Дмитрий Игоревич Шпаро, Александр Васильевич Шумилов
Три загадки Арктики

ЖЕЛАННЫЙ СЕВЕР

Был август 1973 года. Пятое путешествие в высоких широтах проводила экспедиция газеты «Комсомольская правда». На этот раз нашей целью были поиски исторических памятных мест па Севере, следов экспедиций, пропавших в Северном Ледовитом океане.

Прекрасные дни, полные напряженной работы и счастливых открытий, пронеслись как миг. Мы вернулись с Крайнего Севера, и друзья, встречавшие нас в аэропорту, прямо возле трапа самолета задали вопрос: «Находки есть?» Ответить было легко: «Искали и нашли».

Пусть дело живет. Историко-географические работы на Севере не прекращаются и год от года приносят новые радостные и полезные результаты.

Наша книга о поисках. О загадках, которые удалось разгадать, и тайнах, «осада» которых еще не снята. Наша книга о полярных путешествиях.

Итак, лето 1973 года…

Позади четыре путешествия в Арктике. Сколько пройдено километров, сколько неуютных холодных стоянок, сколько непредвиденных опасных ситуаций, когда выход зависит только от твоего решения! А. тренировки! А снаряжение! А наука! Оказывается, ее проблемы сопутствуют самым разным сторонам организации и проведения полярных автономных походов. Опыт – вот, пожалуй, главный результат этой четырехлетней учебы в арктической школе.

В 1969 году пять лыжников – еще без официального мандата «Комсомольской правды», но с добрыми пожеланиями и напутствиями сотрудников газеты – прошли путь от Воркуты до Амдермы. В 1970 году, получив статус «группы «Комсомольской правды»», мы впятером проложили лыжню по Таймырскому полуострову и по льду моря Лаптевых. От озера Таймыр через горы Бырранга добрались до залива Фаддея, по морскому льду вышли на острова Комсомольской Правды, а затем, минуя исторические места – мыс Прончищева, мыс Амундсена, гавань Мод, мыс Папанина, – достигли северной точки материка – мыса Челюскин.

Предел земли не был на самом деле пределом. Майский ветер и поземка, золотистая в лучах солнца, мчались с земли, которая лежала на севере. Она-то – Северная Земля – и была всамделишным краем суши, за ней простирались льды.

1971 год – Северная Земля. Отряд, теперь из 6 человек, начал путь на лыжах от островов Краснофлотских, затем пересек остров Октябрьской Революции и через пролив Красной Армии вышел к полярной станции острова Голомянный.

В горах Бырранга мороз был минус 46 градусов. На Северной Земле под ледником Университетским нас трепала пурга. С трудом мы выбрались из лабиринта трещин ледника Русанова на острове Октябрьской Революции и долго плутали среди глетчеров, спускающихся с гор Северной Земли в море Лаптевых. Ветры в проливе Красной Армии казались всесильными, возле западного берега острова Комсомолец произошла первая встреча с белым медведем…

Группа обретала полярный опыт. Арктика манила все сильнее, и мы стремились усложнить наши переходы. Это удавалось. В 1972 году па лыжах и лодках, имея на старте рюкзаки весом в 51–52 килограмма, участники экспедиции за 20 дней пересекли пролив Лонга.

В эти годы проявились две закономерности (именно закономерности – теперь-то мы понимаем, что они не могли не проявиться). Одна состояла в том, что многие ученые высказывали пожелания об организации историко-географических поисков на Севере силами экспедиции.

Первым говорил об этом Герой Советского Союза Эрнст Теодорович Кренкель. Визит легендарному полярнику нанесли двое: радист Анатолий Мельников и начальник экспедиции Дмитрий Шпаро. Разговор в основном был о радиосвязи на Севере. Путешествия, которые мы проделали и которые планировали, Эрнст Теодорович одобрил безоговорочно. Его «сердитые» слова: «Вы ходите черт знает где и развенчиваете нашу славу» – были только шуткой. А потом в связи с предстоящим маршрутом на Северную Землю Кренкель сказал:

– С вашим опытом и энтузиазмом надо было бы заняться восстановлением памятников на Севере. В тридцатых годах мы зимовали на берегу пролива Шокальского, на мысе Оловянный. Многое я дал бы за то, чтобы узнать, в каком состоянии сейчас наш дом. Да и поиски на берегах – дело стоящее.

Перед походом на Северную Землю мы побывали у ленинградского историка Василия Михайловича Пасецкого. Крутая низкая лестница вела к нему – ученому секретарю Арктического и Антарктического научно-исследовательского института – в известном особняке на Фонтанке.

– Эх, если бы летом вы шли! – сказал Пасецкий. – Тогда я попросил бы вас изменить маршрут: пройти через кут залива Ахматова, по его северному берегу, а также по западному берегу острова Большевик – вдоль пролива Шокальского.

В. М. Пасецкий кратко рассказал североземельскую версию гибели полярного геолога В. А. Русанова.

Советы были полезны, по сами-то мы знали еще мало и к историко-географическим поискам готовы не были. Общение с Арктикой исподволь готовило нас к ним. Ничто так не смогло бы способствовать глубокому знанию истории конкретного района Арктики, как путешествие в этот район. Книгу истории каждый из нас прочитывал словно трижды: до путешествия (в буквальном смысле), во время пути и после возвращения домой, снова бросаясь к книгам, вспоминая и рассказывая о пройденных километрах.

Вторая закономерность… К 1971 году выяснилось, что целый ряд организаций заинтересован в арктических экспериментах и что эти эксперименты участники могут проводить своими силами.

Мы взялись за дело охотно. Особенно крепкое и полезное сотрудничество установилось с учеными Института медико-биологических проблем (ИМБП) Министерства здравоохранения СССР.

Небольшой коллектив лыжников в Арктике, находящихся в условиях реальной опасности, «социальной изоляции», дискомфорта, вполне подходит ученым-психологам как модель для проверки различных теоретических построений и практических выводов. Если же добавить высокие физические нагрузки (в переходе через пролив Лонга они в самом деле были изрядные), нервное напряжение, сложные климатические условия, то существование самой группы, с точки зрения психологов, выглядит смелым опытом. Меняются привязанности людей друг к другу, выявляются и трансформируются глубинные личностные свойства. Как? Специалисты это с успехом выясняют. Совместные доклады и статьи ученых ИМБП и участников экспедиции стали результатом такого сотрудничества.

Другая заинтересованная организация – ВНИИ консервной и овощесушильной промышленности (ВНИИКОП). Насущная для нас задача – составить сбалансированный по химическому составу рацион с минимальным весом и максимальной калорийностью – была интересна и для специалистов.

Полярная экспедиция «Комсомолки» к 1973 году представляла слаженную, крепкую группу. Людей объединяла преданная любовь к Северу, радость от борьбы с трудностями, верность целям и дисциплина. Весной 1973 года встал естественный вопрос об организации поисковых летних работ на Севере. Мы выбрали Западный Таймыр – берег Харитона Лаптева и шхеры Минина.

На Таймырский полуостров лето приходит в июле, и к концу месяца обычно открываются берега. Можно искать… Но в последних числах августа нередко уже идет снег. Пришлось «втискивать» экспедицию в эти короткие сроки.

Поиски мы решили вести тремя группами. В Восточную входили Юрий Хмелевский, Игорь Марков, Володя Владимиров и Таня Шпаро. Начать работу они должны были с полуострова Заря и двигаться по побережью па запад.

Две другие группы шли им навстречу.

Володя Леденев, Леонид Лабутин, Володя Наливайко и Лена Склокина составляли Центральную группу. Их маршрут начинался от фьорда Хутуда.

Третья группа – Островная. Путь ее участников – Федора Склокина, Владимира Ростова, Анатолия Денискина, Тани Ростовой и авторов этих строк – проходил сперва по полуострову Минина, потом по маленьким и большим островам в шхерах Минина.

Местом финиша всех трех отрядов была полярная станция «Мыс Стерлегова», которая находится почти посередине района, выбранного для поисков.

В Норильске 18 июля ветер дул со скоростью 20 метров в секунду, с порывами до 23. Норильчане говорили: «Неудачная погода, десять дней назад еще шел снег, и сейчас необычно холодно. И тундра только-только зеленеет, только-только оживает. А Диксон к северу, там еще холоднее. Как же вы пойдете?»

В отделе перевозок норильского аэропорта жаловались на плохую связь с Диксоном: опять их не слышно. Будет ли у нас, па наших маршрутах, связь с Диксоном? Нет, конечно, не будет; это какое-то гиблое место для радиоволн, глупо даже рассчитывать. Диссонансом в этих печальных прогнозах был оптимизм Сергея Мусиенко – начальника Норильской радиолюбительской станции. В сутолоке аэропорта он появился неожиданно и увел старшего радиста экспедиции Леонида Лабутина смотреть свое радиохозяйство. Вернувшись, Лабутин уверенно заявил: «Связь будет – если не с Диксоном, то с Норильском». Тогда мы еще не верили Лабутину.

Столица полярников – поселок Диксон – встретила нас солнцем. Плюс 19 – небывалое дело в этих краях с 1964 года.

Начались испытания экспедиционного снаряжения: солнечных батарей (благо было солнце), сигнальных средств (тумана тоже хватало), раций. С увлечением заполняли мы медицинские тесты. Лабутин, Марков и Ростов вместе с диксонскими радиолюбителями Сашей Малыгиным и Игорем Морозовым облазили все крыши домов на острове Диксон, устанавливая необходимое для будущей связи антенное хозяйство. И связь заработала.

Все нужное для жизни и работы в Арктике мы несем в рюкзаках. И первое требование к радиоаппаратуре после надежности – малый вес. «Ледовая-1» весит всего 2,2 килограмма. Аккумуляторы к ней – 2 килограмма, обеспечивая 30-часовую непрерывную связь. Есть также солнечные батареи, которые подзаряжают аккумуляторы, а на случай катастрофической непогоды – генератор с ручным приводом – 2,7 килограмма.

Три группы испытывали на маршрутах три типа мачт для антенн. Лучшей оказалась мачта из шести горнолыжных палок. Па сильном ветре два человека устанавливали семиметровый блестящий столбик без особых усилий. Оттяжки служили антенной.

Забегая вперед, скажем, что радиосвязь и на маршрутах была прекрасной. В этом, в частности, бесценный опыт экспедиции 1973 года.

… Первой в путь на атомоходе «Ленин» отправилась Центральная группа. 25 июля Ростов и Марков приняли на Диксоне депешу:

«Все заливы в шхерах покрыты льдом. Высадка прошла нормально. Спасибо экипажу ледокола „Ленин“. Вышли на маршрут.

Леденев».

