Пьер Синьяк
Жемчуг перед свиньями

Посвящается Фюванне, которая любит «черные» феерии

Четверг, 24 октября 1929 года

– Стой, папа, стой! – завопил Ромуальд и, вытянув руки, бросился к королю спичек двухразового использования.

Но было уже слишком поздно. Крупный промышленник Иоахим Мюзарден де Фальгонкуль, десятью годами ранее покинувший Францию и составивший себе состояние в Америке, уже перешагнул оконное ограждение в номере, взятом им поутру на восьмом этаже гостиницы «Уолдорф Астория». Ручонки мальчишки – а Ромуальду было тогда всего четыре года – не в силах были удержать известного финансиста за полы приличествовавшего ему редингтона, и знаменитый Мюзарден провалился в пустоту. Покружившись в воздухе, тело шлепнулось на тротуар: череп треснул словно переспелый плод, а раздутый живот любителя пива лопнул, кишки вывалились наружу и свернулись на асфальте наподобие связки сосисок на витрине колбасной лавки. Он упал как раз между биржевым маклером с Уолл-Стрит, который, тоже разорившись, на свой страх и риск торговал на улице леденцами, и королем восковой мастики для полов Пьерпоном Эдгаром Хайтнингбладом, который опустился до состояния последнего бродяги и спал в это время, закутавшись в газеты, у стены гостиницы.

Несколько прохожих и двое полицейских, подтянув брючины, чтобы не испачкать их в луже крови, бросились к расползшемуся телу, а наверху, у окна, где разыгралась трагедия, осиротевший малыш душераздирающе звал папу.

Полицейские с помощью тех, кто посмелее, оттащили окровавленный труп к груде других, ему подобных – останкам тех, кто покончил с собой в то утро, узнав о своем внезапном разорении. (Все утро, с шести до одиннадцати, стоял небывалый спрос на номера и апартаменты на верхних этажах гостиницы «Уолдорф»). Кто-то из полицейских вызвал карету скорой помощи – врач был явно ни к чему, но не на багажной же тележке везти в морг тела разорившихся миллиардеров.

Иоахим Мюзарден де Фальгонкуль, выходец из старинного и знатного, но разорившегося рода Лотарингии и Франш-Контэ, в 1919 году сел на корабль и отправился в Америку. Там он женился, и в 1925 году родился Ромуальд. (В том же году Иоахим овдовел. Его жена, перебрав спиртного, что, увы, и раньше частенько случалось, упала во время экскурсии в Ниагарский водопад). Он быстро сколотил себе состояние на спичках, но тут пришел этот ужасный день – черный Четверг. В первые же часы биржевого краха акции Мюзардена упали на сорок четыре пункта. Когда-то Мюзарден выпустил на мировой рынок знаменитые спички, каждой из которых можно было воспользоваться дважды, их еще, вероятно, помнят те, кому сейчас за семьдесят. С одного конца спички, и в этом нет ничего нового, была серная головка, а хитрость заключалась в том, что находчивый Мюзарден додумался поместить вторую такую головку посредине спички. Ведь, гениально, не так ли? Чиркаешь спичку как обычно, но не даешь ей долго гореть и нужно успеть ее загасить прежде, чем огонь дойдет до другой головки, той, что посредине. Несколько миллиметров обгоревшего кончика легко обламываются ногтем – и вы становитесь счастливым обладателем ставшей немного короче, но снова годной к употреблению спички. Краткое пояснение по пользованию спичками было наклеено на каждом коробке. Сначала Мюзарден продавал свои спички по цене в два раза превышавшей стоимость обычного коробка, но тут он ошибся в расчетах: люди предпочитали покупать спички, которые служат лишь единожды – как единожды поступаются честью герои Паньоля. В 1924 году Мюзардену пришла в голову счастливая мысль продавать свои двухразовые спички по цене обычных. И тогда его спички стали пользоваться бешеным спросом. В этом даже видели своего рода снобизм, а искусство загасить прежде, чем огонь успеет дойти до второй серной головки стало своего рода игрой в университетах, на заводах – во время обеденного перерыва – и в тюрьмах Америки. Симпатичное племя взрослых детей нашло в них новую для себя забаву.

