возникавшим у него от этих размышлений: что приносит ему большее удовлетворение – украденные деньги или это сокровенное, дарящее наслаждение местечко между бедрами красивой женщины?

Глава 6

Стоя на лестнице, Джессика могла видеть профиль гостя, которого ее отец принимал в гостиной, но этого было достаточно, чтобы узнать в пришедшем человеке Брилла Крогера. Она запомнила его по первому визиту, и еще потому, что это было новое лицо среди знакомых ее отца. Кроме того, девушка находила Крогера довольно красивым, хотя и в несколько примитивном духе. Он выглядел, как актер, похожий на тех кумиров женщин, фотографии которых то и дело попадаются в газетах. Встретившись с девушкой при первом посещении их дома, он взглянул на нее с несколько пугающим вниманием, – так Джессика истолковала его взгляд, – совсем не похожим на то внимание, которое обычно оказывали ей друзья и знакомые отца; но, конечно же, мистер Крогер был гораздо моложе этих людей. Попросту говоря, он был совсем молодой человек.

Интересно, мелькнуло у Джессики в голове, что они там обсуждают; потом она продолжила свой путь наверх. Ей необходимо было быть в штабе Красного Креста в два, а недавно пробило час. Нужно поторопиться. Хорошо бы мама приготовила ей форменное платье, это сэкономит немного времени, и так как отец дома, он, возвращаясь в банк, конечно, довезет ее до отеля в своей двухместной коляске.

Войдя к себе, Джессика принялась расстегивать пуговицы. Не нужно было оставаться у Дженни так долго, подумала она, но они так хорошо проводили время, беседуя о бале и обсуждая молодых людей, с которыми там познакомились...

Перешагнув через упавшее к ногам платье, Джессика подумала об этих молодых людях – о коренастом, но симпатичном лейтенанте Кейдже, о морском лейтенанте и о дерзком, но неотразимом лейтенанте Нейле Дансере. Почему-то именно к нему постоянно возвращались ее мысли, и наконец девушка пришла к выводу, что это происходит просто оттого, что он очень раздражал ее, и потому, что именно из-за него она вела себя совсем не так, как полагается леди.

Опять рассердившись при мысли о Нейле Дансере, Джессика отшвырнула платье ногой и повернулась так, чтобы оказаться перед высоким зеркалом в раме красного дерева, стоявшего в простенке. Внимательно рассмотрев себя, Джессика задумалась: какой же она показалась Нейлу Дансеру в ту ночь? Нашел ли он, что она хорошенькая? Такая же хорошенькая, как Дульси?

Вспомнив о Дульси и о ее заигрываниях с Дансером, Джессика вспыхнула и отвернулась от зеркала. Чем она тут занимается? Прохлаждается, думает о всяких пустяках, в то время как ей нужно одеваться...

Девушка быстро надела коричневую юбку, белую блузку и белый передник, составлявшие форму Красного Креста, потом повязала свои соломенные волосы большим белым квадратным платком. Ей, в общем, нравился этот головной убор, который подчеркивал благородную тонкость ее лица, и еще ей нравилось, что в нем она выглядит как настоящая сестра милосердия. Джессика, конечно, и была сестрой милосердия, как все остальные девушки и женщины, вступившие в Красный Крест. Все они умели теперь оказывать первую помощь, и хотя у них пока еще не было возможности показать на деле, чему они научились, со временем они должны были это сделать.

Поправив напоследок платок, Джессика вышла из комнаты и поспешно спустилась вниз, чтобы застать отца, пока он еще не ушел.

Она направлялась к гостиной, когда портьеры неожиданно раздвинулись и навстречу ей выплел отец с Бриллом Крогером.

– А, это ты, Джессика! – проговорил Уингейт Мэннинг, улыбаясь. – Я как раз собирался позвать тебя. Ты ведь помнишь мистера Крогера?

Джессика скромно кивнула:

– Да, конечно. Рада вас видеть, мистер Крогер. Крогер поклонился, потом посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся.

– Мисс Мэннинг, как я счастлив видеть вас. Честное слово! Вы выглядите превосходно, как всегда!

Джессика почувствовала, что вся вспыхнула под его взглядом, потому что взгляд этот поразил ее своей чрезмерной дерзостью. Девушка посмотрела на отца, не заметил ли тот что-нибудь, но, судя по всему, он не заметил.

Уингейт Мэннинг сказал:

– Джессика, только что мистер Крогер поинтересовался у меня, не захочешь ли ты помочь в работе комитета по организации благотворительного бала для сбора средств на кубинскую кампанию? Я ответил мистеру Крогеру, что не знаю наверняка, но скорее всего захочешь. Что ты скажешь на это предложение? Ты должна будешь рассылать приглашения от имени комитета. А собственно на балу будешь хозяйкой.

– Вы окажете мне большую честь, если согласитесь, мисс Мэннинг, – проговорил Крогер любезно, – мне кажется, очень важно, когда человек с хорошим характером, добросовестно относящийся к делу, вникает во все детали. Ведь для того чтобы устроить такой бал, требуются немалые усилия.