Затем оставшихся в три приема перебросил на ледокол «Киев» бортовой вертолет. Ледокол уже шел полным ходом…

Стояла светлая холодная ночь. На палубе лежал иней. Винт вертолета бешено вращался. Ледокол бил лед и сам дрожал. Склокин, Денискин, Ростова и Шумилов первыми вылетели к месту старта. «Киев» не сбавлял хода. За ледоколом на заданном расстоянии, изредка пропадая в тумане, послушно шли суда. Они точно скользили по тихой воде, которая оставалась за ведущим.

На восточном берегу полуострова Минина, под горой Минина, высадились Ростов и Шпаро. Они заложили склад: бидон и бочку с продуктами, канистру с бензином, взяли азимут па гору, па ближайшие мысы, записали приметы места. Вертолет их ждал. Теперь на западный берег, к друзьям. Садимся у древней избушки – низенькой, с присыпанной землей крышей. Она стоит у воды, у зеркального залива, а вокруг кружится масса птиц. Дымится костер, и люди бегут навстречу вертолету.

На «Киеве» остались четверо: Хмелевский, Марков, Владимиров и Таня Шпаро. На полуострове Воронцова они соорудят склад для Центральной и Островной групп, а в устье реки Толевой заложат склад для себя. Потом двинутся в свой маршрут – будут искать депо Эдуарда Толля.

7 часов утра. После завтрака решили начать работу. Трое направятся на юг, пересекут полуостров Минина, первыми придут к складу, и гора Минина «принадлежит» им. Другая тройка обойдет полуостров с севера и осмотрит острова Утиный, Скалистый, Циркуль, рассыпанные вблизи полуострова. Потом, соединившись, обе группы переправятся на остров Колосовых…

ЗАГАДКА МЫСА ПРИМЕТНЫЙ

1. ТРАГИЧЕСКАЯ НАХОДКА

Лето 1921 года выдалось на Таймыре холодное и дождливое. Дождь, снег, туман… С трудом двигался отряд по раскисшей вконец тундре. Уже два месяца, как люди вышли с Диксона. Позади больше 1000 верст, а впереди?

Передовая упряжка оленей, увязая в глине, с трудом вытащила санки на взгорок и остановилась. Никифор Бегичев, начальник отряда, оглянулся. Упряжка Егора Кузнецова поднималась по склону, остальные сбились у реки. Альфред Карлсен, размахивая руками, видимо, о чем-то спорил с проводниками. Чуть в стороне, нагнувшись, счищал ножом налипшую глину с сапога капитан Ларс Якобсен.

– Может, ночевать будем? – окликнул Бегичева подошедший Егор. – Олени совсем плохие стали, подкормить надо.

Через час в котлах булькала надоевшая похлебка из оленины, приправленная сухарями, дымился чай. На следующий день было решено устроить дневку: осмотреть берег и заодно дать отдохнуть оленям…

Осенью прошлого года к Бегичеву, в Дудинское, заехал Шольц – заместитель председателя акционерного общества «Комсеверпуть». Он рассказал, что где-то на побережье Таймыра пропали без вести спутники Амундсена – Питер Тессем и Пауль Кнутсен. Шольц предложил Бегичеву организовать спасательную экспедицию, взяв в помощь людей с зазимовавшей на Диксоне норвежской шхуны «Хеймен». И вот теперь спасатели уже третий месяц шли «по следам» Питера Тессема и Пауля Кнутсена.

Дневник Бегичева. «10-го августа. Среда. Дневали. В 12 час. дня пошел я к морю по западную сторону Приметного мыса, а капитан и Альфред пошли на мыс Приметный. Я обошел кругом глубокую бухту и пошел западным берегом, вышел на мыс земляной, высокий, обрывистый, пошел по мысу на NW. Немного пройдя, мыс кончился, у западной стороны мыса есть бухта, вдается очень глубоко в материк, верст 40 на юг. Я пошел на N, здесь образовалась коса, я увидел сожженные дрова и подошел к ним. Здесь лежат обгоревшие кости человека и много пуговиц и пряжек, гвозди и еще кой-что есть, патрон дробовый, бумажный и несколько патрон от винтовки… Я вернулся обратно в чум, которой шел дорогой. Пришел в палатку, капитана и Альфреда еще нет. Я разобрался с вещами, которые нашел. Патроны оказались норвежского военного образца 1915 года. Тогда я узнал, что погиб какой-то из спутников Амундсена».

2. ПУТЕШЕСТВИЕ В ПОЛЯРНУЮ НОЧЬ

Руал Амундсен достиг вершины славы. В 1903–1906 годах ему впервые в истории удалось пройти на 47-тонной яхте «Йоа» Северо-западным проходом – путем, который оставался недоступным человеку в течение трех сотен лет. В 1911 году он первым водрузил флаг своей страны на Южном полюсе.

Две блестяще проведенные экспедиции! Крупнейшие географические открытия! Почести, ордена, медали! И вот в 1918 году Амундсен вновь собирается в Арктику. На шхуне «Мод» норвежец предполагает повторить путь знаменитого «Фрама» – вмерзнуть в лед к северу от Новосибирских островов, продрейфовать через центральную часть Арктического бассейна и попытаться достичь Северного полюса.

К сожалению, в первый год дойти до Новосибирских островов не удалось. Зима застала «Мод» у мыса Челюскин, точнее, в 20 милях к востоку от него, в заливе, который с той поры получил название гавань Мод. Еще ни одна экспедиция не зимовала в этом районе, и экипаж «Мод» с головой окунулся в работу. Санные поездки, астрономические, магнитные, метеорологические, океанологические наблюдения…

Год прошел незаметно. С наступлением лета на «Мод» стали готовиться к продолжению путешествия. Впереди многолетний дрейф. Какие еще неожиданности подстерегают судно? Не будет ли оно раздавлено льдами? И не случится ли так, что уже собранные научные данные погибнут? Безусловно, это было бы невосполнимой потерей.

Шхуна «Мод» – судно экспедиции Р. Амудсена

Август 1919 года. Говорит Руал Амундсен:

«Еще в начале зимы я стал подумывать о том, как бы нам отправить отсюда на родину все наши научные материалы: материал большой и хороший, и как-то страшно тащить его с собою в Ледовитый океан в многолетний дрейф. Ведь рискуешь утратить его или так или иначе попортить. Да к нашему возвращению он и устареет. Конечно, он все еще останется пригодным, но чем свежее, тем лучше. Правда, для этого нужно было выделить двух человек… Я обратился с этим предложением к Тессему, которого считал наиболее подходящим для этого поручения. Услышав, что он может принести экспедиции большую пользу, он тотчас же согласился».

Вскоре решился вопрос и о спутнике Тессема.

17 августа 1919 года.

«Вчера вечером на мой вопрос, кто пожелал бы сопровождать Тессема, вызвался Кнутсен, и я принял его предложение. Очень грустно расставаться с ним, потому что он приятный и дельный человек».

Почему выбор пал именно на них – Питера Тессема и Пауля Кнутсена?

Оба не были новичками в Арктике. Тессем родился в 1875 году и, как многие норвежцы, связал свою жизнь с морем. Судовой плотник по профессии, он много плавал, а в 1903–1905 годах принимал участие в экспедиции Циглера – Фиала, которая от Земли Франца-Иосифа пыталась достичь Северного полюса. Он зарекомендовал себя превосходно и был даже награжден именными золотыми часами.

После окончания экспедиции Тессем жил и работал плотником в городе Тромсе, а в 1918 году поступил на «Мод». Здесь Тессем также проявил себя с самой лучшей стороны. Амундсен отзывается о нем только хорошо: «Он столяр и плотник и знает свое ремесло в совершенстве. Видно, какую суровую школу он прошел – работает быстро и не тратит зря время на разговоры». Именно Тессему весной 1919 года Амундсен доверил руководить трудным санным походом через пролив Бориса Вилькицкого.

Пауль Кнутсен был на четырнадцать лет моложе Тессема (он родился в 1889 году), но, пожалуй, не уступал ему в опыте. Как и Тессем, он с юношеских лет породнился с морем. Сначала коком, а потом матросом ходил к берегам Исландии, Южной и Северной Америки, Южной Африки. Он был разносторонним спортсменом, хорошо плавал и бегал на лыжах, справлялся с любой работой. В Тронхейме учился в штурманском училище, а в 1914–1915 годах участвовал в плавании и зимовке па судне «Эклипс», которое под началом знаменитого Отто Свердрупа было послано на поиски пропавших без вести русских экспедиций В. А. Русанова и Г. Л. Брусилова. Пауль пользовался большим уважением товарищей. Он был мастер в изготовлении саней, сноровисто управлялся с собачьей упряжкой. В экспедиции Свердрупа он получил шутливое, но весьма почетное звание «лучший человек для любой санной экспедиции». Неизменно хорошо отзывался о нем и Амундсен: «Кнутсен на редкость полезный человек». Во время зимовки «Мод» Кнутсен совершил три санных путешествия.

Спутников в свои трудные, продолжительные походы Амундсен выбирал тщательно и придирчиво. Известно классическое утверждение великого норвежца: «Ничто так по оправдывает себя, как затрата времени на подбор участников полярной экспедиции». Он не приглашал в свои путешествия людей моложе тридцати лет. Каждый из отобранных Амундсеном знал и умел многое. Достаточно сказать, что из десяти человек на «Мод» шестеро имели диплом штурмана. Все, конечно, легко управлялись с нартами, хорошо ходили на лыжах. Но для задуманного похода Тессем и Кнутсен все же казались наиболее подходящими.

Амундсен писал:

«Тессем и Кнутсен старые, опытные путешественники и люди спокойного и разумного характера, никогда не терявшие головы… Задача, возлагаемая на Тессема, имеет особо важное значение для нашей экспедиции, и я надеюсь, что ему удастся с ней справиться. Лучшего исполнителя для нее, во всяком случае, нельзя найти».

После обсуждения различных планов было решено, что Тессем и Кнутсен отправятся к острову Диксон. Здесь еще в 1915 году была построена радиостанция – одна из первых в Арктике. Восемь зимовщиков Диксона были в то время единственными жителями на всем побережье Таймыра.

«Путь туда, – писал Амундсен, – около 900 километров, безусловно, самый безопасный, и, вероятно, может быть проделан в относительно короткое время. Путь на Диксон я считаю самым безопасным ввиду того, что на этом расстоянии имеются три склада».

Склады продовольствия, о которых упоминает Амундсен, были оставлены экспедицией О. Свердрупа в 1915 году. Читатель помнит, что в этой экспедиции участвовал и П. Кнутсен. Он сам устраивал продовольственные депо, прекрасно знал их местоположение, и, наверное, это обстоятельство также сыграло свою роль в выборе Амундсена.