Но всего за семь минут в тот черный четверг двадцать пять тысяч акций компании Мюзардена по производству спичек, любовно прозванных «мюзи», стали на бирже невостребованными. Сам себя сделавший француз, как и его в одночасье разорившиеся друзья – магнат консервов из куриных потрохов Херстгью и король утюгов на батарейках Гноустолл – пытался торговать яблоками на улице, но больше двух часов он не выдерживал. Перспектива поселиться вместе с сыном в «гувервиле» ужасала его, а от благотворительной похлебки, за которой он вместе со своими друзьями, вчерашними миллиардерами, ходил несколько раз в день, его просто тошнило – даже рабочие заводов Форда не стали бы ее есть. И тогда Мюзарден начал подумывать – он потерял ни много ни мало 750 миллионов долларов – а не нырнуть ли ему на своем двенадцатицилиндровом – вместе с мальчуганом – в какую-нибудь пропасть в Нью-Мексико, прыгнуть на скорости 100 километров в час в какой-нибудь каньон; потом пришла мысль броситься вниз головой с небоскреба на берегу озера Мичиган. В конце концов он последовал примеру Мак Хадсела – бумажные мочалки, – ставшего за два часа бедным, как Иов, и снял номер на восьмом этаже «Уолдорфа». Сын, если захочет, может пойти вслед за ним… После меня хоть потоп…

Но мальчик остался у окна. У Ромуальда не было желания покончить с собой. В этом возрасте других забот хватает.

Ромуальда Мюзардена де Фальгонкуля отправили во Францию, и там его приняла у себя бабушка с отцовской стороны, старая дама, жившая в бедности в почти полностью развалившемся родовом замке, расположенном между городами Грей и Везуль в департаменте Верхняя Сона. И юный отпрыск стал ходить в школу вместе с деревенской детворой и вскоре забыл Америку с ее великолепием и коварством.

Четверг, 24 октября 1969 года

Прекрасным осенним днем, таким солнечным и теплым, будто все еще стояло лето, которое, казалось, так и будет тянуться до самого дня Всех Святых, по узкой извилистой дороге в департаменте Верхняя Сона неспешно катил фургончик Ромуальда Мюзардена. Было около четырех часов пополудни. На какое-то мгновение красота мест, где он провел детство, заставила Ромуальда забыть о своих заботах. Он вел машину, спокойно держа руки на руле и насвистывая «Маленькую ночную серенаду».

Огромный полуразвалившийся замок Фальгонкуль, куда сорок лет назад вернулся последний из Мюзарденов, все же еще стоял, тщетно ожидая, что его занесут в список исторических памятников. Старый дом был неподалеку. «Почему бы мне и не завернуть туда?» – подумал сын человека, в тот черный четверг покончившего с собой.

У въезда в какую-то дыру он остановился около кафе, чтобы обдумать этот вопрос за стаканчиком белого вина из Кот-Дор, соседнего департамента, куда местные жители охотно ездили запастись вином.