Услышав о предложении Крогера, Джессика растерялась и в мгновение ока забыла о том, что она торопится в отель.

– Но я ничего не слышала об этом бале. – Девушка вопросительно глянула на отца. – О чем вы говорите?

– О, дорогая моя юная леди, приношу свои извинения, – проговорил Крогер, довольно театральным жестом хлопнув себя по лбу. – Простите меня. Конечно же, вы ничего не знаете. Никто, в сущности, еще ничего не знает. Мы – ваш отец и я – сегодня, только что, приняли окончательное решение. Бал устраивается с целью собрать деньги на нужды кубинской войны. Вам, конечно, известно, что армия все еще нуждается в провианте, оружии и обмундировании. Расходы у нее воистину огромные. Разумеется, многие из славных жителей вашего города, включая и вашего отца, внесли деньги на нужды армии, но до сих пор никто еще не занимался сбором средств с размахом, никто не собрал все усилия воедино. Вот ради этой цели и будет устроен бал – сначала один, а потом другой, который состоится в тот же вечер в Айбор-Сити, специально для кубинского населения. Оба эти мероприятия принесут кругленькую сумму, и мы поможем нашим храбрым солдатам и нашей стране.

Что-то в голосе Крогера заставило Джессику пристально взглянуть на него: какая-то наигранность и, возможно, неискренность, но под ее внимательным взглядом выражение лица молодого человека осталось таким же серьезным и сосредоточенным, и Джессика отнесла все это на счет своего воображения.

Она тщательно раздумывала над его предложением. Интересно ли ей это? Конечно, интересно! Отчасти потому, что она будет помогать делу войны, и отчасти потому, что это будет захватывающе. Она хорошенько подготовится к балу. Нужно будет сшить новое платье, купить туфли...

И о чем она только думает! Ведь она уже почти опоздала на собрание в штабе Красного Креста.

– Я с удовольствием помогу вам, мистер Крогер, – поспешно проговорила она, – но в настоящий момент у меня просто нет времени говорить с вами. Я должна быть в Красном Кресте. Папа, ты меня подвезешь по дороге в банк?

Но прежде чем отец успел что-либо ответить, в разговор вмешался Крогер:

– Прошу вас, мисс Мэннинг, окажите мне честь. Я прямо сейчас возвращаюсь в отель. Моя коляска у ваших дверей. – Он обратился к Уингейту Мэннингу: – Если вы ничего не имеете против, сэр.

Уингейт Мэннинг кивнул, просияв:

– Конечно, конечно. А по дороге вы сможете обсудить все детали, касающиеся этого бала. Лучшего просто не придумаешь. – Он достал часы из жилетного кармана и, кинув на них взгляд, нахмурился. – Мне тоже пора идти. У меня совещание в два тридцать. Вы хорошенько обсудите предложение мистера Крогера, а за ужином ты мне все расскажешь, Джессика.

Девушке очень улыбалась мысль проехаться в коляске с Бриллом Крогером, и втайне она надеялась, что ее увидит кто-нибудь из друзей, а если и нет, то, может быть, хотя бы родители друзей.

– Я, право же, очень рад, что вы будете среди тех, кто занимается сбором помощи для армии, мисс Мэннинг, – говорил Крогер, направляя коляску от подъезда Мэннингов. – Должен признаться, что вы сильно занимаете мои мысли с того дня, как мы встретились впервые, и я очень надеюсь, что мы еще не раз увидимся.

Теперь он опять смотрел на девушку с тем же самым, несколько пугающим вниманием, и Джессика, которой стало немного не по себе, не знала, что отвечать, и только молча улыбнулась.

– Да, именно так, – продолжал он, перекладывая поводья в левую руку и беря девушку за руку правой, – я изыскивал способы, чтобы почаще видеть вас, мисс Мэннинг. И если вы не возражаете, благотворительный бал можно будет использовать с этой целью.

Брилл Крогер широко улыбнулся, и Джессика заметила, что зубы у него необыкновенно белые и крупные, и от этого улыбка казалась совершенно неотразимой. Чувства ее пришли в смятение, и она тут же выдернула руку. Она не знала, какие обычаи царят в Нью-Йорке, откуда, по словам Крогера, он был родом, но в Тампе, штат Флорида, мужчина мог взять женщину за руку только в том случае, если он был с ней очень хорошо знаком, а Джессика встречалась с Крогером всего два раза. И все же она была польщена. Молодой человек действительно показался ей весьма привлекательным. Девушка не знала, хочется ли ей, чтобы Крогер продолжал в том же духе, или она должна попросить его держать свои чувства при себе. Не впервые Джессике захотелось быть старше, умудренней: тогда бы она знала, что делать, как себя вести.

Крогер не сделал попытки вновь завладеть ее рукой, но улыбка его оставалась прежней.

– Вы возражаете, дорогая? Могу ли я видеться с вами чаще? Можем ли мы стать друзьями?

