Джеймс Редфилд
Десятое пророчество

Моей жене и вдохновительнице – Сэлл Меррил Редфилд

От автора

Эта книга, – являясь продолжением «Селестинских пророчеств», – своего рода приключенческая притча, попытка проиллюстрировать духовное преобразование, происходящее в наши дни.

Надеюсь, в обеих этих книгах мне удалось обрисовать то новое восприятие, те чувства и явления, которые, всё в большей степени, определяют нашу жизнь на пороге третьего тысячелетия.

По-моему, мы совершаем величайшую ошибку, полагая, что досконально выяснили и поняли всё, касающееся духовной стороны человеческой жизни.

Если история учит нас чему-нибудь, то лишь тому, что культура и знание – постоянно эволюционируют. Устоявшимися и догматичными бывают только индивидуальные представления.

Истина же, гораздо более динамична, и великая радость жизни состоит как раз в том, чтобы самому открыть её для себя, донести эту свою собственную, особую истину до других и затем, наблюдать, как она эволюционирует и обретает более четкую форму именно тогда, когда становится необходимой, чтобы оказать важное влияние на чью-либо жизнь.

Все мы вместе идём куда-то, и каждое поколение продолжает строить здание, опираясь на то, что создано предыдущим, хотя, мы лишь смутно помним о цели, во имя которой это здание возводится.

Все мы переживаем непростой процесс пробуждения, постепенного открытия для себя того, кто же мы такие на самом деле и чего ради мы пришли в этот мир.

И всё же, я твёрдо уверен, что если мы всегда будем следовать лучшим из созданных до нас традиций, не забывая об упомянутом процессе, то любая проблема, с которой нам придётся столкнуться на нашем пути, любой межличностный конфликт могут быть преодолены, и в этом преодолении, будет что-то от неизбежности и что-то от чуда.

Вовсе не собираясь преуменьшать важности проблем, по сей день стоящих перед человечеством, я хочу только пояснить, что решение их зависит от каждого из нас и что каждый участвует в их решении по-своему.

Осознав и признав, что жизнь – величайшее таинство, мы поймём, что оказались именно там, где надо, именно в том пространстве и времени, благодаря чему, мы сможем изменить этот мир.

Дж. Р.

Весна 1996 года

…Я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего.

И тотчас я был в духе, и вот престол стоял на небе… и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду.

И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды…

И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…

Откровение

В поисках тропы

Я подошёл к самому краю гранитного выступа и взглянул на север. Там, внизу, простиралась одна из аппалачских долин, изумительно красивая и довольно обширная: миль шести-семи в длину и миль пяти в ширину. Я видел её сбоку.

Вдоль долины вилась река, прокладывая себе путь среди лугов и густого, переливающегося всеми оттенками зелени леса. Лес был старый – деревья достигали нескольких сот футов в высоту.

Я перевёл взгляд на наспех набросанный план, который держал в руке. Всё в долине точно соответствовало рисунку: обрывистый выступ, на котором я стоял, дорога, ведущая вниз, ландшафт, река, плавные очертания склонов вздымающихся за нею гор.

Это наверняка то самое место, которое попыталась изобразить Чарлин в записке, найденной в её офисе. Почему она сделала это? И почему исчезла?

Уже более месяца минуло с тех пор, как Чарлин в последний раз связывалась со своими коллегами по исследовательской фирме, в которой работала, и к тому моменту, когда одному из них – Фрэнку Симсу пришло в голову позвонить мне, он уже был явно встревожен.

– Вообще-то, она часто уезжает вот так, по своим делам, – сказал он. – Но ещё не бывало, чтобы она отсутствовала так долго, да ещё когда назначены встречи с давними и постоянными клиентами. Тут что-то не так.

– Почему вы решили позвонить именно мне? – спросил я.

В ответ, он процитировал часть письма, которое я написал Чарлин несколькими месяцами раньше и в котором говорилось о моих приключениях в Перу.

Письмо, пояснил он, было обнаружено в её офисе, а при нём записка, с моим именем и телефоном.

– Я обзваниваю всех известных мне знакомых Чарлин, – добавил Фрэнк. – Пока что, похоже, никто ничего не знает. Судя по записке, вы – один из её друзей. Я надеялся, что у вас есть какая-нибудь информация.

– К сожалению, нет, – ответил я. – Мы не общались уже несколько месяцев.

Однако, даже после того, как я произнёс эти слова, мне всё ещё не верилось, что, на самом деле, прошло столько времени.

Получив моё письмо, Чарлин вскоре позвонила мне и наговорила «на автоответчик длинное послание. Её взволновало то, что я писал ей об Откровениях; а ещё она заметила, что информация о них, похоже, распространяется очень быстро.

Я вспомнил, что прослушал сообщение Чарлин несколько раз, но ответный звонок отложил, сказав себе, что позвоню завтра или через пару дней.

Я знал, что в разговоре с Чарлин мне придётся вспоминать и объяснять ей подробности, связанные с Манускриптом, и решил, что мне нужно ещё раз обдумать всё: так сказать, переварить то, что произошло.

На самом деле, проблема заключалась в том, что мне всё ещё не удавалось в полной мере постичь Пророчество.

Конечно, я не утерял способности пополнять свою внутреннюю духовную энергию, и это спасало, поскольку с Марджори у меня всё разладилось и я много времени проводил в одиночестве.

Кроме того, мое интуитивное восприятие мыслей и снов, а также яркости окружающей меня обстановки было остро, как никогда.

А вот со случайно-неслучайными совпадениями дело обстояло значительно хуже.

Например, я буквально переполнялся энергией, чувствуя, что речь идёт о главнейшем вопросе моей жизни, и, обычно, отчётливо ощущал, как мне надлежит поступить или куда направиться, чтобы отыскать ответ.

Я следовал этому внутреннему голосу, однако, слишком уж часто не происходило ничего важного. Я не обнаруживал никакого послания, никаких совпадений.

Так бывало особенно тогда, когда интуиция толкала меня на контакт с более или менее знакомым мне человеком – с каким-нибудь старым приятелем или кем-то связанным со мной по работе.

Случалось, что мы находили, так сказать, новую точку соприкосновения, но, несмотря на все мои усилия, направленные на передачу своей энергии собеседнику, моя инициатива либо встречала полное неприятие, либо вызывала неожиданно резкие отрицательные эмоции.

Хотя, все эти неудачи и не привели меня к разочарованию, я понял, что, когда речь идёт о том, чтобы жить, следуя Откровениям, мне чего-то не хватает.

В Перу я действовал под влиянием момента, зачастую спонтанно; мною руководило нечто вроде веры, порождённой отчаянием.

Вернувшись же домой, в своё обычное окружение, и нередко сталкиваясь с откровенными скептиками, я, похоже, утратил твёрдую веру в то, что интуиция действительно способна привести меня куда-то.

Видимо, какая-то жизненно важная часть Знания стёрлась из моей памяти… а может быть, я ещё не открыл её для себя.

– Я просто ума не приложу, что делать дальше, – продолжал коллега Чарлин. – У неё есть сестра, по-моему, в Нью-Йорке. Вы не знаете, как связаться с ней? Или с кем-нибудь ещё, кто может знать, где она живёт?

– К сожалению, нет, – повторил я. – Мы с Чарлин действительно старые друзья, но только недавно начали общаться снова после долгого перерыва. Я не помню никого из её родственников и не знаю, кто её нынешние друзья.

– Что ж, пожалуй, мне придётся обратиться в полицию, если только у вас нет никакой идеи получше.

– Я думаю, это разумно. А никаких других ниточек нет?

– Только какой-то рисунок – может быть, план местности. Трудно сказать.

Позже он переслал мне по факсу всю записку, найденную в офисе Чарлин, включая и кое-как нацарапанный план – множество пересекающихся линий, цифры и неразборчивые пометки на полях.

Я засел за свой письменный стол, вооружившись «Атласом Юга», и попытался сопоставить данные наброска с цифровыми обозначениями дорог, в результате чего и обнаружил место, весьма похожее на изображенное.

Вслед за этим, перед моим внутренним взором возник яркий, живой образ Чарлин, точно такой же, какой представился мне в Перу, когда мне сообщили о существовании Десятого откровения.

Означало ли это, что исчезновение Чарлин каким-то образом связано с Манускриптом?

Дуновение ветра, коснувшееся лица, пробудило меня от размышлений. Я снова вгляделся в раскинувшуюся подо мной долину.

Далеко слева, в её западной оконечности, я различил ряд полускрытых зеленью крыш. По-видимому, это был тот самый городок, что Чарлин изобразила на своём плане. Сунув листок бумаги в нагрудный карман жилета, я вернулся к дороге и сел в свой «пасфайндер».

Городок был невелик, население всего две тысячи человек, как было указано на щите возле первого – и единственного – светофора. Большинство магазинов и учреждений сосредоточились на одной улице, вытянувшейся вдоль берега реки.

Проехав светофор, я заметил неподалёку от входа в Национальный лесной заповедник небольшой мотельчик и направился на его автостоянку, рядом с которой располагались ресторан и паб.

Пока я ставил машину, в ресторан вошли несколько человек, среди них высокий, смуглый, черноволосый мужчина с объёмистым рюкзаком. В дверях он обернулся, наши взгляды встретились, и мгновенно возникло ощущение контакта.

Я выбрался из машины и запер её. Что-то подсказывало мне, что, прежде, чем искать его в мотеле, следует заглянуть в ресторан.

За столиками было мало народу – лишь те несколько человек, что вошли до меня, да кучка молодых ребят – по всей видимости, туристов – возле, стойки бара.

Моё появление почти не привлекло внимания, однако, оглядывая зал, я снова встретился глазами с тем же смуглым черноволосым человеком: он шёл через ресторан, направляясь к задней двери. Он слегка улыбнулся мне, потом, помедлив секунду, отвёл взгляд и вышел.

Я последовал за ним. Он остановился футах в двадцати от двери и, опустив свой рюкзак на землю, склонился над ним.

Ковбойка, джинсы и высокие ботинки; на вид я дал бы ему лет пятьдесят. Позади него солнце, начинавшее клониться к закату, вычерчивало на траве длинные тени от высоких деревьев, а в стороне, в полусотне ярдов, струилась река, готовясь начать свой путь через долину.

Смуглый человек поднял взгляд на меня и неуверенно улыбнулся:

– Тоже приехали посмотреть на заповедник?

– Ищу одну приятельницу, – ответил я. – Мне показалось, что вы можете помочь мне.

Он кивнул, внимательно оглядывая меня с головы до ног, потом подошёл и назвал себя: Дэвид Одинокий Орёл, пояснив, как будто мне было важно знать это, что является прямым потомком индейцев, некогда населявших эту долину.

Только теперь я заметил тонкий шрам, пересекавший левую сторону его лица от брови до подбородка, минуя лишь глазную впадину.

– Хотите кофе? – спросил Дэвид. – У них там, в салуне, неплохой «Перрье», но кофе паршивый. – Он кивнул в сторону небольшой палатки, стоявшей на берегу реки в тени трёх больших тополей.

Я увидел вокруг неё множество людей, сновавших туда-сюда; несколько человек направлялись по тропе к мостику, за которым находился вход в Национальный лесной заповедник. Что ж, кемпинг, как кемпинг.

– Да, – ответил я. – Это было бы кстати.

Мы добрались до кемпинга. Дэвид разжёг маленькую газовую плитку, налил воды в котелок и поставил его на конфорку.

– Как зовут вашу приятельницу? – поинтересовался он наконец.

– Чарлин Биллингс.

Ничего не ответив, Дэвид взглянул на меня, и, пока мы смотрели друг другу в глаза, я мысленным взором вдруг ясно увидел его – но в иные времена.

Он был моложе, чем теперь, всю одежду его составляли штаны из оленьей кожи, а лицо покрывала боевая раскраска.

Он сидел у большого костра, вокруг располагалось ещё несколько человек – в большинстве своём индейцев, но среди них было и двое белых: женщина и очень крупный мужчина.

Спор был в разгаре. Одни требовали войны, другие стояли за примирение. Дэвид вмешался в накалявшийся с каждой минутой разговор, насмехаясь над последними: нас уже столько раз обманывали, сказал он, а вы по-прежнему остаётесь наивными, как дети.

Белая женщина, похоже, понимала его чувства, однако, попросила, всё же, выслушать её. Она утверждала, что войны можно избежать, а долину защитить, если духовное воздействие окажется достаточно сильным.

Он полностью отверг все её доводы, после чего, высказавшись не слишком лестно по адресу собравшихся, вскочил на своего коня и уехал. Большинство его соплеменников последовало за ним.

– Что ж, интуиция не подвела вас, – звук голоса Дэвида оторвал меня от моего видения. Расстелив на земле домотканое одеяло, индеец жестом пригласил меня сесть на него. – Я действительно кое-что знаю о ней. – Он взглянул на меня вопросительно.