В кафе не было никого, если не считать навалившегося на стойку и похожего на огромного спящего крокодила хозяина, старого бурдюка с вином, в маленькой засаленной фуражке на голове с гипертрофированным черепом. Приоткрыв один глаз, он наблюдал за клиентом, фургончик которого стоял перед бистро. Ромуальду было в то время немногим более сорока. Худощавый, стройный, подвижный – он выглядел юношей: невысокого роста – он носил ботинки на толстом каблуке чтобы казаться повыше. Ходил он быстро перебирая ногами, ставя одну перед другой, словно, Бог знает почему, вынужден был ходить по строго намеченной мелом прямой – как канатоходец по канату, только быстрее. И размахивая при этом согнутыми руками с торчащими в стороны локтями словно их обладатель участвует в забеге по маршруту Париж-Страсбург. Такая походка придавала Ромуальду Мюзардену вид человека делового и занятого. Подвижное тело было словно составлено из шарниров и резко выступающих частей – лопаток, коленей, адамова яблока и т. д.,– а венчала его затаившаяся в ожидании лучшей участи голова с иссиня черными волосами, напомаженными как у Рудольфо Валентино. На бледном лице, выражавшем в одно и то же время радость и печаль, с большими голубыми глазами, обведенными темными кругами, узким лбом и маленьким орлиным носом выделялись только ярко-красные губы. Несмотря ни на что – интересное лицо, и ничего вампирического во взоре. Костюм из черной саржи, блестящий сверх всякой меры, белая рубашка сомнительной свежести, если не сказать просто грязная. От этого человека пахло потом, на подбородке, который никогда не бывал чисто выбритым, торчали седоватые волоски. Огромный галстук-бабочка, покачиваясь, цеплялся за ворот засаленой рубашки. Отложными манжетами, наверное, были обтерты столы всех бистро Парижа и его пригородов: радужные разводы, словно вышедшие из-под кисти художника-набиста[1] – разводы, полученные благодаря усердному смешиванию паршивого вина, горчицы, соуса бешамель и клубничного джема. В нем чувствовался завсегдатай самых дешевых забегаловок, таких, в которых столы никогда не вытирают – тут мы верны традициям, – а тарелки несут на себе какое-то воспоминание. В грязную бабочку была воткнута самая что ни на есть дурацкая булавка. Добавьте ко всему этому слащавый голос и высокомерный вид, говоривший о сидевшей в нем мизантропии и нескрываемом отвращении к роду человеческому.

В четырнадцать лет, после того как отдала Богу душу старая дама, последняя из рода Мюзарденов, воспитывавшая среди крыс, сов и пауков вернувшегося в Фальгонкуль Ромуальда, он был вынужден бросить учение. В 1940 году он покинул деревню и отправился в Париж добывать себе хлеб насущный. Сначала уборщиком на заводе, затем рабочим, а потом пошел вверх по социальной лестнице и стал служить посыльным в конторе Тартинела и Майякура, щеточных фабрикантов с улицы Тампль. Вплоть до призыва в армию (разряд 46/1). А потом он выучился на фотографа на вечерних курсах при мэрии тринадцатого округа и очень быстро нашел себе место у Баленкена и Люэ, известных торговцев почтовыми открытками. Теперь он, уложив все необходимое для съемок в свой фургончик, целыми днями колесил по дорогам, выискивая исторические, занимательные или просто красивые виды и снимая их для своих патронов. Жизнь довольно вольная, и начальство не стоит за спиной. Зарабатывал он не слишком-то много, но знал, что однажды, совсем скоро – он в течение двадцати лет лелеял эту надежду – он снова займет подобающее ему место в жизни. Потомок настоящих аристократов, он вернет себе достояние своих предков, владельцев замка Фальгонкуль. Он еще вернется в Кьефран, где в детстве его постоянно унижали малолетние негодяи, бросаясь в него камнями и то и дело подстраивая жестокие каверзы. Он, отпрыск славного, пусть и разорившегося рода, разбогатев, снова поселится в деревне, и тогда этим неучам придется научиться его уважать и, следуя древнему обычаю, снимать шляпу при виде Мюзардена и низко кланяться ему.