Первое на пути депо располагалось на мысе Гелленорм в восточной части Таймырского пролива. Следующее было заложено на острове Рыкачева в заливе Миддендорфа. И наконец, ближайшее к Диксону – на мысе Вильда. Знал Амундсен и еще о двух продовольственных складах – их случайно обнаружили его товарищи во время санных поездок по Таймыру. Оба были оставлены в 1914–1915 годах экспедицией Б. А. Вилькицкого: один – на мысе Могильный (залив Дика), другой – на северном входном мысе в Гафнер-фьорде.

План Амундсена был безусловно хорош. Но «безопасность» пути от мыса Челюскин до Диксона может в полной мере представить себе только человек, побывавший в этих краях. Тессем и Кнутсен должны были уйти с места зимовки осенью, когда установится санный путь. Им предстояло двигаться полярной ночью, когда лишь звезды в разрывах облаков да сполохи полярного сияния освещают путь, когда морозы достигают 40–45 градусов. Темнота, частые в это время года пурги и сильнейшие магнитные аномалии затрудняли ориентировку. Даже на карту нельзя было положиться. Собственно говоря, карта этого района была впервые создана лишь в середине 30-х годов. На картах, которые были у Амундсена, береговая линия то и дело прерывалась стыдливым пунктиром: «берег нанесен предположительно», «необследованная группа островов», «возможный пролив».

Правда, участок побережья до мыса Вильда Кнутсену был знаком. Он дважды прошел его еще в 1915 году. Но это только половина пути. От мыса Вильда до Диксона оставалось еще 500 незнакомых километров, и тут не было ни одного продовольственного склада…

С середины августа Тессем и Кнутсен стали готовиться к походу. На берегу была построена хижина из обломков каменных плит; в ней моряки должны были жить до октября, ожидая, когда установится санный путь. А пока они помогали своим товарищам.

Амундсен тщетно пытался высвободить судно из ледового плена. Бухта, где стояла «Мод», такая спокойная и удобная, оказалась ловушкой. За мысом, всего в 800 метрах, была чистая вода, но в самой гавани лед стоял неподвижно. День за днем люди занимались тяжелой работой. Сначала в крепком льду толщиной около двух метров делали прорубь, потом туда опускали «мины» – заряды пороха по 8, 10, 20 килограммов. Взрыв, еще взрыв… Выше мачт поднимается столб воды, летят куски льда. С трудом, буквально метр за метром, двигается «Мод» к такой близкой и такой недоступной чистой воде.

«Начинаем работы в 81/2 часов утра и редко кончаем их раньше 10 часов вечера, – писал Амундсен. – Тессем и Кнутсен работают по пробиванию прорубей, и до кромки льда им осталось метров триста. Мы продвигаемся 20 м в час».

Одно время казалось, что экспедицию ожидает повторная зимовка. Короткое полярное лето было на исходе, у берегов началось образование нового льда. К 8 сентября молодой лед настолько окреп, что по нему можно было ездить на собачьих упряжках. И все-таки «Мод» вырвалась на чистую воду. «Тессем и Кнутсен пришли на борт и позавтракали с нами в последний раз, – записал Амундсен в дневнике 12 сентября. – В 9 часов, сопровождаемые неутомимыми прощальными приветствиями товарищей, стоявших у кромки льда, мы двинулись дальше». Тессем и Кнутсен остались в каменной хижине у северной оконечности материка…

Здесь мы не можем не сделать небольшое отступление. Двое норвежцев погибли на пути к Диксону. Обстоятельства их гибели не выяснены до конца. И как обычно бывает в таких случаях, их судьба обросла различными домыслами. Видимо, в погоне за сенсационностью, стремясь придать сюжету дополнительную пикантность, некоторые авторы утверждают, что поход Тессема и Кнутсена не диктовался необходимостью. Эти авторы «намекают» на разногласия в экспедиции Амундсена и обвиняют в них то Тессема и Кнутсена, то самого начальника экспедиции.

Известные популяризаторы Алиса и Чеслав Центкевичи в своей книге об Амундсене (Человек, которого позвало море. Л., 1971) рисуют, например, такую картину:

«Амундсена беспокоило поведение одного из участников экспедиции, Тессема. Молодой моряк, отличающийся смелостью и энергией, вдруг загрустил, ушел в себя, стал уединяться, на вопросы отвечал раздраженно…

Подобные симптомы были знакомы Амундсену. Он знал, что эта полярная болезнь легко передается другим. Дело принимало серьезный оборот. Наконец наступил день, когда Тессем без всякой причины стал ссориться с товарищами.

– Капитан, я хочу вернуться домой! – заявил он в конце концов. – Мой мозг превратился в лед. При мысли, что я могу еще три-четыре года проторчать среди этих проклятых льдов, меня охватывает какое-то бешенство. Отпустите меня. Я хорошо хожу на лыжах и доберусь до острова Диксон, а если потребуется, то хотя бы до самого Архангельска. Только бы подальше отсюда! Больше я не выдержу!

– Задерживать тебя я не буду, но ты отправишься в путь не один: это опасно. Кто-то должен тебя сопровождать. Кнутсен говорил, что он тоже хотел бы видеть что-нибудь еще, кроме льдов. Я дам вам собачью упряжку и запас продовольствия до Диксона. Заодно вы возьмете наши отчеты, письма и результаты некоторых научных наблюдений. Так и было сделано.

«… Тессем даже не оглянулся, когда мы вышли проводить уезжающих, – записывал огорченный Амундсен. – До сих пор успех моих экспедиций в огромной мере зависел от удачливого подбора людей. Неужели теперь я стал ошибаться? Вот уж не думал, что когда-нибудь мне придется задать себе подобный вопрос…»

Еще через несколько дней «Мод» наконец вырвалась из ледяных клещей и вышла на свободную ото льда воду…»

Можно оставить на совести авторов неврастенический тон жалоб Тессема. Но следует определенно сказать, что Тессем и Кнутсен отправились в свое трудное путешествие лишь в силу необходимости. В сентябре, когда казалось, что «Мод» будет вынуждена остаться на повторную зимовку, Амундсен писал: «Решено, что на юг поедут Гансен, Олонкин и я, а Тессем и Кнутсен останутся здесь. Тессему хотелось остаться, чтобы принять участие в исследовании Северной Земли, а Кнутсен не прочь был навсегда остаться здесь».

Центкевичи прямо фальсифицируют дневник начальника экспедиции. Запись, «цитируемая» ими («Тессем даже не оглянулся, когда мы вышли проводить отъезжающих»), не могла быть сделана «огорченным Амундсеном» уже потому, что последовательность событий была обратная. Тессем и Кнутсен провожали «Мод», сопровождая, как помнит читатель, своих товарищей «неутомимыми прощальными приветствиями».

Конечно, автор художественного произведения имеет право на домысел. Но рассуждения, подобные вышеприведенным, на наш взгляд, оскорбляют память Руала Амундсена, Питера Тессема, Пауля Кнутсена. Именно поэтому мы сочли необходимым прервать наш рассказ отступлением…

Но вернемся к событиям 1919 года. Лишь 10 дней продолжалось свободное плавание «Мод». Тяжелые льды вынудили Амундсена встать на вторую зимовку у острова Айон. Отсюда двое участников экспедиции отправились в Анадырь, где была ближайшая радиостанция. Благодаря помощи местных властей норвежцам удалось через Америку связаться по телеграфу со своей родиной. В первой же телеграмме, отправленной из Анадыря, звучит беспокойство за судьбу товарищей:

«Мод» зимует около Айона, острова сто двадцать миль к востоку от Колымы. Все благополучно. Матросы Тессем и Кнутсен оставили нашу первую зимовку около мыса Челюскин в первой половине октября 1919 г. Благополучно ли они добрались домой?

Руал Амундсен».

В Норвегии не имели никаких известий о Тессеме и Кнутсене. Но Амундсен пока не видел оснований для беспокойства. «Это может объясняться только тем, – записывает он в дневнике

15 июня 1920 года, – что телеграф на Диксоне не работает. Оснований беспокоиться за них – нет».

Руал Амундсен ошибся. Тессем и Кнутсен до Диксона не дошли.

3. АРГИШ НИКИФОРА БЕГИЧЕВА

После получения телеграммы Амундсена норвежское правительство решило отправить на поиски Тессема и Кнутсена специальную экспедицию. Шхуна «Хеймен» под командой капитана Ларса Якобсена должна была идти к острову Диксон, чтобы собрать сведения о норвежских моряках. В случае если на Диксоне об их судьбе не будет известно, Якобсену надлежало вести судно к мысу Вильда.

12 августа 1920 года шхуна вышла из Тромсе и, не встретив никаких препятствий, уже 23-го была на Диксоне. О судьбе Тессема и Кнутсена здесь ничего не знали.

Якобсен попытался пробиться к мысу Вильда, но тяжелые льды остановили «Хеймен». Норвежцы вынуждены были вернуться и из-за поломки машины зазимовать на острове Диксон.

12 октября радиостанция острова приняла радиограмму: «Диксон, Хеймен, Якобсену… Приготовьтесь собаками или другим путем весной 1921 г. достигнуть мыса Вильда, для чего наймите или купите собак… Норвежское правительство».

Выполнить самостоятельно санное путешествие к мысу Вильда Якобсен не мог. Ни собак, ни оленей в районах, более или менее близких к Диксону, достать было невозможно. Якобсен так и сообщил в Норвегию. Тогда после довольно оживленной переписки дело было поручено советскому Комитету Северного морского пути при Сибревкоме. Руководителем спасательной экспедиции назначили Никифора Алексеевича Бегичева…

В Арктику он, уроженец степного Поволжья, попал случайно. Однажды на корабль, где служил молодой новобранец Никифор Бегичев, пришел незнакомый лейтенант – отобрать людей для участия в полярной экспедиции Э. В. Толля. Всех выстроили, желающим предложили сделать шаг вперед. Несколько человек вышли. Один из старших офицеров, зная людей, критически оглядел добровольцев и подошел к оставшемуся в строю Бегичеву: «Вот этот сможет, если захочет». Так в 1900 году Бегичев стал участником экспедиции Эдуарда Васильевича Толля, которая отправлялась в Арктику на поиски загадочной Земли Санникова. Два года, проведенные во льдах на яхте «Заря», стали для Бегичева воистину «полярными университетами». Страстный, неутомимый исследователь Э. В. Толль заразил его своей любовью к Арктике и жаждой поиска неведомых земель.

Теперь белый Север был в сердце Бегичева. Ему пришлись по душе ледяные просторы, по плечу оказалась тяжелая борьба. После окончания экспедиции он воевал в Порт-Артуре, вернулся домой. Но манил Север, влекли опасные путешествия. В 1906 году Бегичев навсегда уезжает на Таймыр. Не только охотиться, не только промышлять. В одиночку, на свой страх и риск, он гонит собачью упряжку туда, где еще не ступала нога человека, и открывает остров Сизой. На картах он называется теперь остров Большой Бегичева.