– Нет, я... да... – Джессика запнулась, проклиная себя за смущение. – Я хочу сказать, – конечно, мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями, мистер Крогер, и если мне понадобится поговорить с вами по поводу каких-либо деталей предстоящего бала, мы, без сомнения, увидимся снова.

Она почувствовала, что краснеет. Да она просто тупица! Однако Крогер откинулся на сиденье коляски, явно довольный ее ответом, и до конца поездки они говорили только о бале и о том, в чем будут заключаться обязанности Джессики.

Желание Джессики исполнилось, как только они подъехали к отелю. Дульси и Мэри как раз направлялись к подъезду, когда подкатил экипаж Крогера. Девушки с любопытством и завистью наблюдали, как Крогер помог Джессике сойти, а та постаралась выжать из этой ситуации все, что возможно: сделала реверанс Крогеру, как самая настоящая леди, многословно поблагодарила его за то, что он ее подвез, и за то, что назначил ее главой комитета по приему гостей на будущем благотворительном бале. Джессика с удовольствием заметила выражение откровенной зависти на лице Дульси.

– Кто это? – прошептала Дульси после того, как Крогер вошел в отель, а Джессика чуть задержалась на лестнице. – Да кто же это? – нетерпеливо повторила Дульси. Она посмотрела на Джессику с неожиданным уважением. – Я и не знала, что ты способна на такое. Он великолепен, он настоящий мужчина, а не мальчишка. Как тебе это удалось, Господи?

– Да ведь это мистер Крогер, – ответила Джессика небрежно, – мистер Брилл Крогер, бизнесмен из Нью-Йорка. Он устраивает благотворительный бал в отеле, чтобы собрать средства для армии. Я буду работать вместе с вами. Признаюсь, он предложил мне быть председательницей комитета по приему гостей.

Мэри изумилась.

– Замечательно! А можно я тоже буду помогать? То есть, если у вас есть комитет, вам ведь нужны помощники, правда же?

Джессика была в восторге от возможности раздавать милости и ответила не без важности:

– Ну конечно, Мэри. И ты тоже, Дульси, если захочешь.

Та пожала плечами.

– Почему бы и нет? Не имею ничего против работы с мистером Крогером. – Она таинственно улыбнулась. – Может быть, это будет даже приятно, кто знает?

Мэри вздохнула.

– Ты просто ужасная девчонка, Дульси.

Для Джессики было настоящей загадкой, почему Дульси вела себя подобным образом. Девушка сидела за большим столом, сворачивая длинную полосу белого полотна в плотный рулончик.

Эти две девушки, Дульси и Мэри, всегда будили в ней самое худшее. Она часто замечала, что ведет себя в точности как они – глупо и пошло. А теперь они будут надоедать ей насчет работы в комитете. Ну что же, ей некого винить, кроме самой себя, поскольку она уже согласилась на их просьбу, разумеется, из чистого тщеславия.

Джессика сердито смотала полотно и закрепила последний слой, засунув кончик полосы под край рулона. Она уже потянулась было за следующей полосой, когда в комнату вдруг ворвался молодой солдат без головного убора, растрепанный и задыхающийся.

– Мэм! – крикнул он, обращаясь к миссис Бэсси, их старшей. – Мэм, произошло ужасное несчастье! Наших ребят ранило, а у нас не хватает врачей. Очень нужно, чтобы вы и ваши леди помогли нам. У меня повозка – я вас отвезу.

Миссис Бэсси, плотная женщина с дружелюбным выражением лица, приложила руку к сердцу и обвела взглядом своих молоденьких учениц – добровольцев Красного Креста.

Джессика знала, что все присутствующие думали сейчас об одном – справятся ли они теперь, когда в них появилась настоящая нужда?

Тут миссис Бэсси приступила к делу.

– Подождите минуточку, молодой человек, – проговорила она любезно. – Сядьте и спокойно расскажите, что случилось. Леди, принесите солдату пунша, он, кажется, совсем испекся от жары.

Джессика поспешила к огромной чаше холодного пунша, которая у них всегда была наготове для военных, а миссис Бэсси тем временем подвела солдата к стулу.

– А теперь рассказывайте, что случилось.

– Да это одна из пушек, – выпалил солдатик. Джессике он казался совсем мальчиком.

– Пушка, значит, выстрелила в нас, когда мы совершали маневр. Ранила всех, кто был поблизости.

Вздрогнув, он принял стакан с пуншем, предложенный Джессикой.

– Такой ужас! Все истекают кровью, стонут, а некоторые зовут маму! – Он поднял умоляющие глаза на миссис Бэсси и Джессику. – Это что же, так вот и будет, когда мы попадем в настоящее сражение – сплошная кровь и крики?

– Наверное, так и будет, парень. – Миссис Бэсси пригладила его спутанные волосы и откинула их со лба. Лицо ее было бледно. – Успокойся. Война – ужасная вещь, но иногда она неизбежна. Выпей-ка вот это, и тебе полегчает немного.