– Я беспокоюсь, – объяснил я. – Никто не знает, куда, она делась. Я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке. И потом, нам нужно поговорить.

– О Десятом откровении? – улыбнулся Дэвид.

– Откуда вы знаете?

– Просто догадался. Многие из тех, кто приезжает в эту долину, рвутся сюда не просто ради того, чтобы полюбоваться красотами заповедника. Они жаждут поговорить об Откровениях. Они думают, что Десятое скрыто где-то здесь. И некоторые даже заявляют, что им известно, о чём оно.

Повернувшись к плитке, он заварил кофе. Что-то в тоне его голоса навело меня на мысль, что меня проверяют, пытаются выяснить, действительно ли я тот, за кого себя выдаю.

– Где Чарлин? – спросил я.

Он указал пальцем на восток.

– В лесу. Сам я не знаком с вашей приятельницей, но однажды вечером, в ресторане, слышал, как она назвала себя, знакомясь с кем-то, а с тех пор видел её ещё пару-тройку раз. В последний раз – несколько дней назад; она была одна и направлялась в долину. А, судя по экипировке, думаю, что она все ещё там.

Я взглянул в указанном направлении. С того места, где мы находились, долина выглядела огромной.

– Куда, по-вашему, она могла пойти? – спросил я. Несколько мгновений он смотрел на меня, потом ответил:

– Вероятно, в каньон Сипси. Как раз там обнаружено одно из окон. – Он явно наблюдал за моей реакцией.

– Одно из окон?

Он загадочно улыбнулся.

– Да. Одно из окон в другое измерение. В моей памяти отчётливо всплыло то, что произошло среди руин Селеетины. Я придвинулся поближе к Дэвиду:

– Кто знает обо всём этом?

– Очень немногие. Пока, в основном, всё на уровне слухов, интуиции, обрывков информации. Никаких рукописей никто не видел.

Большинство из тех, кто приезжает сюда в поисках Десятого откровения, ощущают, что их ведёт что-то, и они искренне стараются постичь Девять откровений, хотя и жалуются, что совпадения ведут их некоторое время, а потом всё обрывается. – Он усмехнулся. – Но ведь, это происходит со всеми нами, не так ли?

– Десятое откровение касается полного осознания и понимания всего – улавливания таинственных совпадений, растущего духовного сознания на Земле, исчезновений, связанных с Девятым откровением, – с более высокой перспективы другого измерения. Это поможет нам понять причины происходящих изменений и с большей отдачей участвовать в них.

– Откуда вы знаете?… – спросил я. Бросив на меня пронзительный взгляд, он неожиданно зло отрезал:

– Знаю!

Ещё секунду-другую его лицо оставалось напряжённым, потом смягчилось. Потянувшись к котелку, Дэвид налил две чашки кофе и подал одну мне.

– Мои предки жили в окрестностях этой долины многие тысячи лет, – заговорил он. – Они верили, что этот лес – священное место на пути между верхним миром и средним миром, находящимся здесь, на Земле.

Наши люди приходили в долину, чтобы получить ответы на наиболее важные вопросы, обрести особый дар, излечиться от болезни или узнать, по какой тропе им следует идти в жизни.

– Мой дед, – продолжал индеец, – рассказывал мне о шамане, который пришёл из какого-то дальнего племени и научил наш народ искать то, что он называл состоянием очищения.

По его совету люди пускались в путь, прихватив в собой только нож, – а путь начинался как раз отсюда, – и шли до тех пор, пока животные не подавали им какого-нибудь знака, и они следовали этим знакам и, в конце концов, находили то, что они называли священным входом в верхний мир.

Если они оказывались достойными, если они очищались от низменных чувств, говорил шаман, им даже могло быть дозволено войти туда и пообщаться с предками, и там они могли вспомнить не только свои собственные видения, но и видение всего мира.

Разумеется, всё кончилось, когда пришёл белый человек, – после секундной паузы добавил он. – Уже мой дед не мог вспомнить, как это делается, а я – тем более не могу. В общем, нам, как и всем остальным, приходится только воображать себе, как что было.

– Значит, вы тоже приехали сюда в поисках Десятого откровения? – спросил я.

– Конечно… конечно! А для чего же ещё? Но, похоже, я только и делаю, что прощаю – как будто кто-то наложил на меня епитимью.

Его голос снова зазвучал холодно и резко, и мне вдруг показалось, что он говорит не столько со мной, сколько с самим собой.

– Всякий раз, как я пытаюсь сделать шаг вперёд, какая-то часть меня не может преодолеть злобы и ярости, порождённых тем, что произошло с моим народом.

Время идёт, а ничего не меняется. Как могло случиться, что нашу землю украли, а нашу привычную жизнь разрушили? Как, почему это было допущено?

– Мне очень хотелось, чтобы этого никогда не было, – сказал я.

Он обвёл взглядом окрестности и едва заметно усмехнулся:

– Я верю вам. Но всё же, во мне так и поднимается ярость, при одной лишь мысли о том, что творят с этой долиной…

– Видите этот шрам? – вдруг спросил он, указывая на своё лицо. – В тот день я мог бы избежать драки. Это были накачавшиеся спиртным техасские ковбои. Я мог бы уйти, если бы не ярость, вспыхнувшая во мне.

– А разве большая часть долины не относится к заповеднику? – удивился я.

– Чуть меньше половины, к северу от реки, но политики постоянно грозятся продать её или разрешить её, так сказать, освоение.

– А другая половина? Кому она принадлежит?

– Долгое время ею владели частные лица. Теперь эти земли пытается скупить некая корпорация, зарегистрированная за пределами США. Мы не знаем, кто стоит за всем этим, но некоторым из нынешних хозяев земель в долине предлагают просто фантастические деньги.

Глянув по сторонам и, словно решившись, он произнес:

– Я хочу, чтобы в прошедших трёх столетиях все происходило иначе. Меня бесит, что европейцы обустраивались на этом континенте, презрев тех, кто уже жил здесь.

Я хочу, чтобы всё было иначе, как будто могу что-то изменить в прошлом. Наш образ жизни имел огромное значение.

Мы постигали ценность воспоминания. То было величайшее послание, которое европейцы могли бы воспринять от моего народа, если бы только удосужились остановиться и послушать.

Под звук его голоса я опять словно бы начал грезить наяву. Двое людей – индеец и та же белая женщина, которую я уже видел, – разговаривали на берегу небольшой, но бурной реки.

Позади них вздымался густой лес. Через некоторое время, стали подходить другие краснокожие; они кольцом окружили собеседников и внимательно слушали.

– Мы можем исцелить это! – говорила женщина.

– Боюсь, нам известно ещё слишком мало, – возразил индеец. На его лице читалось глубокое уважение к белой женщине. – Большинство других вождей уже уехали.

– Но почему нет? Вспомни, сколько мы спорили. Ты же сам сказал, что если вера достаточно велика, то мы можем исправить это.

– Да, – подтвердил он, – однако вера – это уверенность, порождённая знанием того, каким должен быть порядок вещей. Предки знали это, но среди нас слишком мало тех, кто достиг этого знания.

– Но, может быть, мы можем достичь этого знания теперь! – умоляюще воскликнула женщина. – Мы должны попытаться!

Мои мысли прервало оживление на мосту, где несколько мужчин в форме рейнджеров «Службы леса вышли навстречу пожилому мужчине в отнюдь не походных брюках и накрахмаленной рубашке. Седые волосы незнакомца были аккуратно подстрижены. Я заметил, что он чуть прихрамывает.

– Видите этого человека – там, с рейнджерами? – спросил Дэвид.

– Вижу. А что?

– Я вижу его здесь уже в который раз за последние две недели. По-моему, его зовут Феймэн. Фамилии не знаю. – Дэвид наклонился ко мне, и в его голосе я впервые за все время услышал полное доверие:

– Послушайте, происходит нечто странное. Вот уже несколько недель Служба леса, похоже, считает, сколько туристов уходит в лес. Такого ещё никогда не было, а вчера один человек сказал мне, что Служба полностью перекрыла доступ в его самую дальнюю восточную часть.

Там есть места, от которых до ближайшего шоссе добрый десяток миль, так что рисковать забираться в эту чащобу охотников немного. Более того, оттуда стал доноситься какой-то странный звук.

– Что это за звук?

– Не знаю. Большинство людей воспринимает его, как нечто чуждое, диссонирующее.

Внезапно он поднялся на ноги, и торопливо принялся снимать палатку.

– Что это вы делаете? – поинтересовался я.

– Я не могу оставаться здесь, – отозвался он, сворачивая тент. – Я должен идти в долину.

Впрочем, мгновение спустя он прервал свое занятие и снова взглянул на меня:

– Послушайте… Вам следует знать кое-что. Этот Феймэн… Я несколько раз видел с ним вашу приятельницу.

– И…?

– Они просто разговаривали. Но, повторяю вам, здесь что-то не так.

Он продолжал укладывать палатку. Пару секунд я молча смотрел на него. Я не знал, что и думать обо всём этом, но чувствовал, что Дэвид прав: Чарлин где-то в долине.

– Подождите минутку, – обратился я к Дэвиду, – я пойду с вами, вот только прихвачу своё имущество.

– Нет, – отрезал он. – Каждый должен ощутить долину сам. Сейчас я не могу взять вас с собой. Я должен найти своё собственное видение.

– Вы можете сказать мне, где точно находится каньон Сипси?

– Просто идите мили две вдоль реки до её северного притока. По нему пройдёте ещё с милю и окажитесь у самого входа в каньон Сипси.

Я кивнул и пошёл было прочь, но он остановил меня, положив руку на плечо.

– Слушайте, – быстро проговорил он, понизив голос. – Вы найдёте вашу приятельницу, если сумеете повысить свой энергетический уровень. Там, в долине, есть особые места, которые помогут вам сделать это.

– Окна в иное измерение?

– Да. Там вы можете открыть для себя перспективу Десятого откровения. Но для того чтобы отыскать эти места, вы должны понять истинную природу проявлений своей интуиции и научиться удерживать эти мысленные образы.

Кроме того, присматривайтесь к животным, и вы начнёте вспоминать, чего ради вы пришли в эту долину… почему все мы находимся здесь – вместе.

Но, будьте крайне осторожны. Постарайтесь, чтобы они не заметили, как вы входите в лес. – На мгновение он задумался, потом продолжал: – Там, в долине, находится ещё один человек – мой друг Кэртис Уэббер. Если увидите его, скажите, что мы с вами общались и что я его непременно разыщу.

Слегка улыбнувшись на прощание, он снова занялся палаткой.

Мне хотелось уточнить, что он имел в виду, говоря о проявлениях интуиции и о наблюдении за животными, однако, Дэвид, похоже, не хотел встречаться со мной глазами и не поднимал головы.

– Спасибо, – сказал я.

Не отрываясь от дела, он поднял одну руку и помахал мне.

Я тихо прикрыл за собой дверь мотеля и шагнул навстречу лунному свету. От прохладного воздуха и напряжения по всему телу волной пробежал озноб.

«Зачем я это делаю?» – подумал я. Ведь, нет никаких доказательств того, что Чарлин всё ещё находится в долине и что подозрения Дэвида обоснованны.

Но я, как говорится, нутром чуял, что действительно здесь что-то не так. На протяжении нескольких часов я обдумывал, не стоит ли связаться с местным шерифом.

Но, что я ему скажу? Что моя приятельница исчезла, что её видели входящей в лес, причём без всякого принуждения, по доброй воле, хотя, возможно, у неё и правда какие-то проблемы? И что весь сыр-бор загорелся из-за малопонятной записки?

Для того чтобы прочесать эти дебри, потребуется не одна сотня людей, и я знал, что никто не возьмётся за такое трудоёмкое дело без основательных причин.

Я приостановился и взглянул на почти полную луну, поднимавшуюся из-за деревьев. Мой план заключался в том, чтобы перебраться через реку гораздо восточнее поста рейнджеров, а затем пробраться в долину по главной тропе.

Я рассчитывал, что луна будет освещать мне путь, но никак не думал, что она будет светить так ярко. Видимость была прекрасная – по меньшей, мере ярдов[1] на сто.

Обогнув угол паба, я направился туда, где стояла палатка Дэвида. Теперь там не было ничего. Индеец даже рассыпал на этом месте листья и сосновые иголки, чтобы не осталось и следа после него.

Чтобы перейти реку там, где я планировал, мне предстояло преодолеть около сорока ярдов в пределах прямой видимости рейнджеров.

Отсюда их пост был, как на ладони, а через его боковое окно хорошо просматривалось то, что происходило внутри помещения, где находились двое рейнджеров. Один из них, поднявшись из-за стола, взялся за телефон.