Никто лучше Бегичева не знал Таймыр. И когда осенью 1914 года в ледовый плен у мыса Челюскин попали русские ледокольные пароходы «Таймыр» и «Вайгач», когда возникла необходимость вывезти с пароходов часть людей, именно Никифор Бегичев, «хозяин Таймыра», смог организовать быструю помощь.

В короткий срок купив на свои деньги и одолжив у ненцев «под честное слово» свыше 1000 (!) оленей, Бегичев отправился на помощь терпевшим бедствие. Пять с половиной месяцев продолжалась спасательная экспедиция. Около полутора тысяч километров прошел Бегичев по местам, еще не нанесенным на карты. Ему удалось эвакуировать более 30 моряков «Таймыра» и «Вайгача».

Матрос-радиотелеграфист «Вайгача» А. И. Киреев позднее писал: «Если бы Бегичев ничего больше не сделал в жизни, кроме организации этого похода, то и того достаточно было бы, чтобы получить представление о богатстве его натуры, о той неиссякаемой, кипучей, деятельной энергии, которую он вкладывал в дело, за которое брался».

И вот Бегичев вновь собирает аргиш. По плану отряд из Дудинки должен зайти на Диксон, чтобы взять капитана Ларса Якобсена и матроса-переводчика Альфреда Карлсена. С Диксона аргиш будет двигаться к мысу Вильда, откуда и начнутся поиски вдоль побережья.

По расчетам Бегичева, для путешествия требовалось не менее 500 рабочих оленей. Часть из них с большим трудом удалось купить, а часть арендовать у ненцев. Поход предстоял очень тяжелый, поскольку маршрут в основном проходил по местам, почти лишенным оленных кормов. Олени выбивались из сил, гибли от бескормицы.

В дневнике Бегичева нет жалоб, но даже сухие строки позволяют представить, каким трудным было это путешествие:

«8-го июня. В 1 час ночи пошли с «Хеймен», с нами пошел капитан «Хеймена» и переводчик.

9-го июня. Капитан варил чай на примусе, примус разорвало, но пойдем без примуса, будем топить плавником. По дороге бросили одного оленя.

10-го июня. Олени почти все упали, но все-таки идем.

11-го июня. Днем дождь.

12-го июня. Идет снег.

16-го июня. Олени почти все упали, весь день шел дождь и гремел гром. Я оцарапал себе маленько горло, на другой день появился прыщ большой, я его выдавил. Горло у меня очень опухло. Я прилепил пластырь. Впоследствии все горло опухло.

Н.А. Бегичев с семьей

18-го июня. Утром сильный туман. Олени не идут, снег сделался везде оленям по брюхо.

25-го. Ход очень плохой, по пути очень часто попадаются речки глубокие со снегом, которые приходится переезжать вплавь.

26-го июня. По дороге бросили двух оленей, 1 олень пропал, 1-го убили на мясо.

29-го июня. 1 олень пропал и 3 оленей бросили,

30-го июня. По дороге бросили 4 оленя.

1-го июля. Олени упали, просто совсем не идут, бросили оленей очень много… не мог сосчитать, сколько оставил.

6-го июля. В речке все перемокли, у нас олени в речке запутались, и мы с ними по пояс в воде стояли около часа, распутывали оленей. Речка очень быстрая, еле стояли на ногах, под ногами лед, нас сшибало с ног, но кое-как вышли, оленей вытаскивали.

А. Карлсен и Л. Якобсен

7-го июля. По дороге бросили двух оленей.

8-го июля. Дорога была очень плохая, все время шли по глубокому водянистому снегу, олени шли по брюхо в снегу. По дороге бросили 9 оленей. Стали. Пошел сильный дождь.

10-го июля. Все время туман, холодно. Переправлялись через речку. 1-го оленя потопили.

18-го июля. Дошли до быстрой речки, через нее переправились и утопили 2 оленя.

19-го июля. Пришли к реке Лидии[1], через нее переправились.

20-го июля. Опять переправились через речку, которая впадает в Лидию, тоже очень широкая и быстрая.

24-го июля. Всю ночь и утром сильный туман. По дороге бросили одного оленя.

25-го июля. Стали у нарт, которые оставлены мною в 1915 году, в 20 верстах от Вильда.

26-го июля. Ночью я, капитан, Альфред, Кузнецов и Конде поехали санками на мыс Вильда».

На знаке, который был установлен на мысе Вильда в 1915 году, Бегичев и Якобсен обнаружили прикрепленную проволокой жестянку, в которую была плотно втиснута другая. В них оказалась записка на английском языке, написанная на бланке экспедиции «Мод»:

«Два человека экспедиции „Мод“, путешествуя с собаками и санями, прибыли сюда 10 ноября 1919 года. Мы нашли склад провизии, сложенный в этом месте, в разбросанном состоянии, в особенности весь хлеб был покрыт плесенью и испорчен морской водой. Очевидно, при большом волнении вода омывала этот пункт. Мы подвинули склад припасов дальше на берег, приблизительно на 25 ярдов, и пополнили наш запас провизии на 20 дней из складов, оставленных здесь. У нас все в порядке (weareingoodcondition), и мы собираемся уходить в порт Диксон сегодня. Ноябрь 15-го, 1919 г.

Питер Л. Тессем, Пауль Кнутсен».

Ни Бегичев, ни его спутники не знали английского языка и полностью прочитать записку не могли. Но главное они поняли: Тессем и Кнутсен были здесь и 15 ноября 1919 года ушли отсюда к Диксону. Это был последний склад на пути от мыса Челюскин до Диксона, поэтому никаких надежд, что норвежцы еще живы, не оставалось. Но где они погибли? Где почта, которую они несли с собой?…

Несколько дней отряд провел у мыса Вильда. Привели в порядок склад – продукты частично подмокли, частично были разграблены медведями. Готовили нарты к обратной дороге, дали немного отдохнуть оленям, да и сами подкормились.

«Шоколад намазывали маслом и сахаром, до того ели шоколад, что во рту стало как дерево», – с видимым удовольствием записывает в дневнике Бегичев.

Вечером 30 июля вышли в обратный путь. Бегичев и Якобсен решили двигаться вдоль побережья, тщательно осматривая все мысы и бухты.

10 августа Бегичев обнаружил кострище и следы стоянки. Ни он, ни Якобсен не сомневались, что это лагерь Тессема и Кнутсена. Об этом свидетельствовали норвежские винтовочные патроны, найденные среди обгоревших бревен. У членов спасательного отряда сложилось также убеждение, что один из двух путников здесь погиб: полуобгоревшие кости в кострище казались похожими на человеческие.

«По осмотру всего этого, – писал Бегичев, – мы заключили, что кости это есть погибшего одного норвежца из спутников Амундсена, т. е. одного из тех, которых мы разыскиваем, и полагаем, что во время их путешествия пешком в темную пору при таких морозах и пургах они сбились с пути и зашли в глубокую бухту и один из них умер, а другой товарищ его, ввиду того, что похоронить его не было никакой возможности, дабы не растаскали труп звери, видимо, он его сжег на костре».

Карта работ спасательной экспедиции Н.А. Бегичева и Л. Якобсена

Взяв с собой все найденные вещи и захоронив пепел и остатки костей, отряд продолжал движение к Диксону. Еще несколько дней Бегичев и Якобсен осматривали побережье, но состояние аргиша становилось все более плачевным. У людей износилась обувь, олени были измождены настолько, что еле тащили пустые нарты, приближалась зима. Хлеб давно кончился, люди питались мясом и шоколадом. Поэтому вскоре решили прекратить поиски и по возможности быстрее двигаться к Енисею.

С большим трудом и потерей времени переправились через Пясину, устье которой было нанесено на карту неверно. Реки покрылись молодым льдом, переправы стали мучительными для оленей.

Только 12 октября отряд прибыл в Дудинку.

Итог путешествию подводит Бегичев в своем дневнике:

«Убито оленей своих 9 от людей взято на убой 10 пропали – сдохли 7 утопили 7 бросили 92

Итого оленей израсходовано 125 штук… Всего пройдена 2351 верста».

Шхуна «Хеймен», не дождавшись своего капитана, давно ушла с Диксона. Якобсен и Карлсен вынуждены были ехать то на оленьих, то на собачьих упряжках до Красноярска и уже оттуда через Москву па родину.

Норвежские газеты публиковали материалы о спасательной экспедиции под заголовками «Смерть Тессема и Кнутсена», «Последний оставленный ими лагерный костер». Но многое в судьбе спутников Амундсена оставалось неясным.

4. СМЕРТЬ У ЦЕЛИ

Летом 1922 года молодой геолог Н. Н. Урванцев решил плыть на лодке по реке Пясине, чтобы выяснить ее судоходность и закартировать. Бегичев был взят в экспедицию в качестве проводника. Ему попутно хотелось проверить рассказы о рыбных богатствах Пясины и оценить возможности промысла. От устья Пясины лодка пошла вдоль побережья к Диксону.

И здесь, вблизи устья реки Зеледеева, километрах в 90 от Диксона, Урванцев и Бегичев обнаружили два пакета с научными материалами и почтой Амундсена и большое количество вещей, несомненно принадлежавших Тессему и Кнутсену. На берегу лежали две записные книжки-календаря за 1903 и 1904 годы, три тетради, папка с чистой бумагой и двумя флагами – норвежским и американским, портмоне с деньгами и билетом на имя Тессема и пять визитных карточек Руала Амундсена, из них две с русским текстом: «М. Г., не откажите в возможном содействии г-ну П. Л. Тессему при отправлении телеграмм и дальнейшем продолжении пути с почтой в Норвегию». Кроме того, были найдены инструменты и снаряжение: шлюпочный компас, походный теодолит, аптечка, бидон с остатками керосина, бинокль, три кастрюли, термометр, бритвенный прибор, обрывки белья, шапка, готовальня и т. д.

«Все лежало в разбросанном виде на бугорке между морем и глухим заливчиком, – записал в дневнике Урванцев, – в расстоянии от берега моря 20 саженей, на высоте 1,9 сажени, среди плавника. Пакеты лежали по склону к заливчику. Плавник был собрал и из него устроен род углубления, куда, по-видимому, и были сложены вещи, а сверху они были прикрыты непромокаемой покрышкой с кольцами. Склад был, вероятно, вскоре разворочен медведями, так как белье изорвано, бидоны измяты, шапка явно носила следы медвежьих когтей, также в клочья изорвана покрышка склада и оболочка третьего пакета. Кроме того, тут трудились и мыши, ими прогрызено белье и папки. Человек сам, по-видимому, ушел дальше, так как нет ни лыж, ни ружей, ни остатков продовольствия, ни санок. Нигде не видно также следов костра. Очевидно, обессиленный, он бросил все вещи, устроив для них склад в плавнике и обложив им, сам пошел далее налегке».