Джессика в оцепенении смотрела на молодого солдата, и вдруг ей стало дурно. Его слова произвели на нее сильнейшее впечатление, впервые девушка осознала, что война – это не только балы, парады и скатывание повязок в рулоны. Но в это мгновение миссис Бэсси резко приказала им собирать в коробки бинты и садиться в повозку, и среди дальнейшей сутолоки у Джессики просто не осталось времени на раздумья.

Самым худшим оказалась кровь. Когда принесли раненых, кого на носилках, кого на руках товарищей, Джессика поразилась обилию крови, покрывавшей людей и текшей из ран. Ей стало совсем нехорошо.

Некоторые солдаты получили лишь легкие ранения, но у других раны оказались глубокими, а кое-кто потерял ногу или руку. Одному юноше оторвало нижнюю часть ноги, и его крики и стоны были просто душераздирающими.

Пытаясь держать себя в руках, Джессика судорожно пыталась вспомнить, чему их учили. С чего начать? Что нужно делать в первую очередь? Но все эти вопросы разрешили военные врачи. Они осматривали каждого солдата, попадавшего в медицинскую палатку, одновременно указывая санитарам и добровольцам, что нужно делать. Больше всего внимания врачи уделяли тяжелораненым.

Джессике приказали перевязать солдата, которому металлический осколок попал в верхнюю часть бедра. Девушка была рада, что рана оказалась не особенно серьезной, хотя кровь шла очень сильно. Этому раненому помог добраться до палатки какой-то офицер, осторожно уложивший его на матрас, который лежал на полу. Когда офицер укладывал его, солдат застонал, и Джессика вздрогнула, услышав этот животный мучительный стон.

Столкнувшись с настоящей раной, она на несколько мгновений растерялась, охваченная страхом. Как все это не похоже на их занятия, где девушки и женщины практиковались друг на друге! Здесь Джессика видела настоящую боль, настоящую кровь, может быть, дело шло о жизни и смерти.

Сглотнув, она впервые взглянула на офицера и вздрогнула, встретившись глазами с Нейлом Дансером. Лицо у того было бледное и угрюмое. Он ничем не напоминал того самоуверенного, улыбчивого молодого человека, которого она встретила на балу.

– Сильное кровотечение, – тихим голосом проговорил Нейл, – промойте рану и перевяжите его, мисс Мэннинг.

Джессика, которой его спокойный голос и выдержка придали силы, наконец по-настоящему обратила внимание на раненого. Он был очень молод, с еще округлым, почти детским лицом, которое, искаженное от боли, казалось особенно незащищенным. Он старался держаться храбро, она это видела, но готов был расплакаться, и от страха взгляд у него стал почти безумным.

– Ну, ну, – проговорила Джессика материнским тоном, откидывая с его лба спутанные волосы. – Все будет хорошо. Рана не такая уж страшная. Мы все устроим в один момент.

И тут все, чему ее научили, чудесным образом вспомнилось, и она сказала Нейлу:

– Пожалуйста, разрежьте ему брюки там, где рана.

Нейл выполнил просьбу, и когда Джессика увидела ногу раненого, она уже не была шокирована этим зрелищем, хотя очень этого боялась. Она сосредоточенно принялась рассматривать рану, решая, что здесь нужно сделать.

Быстро, ловкими движениями она обмыла место вокруг раны горячей водой с мылом, потом положила поверх нее толстый тампон и прижала его к ране, чтобы остановить кровотечение. К счастью, осколок не задел артерию, и через несколько минут, благодаря тампону, кровотечение прекратилось. Когда это стало очевидно, Джессика закрепила тампон на ране при помощи одного из тех полотняных бинтов, которые она недавно скатывала.

Джессика обрабатывала рану паренька, и сердце ее было охвачено стыдом и грустью. Она, да и все молодые женщины смотрели на войну как на некую забаву, как на что-то захватывающее и новое, как на волнующее событие в их размеренной светской жизни. Мужчины, в свою очередь, смотрели на войну как на приключение, как на возможность проявить свое мужество, совершить подвиг. Теперь Джессика поняла, что все они рассуждали как глупцы, а точнее – как дети. Война – это кровь и убийство, боль и страдания. Все эти потери произошли из-за простого несчастного случая во время учений. Насколько же страшнее настоящая битва?

Девушка вздохнула, поправляя повязку. Теперь молодой солдат выглядел намного лучше. На лице его появилось подобие румянца, хотя он по-прежнему стискивал зубы от боли.

Выпрямившись, Джессика повернулась к Нейлу.

– Лейтенант, вы не поможете мне положить его на койку?

Нейл молча кивнул, и они вместе подняли раненого, непрестанно стонавшего, и переложили его на одну из армейских кроватей, стоявших по обе стороны госпитальной палатки. Затем Джессика накрыла его одеялом, чтобы раненый мог отдохнуть.

Когда они отошли от кровати, Джессика слабо улыбнулась Нейлу.