Пригнувшись как можно ниже, я взвалил на плечи рюкзак и осторожно ступил сначала на прибрежный песок; а потом и в воду. Ноги скользили на гладких речных камешкак, порой я едва не падал, споткнувшись о топляк.

Целый хор древесных лягушек и сверчков сопровождал меня. Я снова глянул на домик рейнджеров: они были заняты разговором, не подозревая о моем побеге.

В самых глубоких местах вода доходила мне лишь до бёдер, и, чтобы пересечь реку, достигавшую футов тридцати в ширину; мне понадобилось всего пара минут.

Я нырнул в небольшой соснячок на берегу и осторожно двинулся вперёд, пока не вышел на ведущую в долину туристскую тропу.

Она терялась в темноте, и когда я глянул туда, на восток, в голове моей зашевелилось ещё больше сомнений. Что это за Таинственный звук, так тревожащий Дэвида? На что я могу наткнуться во мраке этой чащобы? Но я отогнал страх. Я знал, что должен идти вперёд.

В качестве своеобразного компромисса, я прошёл по тропе с полмили, потом, свернув с неё, углубился в лес, поставил палатку и провёл в ней оставшуюся часть ночи, несказанно довольный, что могу, наконец, снять и просушить свои мокрые ботинки. Продолжить путь было разумнее днём.

Проснувшись на рассвете, я задумался о загадочных словах Дэвида относительно удержания интуитивных ощущений; лёжа в спальном мешке, я пытался проанализировать своё собственное понимание Седьмого откровения.

Согласно ему, каждый из нас, досконально разобравшись в своём прошлом, может найти в нём моменты и детали, определившие его жизнь, карьеру, отношения с другими людьми, места жительства, поведение в той или иной ситуации.

И тогда, если это понимание пришло, интуиция, или «внутренний голос», будет подсказывать, куда следует направиться, что сделать или с кем поговорить, чтобы найти ответ на тот или иной вопрос.

Вслед за этим, разумеется, должно произойти какое-либо совпадение, объясняющее, почему следует поступить именно так, а не иначе, дающее новую информацию, как-то связанную с данным вопросом, и, таким образом, помогающее сделать очередной шаг в жизни.

Значит, нужно постоянно прислушиваться к «внутреннему голосу»?

Выбравшись из спального мешка, я откинул полог палатки и выглянул наружу. Ничего необычного, вроде бы, не происходило. Тогда, я вылез из палатки на ядрёный осенний воздух, вернулся к реке и умылся её прохладной водой.

Потом, собрав свои пожитки, вскинул на спину рюкзак и двинулся на восток, жуя плитку сухого завтрака и стараясь держаться, как можно ближе к окаймлявшим реку высоким деревьям.

Я прошёл около трех миль, когда вдруг отчётливо ощутил всем своим существом тревогу и страх, а вслед за ними – усталость.

Я сел, прислонившись к дереву, и постарался сосредоточиться на том, что меня окружало, чтобы пополнить свою внутреннюю энергию.

Небо было безоблачно, утреннее солнце так и играло в ветвях деревьев и на траве. Футах в десяти от себя я заметил маленький кустик, усыпанный жёлтыми цветами, и сосредоточился на его красоте.

Уже целиком залитый солнечным светом, кустик был зелен и свеж; и вдруг он показался мне ещё ярче, а его листья стали, прямо-таки, изумрудными. Меня обдало волной аромата, смешанного с запахом прелых листьев и чернозёма.

В тот же момент лес наполнился утренними звуками.

Сосредоточившись на слушании, я вдруг стал ясно различать в утреннем лесном хоре десятки отдельных звуков: птичьи голоса в кронах деревьев надо мной, жужжание шмеля в диких маргаритках, растущих у самой реки, журчание воды вокруг камней и шорох упавших веток… и потом что-то ещё, едва уловимое.

Это был странный низкий звук, напоминавший отдалённое гудение. Я поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Что бы это могло быть?

Подхватив рюкзак, я снова зашагал на восток. Опавшие листья шуршали под ногами, так что мне приходилось останавливаться и прислушиваться. Но звук не исчезал.

Лес кончился; я вышел на обширный, должно быть около полумили в длину, луг, густо заросший высокой, по колено, травой и усыпанный яркими цветами.

Лёгкий ветерок расчёсывал траву, как пряди волос. Пройдя почти весь луг, я обратил внимание на островок ежевичных кустов, разросшихся вокруг рухнувшего дерева.

Они вдруг показались мне необычайно красивыми, и я двинулся к ним, в надежде набрать ягод.

И тут меня буквально захлестнуло отчётливое ощущение дежа-вю: это место показалось мне хорошо знакомым, словно я уже бывал прежде в этой долине, ел эти ягоды. Как такое было возможно?

Я сел на ствол упавшего дерева. Вскоре в глубине моего сознания вырисовалась другая картина: кристально прозрачный водоём, а за ним – водопад в несколько ярусов. Это место также показалось мне знакомым. Меня снова охватила тревога.

Неожиданно какое-то животное с шумом выскочило из зарослей ежевики, заставив меня вздрогнуть, и опрометью ринулось в северном направлении. Пробежав футов двадцать, оно резко остановилось.

Животное было скрыто высокой травой, так что я не видел его, но мог следить за его передвижениями по колыханию стеблей.

Несколько минут спустя оно снова побежало, на сей раз к югу, но почти тут же остановилось на секунду-другую, затем опять рванулось на север, но лишь для того, чтобы футов через десять – двадцать замереть вновь.

Скорее всего, это был кролик, хотя его передвижения выглядели довольно странно.

В течение нескольких минут я не отрывал глаз от того места, где в последний раз заметил след зверька, затем медленно двинулся в его сторону.

Когда расстояние между нами сократилось до пяти футов, зверёк внезапно бросился бежать, и опять на север… В какой-то момент я различил белый хвост и задние лапы крупного кролика.

Улыбнувшись, я пошёл, придерживаясь прежнего курса – на восток. Сразу же за лугом снова начинался густой лес. Там я обнаружил ручей футов четырех шириной, впадавший в реку слева, – очевидно, тот самый, о котором упоминал Дэвид. Следовательно, мне нужно было повернуть на север.

К несчастью, в этом направлении не было даже намека на тропу, а что ещё хуже – берега ручья сплошь заросли хотя и молодыми, но уже довольно толстыми деревцами и колючим шиповником, продраться через который было просто невозможно.

Мне пришлось вернуться на луг и поискать кружной путь.

Я пошел по самой границе между травой и деревьями, высматривая хоть какой-нибудь проход в густом подлеске. К своему удивлению, я вдруг заметил след, оставленный в траве кроликом, и двинулся по нему.

Через некоторое время я снова вышел к ручью. Здесь непроходимый подлесок немного отступал от воды, так что, в конце концов, мне удалось добраться до участка, где росли старые, более крупные деревья, и я смог идти на север, следуя руслу.

Пройдя ещё, примерно, с милю, я различил вдали склоны холмов, поднимавшихся по обоим берегам ручья. Приблизившись к ним, я понял, что на самом деле это почти отвесные стены каньона и что впереди находится единственный, судя по всему, вход в него.

Я сел под большим ореховым деревом И огляделся. По обе стороны ручья вздымались на добрых полсотни футов известняковые стены. Дальше, впереди, они отклонялись от вертикали, образуя огромный чашеобразный каньон мили две в ширину и, как минимум, четыре в длину.

Ближайшие полмили представляли собой заросли высокой травы, над которой тут и там поднимались деревья. Вспомнив о давешнем гудении, я пять-десять минут прислушивался, но оно, похоже, прекратилось.

В конце концов, я достал из рюкзака небольшую газовую плитку, зажег её, потом, налив в кастрюльку воды из фляги и высыпав туда же пакетик концентрата овощного супа, поставил её на огонь.

В продолжение нескольких минут я смотрел, как струйки пара, извиваясь, поднимаются в воздух и затем, тают под дуновением ветерка.

Перед моим мысленным взором опять встало видение водоёма и водопада, однако, на сей раз я сам как бы находился там – шёл на встречу с кем-то.

Тряхнув головой, я прогнал видение. Что происходит? Эти образы обретали всё большую живость и яркость. Сначала Дэвид в иные времена, теперь вот ещё и водопад.

Боковым зрением я уловил какое-то движение в каньоне. Я посмотрел на ручей, потом перевёл взгляд на одинокое дерево в паре сотен ярдов за ним, уже потерявшее большую часть листьев.

Всё оно было буквально усеяно птицами, похожими на крупных ворон, некоторые из них слетели вниз, на землю.

Пока я смотрел на них, они вдруг все разом взмыли в воздух и как-то мрачно закружились над деревом. Я услышал их карканье, хотя громкость этих звуков совершенно не соответствовала расстоянию, на котором птицы находились от меня: было ощущение, что они гораздо ближе.

Бульканье воды и шипение пара заставили меня перевести взгляд на кастрюльку. Мой обед убегал. Прихватив кастрюльку полотенцем, я другой рукой убавил газ. Когда кипение утихло, я снова поставил кастрюльку на огонь и повернулся к одинокому дереву. Вороны исчезли.

Наскоро проглотив суп, я вымыл кастрюльку, упаковался и двинулся в каньон. Пробираясь меж каменных стен, я заметил, что все краски вокруг меня стали более яркими.

Трава приобрела удивительный золотистый оттенок, и я впервые обратил внимание на то, что она усыпана сотнями белых, жёлтых и оранжевых цветов. С холмов, расположенных на востоке, ветер доносил аромат сосны и кедра.

Продолжая идти вдоль ручья на север, я, однако, всё время смотрел на высокое дерево слева, на котором видел-ворон. Когда оно оказалось точно в западном направлении от меня, я заметил, что ручей резко расширяется.

Пробравшись сквозь заросли ив, я оказался у небольшого водоёма; из него вытекал не только тот ручей, по которому я шёл, но и ещё один, далее отклонявшийся в юго-восточном направлении. Вначале я подумал, что это тот самый водоем, пригрезившийся мне, но за ним не было никаких водопадов.

Далее меня ожидал ещё один сюрприз; к северу от водоёма ручей пропадал – как не было. Откуда же бралась вода? Потом я сообразил: и водоем и ручей, вдоль которого я шел, питал мощный подземный родник, который здесь выходил на поверхность.

Слева от себя, футах в пятидесяти, я заметил пологий холм, на котором росли три сикоморы, каждая более двух футов в диаметре. Замечательное местечко, чтобы посидеть и поразмыслить.

Я удобно устроился, прислонившись спиной к одному из деревьев. Остальные два находились в шести-семи футах прямо передо мной; взглянув налево, я мог видеть воронье дерево, взглянув направо, – родник.

Вопрос заключался в том, куда далее направить свои стопы. Ведь так я мог пробродить много дней и не найти даже следов Чарлин. И потом, эти видения…

Прикрыв глаза, я попытался мысленно воскресить картину с водоёмом и водопадами, но, как ни старался, не сумел вспомнить её во всех подробностях.

В конце концов, пришлось отказаться от этого намерения. Я снова посмотрел на траву, усыпанную цветами, потом перевёл взгляд на поднимающиеся передо мной сикоморы.

Их кора играла оттенками от тёмно-серого до белого; кое-где по ним, словно кто-то прошёлся кистью, обмакнутой в красновато-коричневую краску, а во многих местах виднелись янтарные тона.

Стоило мне сосредоточиться на красоте этой картины, как все цвета приобрели необычайную яркость, стали переливчатыми. Сделав ещё один глубокий вдох, я перевёл взгляд на усеянный цветами луг. Воронье дерево прямо-таки светилось.

Я подхватил рюкзак и двинулся к нему. Немедленно в моем мозгу вспыхнуло видение водоёма и водопадов. На этот раз я постарался хорошенько запомнить всё.

Водоём был большой – площадью около акра[2]; за ним круто вздымались скалы, и оттуда, с одной плоской террасы на другую, каскадом низвергалась вода.

Два водопада поменьше падали всего лишь футов с пятнадцати, но последний обрушивался в чашу водоёма с длинной отвесной скалы высотой в добрых тридцать футов. И снова я увидел в этой картине себя – идущего навстречу кому-то.

Шум автомобиля слева заставил меня замереть на месте, затем тихонько опуститься на колени за невысокими кустами. Выехавший из леса серый джип пересекал луг в юго-восточном направлении.

Я знал, что Служба леса запрещает частным машинам углубляться так далеко в заповедник, поэтому ожидал увидеть на дверце джипа её эмблему. Однако, к моему удивлению, никаких эмблем на джипе не было.

Ярдах в пятидесяти прямо передо мной он остановился. Сквозь просветы в листве мне удалось разглядеть в нем одинокую фигуру мужчины, осматривавшего местность при помощи полевого бинокля. Я нырнул в глубокую траву. Кто бы это мог быть?