Н. Н. Урванцев (1932 г.)

Продолжая путь вдоль побережья, Урванцев и Бегичев обнаружили две пары норвежских лыж фирмы «Хаген» и обрывки оленьего спального мешка. Эта находка была сделана у развалившихся изб в устье реки Убойной, километрах в 70 от Диксона. Следов костра и здесь не было видно.

И наконец, последняя, третья находка.

Дневник Н. Н. Урванцева, 1 сентября 1922 года:

«…на мысу коренного берега, верстах в трех от станции, нашли труп второго норвежца. Труп лежит на берегу, от воды сажени две, на высоте двух саженей. Труп представлен скелетом без кистей рук и ступней. Только на голове на макушке сохранилась кожа. Труп одет в две фуфайки (егерские), синюю фланелевую рубаху с карманами. Все заправлено в меховые штаны. На голове шапки нет. На ногах (на правой) до колена остатки меховой обуви. Одежда сгнила и представляет лохмотья. Ниже пояса видны только отдельные обрывки. Рубашки (фуфайка) почти целы. Фланелевая рубашка на груди истлела. Сверху труп одет в брезентовый сокуй, сохранившийся только на рукавах, на теле лохмотья. Невдалеке от трупа, ниже, валяется рукавичка, вязанная из шерсти. В стороне слева лежит разорванный пополам шарф. Труп лежит навзничь, руки вдоль тела, левая нога вытянута, правая немного поджата. В стороне лежит лыжная палка (вправо). Палка изломана в нескольких местах и связана шпагатом. Выше в 1 сажени лежит нож промыслового образца (тонкий, слегка изогнут). В карманах найдено (карман на фланелевой рубашке): патроны от винтовки, коробка спичек, нож перочинный, маленькие ножницы. Документов нет, около пояса лежат испорченные часы. На крышке часов (часы открытые), на задней стороне надпись:[2] «Полярная экспедиция Циглера. 12. Питеру Тессему, корабельному плотнику парусного судна „Америка“. В признание его верности, за добровольное желание остаться в лагере Аббруцкого 1901–1905. От Антони Фиала и основателя В. Циглера». На земле около, на ремешке лежит обручальное кольцо с надписью внутри: «Твоя Паулина» и свисток. Ни лыж, ни ружья около не оказалось».

Надо пояснить, что Паулина Карина Петтерсен – дочь рыбака Корнелиуса Бангсуна Петтереена и Ане Марте Элиасдаттер – была женой Питера Тессема.

Часы и кольцо… Ни у кого не возникало сомнений, что здесь, у Диксона, умер Питер Тессем.

Как же погиб этот мужественный человек, совершивший беспримерный переход в тысячу километров? Николай Николаевич Урванцев рассказал нам о некоторых подробностях и изложил свою очень правдоподобную версию его трагической гибели:

«Погибший лежал навзничь, на земле, но сразу под его ногами уже шел гладкий каменный склон. Руки были вытянуты вдоль тела, левая нога прямая, правая немного подогнута.

Положение погибшего – навзничь, да еще с подогнутой ногой – свидетельствует о его внезапной гибели на ходу, а не на отдыхе. В последнем случае усталый человек стремится присесть или прилечь за укрытие и так в спокойной позе замерзает. Здесь этого нет. Поза погибшего, положение его тела в начале крутого гладкого каменного склона явно свидетельствуют о том, что, спускаясь по нему, человек поскользнулся, упал, потерял сознание, может быть, даже получил сотрясение мозга и замерз. Истощен и ослаблен он был очень сильно, в этом нет сомнения, и замерзнуть мог быстро, не приходя в сознание. Винтовка и лыжи, если они были, при падении, наверное, скатились на лед и были унесены ледоходом.

Обувь у норвежца была сделана из нерпы. У речки Зеледеева среди прочего имущества мы нашли туфли и запасные подошвы из шкур этих тюленей. Должно быть, норвежцы иногда добывали нерп, мясо шло в пищу, а шкуры – на обувь. Впрочем, вполне возможно, что обувь и шкуры были взяты про запас еще с судна.

Нерпичьи сапоги – незаменимая обувь для полярных походов, совершенно непромокаемая и очень прочная. Но подошвы из нее – скользкие. У погибшего подошвы на сапогах были из нерпы с шерстью. На каменном гладком склоне они, вероятно, его и подвели: он поскользнулся сразу обеими ногами, упал с размаху навзничь, сильно ударился головой, что и привело к трагическому концу».

Моряку оставалось пересечь замерзший пролив, пройти всего два-три километра. Возможно, за несколько мгновений до смерти он увидел огоньки полярной станции, и дом, и взметнувшуюся над островом 110-метровую мачту радиоантенны. Как знать, может быть, последние слова, которые он прошептал перед смертью, были: все-таки я дошел, я победил тебя, тундра. Победил или проиграл? Конечно, победил. Поход норвежского моряка – символ борьбы человека с суровой природой Арктики. Победа нужна Человеку и остается за Человеком. К несчастью, подчас добывается она ценой жизни.

Казалось бы, обстоятельства трагедии легко домыслить. Где-то вблизи мыса Приметный погиб Кнутсен. Тессем, не имея возможности похоронить товарища, сжег, кремировал его тело на костре. В одиночестве Тессем шел дальше, но силы постепенно покидали его. Вблизи устья реки Зеледеева он оставил часть вещей, почту и материалы экспедиции, рассчитывая впоследствии вернуться за ними. Самое необходимое – спальный мешок, остатки продовольствия – он привязал к лыжам и эти импровизированные нарты потащил за собой. В 70 километрах от Диксона, у реки Убойной, он бросил и этот небольшой груз. Только бы дойти! Смерть встретила его возле самой цели…

В 1924 году команда норвежского судна «Веслекари» поставила на берегу Диксонской гавани деревянный крест. Столб – остатки креста – возвышается и сейчас на том самом месте, где был найден труп корабельного плотника и полярника Питера Тессема. Метрах в 20, за кромкой склона, установлен памятник. На гранитной плите надпись: «Тессем. Норвежский моряк, член экспедиции м/ш «Мод». Погиб в 1920 году».

А на родине Кнутсена, в небольшом норвежском городке Берне, 10 июля 1960 года был открыт памятник: бюст, отлитый из темной бронзы, на светлом гранитном цоколе. Наверху изображен барельеф шхуны «Мод», ниже выбиты слова:

«Штурман полярник Пауль Кнутсен род. 1889, участник экспедиции Отто Свердрупа в 1914 г. и экспедиции Руала Амундсена по поискам Северо-восточного морского прохода. Погиб в Сибири в 1919 г.».

На открытии памятника старый учитель Трюгве Квитле произнес речь:

«Прах Пауля Кнутсена покоится далеко отсюда, в Сибири, но память о нем будет жить среди нас. И пусть напоминает этот памятник путнику, остановившемуся у его подножия, о человеке, который отдал все свои силы и способности, всю свою молодость для осуществления мечты и цели своей жизни и вместе с тем принес славу родному краю, всему Отечеству!»

Покоится в Сибири… Бегичев и Якобсен писали определеннее: «У мыса Приметный». Но место его захоронения не было известно. И в 1973 году экспедиция газеты «Комсомольская правда» предполагала тщательно обследовать окрестности мыса.

5. КАК МЫ ИСКАЛИ МОГИЛУ КНУТСЕНА В 1973 ГОДУ

Центральный отряд осматривал остатки старинных изб на берегах фьорда Хутуда, Островной – готовился к обходу полуострова Минина, Восточный – плыл на ледоколе «Киев», приближаясь к месту высадки – таинственному заливу Миддендорфа. На этом читатель расстался с экспедицией «Комсомольской правды». Что же было дальше? Как проходили поиски?

Среди плавникового леса, выброшенного на берег, мы находили части корабельной обшивки, крышки трюмов, разбитые шлюпки и многое другое, что когда-то носило море. Реже следы костров, гурии. Изредка чуть выше зоны плавника стояли охотничьи избушки. Иногда они были целые, чаще – завалившиеся от старости; случалось, что только вросшие в землю венцы бревен говорили, что некогда тут стоял дом. Все это мы фотографировали, обмеряли, привязывали к местности.

Крупные детали судов, избушку или гурий мы, конечно, не пропустили. Но мимо упавшего знака могли пройти. Трудно быть постоянно внимательным и энергичным, особенно если за плечами трехпудовый рюкзак. Но главное, берег зачастую сплошь завален плавником на многие километры.

Каждый отряд осматривал весь берег, но особенно тщательные поиски проводились в окрестностях заранее выбранных точек.

Условные значки на карте были поставлены еще в Москве в период подготовки маршрутов. Они отражали сведения, почерпнутые из отчетов различных экспедиций, из старых карт, лоций, из рассказов зимовщиков. Там, где стоял значок, внимание должно было быть удвоено и утроено. Отряд останавливался и проводил тщательный осмотр, а если нужно, то и раскопки.

Среди находок были загадочные. Например, трехметровый деревянный пропеллер, обтянутый зеленой материей, судьбу которого нам так и не удалось выяснить.

На берегу полуострова Михайлова нашли небольшой катер, который стоял на слегах. Когда-то его вытащили на берег самодельной лебедкой, а затем, видимо, использовали для зимовки. Внутри железная печурка, дрова. На внутренних переборках ножом вырезана надпись: «1944 работал моторист г. Красноярск Клим». И еще: «Р. П. А. 1918». В прошлые времена катер был белого цвета. И след старого названия виден: «Мор…» Потом на белую легла шаровая краска военного времени и номер «57». Кто расскажет о судьбе катера? О Климе из Красноярска? Не связана ли эта история с трагическими событиями минувшей войны, которая не миновала и самое северное наше море – Карское?

Катер на п-ове Михайлова. Фото В. Леденева

Другую находку, также относящуюся к военному времени, мы сделали через несколько лет. На острове Рыкачева, на входе в залив Миддендорфа, обнаружили металлический ящик с круглой герметичной крышкой. Около горловины клеймо: «Л. М. З. 1941 г.». Ящик был заключен в другой, деревянный ящик, на досках которого сохранилась надпись: «Кожевникова Нордвикская экс. 1059–79 Д. Т. АРК. СН. Вес брутто 82 кг». Вес находки вполне соответствовал надписи – два человека поднимали ее с трудом.