– Спасибо за помощь, – искренне проговорила девушка. – Я... это был мой первый опыт... раньше я никогда не обрабатывала настоящую рану и очень боялась, что...

Он улыбнулся в ответ и нежно коснулся ее руки.

– Вы все сделали прекрасно, мисс Мэннинг, и теперь у вас дело пойдет легче.

Один из врачей, заметив, что Джессика закончила заниматься первым раненым, направил ее к другому, и весь оставшийся день слился для девушки в один сплошной поток ран, крови, бинтов и перевязок.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем всем раненым оказали помощь, и Джессика направилась к выходу из палатки. Никогда в жизни она так не уставала. Девушка с удовольствием вдохнула теплый вечерний воздух; от запаха человеческой крови у нее кружилась голова. Она чувствовала себя выжатой, отяжелевшей от усталости и крайне подавленной. Джессика всегда обладала даром сопереживания и теперь переживала вместе с каждым раненым его боль и отчаяние. Как же выносят это напряжение профессиональные санитарки? Как можно день за днем соприкасаться с этим страданием и ужасом?

Вздохнув, Джессика вытерла рукой влажный лоб. В этот момент она ощутила, что рядом кто-то остановился, и, обернувшись, увидела Нейла Дансера. Лицо его было отмечено печатью усталости, такой же глубокой, как и у нее.

– Слава Богу, все позади, – проговорил он. – Мы сделали сегодня все, что могли.

– Да, я надеюсь. – И Джессика растерянно потерла пальцами виски. – Это ужасно, просто ужасно. Я никак не могу избавиться от мысли, что это были всего лишь учения. Я все время думаю о том, каково же тогда настоящее сражение? Как можно это выдержать?

Нейл посмотрел вниз, на свои ноги, а потом поднял глаза и встретился с ней взглядом.

– Не знаю, – медленно произнес он. – И наверное, большинство из нас не знает, потому что мало кому из нас пришлось побывать в бою. Я-то уж точно не бывал.

Молодой человек внимательно, посмотрел на Джессику.

– У вас совершенно измученный вид, мисс Мэннинг. Могу ли я проводить вас домой? Мне будет легче, если я буду уверен, что вы добрались до дому благополучно.

Девушка кивнула. Она слишком устала, чтобы что-то чувствовать. И чем это он так расстроил ее на балу? Сейчас она этого не помнила, совсем не помнила.

– У меня нет экипажа, – сказал Нейл, – но вы можете сесть рядом со мной на лошадь. То есть, если вы, конечно, не возражаете против такого способа передвижения.

– Все лучше, чем идти пешком.

Джессика так устала, что дойти до дому просто не смогла бы.

Устроившись на лошади позади Нейла и обхватив его руками за пояс, девушка почувствовала, несмотря на обволакивающий ее туман усталости, какое-то смущение. Ей казалось, что это слишком фамильярно – вот так обнимать Нейла, хотя это и было удобно. Сквозь рубашку она чувствовала тепло его тела; жесткая шерстяная ткань пахла табаком и лавровишневой водой.

Джессика прислонилась головой к его спине, и конь пошел, неторопливо клацая подковами. Нейл не пытался начать разговор, за что Джессика была ему очень благодарна. Они сидели так близко, что в каком-то смысле это уже было общением, и это общение успокаивало ее и не стесняло.

А потом они подъехали к ее дому, он помог ей спешиться, и когда они поднимались по ступеньками на веранду, мать Джессики открыла дверь; лицо у нее было бледное и встревоженное.

– Я слышала о несчастном случае, – проговорила миссис Мэннинг, беря дочь за обе руки. – Говорят, всех женщин из Красного Креста позвали на помощь. С тобой все в порядке, дорогая? Это было очень страшно?

Джессика кивнула.

– На оба вопроса отвечу – да. Мама, это лейтенант Нейл Дансер. Он был так любезен, что проводил меня.

Анна Мэннинг взглянула на молодого человека:

– Благодарю вас, сэр. Я очень обязана вам за то, что вы не оставили мою дочь.

– Я сделал это с радостью, мэм. И могу сказать, что сегодня ваша дочь показала себя с наилучшей стороны. Миссис Мэннинг... – он немного поколебался, – Вы не возражаете, если я зайду к вашей дочери завтра? Я хочу сказать, не будете ли вы против?

– Как, Джессика? – обратилась Анна Мэннинг к дочери.

В манере держаться Нейла не осталось и следа той нестерпимой самоуверенности и дерзости, которые он выказал во время бала, и поэтому Джессика ответила:

– Буду рада, лейтенант. Может быть, мы пригласим мистера Дансера к ужину, мама?

– С удовольствием. Приходите, – проговорила Анна Мэннинг. – В шесть часов, лейтенант, если это вас устроит.

– Шесть часов меня вполне устраивает, миссис Мэннинг. С нетерпением буду ждать. – Нейл поклонился. – А теперь позвольте откланяться.

Но все же он помедлил, глядя на Джессику.