Машина снова тронулась и вскоре исчезла из виду, затерявшись среди деревьев. Я приподнялся и сел, прислушиваясь, не донесётся ли опять то странное гудение. Нет, ничего. Я подумал: а может, лучше вернуться в город и искать Чарлин как-нибудь иначе?

Но где-то глубоко внутри я знал, что выбора нет. Закрыв глаза, я постарался сделать то, что советовал Дэвид: восстановить и удержать видение водоёма и водопадов. Потом, я встал и зашагал к вороньему дереву, но продолжал видеть внутренним взором эту картину во всех деталях.

Внезапно раздался резкий крик другой птицы – на сей раз ястреба. Мне едва удалось разглядеть в небе, левее дерева и далеко позади него, тёмный силуэт птицы. Ястреб летел на север. Я ускорил шаг, стараясь как можно дольше не выпускать его из виду.

Появление птицы словно придало мне сил, и даже после того, как она скрылась за горизонтом, я продолжал идти в том же направлении.

Преодолев мили полторы и перевалив через пару скалистых холмов, на вершине третьего я снова замер, различив другой доносящийся издали звук, очень похожий на шум струящейся воды. Нет, не струящейся – падающей.

Осторожно спустившись с холма, я вступил в глубокое узкое ущелье, где снова испытал ощущение дежа-вю.

Вот следующий холм, вот его гребень, а за ним – да, водоём и водопады, точно такие, какими они рисовались мне, только значительно больше.

Чашу водоёма, площадью не менее двух акров, обрамляли скалы и громадные валуны; его кристально чистая вода искрилась голубизной под ясным осенним небом.

Справа и слева виднелось несколько мощных дубов, окружённых играющей зеленью, багрянцем и золотом, порослью более мелких ив, клёнов и камедных деревьев.

Над дальним концом водоёма поднималось целое облако брызг и тумана. Вода, обрушиваясь с высоты, взбивала белую пену. Я заметил, что из водоёма не вытекало ни речки, ни даже ручья.

Значит, вода уходила куда-то вглубь и, пробежав тайными подземными путями, выходила на поверхность в виде мощного родника неподалеку от вороньего дерева.

Чем дольше я вглядывался в эту прекрасную картину, тем более нарастало ощущение дежа-вю. Все эти звуки, краски, само это место казались мне поразительно знакомыми. Я уже был здесь. Но когда?

Я обошёл всё. Я спускался к самому водоёму, чтобы зачерпнуть пригоршню и выпить кристально чистой и холодной воды. Я стоял у каждого из водопадов, чтобы меня обдало брызгами, карабкался по валунам, чтобы прикоснуться рукой к деревьям.

Мне хотелось прочувствовать «особый мир этого места, целиком погрузиться в него. Наконец, я растянулся на плоском выступе скалы футах в двадцати над водоёмом и, закрыв глаза, подставил лицо осеннему солнцу, уже начинавшему клониться к закату.

И в этот момент меня охватило ещё одно знакомое ощущение, которого я не испытывал вот уже несколько месяцев и оттого почти забыл, но сейчас тут же узнал: это было, как тёплая волна симпатии и уважения. Я открыл глйза и быстро обернулся, уже точно зная, кого я сейчас увижу.

Оглядывая пройденный путь

На скале надо мной, наполовину скрытый тенью от нависавшего выше карниза, стоял Уил, уперев руки в бока и широко улыбаясь.

Я увидел его, как бы, не в фокусе, так что пришлось как следует поморгать и сосредоточиться, но, в конце концов, черты его лица обрели отчётливость.

– Я знал, что ты придёшь. – Он ловко спустился со своей скалы ко мне вниз. – Я ждал тебя.

Я ошарашенно уставился на него. Уил крепко обнял меня; его лицо и руки словно бы слегка светились, но, в остальном, он выглядел вполне нормально.

– Ты… здесь… но, как…? – заикаясь, пробормотал я. – Что произошло тогда, в Перу, когда ты исчез? Где ты был?

Он жестом пригласил меня сесть на камень напротив него.

– Я всё тебе расскажу, – сказал он, – но прежде, мне нужно знать всё о тебе. Что привело тебя в эту долину?

Я подробно поведал ему об исчезновении Чарлин, об оставленном ею плане, о встрече с Дэвидом. Уил попросил уточнить, что именно сказал индеец, и я рассказал всё, что сумел вспомнить.

Уил наклонился ко мне:

– Значит, он сказал тебе, что Десятое откровение касается понимания духовного возрождения человечества в свете иного измерения? А также познания истинной природы интуитивных проявлений?

– Да, – подтвердил я. – Это действительно так? Он задумался на мгновение, потом спросил:

– А что ты испытал, начиная с того момента, как вошёл в долину?

– У меня тут же начались видения, – принялся объяснять я. – Некоторые из них относились к прошлому, но потом мне несколько раз пригрезилось это место. Я видел всё: скалы, водопады, даже то, что кто-то ждёт меня здесь, хотя, я и не знал, что речь идёт о тебе.

– Где ты находился в этой картине?

– Я как будто поднимался по холму и видел её.

– Значит, это было видение твоего потенциального будущего.

Я наморщил лоб:

– Я что-то не понял.

– Первая часть Десятого откровения, по словам Дэвида, касается более полного понимания наших интуитивных проявлений.

В первых девяти Откровениях человек ощущает такие проявления, как нечто мимолётное, как оклик «внутреннего голоса». Но, по мере того, как мы ближе знакомимся с этим явлением, нам удаётся яснее представить себе природу этих окликов.

Вспомни, как было в Перу. Твоя интуиция проявлялась в виде картин того, что должно было случиться, образов тебя самого и других людей, находящихся в определённом месте и делающих определённые вещи. Так она вела тебя. Ведь, именно так ты оказался в Селестине, верно?

И здесь, в долине, всё время происходит то же самое, – продолжал Уил. – Ты воспринял мысленный образ потенциального события – твоего прихода к этим водопадам и встречи с кем-то – и сумел реализовать его: ты нашёл это место и встретил меня.

Если бы ты просто игнорировал этот образ или не поверил в то, что тебе удастся отыскать водопады, твоя жизнь так и оставалась бы не слишком-то интересной. Но ты принял образ всерьёз, ты удержал его.

– Дэвид говорил что-то насчёт того, что нужно учиться «удерживать» или «поддерживать» интуицию, – сказал я.

Уил кивнул.

– А другие образы? – спросил я. – Те сцены из прошлого, что они означают? И эти животные… В Десятом откровении говорится что-нибудь обо всём этом? Ты-то сам видел Манускрипт?

Движением руки Уил, словно бы, отмёл мои вопросы.

– Прежде, я расскажу тебе о моём пребывании в ином измерении, которое я называю Афтерлайф[3].

Тогда, в Перу, мне удалось удержаться на высоком энергетическом уровне даже тогда, когда все вы испугались и утратили его. И я оказался в невероятном мире красоты и чётких форм.

Я находился там же, где и прежде, но всё изменилось. Трудно найти слова, чтобы описать это: мир был светел и прекрасен до того, что я преисполнился благоговения, граничащего со страхом.

Долгое время я просто бродил по этому немыслимому миру, причём уровень моей вибрации даже повысился. И тут я сделал потрясающее открытие: я мог оказаться в любой точке Земли – достаточно было просто представить себе какое-то место.

Я побывал везде, где только мог вообразить, пытаясь разыскать тебя, Джулию и остальных, но так и не нашёл никого из вас.

В конце концов, – продолжал он, – я почувствовал, что обладаю ещё одной способностью. Освободив свой мозг от каких бы то ни было зрительных образов, я смог покидать нашу планету и переноситься в мир чистых идей.

А потом я смог сам создавать всё что угодно – стоило только представить себе это. Силой воображения я творил океаны и горы, сцены с участием людей, ведущих себя в соответствии с моими желаниями, – одним словом, всё, что бы мне ни захотелось увидеть.

И всё это, до последней детали, было не менее реально, чем то, что действительно существует на Земле.

Однако, в конце концов, я отдал себе отчёт, что подобное произвольное творение мира не приносит мне внутреннего удовлетворения.

Я вернулся домой и крепко задумался – чего же я, всё-таки, хочу? К тому времени, я уже достиг довольно высокого уровня – например, мог обходиться без еды и сна.

В итоге, открывшиеся передо мною новые возможности породили во мне определенную эйфорию. Я понял, что забыл о том захватывающем ощущении, которое переживаешь, эволюционируя и сталкиваясь с совпадениями.

Я полагал, что по-прежнему, так сказать, подключён к Божественной энергии, а на самом деле, увлёкшись возможностью распоряжаться вещами по своей воле, потерял свою тропу.

На этом уровне вибрации, очень легко сойти с пути, потому что так легко становится творить и разрушать одним лишь усилием воли.

– А что потом? – спросил я.

– Я сосредоточился на том, что внутри меня, пытаясь достигнуть более высокого уровня контакта с Божественной энергией, – точно так же, как мы обычно делали это.

Вот и всё: уровень моей вибрации повысился, и я вновь открылся для «окликов внутреннего голоса». И тогда я мысленно увидел тебя.

– Что я делал?

– Не могу сказать точно: картина была не слишком чёткой. Но, сосредоточившись на удержании интуитивных ощущений, я начал перемещаться в какую-то новую часть послежизненного измерения, где мог видеть души – точнее, сонмы душ. Но пока ещё я не мог говорить с ними; поэтому, лишь едва-едва улавливал их мысли и знания.

– Они показали тебе Десятое откровение? – в сильнейшем волнении спросил я.

Он сглотнул и посмотрел на меня так, словно держал в руках бомбу и собирался взорвать её.

– Нет. Никто никогда не писал Десятого откровения.

– Что?! Так оно не является частью Манускрипта?

– Нет.

– А оно вообще существует?

– О да, существует. Но не в земном измерении. Физического воплощения это Откровение ещё не имеет. Это знание существует только в Афтерлайфе.

И лишь тогда, когда достаточное число людей на Земле интуитивно воспримет эту информацию, когда он обретёт достаточную реальность в сознании всех и каждого, тогда кто-то сформулирует её в словах.

То же самое происходило и с первыми девятью Откровениями. Да, в общем-то и со всеми духовными текстами – вспомни Священное писание.

Такая информация всегда существует сначала лишь в послежизненном измерении, и только по прошествии определённого времени, живущие в физическом измерении начинают воспринимать её достаточно отчетливо, чтобы кто-то, предназначенный для этого, сформулировал и записал её.

Потому и говорится, что подобные писания создаются по вдохновению свыше.

– Почему же никто ещё до сих пор не записал Десятое откровение?

Мой вопрос привел Уила в некоторое замешательство.

– Не знаю, – проговорил он. – Тот сонм душ, с которым я общался, похоже, знал, но я не слишком-то понял. Мой энергетический уровень не был достаточно высок.

Это как-то связано со страхом, зарождающимся в культуре, которая движется от материальной реальности к иному, духовному восприятию мира.

– Значит, ты думаешь, что Десятое откровение вот-вот придёт к нам?

– Да. Этот сонм душ видел, что оно уже проникает в наш мир, но понемногу, крупицами, разбросанными по всему свету, и, воспринимая их, мы достигаем более высокой перспективы, идущей от знания, которое существует в послежизненном измерении.

Но его должно воспринять достаточное число людей – так же, как это произошло с первыми девятью Откровениями. Только так возможно преодолеть страх.

– А тебе известно, чего касается остальная часть Десятого?

– Да. Судя по всему, просто знать первые девять – недостаточно. Мы должны понять, как воплощать их в жизнь А это знание придёт тогда, когда мы осознаем особые отношения, которые существуют между физическим и послежизненным измерениями.

Мы должны понять процесс рождения, понять, откуда мы. Собственно, вся человеческая история, как бы, увеличенное отображение этого процесса.

– Погоди-ка, – перебил я, поражённый внезапно пришедшей мне мыслью. – Ты ведь, видел копию Девятого откровения! Что там говорилось о Десятом?

Уил наклонился поближе ко мне.

– Там говорилось, что в первых девяти Откровениях описана реальность духовной эволюции – личной и общей, но что воплощение их в жизнь, следование им и выполнение предназначения требуют более полного понимания процесса, через постижение Десятого откровения.

Оно должно показать нам реальность духовного преображения Земли в перспективе не только земного измерения, но и в перспективе Афтерлайфа.

Там говорилось, что в нём полнее откроется, почему мы соединяем в себе оба эти измерения, почему людям надлежит выполнить своё историческое предназначение и что именно это понимание, проникнув и интегрировавшись в культуру, создаст условия для такого преображения.

Там упоминалось также о Страхе: говорилось, что, пока в одних будет прорастать новое духовное знание, в других зародится Страх, и эти другие будут стремиться распоряжаться будущим, подчинить его своей воле при помощи новых технологий, заключающих в себе опасность ещё большую, чем ядерная, которые уже создаются в наши дни.