Первый вопрос: что там? Открыли оригинальный запор, сняли круглую крышку. Внутри увидели какие-то странные гранулы размером с мелкую сливу сероватого цвета.

– Удобрение, что ли? – недоуменно произнес кто-то, но, когда наклонились над узкой горловиной, все почувствовали тонкий аромат шоколада. В ящике, пролежавшем более 30 лет на пустынном берегу, оказались прекрасно сохранившиеся шоколадные драже.

На о. Циркуль. Фото Д. Шпаро

Возник второй вопрос: как попали конфеты на остров Рыкачева? Судя по надписи на ящике, они скорее всего предназначались для снабжения Нордвикской нефтеразведочной экспедиции, располагавшейся в бухте Кожевникова. Известный полярный штурман В. И. Аккуратов выдвинул такую версию появления ящика с конфетами на арктическом побережье. Осенью 1943 года в районе острова Кравкова были потоплены фашистскими подводными лодками советские пароходы «Архангельск» и «С. Киров». Годом раньше в неравном бою с крейсером «Адмирал Шеер» погиб ледокольный пароход «А. Сибиряков». Все они развозили грузы по побережью и островным полярным станциям. После войны о последних часах «Сибирякова» В. И. Аккуратову рассказывал участник того боя А. П. Золотов (он погиб в 1948 году во время ледовой разведки). Человек с юмором, Золотов произнес такие слова: «Обидно за груз, особенно жаль шоколадные конфеты, которые везли на острова».

Кто знает, не было ли среди Сибиряковского груза найденного нами ящика? Конфеты, кстати, за долгие годы вынужденного хранения, по мнению специалистов, остались вполне доброкачественными. Сидя у костра на берегу Карского моря, мы пили чай с довоенными конфетами и чувствовали себя очень счастливыми.

Забавная, трогательная находка была и в шхерах Минина на острове Циркуль. Здесь островной отряд экспедиции 1973 года обнаружил старый, истрепанный спасательный круг. Его сфотографировали и измерили. Потом осторожно приподняли – не сохранилась ли надпись? Воображение разыгралось: может быть, с русаковского «Геркулеса»! Буквы почти стерлись, но все-таки удалось прочесть: «Циркуль».

Конечно, круг оставлен здесь не как табличка с названием острова. Просто сам остров назван в честь гидрографического судна «Циркуль», который прослужил в Арктике пятьдесят лет, а, в 1959 году пошел на металл. Все, что осталось от ветерана, – этот спасательный круг с красной и белой облезлой краской.

Нашли несколько могил. На западном берегу полуострова Михайлова на доске прочли надпись: «Здесь похоронена Достовалова Вера Я. Род. в 1932 г….погибли… во время экспедиции охотников по п-ву Минина и Михайлова. Прощай, дорогая. Прими последний подарок от мамы, папы и брата».

Чуть к западу от мыса Вильда – могила полярника А. Д. Болдина. На небольшом холмике стоит памятный знак и под стеклом на бумаге надпись: «Здесь покоится прах с… полярника, трагически погибшего в пургу в ночь с 12 на 13. Х.1949 г. Болдина Александра Дмитриевича. Родился 31 июля 1907 г. В Арктике работал с 1932 года, зимовал на мысе Челюскин, острове Рудольфа, устье р. Таймыры, острове Четырехстолбовой, Ломоносово. За отличную работу по освоению Арктики Болдин А. Д. удостоен правительственной награды орден «Знак Почета» и грамотой «Почетному полярнику».

На мысе Челюскин Александр Болдин зимовал вместе с И. Д. Папаниным и Е. К. Федоровым. В книге «Полярные дневники» (1979) Евгений Константинович пишет: «Саша – строитель, печник и вообще мастер на все руки. Крепкий и веселый украинец, в любой ситуации сохраняет чувство юмора, надежный и хороший товарищ…»

Находок оказалось более ста. Их перечень опубликован в седьмом выпуске «Летописи Севера». Конечно, многое из того, что в 1973 году нам казалось важным – остатки шлюпок, части судового набора и т. д.,– ценности особой, видимо, не представляет. Но тогда для нас каждая новая вещь была событием. В памяти стоят все подробности, связанные с любой из находок, наши споры о значении обнаруженных предметов и о том, откуда они появились на пустынных таймырских берегах. Однако к настоящей главе имеет отношение только небольшая часть маршрутов Центральной и Островной групп – от острова Колосовых до полуострова Соревнования, северо-восточный мыс которого на современных картах носит название мыс Приметный.

После осмотра шхер Минина Островной группе предстояло переправиться с острова Колосовых на полуостров Воронцова, где, как вы помните, Хмелевский и его товарищи заложили склад. Предполагалось, что вначале сюда придет Центральная группа; из склада ребята возьмут лодку, подвесной мотор и 40 литров бензина и перенесут все это к месту будущей переправы. Это была важная подстраховка для нас, Островной группы: если бы после всех испытаний в шхерах Минина наша лодка вышла из строя или встречный ветер не позволил пересечь пролив на веслах, друзья перевезли бы нас на новой лодке под мотором.

… Еще в Москве, а потом и в поселке Диксон опытные полярники спрашивали: «Как вы собираетесь переправляться на острова? Припай, по которому можно было бы идти, уже разломает, но и чистой воды, чтобы плыть, ожидать трудно. Шхеры забиты дрейфующим льдом, который носят взад и вперед сильные приливные течения».

Мы рассказывали об экспедиционных надувных резиновых лодках, которые при грузоподъемности 700 килограммов весят сами всего 12,5. Девять независимых отсеков обеспечивают безопасность экипажа. Дополнительный ледовый отсек – надувная «нашлепка» в носовой части дна – позволяет идти по салу, по ледяной каше…

Рассказы про клиперботы полярникам нравились, но сомнения оставались.

Действительно, переправы всегда связаны с риском – и в случае, если люди идут по льду, и в случае, если они плывут по воде. Но самый трудный вариант – это сочетание воды и льда.

Вот впереди канал шириной метров 10. Лодку спускают на воду, в нее прыгает Федор Склокин. Однолопастным веслом, как на каноэ, он подгребает к противоположному берегу и в зависимости от толщины края льдины либо выпрыгивает, либо осторожно выползает на лед. В руках у Склокина прочный линь, второй у нас, мы тянем лодку к себе, загружаем ее. Челночная переправа быстра и надежна. И все-таки сто таких переправ в течение нескольких часов – очень утомительное, а значит, и опасное дело. А именно сто, а то и больше челночных переправ мы устраивали, форсируя некоторые двухкилометровые проливы. Но самым трудным «ледово-водным» переходом оказалась переправа с острова Колосовых на полуостров Воронцова.

По плану, опережая нас на два дня, Центральная группа вышла к складу. Лабутин передал, что пролив свободен ото льда. Наша лодка была в полном порядке, и мы решили, что на переправе обойдемся своими силами. Ребята, чтобы не терять времени, ушли вперед и начали обход полуострова Михайлова. Они были на расстоянии 30 километров от нас и в случае необходимости могли быстро прийти нам на помощь.

Так как лодка была у нас одна, мы переправлялись поочередно. В первый рейс отправились вчетвером без основного груза. Склокин с компасом сел на нос лодки, Ростов с УКВ-радиостанцией «Ласточка» примостился на рюкзаках в центре, на корме с веслами – Шпаро и Шумилов.

Течение гнало нас в открытое море, и, боясь проскочить полуостров, мы начали движение чуть правее взятого направления.

Внезапно низкий туман, возникший буквально из ничего, закрыл противоположный берег. Мы пошли по компасу.

Справа впереди все время слышался скрежет. Видимо, там было скопление льда, и нам было не по себе. Внутреннее напряжение проявлялось во всем: в движениях, в голосе, в выражении лиц. Через час Ростов стал возиться с «Ласточкой». Мы, не сговариваясь, зашикали на него. «Выйдем на связь на берегу», – сказал один из нас. Ростов удивленно пожал плечами. Трудно понять, почему мы наложили вето на разговоры с берегом, вроде бы не суеверные. Уже потом Склокин, пытаясь объяснить это, воспользовался такой аналогией. Часто спортсмену на соревнованиях совершенно нестерпимо слышать репортаж о самом себе, а когда он идет на побитие рекорда, то зрители и комментаторы затихают, как бы помогая ему. Вероятно, здесь сказывается нервное напряжение спортсмена.

Течение и ветер гнали обломки ледяных полей, которые, вдруг появляясь из тумана, упорно проплывали своей дорогой, заставляя нас то и дело менять курс.

Ветер стал усиливаться, а туман по-прежнему скрывал от нас противоположный берег. Льдины попадались все чаще и чаще, и вот лодка оказалась в их окружении. Сначала мы пытались найти проход по лабиринту каналов, но потом поняли – надо выходить на лед и «перетаскиваться».

В лодке мы чувствовали себя уверенно. Льдины вокруг двигались, сталкивались, разворачивались, крошились и наползали друг на друга, но нас это как бы не касалось. Теперь же предстояло идти по этим зыбким полям, и никому вылезать на лед не хотелось.

Наконец мы выбрались из лодки, надели рюкзаки и пошли по компасу. Лодку тащили волоком, часто используя ее как мостик между двумя соседними льдинами. Переправа продолжалась около двух часов. В туманной пелене каждый из нас надеялся рассмотреть берег. В душу закрадывалось сомнение: а может быть, мы идем параллельно ему, может быть, нас незаметно сносит и первоначально выбранное направление не ведет к цели?…

Туман временами рассеивался, и видимость улучшалась. В один из таких моментов слева над ледяным покровом показалась темная полоса. Мы остановились, достали карты и компасы, а полоса тем временем исчезла. Что делать? Идти к ней? А вдруг это обман зрения? Решили курс пока не менять.

Минут через десять темная полоса появилась вновь, она стала шире, и мы без обсуждений повернули налево. Через несколько десятков шагов открылся обрывистый берег, был он очень близко – в 50 метрах. Вскоре мы вышли на твердую землю.

По плану за Денискиным и Ростовой, которые остались на острове Колосовых, должны были вернуться Шпаро и Шумилов, но туман не рассеялся, и в лодке кроме двух гребцов должен был быть рулевой с компасом.

– Тебе придется побыть одному. Одному поставить радиомачту, Лабутина со связи не отпускай, пока не вернемся. «Ласточку» держи на приеме, – сказали мы Ростову.

Втроем налегке отправились в обратный путь. Ветер дул все сильнее, туман поредел, начал моросить дождь. На середине пролива ветер из бокового стал встречным и задул неистово. Льдины теперь ходко шли нам навстречу. Берег не приближался. Отчаянными усилиями мы буквально завоевывали сантиметры.

Боролись четыре часа. Наконец берег. Забрали товарищей и вещи и снова пошли через пролив, на этот раз без особых приключений.