– Пойдем, дорогая, – сказала Анна Мэннинг, увлекая дочь в дом. – Ты белая как полотно. Нужно прилечь, иначе тебе станет так же плохо, как какому-нибудь из твоих пациентов.

Джессика позволила матери увести себя, но в последний момент, уже подойдя к двери, обернулась:

– Еще раз благодарю, лейтенант Дансер, за помощь и за то, что проводили меня. Вы очень добры.

Поднимаясь вместе с матерью к себе наверх, Джессика почти не слышала ее слов, потому что мысли девушки были заняты совсем другим. Она думала о том, что чувствовала, сидя на лошади позади Нейла, о том покое и умиротворении, которые она испытывала вблизи него. Эти противоречивые ощущения полностью завладели ею.

И вдруг Джессике показалось, что до шести часов следующего вечера очень далеко.

Глава 7

Мария Мендес, нахмурившись, внимательно изучала листок бумаги, который держала в руках. Вся эта идея ей не слишком нравилась, хотя ничего дурного она в ней на первый взгляд не видела.

Мария повернулась и взглянула на Рамона, стоявшего в противоположном углу гостиной Мендесов и разговаривавшего с Бриллом Крогером. Встревожила ли девушку сама идея устроить благотворительный бал в Айбор-Сити или виной всему было недоверие к человеку, у которого появилась эта идея? Всем остальным, по-видимому, она понравилась, в том числе и Рамону. Бал показался им идеальной возможностью собрать большую сумму денег в короткое время, а деньги должны были пойти на снабжение армии оружием и провиантом, а также на то, чтобы зафрахтовать судно, на котором кубинские патриоты собирались переправиться на Кубу.

Мария вздохнула. Идея бала исходит от Крогера, а она инстинктивно не доверяла этому человеку и, следовательно, любому начинанию, в котором он был замешан. Но как же она может отказаться, когда Рамон преисполнен такого энтузиазма? Она еще раз посмотрела на брата, разговаривавшего с Крогером. Глаза у Рамона блестели, он оживленно жестикулировал, и речь его была полна воодушевления. Что ж, решила Мария, придется согласиться. Девушка присоединится к другим женщинам – устроительницам бала, но на этот раз мистеру Крогеру не удастся обмануть ее бдительность. Интересно, что скажет Рамон, если она расскажет ему о приставаниях к ней Крогера во время бала в отеле?

Да, теперь-то Крогер обращался с ней совсем иначе: он был воплощенная вежливость, настоящий джентльмен. Однако когда Рамон не смотрел на него, он улыбался ей с понимающим видом, приподняв брови, словно у них с Марией была какая-то общая тайна. При одной мысли об этом у Марии мурашки побежали по телу. Да, он опасный человек, и об этом нужно помнить постоянно – с ним нельзя быть легкомысленной, при нем нужно всегда быть настороже.

И когда Рамон опять повернулся к сестре, она улыбнулась, старательно избегая смотреть на Крогера.

– Что ты решила? – спросил Рамон.

– Конечно, я буду очень рада помочь тебе, брат мой, – ответила Мария по-испански. – Если ты уверен, что тебе нужно именно это. Ты доверяешь этому человеку?

Лицо Рамона напряглось, и в голосе, когда он заговорил, появились раздраженные нотки:

– Говори по-английски, Мария. Мистер Крогер не понимает нашего языка.

Мария притворилась сконфуженной и любезно посмотрела на Крогера.

– Ох, простите, сеньор Крогер. Я привыкла говорить по-испански. Я вовсе не хотела исключить вас из разговора. Я сказала брату, что буду очень рада присоединить свои усилия к работе комитета, организующего бал.

На лице Крогера было написано сомнение, но он слегка поклонился, сделав вид, что поверил в ее любезность.

– Я в восторге, мисс Мендес, честное слово. Наша группа с радостью примет вас. Я буду с нетерпением ждать возможности поработать с вами.

Его лицо выражало легкую насмешку, и Мария поняла, что он прекрасно сознает, как она к нему относится, и почему-то это его забавляет. Это вызвало у девушки сильное беспокойство.

– Хорошо, – продолжал Крогер, – я с удовольствием побеседовал с вами, но теперь мне пора идти: у меня назначена встреча в доме банкира Мэннинга. Нам нужно обсудить с его дочерью и ее подругами детали бала, который будет дан в отеле «Залив Тампа». – Крогер слегка поклонился. – До встречи, мисс Мендес.

Когда тот ушел, Рамон повернулся к сестре:

– Что ты имела в виду, Мария, спрашивая, доверяю ли я сеньору Крогеру? Ты знаешь о нем что-то такое, чего я не знаю?

Мария покачала головой:

– Нет. Я просто что-то чувствую. Что-то дурное. Что-то злое. Я думаю, что это не тот человек, которому можно доверять.