Десятое откровение заключает в себе решение проблем, связанных о подобной поляризацией.

Внезапно Уил прервал сам себя и прислушался, затем кивнул головой в сторону запада:

– Ты слышишь?

Я напряг слух, но всё заглушал шум водопадов.

– Ты о чём?

– Об этом гудении.

– Я слышал его раньше. Что это такое?

– Честно говоря, не знаю. Но оно слышно и в другом измерении. И похоже, души, которые я видел, сильно обеспокоены.

Слушая Уила, мысленным взором я вдруг ясно увидел лицо Чарлин:

– По-твоему, это гудение как-то связано с этими новыми технологиями? – спросил я, думая не столько о технологиях, сколько о Чарлин.

Уил не отвечал, и я заметил на его лице отсутствующее выражение.

– Эта приятельница, которую ты разыскиваешь… – отозвался он наконец, – она блондинка? С большими глазами… такая, энергичная и напористая?

– Да.

– Я только что видел её лицо.

Я вытаращился на него:

– И я тоже.

Повернувшись к водопадам, он пару секунд смотрел на них. Я последовал его примеру. Белая пена и туман создавали величественный фон для нашего разговора. Я почувствовал, как моё тело наполняется энергией.

– У тебя ещё недостаточно энергии, – заметил Уил, – Но это место – мощный её источник, так что, думаю, если я немного помогу тебе и мы оба сосредоточимся на образе твоей приятельницы, то сумеем перейти в духовное пространство, а там, может быть, узнаем, где она сейчас и что происходит в этой долине.

– А ты уверен, что я справлюсь? – усомнился я. – Может, ты пойдёшь один, а я подожду тебя здесь?

Его лицо начало расплываться перед моими глазами. Уил положил ладонь мне на поясницу, передавая энергию, и снова улыбнулся:

– Ты что, не видишь, что мы оба оказались здесь не просто так? Человеческая культура начинает понимать Афтерлайф и воспринимать Десятое откровение.

Думаю, нам предоставляется случай вместе познакомиться поближе с другим измерением. Знаешь, похоже, это судьба.

В этот момент я услышал доносящееся издали гудение. Я услышал его даже сквозь шум водопадов. Я даже ощущал его где-то в солнечном сплетении.

– Оно всё усиливается, – заметил Уил. – Надо идти. Может быть, Чарлин в беде!

– Что нужно делать?

Уил придвинулся ближе, не снимая ладони с моей поясницы.

– Мы оба должны мысленно воссоздать её образ.

– То есть, удержать?

– Да. Я же говорил, мы учимся распознавать свою интуицию и верить ей на более высоком уровне.

Всем нам хочется, чтобы совпадения оказывались более существенными, бросались в глаза, но, для большинства из нас, всё это внове, да к тому же, нас окружает культура, все ещё слишком проникнутая прежним скептицизмом. Поэтому, мы теряем настрой на ожидание, теряем веру.

Но всё же, мы начинаем понимать, что когда мы не игнорируем «оклики внутреннего голоса» – интуиции, а относимся к ним с полным вниманием, изучаем детали показанного нам потенциального будущего, преднамеренно удерживаем его образ и так же преднамеренно верим в него, – тогда всё, что мы мысленно видим, легче сбывается.

– Так, значит, мы, как бы, своей волей заставляем это сбыться?

– Нет. Вспомни, что произошло со мной в Афтерлайфе. Там ты можешь сделать так, чтобы произошло что угодно, – тебе достаточно просто пожелать этого, однако, такое «творчество» – это ещё далеко не реализация себя.

То же самое происходит и в этом измерении, только медленнее.

Здесь, на Земле, мы можем желать и создавать почти всё, что нам заблагорассудится, но полная реализация себя и полное удовлетворение происходят лишь тогда, когда выбранный нами для себя путь совпадает с тем, по которому нас ведёт Божественная рука.

Ты понимаешь? Ведь, со знания этого, начинается Десятое откровение. Мы учимся использовать получаемые нами мысленные образы так же, как это делается в послежизненном измерении, и, учась этому, мы входим во всё более тесную связь с ним, а это помогает объединению Неба и Земли.

Я кивнул в знак того, что всё понял. Сделав несколько глубоких вдохов, Уил ещё плотнее прижал ладонь к моей пояснице и велел мне, как можно отчётливее представить себе лицо Чарлин.

Какое-то мгновение не происходило ничего, затем, я ощутил резкий прилив энергии – настолько мощный, что меня буквально согнуло пополам и швырнуло куда-то с немыслимой скоростью.

Меня, словно несло по какому-то туннелю, сверкавшему всеми цветами радуги. Будучи в полном сознании, я удивился, что не испытываю ни малейшего страха: напротив, мне было спокойно, я, вроде бы, даже узнавал это место, словно, бывал здесь раньше.

Потом движение прекратилось, и я окунулся в тёплый белый свет. Уил стоял слева от меня, чуть позади.

– Ну вот, – произнес он, улыбаясь. Его губы не шевелились, но голос я слышал отчётливо. И тут я заметил, что он выглядит как-то необычно: как будто бы светится изнутри.

Протянув руку, чтобы дотронуться до Уила, я увидел, что она, как и всё моё тело, выглядит так же, а прикоснувшись, ощутил поле, окружавшее его, как бы, слоем толщиной в несколько дюймов.

Я не мог пробиться через эту энергию: приложив большее усилие, я добился лишь того, что отодвинул его от себя.

Сам же Уил, тем временем, искренне веселился, глядя на мою озадаченную физиономию. Кончилось тем, что рассмеялся и я.

– Впечатляет, правда? – спросил он.

– Это более высокий уровень вибрации, чем в Селестине, – со знанием дела ответил я. – Ты знаешь, где мы находимся?

Уил не ответил, оглядываясь по сторонам. Нас окружало нечто похожее на космическое пространство; мы не утратили ощущения верха и низа, но, как бы, висели неподвижно в этой среде, а ей не было видно ни конца ни краю: только этот льющийся отовсюду белый свет.

Наконец, Уил произнес:

– Это – наблюдательный пункт. Я уже был здесь, правда, очень недолго, – когда мне в первый раз представилось твоё лицо. Но тогда тут были и другие души.

– Что они делали?

– Наблюдали за людьми, пришедшими сюда после смерти.

– Что?! Ты хочешь сказать, что это как раз то место, куда люди попадают после смерти?

– Да.

– А мы-то какого чёрта оказались тут? Что-нибудь случилось с Чарлин?

Он повернулся лицом ко мне.

– Нет, не думаю. Помнишь, что произошло со мной, когда я начал мысленно видеть тебя? Мне пришлось побывать во многих местах, прежде чем мы встретились у водопадов.

Вероятно, нам необходимо было оказаться здесь и увидеть нечто, прежде чем найти Чарлин. Давай подождём и посмотрим, что там происходит с этими душами.

Кивком головы он указал налево, где прямо на наших глазах, футах в тридцати от нас, материализовалось несколько существ, сильно напоминавших людей.

Мне стало не по себе.

– Послушай, Уил, – настороженно следя за ними, шепнул я. – Откуда мы знаем, что у них на уме? А вдруг им взбредёт в голову захватить нас или что-нибудь ещё в этом роде?

Лицо Уила было серьёзно.

– А как на Земле ты можешь узнать, что кто-то пытается манипулировать тобой?

– Ну, это, обычно, видно из поступков человека.

– А ещё?

– Ну, думаю, такой человек отбирает у меня энергию. Я чувствую, что теряю способность здраво мыслить, владеть собой.

– Совершенно верно. Такой человек не руководствуется Откровениями. Так вот, все эти принципы действуют в обоих измерениях.

Пока существа ещё не вполне материализовались, я продолжал чувствовать себя неуютно. Но затем, я ощутил направленный на меня поток энергии – словно бы тёплой, придающей мне сил, – исходящий из их тел, состоявших, казалось, из бело-золотистого света.

Они колыхались и мерцали, то расплываясь, то обретая более чёткие очертания. Лица их имели человеческие черты, но виделись как-то неясно. Я даже не мог бы сказать точно, сколько там было душ.

В какой-то момент казалось, что их трое или четверо, потом, сморгнув, я видел шесть фигур, потом снова три – колеблющихся, неопределённых.

Все вместе они выглядели, как янтарное облако, которое то таяло, то вновь становилось видимым на фоне окружавшей нас белизны.

Несколькими минутами позже возле них начала материализоваться ещё одна фигура, на сей раз более определённых очертаний. Это оказался мужчина средних лет; его тело светилось, подобно нашим.

Окончательно материализовавшись, он огляделся вокруг с выражением ужаса в глазах, потом, заметив сонм душ, казалось, немного успокоился.

Присмотревшись к нему поближе, я, к своему удивлению, обнаружил, что ощущаю его мысли и чувства. Я взглянул на Уила, он кивнул в ответ, давая понять, что с ним происходит то же самое.

Я снова сосредоточился на вновь прибывшем. Он уже успел ощутить излучаемый душами поток энергии, заряженный теплом и любовью, но, всё ещё, пребывал в состоянии шока: он только что умер.

Всего несколько минут назад он бодро бежал трусцой по своему обычному маршруту, и, при подъёме на довольно высокий холм, у него случился обширный инфаркт.

Боль длилась всего несколько секунд, после чего он воспарил над собственным телом, видя, как находившиеся поблизости люди бросились на помощь. Вскоре прибыла команда парамедиков и лихорадочно принялась возиться с ним, чтобы вернуть к жизни.

Сидя в машине Службы спасения рядом со своим телом, он с ужасом услышал, как руководитель команды объявил его мёртвым. Он заметался, закричал, взывая к этим людям, но его никто не слышал.

В больнице врач подтвердил, что его сердце буквально взорвалось и что никто и ничто не могло спасти ему жизнь.

Какая-то часть его попыталась принять этот факт, однако, другая отчаянно сопротивлялась. Как мог он умереть? Он кричал, умолял о помощи и – вдруг оказался в многоцветном туннеле, который и привёл его туда, где он, в данный момент, находился.

Мы продолжали наблюдать. Вновь прибывший, судя по всему, проникся доверием к душам и двинулся к ним, теряя чёткость очертаний и всё более становясь похожим на них.

Потом он вдруг резко рванулся назад, к нам, и, в следующий момент, оказался в окружении компьютеров и работающих людей. То был какой-то офис, со схемами и диаграммами, развешенными по стенам.

Всё выглядело абсолютно реальным, за исключением того, что стены были полупрозрачны, так что нам было видно всё, что происходит внутри, да ещё небо над офисом было не голубое, а какого-то странного оливкового цвета.

– Он обманывает сам себя, – заметил Уил. – Он воссоздает контору, в которой работал на Земле, стараясь доказать, что не умер.

Души придвинулись ближе к человеку; к ним присоединились другие, и, в конце концов, их собралось великое множество. Все они мерцали, как янтарные облака, и колыхались, то принимая, более или менее, чёткие очертания, то тая и расплываясь.

Похоже, они посылали вновь прибывшему поток любви, а также какую-то информацию, недоступную моему пониманию. Мало-помалу, воссозданный офис стал растворяться в пространстве, пока не исчез совсем.

На лице человека появилось выражение смирении; он снова приблизился к душам.

– Пошли с ними, – услышал я голос Уила. Одновременно с этим я почувствовал, как его рука, а точнее – энергия его руки, касается моей поясницы.

Как только я мысленно согласился с его предложением, возникло лёгкое ощущение движения, а души и присоединившийся к ним человек стали видеться отчётливо.

Лица душ теперь ничем не отличались от обыкновенных человеческих лиц, но чётко оформленных рук и ног у них не было: был просто свет.

Теперь я мог созерцать эти существа в течение четырёх-пяти секунд подряд, хотя, потом терял их из виду и вынужден был моргать, чтобы найти их снова.

Постепенно я стал замечать, что, как души, так и только что присоединившийся к ним человек, наблюдают за какой-то точкой яркого света, движущейся по направлению к нам.

И вдруг, она превратилась в мощный луч, озаривший всё вокруг. Свет был так ярок, что я не мог смотреть прямо и потому отвернулся так, чтобы видеть только силуэт мужчины; а он смотрел на луч широко открытыми глазами, похоже, без особых проблем.

И снова я воспринял его мысли и эмоции. Свет наполнял его непередаваемым ощущением любви и покоя, и от этого его восприятие мира, его знание всё ширились и росли, пока он не смог охватить мысленным взором всю жизнь, которую прожил и только что завершил, во всех её мельчайших подробностях.

Он увидел, как родился и прожил первые дни и годы. Его звали Джон Дональд Уильямс. Отец его был туп и недалёк, а мать, целиком погружённая в светскую, жизнь, едва уделяла ему хоть какое-то внимание.

Он рос озлобленным, вызывающе непослушным, стремясь доказать всему свету, что с его блестящим умом и целеустремлённостью, для него нет тайн в точных науках.