Но замок предков стоял в руинах, практически непригодный для жилья, и не с его доходами, на тысячу-другую превышающими минимальную заработную плату, начинать сызнова жизнь, о которой он так мечтал – жизнь дворянина в собственной усадьбе. Нужно было гдето найти первоначальный капитал. На восстановление замка, владельцем которого он все еще являлся. Водвориться на собственных землях и, став вновь настоящим Мюзарденом де Фальгонкуль, выдвинуть свою кандидатуру в депутаты или сенаторы, заполучить должность в том же духе, а потом так развернуться, что местные прохвосты от злости на стенку полезут. Хотя, даже если он и сумеет добиться своей цели, эти недоумки, живущие под сенью башен Фальгонкуля, еще не готовы к тому, чтобы были у них современные дороги, водопровод, сельскохозяйственные кооперативы и другие блага, благодаря которым деревня и вся округа приобщатся к цивилизации. Сейчас, если полученные им сведения верны, от Кьефрана был свой депутат-социалист, который пытался вытащить десяток деревенек этого захолустья из их вековечного прозябания. Надо будет как можно скорее положить всему этому конец. Эти слизняки так и будут прозябать и сидеть по уши в дерьме, и не скоро еще наступит тот день, когда он, если станет их избранником, осушит болото – а оно, не стоит этого забывать, принадлежит ему – и на его месте устроит искусственное озеро или еще что-нибудь в этом роде для привлечения туристов. Да эти олухи ничего другого кроме нищеты и не заслуживают.

Думая о том, как он отомстит всем этим тварям, а месть эта, как он чувствовал, не за горами, Ромуальд коснулся рукой того места на лбу, где когда-то была шишка и гноящаяся рана, а все оттого что накануне его отъезда в Париж на заработки эти недомерки забросали его острыми камнями, чуть не убив при этом и чуть-чуть не выбив ему глаз. Они ему за это еще заплатят. Ненависть отразилась у него на лице, и хозяин бистро обеспокоенно поглядел на него.

– Сколько с меня, дружище?

Ромуальд был вежлив с пройдохой. Он всегда был любезен со скотами. Фальгонкуль совсем рядом. Километров десять-пятнадцать. Трактирщик, небось, родом из тамошних крестьян.

Ромуальд небрежно бросил пятифранковую монету на стойку, покрытую винными пятнами – это в порядке вещей, – а вдобавок еще и коричневатыми разводами от глины и навоза. Сельские пьянчуги в вельветовых куртках, должно быть, возили по стойке локтями, нудно и злобно перепевая привычный вздор о постоянно растущих ценах на зерно и молодняк – мол, это их разорит.

«Уж если мне удастся стать вашим депутатом, не надейтесь, сволочи, что цены снизятся» – подумал про себя Ромуальд.

– Что у вас новенького, любезнейший? – спросил странствующий фотограф. – Есть здесь что-нибудь приметное для съемки?

– То есть…

Он объяснил сонливому крокодилу, кем он работает, чем на жизнь зарабатывает, рассказал про открытки и все такое прочее.

– Памятников здесь никаких нет, – отвечал простофиля, – разве что намогильные у нас на кладбище. Но если вы проедете до Мон-Су-Водрей, что за лесом Шо…

Ромуальд принял высокомерный вид.

– Памятник Жюлю Греви? Нет, друг мой, не пойдет, его уже снимали.

Но никто и никогда этот памятник не фотографировал. В архивах торгового дома «Баленкен и Люэ» не было ни единого снимка памятника Греви, того самого, зять которого торговал из-под полы наградами, но не имело никакого смысла сообщать этому грязному плуту, что он, Ромуальд Мюзарден, никогда, совершенно никогда не станет фотографировать эту республиканскую сволочь. Ромуальд был монархистом до мозга костей. Став кандидатом в депутаты, он немножечко сплутует и для своих обращений найдет что-нибудь в социалистическом духе, чтобы понравиться людям этих отсталых, но и, вот ведь что забавно, приобщенных к современности мест. Телевидение забило здесь людям голову целой уймой всяческих передовых идей, и к несчастью идет это быстрее чем с неграми через книги. В наши дни деревенские много чего знают.

– Есть еще замок Обуантро в двух лье отсюда. С часовней времен Ренессанса и красивым прудом.

Ромуальд подумал, что у него еще есть время, до того как отправиться в Кьефран, поснимать местную достопримечательность. При мысли, что он снова окажется в родной деревне, в которой не бывал со времени своего отъезда весной сорокового года, его охватило волнение. Остановка в замке Обуантро даст ему возможность снять напряжение.