Рамон рассерженно вздохнул. – Ах так, ты думаешь! Ты чувствуешь! Знаменитая женская интуиция пошла в ход! Если тебе нечего больше сказать, сестра... – Молодой человек пожал плечами. – То, что он предлагает, открывает перед нами огромные возможности. Мы сами устраивали вечера и встречи для сбора денег, но это будет большой бал, он соберет всех богатых кубинцев с их толстыми чековыми книжками и бумажниками. На этот раз мы сможем получить достаточно денег, чтобы сделать что-то реальное, чтобы переправить на Кубу и меня, и моих соотечественников. Я счастлив, что смогу действительно способствовать освобождению своей родины. Мария посмотрела куда-то в сторону. – Да, наверное, денег будет достаточно, чтобы ты отправился навстречу своей смерти, Рамон, – жестко сказала она. – А что касается моей женской интуиции, как ты это называешь, в прошлом уже не раз бывали случаи, когда оказывалось, ей можно доверять, и лучше бы тебе не смеяться надо мной. Однако хватит. Я сказала тебе, что я чувствую, но ты со мной не согласен. Я готова сделать все, что в моих силах, и помогу тебе с устройством этого крогеровского благотворительного бала, но этому человеку я никогда не буду полностью доверять.

Рамон опять пожал плечами.

– С вами, женщинами, всегда что-то не так, – проговорил он с отчаянием в голосе. – И кто вас поймет?

Уж конечно, большинство мужчин не поймут, подумала про себя Мария, отворачиваясь от брата. Девушке, конечно, хотелось, чтобы предчувствия ее обманули, но все подсказывало ей: этот бал и Брилл Крогер навлекут на всех неприятности.

Ее мысли прервал резкий стук в дверь, и девушка, обернувшись, увидела широкоплечую мужскую фигуру, стоявшую за закрытой сетчатой дверью. В сгущающихся сумерках она не смогла рассмотреть лица незнакомца.

Рамон уже ушел в заднюю часть дома, поэтому Мария подошла к двери, все еще не узнавая пришедшего. Кто бы это мог быть, и что нужно этому человеку?

– Кто вы? – спросила она по-испански. – Что вы хотите?

– Рамон Мендес все еще живет здесь? – спросил низкий голос. – Меня зовут Карлос Чавез. Мне бы хотелось видеть Района.

Карлос Чавез. Имя что-то смутно напомнило Марии, показалось знакомым.

– Карлос Чавез? – медленно повторила она, вглядываясь в лицо, которое теперь уже могла различить по ту сторону сетки.

– Мария? – неуверенно спросил Карлос Чавез. – Мария, это ты? Ты меня не помнишь? Господи, ты была совсем крошкой, просто маленькой девочкой, одни темные глаза и волосы. Неужели это ты – такая взрослая и красивая?

И вдруг Мария вспомнила – Карлос Чавез, ну конечно же!

– Вы жили рядом с нами, – проговорила она удивленно. – Ты дружил с Рамоном. Но с тех пор, как вы переехали, прошло столько времени!

– Да, это было в 1886 году, – сказал он, смеясь. – Целых двенадцать лет назад.

– Ну, входи же, входи! Рамой дома, и я знаю, он будет страшно рад тебя видеть.

Открыв сетчатую дверь, девушка распахнула ее.

– Мама тоже будет очень рада видеть тебя, – сказала она, когда Карлос вошел. – Я помню, она всегда говорила, что ты хорошо влияешь на Рамона.

Теперь, когда девушка ясно видела гостя, она поняла, что за эти двенадцать лет Карлос сильно изменился. Он запомнился ей довольно коренастым, серьезным мальчиком, с еще неоформившимся лицом, единственной необычной чертой которого были большие, очень умные темные глаза. Тогда, в детстве, он казался ей очень высоким, но теперь она увидела, что он всего лишь среднего роста, однако крепкого телосложения, говорившего о большой силе.

Карлос Чавез, друг детства ее брата, превратился в красивого мужчину с мужественным лицом, на котором темнели те же глаза с тем же испытующим выражением.

Войдя в комнату, Карлос взял девушку за руки, откинулся назад и устремил на нее восхищенный взгляд.

– Маленькая Мария! Просто поверить не могу! Ты была очаровательным ребенком, но кто бы мог подумать, что ты превратишься в настоящую красавицу?

Мария чувствовала, как горячи его руки; она вспыхнула от смущения. Он всегда был таким – откровенным и прямым, и от его слов Марии стало как-то неловко, но одновременно приятно.

– Если бы ты не была такой взрослой, я бы тебя расцеловал, – сказал он, сверкнув глазами. – Я так рад снова видеть тебя, Мария. Так рад, что я опять здесь.

Все еще взволнованная, Мария подвела его к дивану.

– Садись, Карлос, а я схожу за мамой и Ра-моном.

– Мама! Мама! Угадай, кто пришел! – крикнула Мария, вбегая на кухню.

Инес Мендес отвернулась от кастрюли, в которой она помешивала варево из креветок и риса. Ее широкоскулое лицо лоснилось от жара, исходившего от плиты.

– У нас гость? Как приятно. – Она положила деревянную ложку и откинула со лба прядь прямых черных волос. – Можешь пригласить его на ужин. Все почти готово. А кто это пришел?