В двадцать три года он защитил докторскую диссертацию по физике, преподавал в четырёх престижных университетах, затем, был приглашён на работу в департамент обороны, а позже – в одну частную корпорацию, занимавшуюся вопросами энергетики.

Он добился многого, но при этом, разумеется, совершенно не заботился о своём здоровье. Перекусывал на ходу в кафе и ресторанчиках, много сидел, мало двигался.

В результате, возникли серьёзные проблемы с сердцем. Он начал бегать трусцой, но, в один прекрасный день, перестарался и умер в пятьдесят восемь, в расцвете интеллектуальных и творческих сил.

Дойдя до этого момента своей биографии, Уильямс горько пожалел о том, как прошла его жизнь.

Он понял, что его детство и юность, лишённые внимания и тепла, способствовали тому, что он обратил природную мощь своего интеллекта и склонность бросать вызов всему и вся, на достижение лишь одной цели: чувствовать себя значительным.

Он буквально уничтожал других, подвергая критике и осмеянию их профессиональные и личные качества. И лишь теперь ему открылось, что всегда были наставники, готовые помочь ему преодолеть внутреннюю неуверенность в себе.

Все они оказывались рядом в нужный момент, чтобы указать ему иной путь, но он полностью игнорировал их.

Он шагал по жизни, как по туннелю, устремляясь только вперёд и не глядя по сторонам. А ведь, было немало знаков, указывающих, что ему следует приостановиться, подумать, стоит ли жить так, как он живёт, и заниматься тем, чем он занимается.

А занимался он созданием новых технологий. Это было чревато многими проблемами и опасностями, однако, он не принимал их в расчёт.

Он позволял своим работодателям подбрасывать ему новые теории и даже непривычные физические принципы, даже не спрашивая, откуда они взялись.

Они работали, и только это имело значение для него, потому что они приносили ему успех, признательность, признание.

Он всё приносил в жертву своей потребности быть признанным… и сам стал такой жертвой. О Господи, подумал он, мне так и не удалось. Мне никогда не удавалось.

Тут перед его внутренним взором возникла новая сцена, на сей раз – из его предыдущего существования. Он увидел себя в Южных Аппалачах, в девятнадцатом веке.

В большой палатке несколько человек склонились над картой. Фонари бросали блики на брезентовые стенки.

Все присутствующие офицеры сходились во мнении: надежды на мирный исход больше нет. Война неизбежна, а потому, здравый смысл диктует: нападать, и нападать немедленно.

Будучи одним из двух заместителей главнокомандующего, Уильямс вынужден был согласиться с общим мнением.

Выбора нет, понял он: выразить несогласие означало бы своими руками положить конец собственной карьере. Кроме того, даже попытайся он разубедить остальных, у него ничего бы не вышло.

Наступление всё равно состоялось бы, и, похоже, этому наступлению суждено было стать последним крупным сражением войны с туземцами на востоке страны.

В палатку вошёл часовой с сообщением для генерала: кто-то из поселенцев просил о немедленной встрече с ним.

Глянув наружу из-под откинутого полога палатки, Уильямс увидел белую женщину, хрупкую, на вид лет тридцати; в глазах у неё стояло отчаяние.

Позже он узнал, что она – дочь миссионера и явилась от имени индейцев с предложением мира, причём, сама подвергалась большому риску, склоняя их к выработке этого предложения.

Однако, генерал отказался принять её. Она кричала, умоляла его выйти из палатки, но он приказал вывести её из лагеря и не подпускать на ружейный выстрел.

Он даже не знал, с чем она приходила, – не знал и не хотел знать. И снова Уильямс промолчал. Ему было известно, что шеф находится под сильным давлением: он уже обещал, что этот, регион будет открыт для экономической экспансии.

Война была необходима сильным мира сего и их политическим союзникам. Что такого особенного выиграли бы они, предоставив поселенцам и индейцам возможность создать свою собственную пограничную культуру?

Нет, им нужно было будущее, подчинённое интересам тех, кто нёс в этот мир надёжность и изобилие. Слишком страшно да и безответственно было позволять решать маленьким людям.

Уильямс знал, что война весьма обрадует железнодорожных и угольных магнатов, а также представителей нарождающегося нефтяного капитала и уж конечно обеспечит его собственное будущее.

Всё, что ему нужно было делать, – это помалкивать и шагать в ногу с остальными. Именно так он и собирался поступить, хотя и протестуя в душе, в отличие от второго заместителя генерала.

Уильямс вспомнил, что тогда, в палатке, бросил издали взгляд на своего коллегу, маленького, слегка прихрамывающего. Никто не знал, почему он хромает. С его ногой было всё в порядке.

Вот уж кто был законченным подпевалой, так это он. Он знал, какие цели преследуют тайные картели, и то, что они делали, было ему по душе, вызывало у него энтузиазм и желание самому стать частью этого.

Но было и кое-что ещё. Так-же, как генерал и другие могущественные люди, этот человек боялся индейцев и желал их изгнания не только потому, что они являлись помехой на пути развития экономики и промышленности, приводившего к опустошению их исконных земель.

Корни этого страха лежали гораздо глубже: исконные обитатели страны являлись носителями некой пугающей идеи, связанной с преображением, во всей полноте владели ею лишь немногие из старейшин, но вся индейская культура была насквозь пропитана этой идеей, властно призывавшей власть имущих измениться, вспомнить иное видение будущего.

Уильямс узнал, что дочери миссионера удалось собрать вместе величайших врачевателей, владевших этим знанием, с тем чтобы они предприняли последнюю попытку объединить его, найти нужные слова, чтобы поделиться им, вновь попробовать объяснить стремительно становящемуся всё более враждебным их народу миру, кто же такие коренные американцы и какие ценности они несут с собой.

В глубине души Уильямс сознавал, что следовало выслушать эту женщину, но, в конце концов, всё-таки промолчал, и генерал одним быстрым движением головы отмел возможность примирения. Приказ о начале битвы был отдан.

Далее Уильямс мысленно увидел ущелье, окружённое густым лесом: место предстоящего сражения.

Кавалерия, перемахнув через гребень холма, неожиданно обрушилась на индейцев. Индейцы отчаянно защищались, обстреливая солдат со скал.

Неподалеку съёжились среди валунов крупный мужчина и белая женщина. Мужчина, совсем ещё молодой, был выпускником университета, служил в Конгрессе и прибыл в эти края только в качестве наблюдателя; близость битвы повергала его в глубокий ужас.

Всё было не так, как он себе представлял. Он занимался экономикой и ничего не знал о насилии.

Он приехал сюда, искренне убеждённый, что белым и индейцам совершенно необязательно враждовать и что экономическое развитие региона вполне может происходить в соответствии с интересами обеих культур.

Вместе с ним в скалах пряталась молодая женщина – та самая, что приходила к палатке генерала. В этот момент она чувствовала себя покинутой, преданной.

Она, знала, что её усилия дали бы результат, если бы только те, кто имел власть, выслушали то, что она могла сказать им об открывающихся возможностях. Но она не собиралась сдаваться, пока с насилием не будет покончено. Она повторяла:

– Это можно исцелить! Это можно исцелить!

Вдруг на склоне, расположенном позади них, двое кавалеристов, пришпорив коней, бросились в погоню за одиноким индейцем.

Присмотревшись, я узнал в нём того сердитого вождя, который присутствовал в моих видениях, порождённых разговором с Дэвидом: того самого, который так яростно высказывался против идей белой женщины.

Я продолжал наблюдать. Индеец на бегу обернулся к своим преследователям и пустил стрелу в грудь одного из них. Второй, спрыгнув с коня, набросился на него. Оба дрались отчаянно, но, в конце концов, нож солдата глубоко вонзился в горло индейца, и алая кровь хлынула на землю.

Видевший всё это белый мужчина в полном отчаянии принялся умолять женщину бежать прочь вместе с ним, однако, она знаком велела ему оставаться на месте и взять себя в руки.

В этот момент Уильямс впервые увидел возле ближайшего к ним дерева фигуру старого врачевателя: она словно бы колебалась в воздухе, временами становясь расплывчатой.

И тут другой отряд кавалерии выскочил из-за гребня, беспорядочно паля во всё, что попадалось на глаза. Пули поразили и мужчину, и женщину, и индейца, который стоял, вызывающе улыбаясь и даже не пытаясь пригнуться.

Затем, Уильямс увидел мысленным взором вершину одного из холмов, возвышавшихся над полем боя. Какой-то человек наблюдал оттуда за сражением. Он был в одежде из оленьей шкуры, какую носили жители гор, и вёл в поводу вьючного мула.

Посмотрев некоторое время, человек отвернулся и начал спускаться с холма с противоположной стороны – там, где находился водоём с водопадами.

Вскоре он исчез из виду. Я был поражён: значит, битва происходила прямо здесь, в долине, чуть южнее водопадов.

Когда моё внимание вновь обратилось на Уильямса, он заново переживал весь ужас этого кровопролития, этой ненависти.

Он знал, что его пассивность во время войн с индейцами определила условия и надежды его последней, недавно завершившейся жизни, но, как и прежде, не очнулся тогда.

Он снова был вместе со служащим Конгресса и с той женщиной, погибшими рядом, но так и не вспомнил, какова была их миссия.

Уильямс намеревался встретить другого, более молодого человека на вершине холма, в кругу больших деревьев; там его друг должен был очнуться и отправиться в долину на поиски других шестерых, вместе с которыми должен был составить семёрку.

Ей-то и предстояло объединёнными усилиями способствовать избавлению от Страха.

Эта идея, похоже, заставила его обратиться мыслью к более отдалённым временам. Страх был величайшим врагом человечества на всём протяжении его долгой и бурной истории.

Уильямсу, по-видимому, было известно, что нынешняя человеческая культура поляризуется, в этот исторический момент, предоставляя тем, кто стремится к власти, последнюю возможность завладеть ею, использовать новые технологии в собственных целях.

Он метался и корчился, словно в агонии. Он знал, до какой степени важно, чтобы семёрка собралась вместе. Вся история держалась на таких группах.

Только если их образуется достаточно, и только если достаточное число их поймёт Страх, – только тогда поляризация прекратится, а экспериментам, проводимым в долине, будет положен конец.

Медленно, медленно я осознал, что снова нахожусь там, где царил мягкий белый свет. Видения Уильямса закончились, и он быстро растворился в пространстве вместе с другими существами.

Вслед за этим, я ощутил быстрое движение назад, от которого у меня немного закружилась голова, а мысли спутались.

Рядом с собой, справа, я заметил Уила.

– Что случилось? – спросил я. – Куда он делся?

– Не знаю точно, – ответил он.

– А что это с Ним происходило?

Он созерцал свою жизнь в ретроспективе.

Я кивнул.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил он.

– Да. Я знаю, что люди, оказавшиеся на краю смерти, впоследствии часто говорят, что в тот момент вся жизнь промелькнула перед ними. Ты это имеешь в виду?

Уил выглядел задумчивым.

– Да, но возросшая глубина этого ретроспективного обзора оказывает огромное влияние на человеческую культуру. Это ещё одна часть той более высокой перспективы, которую даёт знание Афтерлайфа.

Тысячи людей, по той или иной причине, оказываются на краю смерти, и, когда они делятся пережитым, рассказывают о нём другим, реальность такого обзора жизни становится частью нашего ежедневного понимания.

Мы знаем, что после смерти нам придётся снова обозреть всю свою жизнь и что мы будем страдать и мучиться, сокрушаясь о каждой упущенной возможности, о каждом случае, когда мы могли сделать что-то, но не сделали.

Знание этого заставляет нас более внимательно прислушиваться к «окликам внутреннего голоса» и следовать его подсказкам. С этим знанием мы живём более осознанно.

Мы не хотим упускать ни единого важного события. Мы не хотим страдать, оглядываясь назад и понимая, что упустили ту или иную возможность, что не приняли верного решения.

Вдруг Уил остановился и, склонив голову набок, прислушался. Тут же я испытал уже знакомое ощущение – нечто вроде толчка – в области солнечного сплетения и снова уловил низкий отдалённый гул. Через несколько секунд он стал ослабевать.

Уил оглядывался по сторонам. Белый свет, окружавший нас, словно бы, треснул и покрылся тусклыми серыми прожилками.

– Что бы там ни происходило, оно затрагиваете это измерение! – воскликнул Уил. – Не знаю, сумеем ли мы поддерживать уровень своей вибрации.

Мы ждали, что будет дальше. Серые прожилки мало-помалу исчезли, и нас снова окружал плотный белый свет.

– Помнишь, в Девятом откровении содержится предупреждение, касающееся новых технологий? – спросил Уил. – И вспомни ещё, что сказал Уильямс: – одержимые Страхом пытаются взять эти технологии под свой контроль.