В 30 километрах четверо друзей из Центрального отряда волновались за исход переправы. Был час ночи, когда мы поблагодарили их за страховку: «Через день встретимся. Спокойной ночи».

На следующее утро наш отряд подошел к складу. Рюкзаки стали тяжелыми: кроме продуктов мы несли теперь вторую лодку и подвесной мотор. Переправившись через речку Широкую на двух лодках, сделали дневной привал. 12 километров осталось до характерного крюкообразного мыса, за которым было намечено место ночевки.

Лед покрывал береговой пляж, и мы шли по льду. Искать было нечего. Лишь на редких косах лежал плавник, и тут, привычно расходясь цепью, мы внимательно смотрели под ноги. Незадолго перед нами здесь прошли ребята из Центральной группы – на песке отпечатались их следы. В развалившейся избушке мы нашли записку от них и смешные рисунки. Берег не предвещал находок, и все наши мысли были о завтрашнем дне, о товарищах, которые сейчас ищут могилу Кнутсена. Скоро мы тоже будем ее искать. Кому же повезет: им, или нам, или никому?

Берег медленно поднимался. Мокрая глина липла к сапогам. Надо идти правее, выше – там тундра суше. Володя Ростов правильно сделал – взял правее, теперь он дожидается остальных возле триангуляционного знака. Под гору пошли веселее.

В море уходила песчаная коса. Она отгораживала большую лагуну, сообщавшуюся с морем протокой. Сейчас, во время отлива, сильное течение в протоке было направлено к морю. На другой стороне этой мини-речушки нас ждал ночлег: костер, ужин, отдых. Мы спешили к ночлегу, чтобы хорошенько отдохнуть. Завтра – трудный день. Никому не пришло в голову подойти к обрывистому краю берега. Что там могло быть интересного – по соседству с современным триангуляционным знаком? Кроме того, вдоль берега, осматривая все как положено, прошли Леденев, Лабутин, Наливайко и Склокина. Договоренность ведь была строгая: мы несем груз, а они осматривают береговую полосу.

Однако коса, выбранная нами, для них тоже была желанной. На пей они раскинули лагерь, на ней сложили вещи, чтобы налегке идти в обход полуострова Михайлова. (Наша палатка в тот вечер стояла рядом с их складом.) Они, конечно, очень торопились – быстрее, быстрее к полуострову Михайлова, берег же здесь как следует изучат наши товарищи, которые не спешат.

Вот так и получилось, что два десятка километров – от перешейка полуострова Воронцова до мыса с триангуляционным знаком – оказались «бесхозными». Такая нелепая вышла накладка, единственный сбой за всю экспедицию.

Нам казалось, что берег для поисков тут бесперспективный. И возможно, что, не надеясь друг на друга, мы все равно не сделали бы находки возле обрыва напротив триангуляционного знака, прошли бы мимо черного ствола плавника, которому место в музее и ради которого ровно через год прилетит сюда новый отряд полярной экспедиции «Комсомольской правды».

Группы рвались к двум точкам, которые на карте были отмечены буквами «М». Одна – мыс Приметный, другая, километрах в 20 к западу, – возле озера Заливное. Но почему две точки? Две могилы?

Перед отлетом в Арктику мы побывали в Ленинграде, у гидрографа Владилена Александровича Троицкого, много лет проработавшего на Диксоне. Мы знали его работы, но тогда впервые познакомились с ним и долго обсуждали план предстоящих поисков.

Владилен Александрович высказал в разговоре мнение, которое показалось нам почти кощунственным. «Я думаю, – сказал он, – что могила Кнутсена находится не на мысе Приметный, а значительно западнее – на косе между морем и озером Заливное. Я думаю, Бегичев просто ошибся и неправильно определил свои координаты».

Во всех книгах указывается мыс Приметный, рассуждали мы. И потом, разве мог такой опытный человек, как Бегичев, ошибиться? Но спорить не стали, а нанесли на свои карты второе «М».

… На следующий день Центральная группа была возле озера Заливное.

Из дневника начальника группы Владимира Леденева:

«Проснулся от удара в бок. Подумал: это, наверно, ветром сломало радиомачту и теперь она может порвать палатку. С грустью вылез из теплого спальника. Ребята безмятежно спали. Осторожно, чтобы не разбудить их, я протиснулся к выходу из палатки и расстегнул его. Прямо передо мной была огромная белая морда с темным носом. Медведь! Я отшатнулся и стал будить охотника – Володю Наливайко. Накануне молния на его спальнике сломалась, и теперь он никак не мог расстегнуть английские булавки, которыми скрепил спальник. В это время медведь сильно дернул палатку, и ее левая сторона обвисла. Кричать или молчать? «Стреляй через палатку», – шепнул я Володе. Он раздвинул вход в палатку стволом ружья. Мы увидели, что медведь, переваливаясь, бежит прочь по льдинам бухты Неожиданностей.

Сегодня трудный день. Намечали встать пораньше, так что зверь пришел кстати. Утро прошло возбужденно. Собрали рюкзаки, позавтракали и двинулись на поиски могилы Кнутсена.

Минут через 10 после выхода из лагеря подошли к протоке, соединяющей большую лагуну с морем. Был отлив, и льдины медленно выплывали из лагуны.

Достали шелковую лодку-челнок и наладили переправу.

За протокой начиналась широкая коса, на которой нам и предстояло вести поиски. Мы отнесли рюкзаки, а затем, вернувшись, стали прочесывать берег. Подошло время радиопереговоров с Островной группой. Я включил «Ласточку» и услышал голос Шпаро. Он спрашивал о могиле, нашли ее или нет. Ответить было пока нечего.

Находки Н. А. Бегичева в 1921 г

Письмо Р. Амундсена, найденное в районе р. Зеледеева (Из личных фондов ЦГАНХ СССР)

Письмо П. Тессема и П. Кнутсена, оставленное на мысе Вильда

Руал Амундсен

Питер Тессем. Фото Д. Шпаро

Пауль Кнутсен. Фото Д. Шпаро

Памятник П. Тессему в пос. Диксон. Фото Д. Шпаро

Останки норвежского моряка, найденные в 1922 г. недалеко от Диксона. (фото из личного архива М. А. Начинкина)

Останки норвежского моряка. (фото из личного архива М. А. Начинкина)

Лагерь экспедиции «Комсомольской правды» на берегу Таймыра. Фото Д. Шпаро

Могила кочегара ледокольного парохода «Вайгач» Г. Г. Мячина на мысе Вильда. Фото В. Владимирова

Разбитая шлюпка. Фото Д. Шпаро

На мысе «М» (слева направо: Ф. Склокин, А. Мельников, М. Деев, В. Рахманов, В. Леденев). Фото Д. Шпаро

Э. В. Толль со своими детьми

Памятник Э. В. Толлю в Кохтла-Ярве. Фото С. Рахомяги

Гидрографическое судно «Эдуард Толль». Фото С. Рахомяги

Раскопки на мысе Депо в 1974 г. Фото Д. Шпаро

Консервы, изготовленные в 1900 г. Фото Д. Шпаро

Продукты 1900 г. погружены в изотермические контейнеры. Фото Д. Шпаро

Зимовщики п/с «Мыс Оловянный» (слева направо: А. А. Голубев, Э. Т. Кренкель, Н. Г. Мехреньгин, Б. А. Кремер)

В. А. Троицкий у грота в заливе Ахматова

На берегу залива Ахматова. Фото В. Леденева

Через некоторое время в средней части косы мы обнаружили остатки кострища, причем рядом валялись кости. Чьи они, понять, к сожалению, было невозможно. Недалеко от этого места нашли старый на вид патрон.

За поисками застал нас второй сеанс радиосвязи. Рассказали начальнику о находках. Выяснилось, что его группа, не заходя на полуостров Михайлова, ушла вперед и теперь он и Ростов ждут нас, чтобы переправить через лагуну. А это значит, что нам надо торопиться. Впрочем, Шпаро сказал, что если есть хоть маленький шанс на успех, то можно заночевать и на следующий день продолжать поиски.

Еще раз осмотрели песчаный пляж, перевернули многочисленные бревна плавника, но ничего «подозрительного» не увидели. Взяли рюкзаки и пошли дальше. Примерно через километр нашли выброшенную на берег большую лодку, похожую на яхту. На борту надпись: «Si». Трудно сказать, есть ли связь между этой лодкой и предыдущими находками. Наверное, нет, так как косу в большой шторм наверняка заливают волны, а все предметы с нее смывает вода. Свидетельствует об этом расположение плавника, да и озеро, которое коса отделяет от моря, называется Заливное.

Через полтора перехода подошли к заброшенному домику охотника. Шпаро и Ростов, видимо, заметили нас и плывут к нам. Встреча была радостной, хотя ребята выглядят усталыми. Набиваемся в лодку, как зайцы к деду Мазаю. Челнок тащим на прицепе. В нем два рюкзака. В большой лодке шесть человек и два рюкзака. Чувствуется перегрузка, но мы плывем…»

Кости, которые ребята из Центральной группы нашли на косе, были привезены в Москву. Специалисты провели их экспертизу. Заключение было категоричным: «Среди найденных костей нет ни одной человеческой». Ничего интересного не обнаружили мы и на мысе Приметный.

Итак, могила Кнутсена не найдена. Зимой мы обрабатывали материалы, строили планы на будущее, и вдруг пришло письмо от полярника, литератора и журналиста – Никиты Яковлевича Болотникова: «Стоянка двух норвежцев, или, как ее называют в литературе, могила Кнутсена, обнаруженная Бегичевым в 1921 году, по моему мнению, – стоянка участников экспедиции Русанова».

Было от чего ахнуть.

6. «ИДУ К СЕВЕРО-ЗАПАДНОЙ ОКОНЕЧНОСТИ НОВОЙ ЗЕМЛИ, ОТТУДА НА ВОСТОК»

В июле 1912 года русская полярная экспедиция под руководством геолога Владимира Александровича Русанова отправилась на судне «Геркулес» к берегам Шпицбергена. Русанов должен был оценить перспективность угольных разработок на Шпицбергене, поставить заявочные столбы и сообщить русскому правительству о деятельности иностранных предпринимателей на архипелаге. Через полтора месяца экспедиция выполнила программу. «Геркулес» покинул Шпицберген и… пропал.

О пути «Геркулеса» и о планах Русанова можно было судить только по короткой записке, которую начальник экспедиции оставил в селении Маточкин Шар на Новой Земле для передачи на телеграф с попутным судном:

«Иду к северо-западной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направлюсь к ближайшим по пути островам: Уединения, Новосибирским, Врангеля. Запасов на год. Все здоровы. Русанов».