– Ты ни за что не догадаешься, мама.

Инес засмеялась, и ее пышная грудь так и заколыхалась от смеха.

– Если мне ни за что не догадаться, тогда зачем и пробовать, дочка? Ну говори же! Это так на тебя похоже – подшучивать над матерью, Мария.

Улыбка Марии стала шире.

– Конечно, мамочка, но это настоящий сюрприз! Пришел Карлос, Карлос Чавез, который жил по соседству с нами!

По лицу миссис Мендес было видно, как она обрадовалась.

– Малыш Карлос, славный дружок нашего Района? Он приехал? Вот это и впрямь сюрприз, и очень приятный. Где же он?

– В гостиной.

Миссис Мендес пригладила волосы.

– Предложи ему прохладительное, предложи что-нибудь выпить, может, немного вина, а я пока переменю передник и приведу себя в порядок. Малыш Карлос! Просто поверить не могу!

– Не такой уж он теперь малыш, мама. Он стал взрослым и очень красивым.

Мать бросила на дочь быстрый проницательный взгляд, и во второй раз за этот день Мария почувствовала, что лицо ее вспыхнуло.

– Но ведь это правда, мама. Я только говорю тебе о том, что сама видела.

– Интересно, что заставило его вернуться в Айбор-Сити? – задумчиво спросила сама себя миссис Мендес, развязывая тесемки фартука.

– Скоро узнаем. Я пойду поищу Рамона. Он ведь никуда не ушел?

Миссис Мендес отрицательно покачала головой:

– Нет, нет, он у себя, обдумывает, как лучше организовать бал. Ой, как он-то будет рад видеть Карлоса!

И Инес Мендес не ошиблась. Попивая вино в гостиной, семейство Мендес засыпало Карлоса вопросами и радостными возгласами, подтвердившими старую дружбу.

– Ты вернулся, чтобы принять участие в борьбе за освобождение Кубы? – спросил Рамон, когда мужчины допивали вино.

Карлос поставил стакан.

– Да, друзья! «Эстрада Пальма», новый союз, образованный в Нью-Йорке, призвал всех молодых и неженатых кубинцев, желающих отправиться на Кубу и помочь повстанцам, приехать в Тампу. И потом, я никогда не забывал Айбор-Сити и своих здешних друзей. Когда я был мальчишкой, я не имел права думать – родной мне этот город или не родной. Я должен был поступать так, как хотел мой отец. Но теперь, когда и его, и мамы нет – упокой, Господи, их души, – теперь уже ничто не привязывает меня к Нью-Йорку. – Карлос замолчал и вздохнул. – Там я никогда не чувствовал себя как дома.

– А твои родители, – спросила Инес Мендес, глядя на молодого человека с ласковым участием, – отчего они умерли?

Карлос опустил глаза на свои сильные стиснутые руки, лежавшие у него на коленях.

– От оспы, – сказал он сдержанным голосом. – И она же унесла мою младшую сестренку, Долорес.

Миссис Мендес покачал головой.

– Страшная болезнь, несколько лет тому назад в этих краях умерло много народу – тоже от оспы.

Тогда Марии, которой хотелось перевести разговор на что-то более веселое, спросила:

– А чем ты занимался, Карлос? Где ты работал с тех пор, как стал взрослым?

Карлос взглянул на девушку, и легкая улыбка тронула его губы.

– Может быть, Мария, тебе это занятие покажется странным, но в Нью-Йорке у меня был джаз-банд, оркестр, который играл в одном из больших отелей.

Инес Мендес всплеснула руками.

– Боже мой! Ну конечно! Я же помню. Ты вечно щипал струны своей гитары и сочинял песенки.

Улыбка Карлоса стала шире.

– Вы все правильно помните, миссис Мендес. Признаться, я и сейчас этим занимаюсь.

– А ты привез с собой своих друзей-музыкантов? – спросила Мария.

Тот покачал головой:

– Не всех, только кубинцев, которые захотели и смогли поехать в Тампу. Я уверен, что здесь найду других музыкантов для своего ансамбля. Айбор-Сити так разросся, что мы все, конечно, найдем здесь работу. Мы весьма неплохо играем, – добавил он с забавной гордостью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

2

Минарет – высокая восточная башня, увенчанная небольшим куполом. – Примеч.пер.

Вернуться

3

Игра с передвижением деревянных шашек по расчерченной доске.

Вернуться

4

Первый в Соединенных Штатах кавалерийский полк, принимавший участие в испанско-американской войне 1898 года, формированием которого в основном занимался Теодор Рузвельт. Государственный деятель, впоследствии – президент страны. Рузвельт был командиром полка, о котором идет речь в романе.

Вернуться

5

Так назывался меч короля Артура, героя древних кельтских сказаний.

Вернуться

6

Дансер, «dancer» (шил.) – «танцор».

Вернуться

8

Здесь – организация по устройству популярных лекций, концертов и пр.

Вернуться