– А что там было насчёт возвращения семёрки? – поинтересовался я. – И насчёт его видений того, что происходило в этой долине в девятнадцатом веке? Уил, я ведь, тоже видел всё это. Что, по-твоему, могут означать эти видения?

Уил посерьёзнел.

– Думаю, мы увидели то, что должны были увидеть. А ещё я думаю, что ты являешься частью этой семёрки. Внезапно, гудение стало заметно усиливаться.

– Уильямс сказал, что мы прежде должны понять этот Страх, – подчеркнул Уил, – чтобы помочь людям избавиться от него. Именно это нам и следует сделать в первую очередь: найти способ понять этот Страх.

Уил едва успел закончить, как вдруг всё моё существо пронизал раздирающий уши звук. Он даже, как бы, толкнул меня назад. Уил протянул мне руку; лицо его исказилось, стало нечётким.

Я попытался схватить его за руку, но он внезапно исчез. Я же, падал куда-то, не контролируя себя, а вокруг кружились и сверкали все цвета радуги.

Преодоление страха

Справившись с головокружением, я обнаружил, что вновь очутился у водопада. Напротив того места, где я находился, под выступом скалы, лежал мой рюкзак – да, именно там я его и оставил. Я огляделся: никаких следов Уила. Что случилось? Куда он делся?

Если верить моим часам, меньше часа прошло с тех пор, как мы с Уилом попали в другое измерение. Вспомнив об этом, я был поражён тем, какое ощущение любви и покоя испытал тогда, почти забыв о своих тревогах и опасениях. Но теперь, тревога вернулась, и всё вокруг казалось потускневшим и немым.

Устало передвигая ноги и чувствуя, как откуда-то из желудка поднимается страх, я добрался до своего рюкзака и поднял его.

Здесь, на скалах, я был слишком на виду, поэтому, решил укрыться среди холмов, находившихся к югу отсюда, пока в голове не созреет план дальнейших действий.

Перевалив через вершину первого холма и начав спускаться вниз по противоположному склону, я вдруг заметил впереди невысокого мужчину лет пятидесяти, поднимавшегося мне навстречу.

Рыжие волосы, жидкая козлиная бородка; одет, как обычно одеваются туристы. Прежде чем я успел спрятаться, он заметил меня и направился прямо ко мне.

Подойдя, он осторожно улыбнулся и заговорил:

– Боюсь, я немного сбился с пути. Не подскажете, как мне вернуться в город?

Я велел ему идти на юг до родника, а далее до реки. Следуя вдоль неё в западном направлении, он должен был выйти к посту рейнджеров.

Мужчина вздохнул с облегчением.

– А я тут недавно встретил одного человека, – он махнул рукой куда-то на восток. – Так вот, этот человек объяснил мне, как добраться до города, но, видимо, я не там свернул. А вы тоже направляетесь в город?

– Да нет. Я ищу одну приятельницу, которая, должно быть, бродит где-то здесь. А кого вы встретили?

– Это была женщина – большеглазая блондинка. Имени я не разобрал – она говорила очень быстро. Это её вы ищете?

– Мою приятельницу зовут Чарлин Биллингс. А эта женщина – может, вы вспомните что-нибудь еще?

– Она говорила что-то о Национальном лесном заповеднике. Я подумал, что она одна из этих исследователей, которые вечно болтаются здесь. Хотя, точно не скажу.

Она предупредила, что лучше бы мне поскорее убраться из долины. Сказала, что должна забрать своё снаряжение, а потом тоже уйдёт. Похоже, она думает, что здесь что-то неладно, что всем угрожает какая-то опасность.

Вообще-то, она мало что сказала, да, честно говоря, я и не слишком понял, о чём речь. – Его тон, видимо, должен был навести меня на мысль, что сам он привык говорить прямо и открыто.

– Похоже, эта женщина и есть моя приятельница, как можно дружелюбнее произнёс я. – Где точно вы её встретили?

Он указал на юг, пояснив, что встретил её примерно в полумиле отсюда. Женщина была одна и потом пошла в юго-восточном направлении.

– Я дойду с вами до родника, – сказал я, подхватывая рюкзак.

Пока мы спускались с холма, мой новый попутчик поинтересовался:

– Если это была ваша приятельница, то куда, по-вашему, она направлялась?

– Не знаю.

– Наверное, в какое-нибудь таинственное место. Искать страну Утопию. – Он цинично усмехнулся. Я понял, что это – крючок с наживкой.

– Возможно, – ответил я. – А вы разве не верите в возможность существования Утопии?

– Нет, разумеется, нет. Это – доисторическое мышление. Это же, просто наивно.

Меня одолевала усталость, и я решил закончить разговор:

– В конце концов, у каждого – своё мнение.

Он рассмеялся:

– Дело тут не в различии мнений, а в фактах. Никакой Утопии не будет. Всё только ухудшается, а не становится лучше. Экономика выходит из-под контроля, и, в конце концов, всё взлетит на воздух.

– Это почему же?

– Да, это элементарная демография. На протяжении большей части нашего века, в западных странах существовал многочисленный средний класс – класс, который возводил в культ порядок и смысл, и свято верил в то, что экономическая система равно хороша для всех.

Но теперь эта вера начинает рушиться. Куда ни глянь, это бросается в глаза. Теперь, с каждым днём всё меньше людей верит в систему или играет по правилам. А все потому, что средний класс сокращается.

Развитие технологии обесценивает труд и способствует расслоению общества на две группы – имущих и неимущих: тех, у кого в руках капиталы, приводящие в движение мировую экономику, и тех, кто обречён обслуживать их.

Прибавьте к этому деградацию образования, и вы увидите всю серьёзность проблемы.

– Это звучит весьма цинично, – заметил я.

– Зато, это – правда. Такова уж наша действительность. Там, за пределами этой долины, большинство людей вынуждено затрачивать всё больше усилий для того, чтобы просто выжить.

Куда ни глянь – везде сплошные стрессы. Нервы у всех на пределе. Никто не чувствует себя в безопасности, а ведь, самое худшее ещё не началось. Происходит демографический взрыв, а развитие технологии даже опережает прирост населения.

При таком положении вещей, дистанция между образованными и необразованными будет всё больше увеличиваться, и имущие будут контролировать всё большую часть мировой экономики, в то время как среди неимущих будут расти преступность и наркомания. А что, по-вашему, ожидает слаборазвитые страны? – продолжал он.

– Большая часть Ближнего Востока и Африки уже находится в руках религиозных фундаменталистов, цель которых уничтожение организованной цивилизации, которую они считают империей сатаны, и замена её некой извращённой теократией, где религиозные лидеры руководят всем и вполне законно могут приговаривать к смерти тех, кого считают еретиками, независимо от их гражданства, подданства и местонахождения.

Казалось бы, кем надо быть, чтобы согласиться с подобной бойней во имя духовности? А ведь, с каждым днём, всё больше народов делает это. В Китае, например, до сих пор практикуется умерщвление новорождённых девочек. Вы можете поверить в такое?

Говорю вам: закон, порядок и уважение к человеческой жизни доживают последние дни. Человечество вырождается, превращаясь в завистливую и мстительную толпу, которой правят злобные шарлатаны. И остановить это, по всей вероятности, уже нельзя.

Но, знаете что? На самом-то деле, на это всем наплевать. Всем! Политики ничего не хотят делать. Их волнует лишь собственная власть и то, как её удержать.

Мир меняется чересчур быстро. Никто не поспевает за ним, и именно это заставляет нас искать лидера и как можно скорее хватать всё, что плохо лежит. Подобным мышлением заражена вся цивилизация, представители всех профессий.

Он перевёл дух и взглянул на меня. Я как раз остановился на вершине одного из холмов, чтобы полюбоваться предзакатным небом, и мы встретились с ним глазами.

Похоже, он вдруг понял, что чересчур увлёкся своей тирадой; и, в этот момент, он показался мне очень знакомым. Я представился, и в ответ он назвал свое имя: Джоэл Липском.

Ещё несколько долгих мгновений мы смотрели друг другу в глаза, но ничто не указывало, что этот человек знает меня. Почему мы встретились в этой долине?

Не успел этот вопрос сложиться у меня в голове, как я уже знал ответ. Он описал словами видение Страха, о котором упоминал Уильямс. У меня по спине пробежал холодок. Этому было предначертано случиться.

Я посмотрел на него по-новому, серьёзно:

– Вы действительно думаете, что всё так плохо?

– Да, абсолютно, – ответил он. – Я журналист, а вы сами можете видеть, что это отношение сделало с нашей профессией. В прошлом мы, по крайней мере, пытались делать свою работу честно.

А теперь что? Сплошная погоня за сенсациями. Никто более не ищет правды и не стремится донести её до читателя в первозданном виде.

Журналисты заняты поиском жареных фактов; если только в воздухе запахло скандалом – они готовы зарыться в грязь по уши, лишь бы раздобыть что-нибудь эдакое.

Даже бездоказательные обвинения всё равно публикуют: газетам нужен рейтинг и тираж. В мире, где все либо онемели, либо посходили с ума, единственное, что можно продать, – это сенсация, и чем невероятнее, тем лучше.

И очень жаль, что этот вид журналистики всё больше укореняется. Молодой репортер, видя всё это, делает вывод: чтобы выжить в бизнесе, необходимо принять правила игры.

А если нет, думает он, его раздавят, отбросят на обочину. Вот что приводит к фабрикации, так называемых, журналистских расследований. И это случается каждый день.

Мы продолжали двигаться на юг, спускаясь по скалистому склону.

– Да и в других профессиях та же беда, – снова заговорил Джоэл. – Господи, да взгляните хотя бы на адвокатов. Может, и были времена, когда работать в суде что-то да значило, ибо, обе стороны уважали правду и закон.

А что теперь? Вспомните эти нашумевшие процессы над известными людьми, которые в подробностях освещало телевидение.

Адвокаты теперь делают всё, что в их силах, для того, чтобы обойти правосудие, шельмуя его, – намеренно пытаясь убедить судей поверить в гипотезу, когда нет явных доказательств.

При этом, эти, с позволения сказать, адвокаты отлично понимают, насколько их гипотеза лжива. И всё это – лишь для того, чтобы избавить кого-то от заслуженного наказания.

А другие законники, комментируя их действия, утверждают, что это обычная практика, и притом, вполне оправданная, при нашей весьма далёкой от совершенства системе законов.

Она провозглашает право каждого на справедливый суд. Но где те адвокаты, которые действительно гарантируют справедливость и корректность, а не искажают правду и не подрывают закон, чтобы любой ценой освободить своего клиента от ответственности?

Спасибо телевизионщикам – хоть они показывают эту мерзость во всей красе. Хороши адвокаты – заботятся о своей репутации только ради того, чтобы иметь возможность требовать более высокие гонорары!

А причина подобной наглости проста: они думают, что всем на это плевать. И очевидно, так оно и есть. Так все поступают.

Мы срезаем углы, стремимся к увеличению краткосрочной прибыли вместо долгосрочной, а всё почему? Да потому, что в глубине души, может быть, даже не отдавая себе отчёта в этом, не верим, что наш успех будет длительным.

И мы делаем это, даже если приходится подводить тех, кто нам верит, и попирать интересы других.

В скором времени все тонкие условности и соглашения, на которых держится цивилизация, будут полностью растоптаны.

Подумайте, что произойдёт, когда безработица в городах достигнет определённого уровня. Преступность уже вышла из-под контроля.

Полицейские больше не хотят рисковать жизнью ради публики, которой всё равно наплевать на спектакль.

Кому охота дважды в неделю получать взбучку от какого-нибудь законника, которому нет дела до правды, или, хуже того, корчиться от боли, истекая кровью где-нибудь в тёмном переулке, когда это никого не волнует?

Уж лучше смотреть на всё сквозь пальцы и постараться прожить эти двадцать лет, как можно спокойнее, а может, даже урвать пару-тройку взяток на стороне. Вот так и вертится эта карусель. Что может её остановить?

Он умолк, и я на ходу оглянулся на него.

– Наверное, вы думаете, что этому положит конец некое духовное возрождение? – спросил он.

– Надеюсь, что да.

Он задержался, перелезая через поваленное дерево, потом догнал меня.

– Послушайте, – снова заговорил он, – я, одно время, интересовался всей этой чепухой, этой идеей насчет цели, судьбы и Откровений. Я даже заметил кое-какие интересные совпадения в собственной жизни.

Но я решил, что всё это – бред. Человеческий мозг способен вообразить любую глупость; мы даже не понимаем, что делаем это. А когда начинаешь заниматься этим вплотную, все эти разговоры о духовности выливаются просто в какую-то заумную риторику.

Я хотел было возразить, но потом передумал. Интуиция подсказала мне, что лучше дослушать его до конца.

– Да, – согласился я. – Пожалуй, временами это выглядит именно так.