В 1914–1915 годах на поиски Русанова были посланы два судна: «Андромеда» и «Эклипс». Они осмотрели южную часть Карского моря, северо-восточное побережье Новой Земли и остров Уединения, но никаких следов «Геркулеса» не обнаружили.

Ирония судьбы – у берегов Таймыра «Эклипс» прошел всего в нескольких километрах от двух островов, где через 20 лет были найдены стоянки русановцев…

Летом 1934 года топограф А. И. Гусев обнаружил на одном из островов группы Мона столб, укрепленный в груде камней, с аккуратно вырезанной надписью: «Геркулес, 1913 г.». Неподалеку лежали сломанные нарты и цинковая крышка от патронного ящика. Сейчас этот остров называется остров Геркулес.

Всего через месяц на небольшом островке в шхерах Минина, к юго-западу от архипелага Мона, были найдены предметы, принадлежащие членам экспедиции Русанова. На песчано-галечном перешейке, соединяющем две возвышенные части острова, топограф М. И. Цыганюк нашел фотоаппарат «Кодак», часы с гравировкой «Попов», две кружки, множество патронов, буссоль, две ложки, курительную трубку, два ножа, какие-то кости, ножницы, опасную бритву и т. д. Здесь же были найдены письма и документы двух матросов «Геркулеса» – Василия Попова и Александра Чухчина. В их честь безымянный в прошлом островок получил название остров Попова-Чухчина.

Обратите внимание: две кружки, два ножа, две ложки, документы двух матросов. И кости – в Музее Арктики и Антарктика они числились под инвентарным номером 657: «кости человеческие».

Сложилось убеждение, что здесь, на острове Попова-Чухчина, погибли два матроса, посланные Русановым с места зимовки «Геркулеса», чтобы сообщить о судьбе экспедиции. Матросы погибли, а сам «Геркулес» был, наверное, увлечен дрейфом к северу и там раздавлен льдами – такое мнение утвердилось в литературе.

Надо сказать, что после 1934 года и до самого последнего времени никаких новых следов экспедиции В. А. Русанова найдено не было; это подтверждало общепринятую версию ее гибели.

«Эклипс» – судно спасательной экспедиции О. Свердрупа (1914—1915 гг.)

Теперь, когда читатель вкратце ознакомился с историей экспедиции В. А. Русанова, повторим еще раз гипотезу Никиты Яковлевича Болотникова: советско-норвежская спасательная экспедиция 1921 года нашла возле мыса Приметный не следы лагеря спутников Амундсена, не могилу Кнутсена, а стоянку экипажа русановского «Геркулеса». Сразу возник ряд вопросов. Первый: верна ли эта гипотеза? Если да, то чей прах захоронен на мысе «земляном, высоком, обрывистом»? И где в этом случае погиб Кнутсен?

Но вначале – на чем основывалась гипотеза Н. Я. Болотникова?…

Капитан Ларс Якобсен и матрос-переводчик Альфред Карлсен по пути из Красноярска в Москву заехали в Ново-Николаевск (так тогда назывался Новосибирск).

Здесь их встретил Сергей Александрович Рыбин – заместитель заведующего научным отделом Комсеверпути. Рыбин тщательно опросил норвежцев о результатах поисков, описал и сфотографировал все вещи, найденные у мыса Приметный.

Никита Яковлевич, который был хорошо знаком с рапортом-отчетом С, А. Рыбина, обратил внимание на то, что среди находок 1921 года упоминаются дробовые патроны с маркировкой «Н. UTENDOERFFER NURNBERG». Но ведь те же самые патроны упоминает биограф Русанова В. М. Пасецкий в книге «Отогревшие землю», говоря о находках на острове Попова-Чухчина.

Простое совпадение? Однако у мыса Приметный были, кроме того, найдены французская монета и французская пуговица. Как они попали к норвежцам? Сам Рыбин писал в рапорте: «Находка французской монеты и пуговицы с клеймом «PARIS SAMARTAINE» может быть объяснена тем, что на побережьях Норвегии, куда заходят пароходы разных стран, имеют хождение или во всяком случае часто попадаются самые разнообразные монеты, равно как и одежда заграничного происхождения».

Конечно, это объяснение выглядит достаточно убедительным. Но не надо забывать, что В. А. Русанов жил постоянно в Париже и что вместе с ним в последнее плавание на «Геркулесе» ушла его жена – француженка Жюльетта Жан-Соссин. Право, легче объяснить находку французских монет и пуговицы исходя из «русаковской версии», нежели из «норвежской».

Так родилась гипотеза. Для доказательства или опровержения ее необходимо было провести кропотливый сравнительный анализ находок у мыса Приметный и находок на острове Попова-Чухчина.

7. НОРВЕЖСКИЕ МОРЯКИ ИЛИ ЭКИПАЖ «ГЕРКУЛЕСА»!

В Москве в Центральном государственном архиве народного хозяйства СССР мы нашли материалы С. А. Рыбина. К рапорту был приложен список: «Вещи, найденные у костра на мысе в бухте Глубокой 10-го августа 1921 года».

Этот список сыграл важнейшую роль в наших поисках, и мы приводим его целиком:

«1. Медные патроны от винтовки – 6 штук, высота каждого – 55 мм, диаметр выходного отверстия – 7 мм, диаметр нижнего конца – 12 мм. Год всех патронов – 1912-й (на сделанном С. А. Рыбиным рисунке – цоколь патрона с клеймом «R2P-1912»).

2. Монета – по-видимому, никелевая – французская. Диаметр – 24 мм. На одной стороне изображение бюста женщины с лавровым венком на голове. Ясно разбирается надпись: «FRANCAISE»; на другой стороне: «RTE 25 CENTIMES». Год монеты – 1903.

3. Ложка чайная, на обороте с трудом разбирается клеймо: «ALPAGHA».

4. Один медный патрон от охотничьего ружья, диаметр – 17,5 мм, на обороте клеймо: «H. UTENDOERFFER NORNBERG №. 16».

5. Патроны охотничьи, бумажные, сильно порченные, на обороте клеймо: «RWS 16–16 GASDICHT».

Бумажные патроны заряжены и не стреляны, а медный – стрелянный (так же, как все винтовочные).

6. Остаток медного карманного барометра: диаметр верха – 48 мм, высота коробки – 21 мм, покрыт сильной ржавчиной, на циферблате легко разбираются цифры 72–74—76, есть и другие надписи, но совершенно неразборчивые. На лицевой стороне и оборотной стороне довольно ясное клеймо, в круге 4 буквы: «PIIBN».

7. Пуговицы от одежды металлические; на одной из них вполне ясное клеймо с надписью: «PARIS SAMARITAINE»; диаметр этой пуговицы – 16,5 мм, другая из металлических пуговиц, по-видимому, от нижнего белья, имеет ясное клеймо: «KODAK».

8. Заржавленные остатки перочинного ножа с 2-мя лезвиями.

9. Сильно заржавленное лезвие большого ножа.

10. Металлическая оправа от одного глаза очков или пенсне.

11. Большое дымчатое стекло от снежных очков-консервов.

12. Разные пряжки и крючки от одежды, кнопка от сапога. На одной пряжке (от брюк или жилета) клеймо: «PRIMA SOLID»; французская булавка, гвозди, маленькие обрывки стального троса диаметром 3,5 мм, длина отдельного обрывка сантиметров до 5–6.

13. Обрывок толстой бумажной ткани, черной и белой в клетку.

14. Обрывок резинки, по-видимому, от очков-консервов.

15. Железный наконечник от багра длиной 24 сантиметра.

16. Железная тонкая полоса – подшивка полозьев саней».

В начале рапорта С. А. Рыбин пишет: «Фотографом отдела В. И. Лухтанским сделаны снимки: а) с записки Кнутсена и Тессема;[3] б) с предметов, найденных в остатках костра; в) с Якобсена и Карлсена».

К сожалению, эти фотографии не сохранились в архиве. Сергей Александрович Рыбин умер в 1957 году, его архив по нелепой случайности уничтожен. Казалось, что фотографии, которые были нам так необходимы, безвозвратно утеряны.

Но к счастью, мы ошиблись.

Однажды, зимой 1974 года, мы сидели в кабинете начальника Администрации Северного морского пути Кирилла Николаевича Чубакова. Говорили о Тессеме и Кнутсене, об их гибели, во многом остающейся загадочной, о гипотезе Болотникова и о рапорте Рыбина. В это время в кабинет зашел Марк Иванович Шевелев, свыше 30 лет возглавлявший Управление полярной авиации Главсевморпути.

– У меня есть фотографии Тессема и Кнутсена, – включился в разговор Марк Иванович.

Мы знали, что фотографии Тессема и Кнутсена опубликованы в книгах Амундсена. Но все же заинтересовались сообщением Шевелева.

– Рабочий день через 10 минут кончается. Приглашаю вас к себе. Посмотрите снимки и сами решите, представляют они ценность для вашего дела или нет, – улыбаясь, сказал Марк Иванович.

И мы поехали. Шевелев достал огромные альбомы, в которых хранится его фотоархив. Мы листали и листали их. Сколько может вместить жизнь одного человека? Вся история Советской Арктики проходила перед нами.

– А вот и норвежцы, – неожиданно остановил нас Марк Иванович.

– Что-то не похожи, – нерешительно заметил один из нас и перевернул страничку. Там были наклеены еще две фотографии: записка с мыса Вильда за подписью Тессема и Кнутсена и – мы сразу же «узнали» ее – фотография вещей, найденных Бегичевым.

Все стало на свои места. Норвежцы – это не Тессем и Кнутсен, а Якобсен и Карлсен. У Марка Ивановича сохранились копии всех трех снимков, сделанных в январе 1922 года фотографом научного отдела Комсеверпути В. И. Лухтанским!

Марк Иванович разрешил нам переснять фотографии. Снимок вещей мы напечатали в натуральную величину – на нем есть масштабная линейка. Теперь можно было сравнить находки Бегичева с находками на острове Попова-Чухчина, так сказать, буквально.

Мы поехали в Ленинград, в Музей Арктики и Антарктики. Директор музея Вадим Федорович Воронин – сын знаменитого ледового капитана Федора Ивановича Воронина, племянник еще более знаменитого ледового капитана Владимира Ивановича Воронина и сам полярник – заинтересовался не меньше нас. Из запасников и из витрин музея (к удивлению посетителей) немедленно достали все вещи, найденные на острове Попова-Чухчина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бегичев открыл реку Лидию в 1915 году я назвал ее в честь своей дочери. На современных картах – река Ленивая.

Вернуться

2

Надпись на английском языке. В тексте дан ее перевод.

Вернуться

3

Записка, обнаруженная Бегичевым и Якобсеном на мысе Вильда.

Вернуться