– Взять, к примеру, то, что я слышал об этой долине, – продолжал он. – Раньше я прислушивался к этой чуши. А это – просто долина, заросшая деревьями и кустарником; таких, как она, тысячи.

Он похлопал рукой по стволу большого дерева, мимо которого мы проходили.

– Вы думаете, этот Национальный лесной заповедник выживет? Бросьте! Это при том-то, как люди загрязняют океаны и отравляют природу рукотворными канцерогенами? И изводят древесину на бумагу и другие вещи?

Это местечко тоже превратится в свалку, так же, как и вся остальная планета. На самом-то деле теперь никому нет дела до деревьев.

А иначе как, вы думаете, правительство строит здесь дороги на деньги налогоплательщиков, а потом продаёт древесину ниже рыночной стоимости? Или обменивает самые лучшие, самые красивые участки земли на бросовые где-нибудь в другом месте, лишь бы ублажить разработчиков?

Вы, вероятно, думаете, что в этой долине происходит нечто мистическое. Всем хотелось бы, чтобы происходило что-то эдакое, особенно если учесть снижающееся качество жизни. Но, на самом деле, не происходит ничего эзотерического.

Мы – просто животные, достаточно умные и достаточно невезучие, чтобы представить себе, что мы, якобы, живём; а потом мы умрём, даже не узнав, чего ради, собственно, жили.

Мы можем изображать из себя всё что угодно, желать чего угодно, но суть нашего существования в том, что мы не можем знать ничего.

Я снова взглянул на Джоэла:

– Вы что – вообще не верите ни в какую духовность?

Он рассмеялся:

– Если Бог существует, то это какой-то чудовищно жестокий Бог. Какая уж тут духовность! Откуда ей взяться? Вы только посмотрите на мир.

Какой Бог мог сотворить такое жуткое место, где дети умирают ужасной смертью от землетрясений, бессмысленных преступлений и от голода? И это при том, что рестораны каждый день выбрасывают на свалку тонны еды!

Хотя, – добавил он, подумав, – может, так и должно быть. Может, в этом и заключается Божий промысел. Может, и правы все эти умники, полагающие, что жизнь и история не более чем тест на наличие веры: вот ты спасёшься, а ты – нет.

Своего рода Божественный план уничтожения цивилизации, имеющий целью отделить истинно верующих от порочных. – Он попытался было изобразить улыбку, но она растаяла, как только он вновь погрузился в свои мысли.

В конце концов, он прибавил шагу, чтобы не отставать от меня. Мы вступили на луг, заросший высокой травой; в четверти мили от нас я увидел воронье дерево.

– А знаете, – снова заговорил Джоэл, – что, по мнению этих умников, происходит в мире? Несколько лет назад я занимался изучением этих вещей, и это было действительно впечатляюще.

– Нет, не знаю, – ответил я, знаком прося его продолжать.

– Они занимаются изучением пророчеств, скрытых в Библии, особенно в Книге откровений. Они считают, что нам довелось жить в последние дни (так они это называют), то есть, в то время, когда все пророчества сбудутся.

Суть их идеи в следующем: история, наконец-то, подготовила всё для возвращения Христа и установления Царствия Небесного на Земле. Но до этого, Земле надлежит пройти через ряд войн, природных катастроф и других апокалиптических ужасов, предсказанных в Священном писании.

А поскольку они знают все предсказания назубок, то только тем и занимаются, что пристально следят за происходящими в мире событиями: а сейчас у нас по расписанию то-то и то-то!

– И что же у нас стоит следующим по расписанию? – спросил я.

– Мирный договор на Среднем Востоке, который позволит воссоздать Иерусалимский храм. Через некоторое время после этого, начнётся массовое взятие живыми на небо истинных верующих, кто бы они ни были, и так все они исчезнут с лица Земли.

Я остановился и пристально взглянул на него:

– Они думают, что эти люди начнут исчезать?

– Да. Об этом говорится в Библии. Затем придёт великая беда – семилетний период, когда все врата и двери ада распахнутся для тех, кто остался на Земле.

Всё должно развалиться: колоссальные землетрясения разрушат экономику, повышение уровня океанов уничтожит города. Плюс беспорядки, преступность и всё прочее.

Потом, появится политик – возможно, в Европе, – который предложит план, как склеить разбитый горшок; но, чтобы сделать это, он, разумеется, должен обладать высшей властью.

Этот план будет включать в себя создание централизованной электронной экономики, координирующей торговлю в большинстве районов мира.

Однако, для того чтобы участвовать в ней и иметь возможность пользоваться преимуществами автоматизации, каждому придётся принести этому лидеру клятву на верность и позволить вживить себе в руку чип, с помощью которого будут регистрироваться все его экономические действия.

Этот антихрист сначала защитит Израиль и будет способствовать заключению мирного договора, а потом перейдет в наступление, дав старт мировой войне, в которую окажутся вовлечены исламские страны, Россия и, наконец, Китай.

Согласно пророчествам, как раз в тот момент, когда Израиль будет находиться на грани падения, ангелы Господни снизойдут на Землю и выиграют войну, после чего установят духовную утопию, которая продлится тысячу лет.

Он прокашлялся и взглянул на меня:

– Вы зайдите когда-нибудь в магазин религиозной литературы и посмотрите по сторонам. Там все книги сплошь посвящены этим пророчествам – даже романы, причём, их становится всё больше.

– Вы полагаете, эти специалисты по концу времён правы?

Он покачал головой:

– Не думаю. Единственное пророчество, которое действительно оправдывается в этом мире, – это человеческая жадность и коррупция. Может, и правда появится какой-нибудь диктатор и заберёт всё в свои руки, но только потому, что он придумает способ, как извлечь выгоду из хаоса.

– Думаете, это произойдёт?

– Не знаю. Но я скажу вам одну вещь.

Если по-прежнему будет продолжаться распад среднего класса, если бедные будут становиться ещё беднее, а преступность в городах внутри страны повысится и выплеснется за их пределы и если, в довершение всего, случится, скажем, ряд крупных природных катастроф и в целом, хотя бы на время прекратится экономический рост, появятся банды голодных мародёров, терроризирующих население и сеющих повсюду панику.

Перед лицом такого разгула насилия, если появится некто и предложит способ спасти нас, уладить всё, взамен прося лишь отказаться от некоторых гражданских свобод, я не сомневаюсь, что мы пойдём на это.

Мы остановились и попили воды из моей фляги. В полусотне ярдов впереди маячило воронье дерево.

Тут я насторожился, ощутив знакомый гул, идущий издалека. Джоэл, сощурившись, внимательно смотрел на меня:

– К чему это вы прислушиваетесь?

Обернувшись, я взглянул на него в упор:

– Это какой-то странный шум – гул, гудение. Может быть, здесь, в долине, проводятся какие-нибудь эксперименты?

– Какие эксперименты? Проводятся – кем? Почему я ничего не слышу?

Я собирался сказать ему больше, но тут раздались другие звуки. Мы оба прислушались.

– Это машина, – сказал я.

Два серых джипа, появившиеся с запада, катили прямо на нас. Неподалёку росло несколько высоких кустов шиповника, и мы укрылись за ними. Машины прошли в сотне ярдов, от нас и направились на юго-восток, по той же самой тропе, которой придерживался ранее виденный мною джип.

– Не нравится мне это, – заметил Джоэл. – Кто это был?

– Во всяком случае, не Служба леса, а всем остальным въезд сюда запрещён. Думаю, это люди, связанные с экспериментом.

На лице Джоэла отразился ужас.

– Если хотите, можете добраться до города более прямым путём, – предложил я. – Идите на юго-запад, ориентируясь вон на тот гребень. Примерно, через три четверти мили выйдете к небольшой реке, и тогда идите вдоль неё на запад до самого города. Думаю, успеете ещё до темноты.

– А вы не пойдёте?

– Пока нет. Мне нужно идти на юг, к реке, и там подождать моего друга.

Джоэл наморщил лоб:

– Они не могут проводить эксперимент без ведома Службы леса.

Знаю.

– Вы ведь, ничего не можете сделать, правда? Тут слишком серьезные дела.

Я не отвечал, охваченный внезапной тревогой.

Джоэл мгновение прислушивался, потом сорвался с места и быстро зашагал в направлении долины. Один раз он оглянулся и кивнул мне головой.

Я смотрел на него, пока он не пересёк луг и не исчез за деревьями леса, затем сам торопливо зашагал на юг, снова думая о Чарлин. Что она делала здесь, куда направлялась? Ответа я не знал.

Поднажав, я добрался до реки за полчаса. Теперь солнце скрывала гряда туч, висевших над горизонтом на западе, и в этом мрачном освещении лес выглядел серым и зловещим.

Я был потный, грязный, уставший, а разглагольствования Джоэла и появление джипов вовсе испортили мне настроение.

Может быт, сейчас у меня имелось уже достаточно доказательств, чтобы обратиться к властям; может быть, именно таким образом я сумел бы лучше всего помочь Чарлин.

У меня в голове вертелось несколько вариантов дальнейших действий, но все они требовали возвращения в город.

Лес по обоим берегам реки был негустой, поэтому я решил перейти её здесь, а потом пройти через более густой лес на другом берегу, хотя и знал, что эта территория является частной собственностью.

Едва успев перебраться через реку, я резко остановился и, вновь заслышав звук джипа, бросился бежать. Через полсотни футов земля вдруг резко вздыбилась валунами и скалами высотой футов в двадцать.

Быстро вскарабкавшись на них, я сделал несколько торопливых шагов и, увидев нагромождение крупных камней, решил побыстрее перемахнуть через них.

Когда моя нога задела верхний камень, он вдруг заскользил вниз, увлекая за собой меня и приведя в движение всю кучу.

Сильно ударившись бедром, я свалился в неглубокий овражек, а здоровенные валуны, по два-три фута в диаметре, продолжали нестись прямо на меня.

Я только успел перекатиться на левый бок и выставить вперед руки, но знал, что избежать столкновения не удастся.

И вдруг, уголком глаза я заметил что-то белое, полупрозрачное, колышащееся передо мной. Одновременно я испытал необычное ощущение: что-то сказало мне, что громадные камни каким-то образом минуют меня.

Закрыв глаза, я услышал, как они с грохотом обрушиваются по обе стороны от меня. Я медленно открыл глаза и всмотрелся сквозь ещё не осевшую пыль, отирая с лица грязь вместе с каменной крошкой. Валуны лежали совсем рядом со мной.

Как это случилось? Что было то белое, полупрозрачное?

Несколько секунд я тупо смотрел перед собой, потом заметил легкое движение за одним из камней. Молоденькая лесная кошка вышла из-за него и уставилась своими круглыми глазами прямо мне в глаза.

Я видел, что котёнок уже достаточно большой, чтобы убежать, но он не уходил, продолжая пристально смотреть на меня.

Неподалеку послышался шум приближающейся машины. Котёнок одним прыжком скрылся в лесут а я, вскочив на ноги, пробежал несколько шагов и плюхнулся на другой камень.

Левая нога при этом подвернулась, и острая боль пронзила её до самого бедра. Преодолев ползком пару ярдов, я оказался среди деревьев и приник к земле за огромным дубом.

Машина доехала до реки, остановилась, а через несколько минут, снова рванула с места, направляясь на юго-восток.

С колотящимся сердцем я сел и с трудом стащил с ноги высокий ботинок, чтобы осмотреть лодыжку. Она уже начала распухать. Этого мне только и не хватало, подумал я.

Поворачиваясь, чтобы поудобнее вытянуть ногу, я вдруг заметил женщину, наблюдавшую за мной. Она была всего футах в тридцати от меня. Когда она начала приближаться ко мне, я похолодел.

– Вы в порядке? – спросила она. В голосе её звучало беспокойство. Это была высокая негритянка лет сорока.

Её одежду составляли свободная футболка, джинсы и кроссовки. Пряди тёмных волос, выбившиеся из «хвоста» на затылке, покачивались у висков. В руке она держала небольшой зелёный рюкзак.

– Я сидела там и видела, как вы свалились, продолжала она. – Я врач. Хотите, я взгляну на вашу ногу?

– Буду вам очень признателен, – пробормотал я, ещё не веря в возможность подобного совпадения.

Опустившись на колени рядом со мной, она осторожно ощупала мою ногу, одновременно оглядываясь по сторонам.

– Вы здесь один?

Я поведал ей лишь о поисках Чарлин. Женщина сказала, что не встречала никого, кто мог бы быть похож на неё, её манера говорить и то, что потом она назвала свое имя – Майя Пондер, убедили меня, что ей вполне можно доверять. Я тоже представился и сказал, где живу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ярд – 0,91 метра.

Вернуться

2

Акр – 0,4 гектара.

Вернуться

3

Афтерлайф (англ.) – буквально: после жизни. (Примеч. переводчика).

Вернуться