Испросив на то разрешение у графа, Ромуальд установил свой штатив в парке, разбитом во французском стиле и запечатлел замок и пруд. После этого владелец замка угостил его стаканчиком мадеры в огромной библиотеке. Мелкопоместный дворянин, хотя и вполне демократичный – высокий одеревенелый старик, бледный и с седой бородой, одетый в поношенный охотничий костюм – с любопытством и живой искрой в глазах рассматривал Ромуальда. Поначалу разговор шел как бы ни о чем, но потом Ромуальд попросил графа соблаговолить раскошелиться на благородное дело. В двух словах он объяснил владельцу замка, что является членом и казначеем организации «Движение монархистов за цивилизацию» и показал свой членский билет, в правом верхнем углу которого на фоне карты Франции была изображена сидящая девушка в национальном костюме и с лилией в руке.

– Мсье граф, мы крайне нуждаемся в средствах.

– Вы и впрямь верите, мой юный Друг, что чего-нибудь добьетесь? Здесь же почти не осталось монархистов… Но конечно же, Боже мой, вот, возьмите хоть это.

Он открыл шкатулку и протянул Ромуальду 500 франков.

«Сказать ему или нет?» – не раскрывая рта, соображал фотограф целых три минуты, показавшихся ему нескончаемыми. Мозг его лихорадочно работал. Пока Ромуальд раздумывал, хозяин дома вежливо ждал, когда же он соизволит убраться прочь. Бледное лицо старика сделалось еще суровее от появившейся на нем печати надменности и брезгливости, и по тому, как он барабанил пальцами по подлинному столику времен Директории, чувствовалось охватившее его нетерпение.

Уже тридцать лет Ромуальд носа не казал в эти края. Может, граф был знаком с его отцом?

– Я Ромуальд Мюзарен де Фальгонкуль, – пролепетал заштатный фотограф.

– Кто вы? – вздрогнул владелец замка.

– Сын барона Мюзардена…

– Что за чушь вы мне тут несете? – с раздражением и презрением в голосе произнес граф.

– Не соизволите ли взглянуть на мое удостоверение личности?

Поместный дворянин посмотрел на стоптанные башмаки Ромуальда, купленные в супермаркете за четыре тысячи монет: башмаки горемыки, паршивца, не знающего Бога, не имеющего ни дома, ни семьи.

– Выход у вас за спиной, приятель.

– Умоляю вас, поверьте мне…

– Охотно вам верю, досточтимый мсье. Но ваш отец, мсье, самоубийца, а в моем доме строго придерживаются католической веры. Сделайте милость, уйдите. Боже мой, до чего вы докатились! Какая была гордая и благородная семья… И зачем вашему отцу было ехать в Америку? Что, он не мог жить здесь, среди своих, жениться на местной девушке?

– А вы не знаете, э… замок моих предков все еще цел? – и не думая тронуться с места спросил Ромуальд.

– А вы сами не знаете? Ну, это уж слишком! Разумеется, Фальгонкуль стоит, как и прежде, это точно. Только вот развалился. А вы что, никогда там не бывали?

– Жил там, в детстве. Я снова здесь впервые за тридцать лет.

– Держу пари, что вы живете и работаете в Париже, стали там пролетарием. Так, ведь?

– От вас, граф, ничего не утаишь. Но я все же пытаюсь этому сопротивляться и борюсь за короля Франции.

– Так значит, ваш нотариус не извещал вас о состоянии ваших дел?

– Нет. По правде говоря, у меня и нет нотариуса. Я ж простой бедняк.

– Гм. Вы пешком? Или, может, вы на велосипеде?

– Да нет, у меня машина. Как у каждого рабочего нынче.

– Как же, как же, я как-то об этом забыл. А то я бы велел Топену, моему слуге, запрячь Тамбура в двуколку и довезти вас до Кьефрана. Так, прогулки ради. А деревня, знаете ли, представляет собой печальное зрелище. Запустение. Муниципалитет там из кожи вон лезет, чтобы привлечь туристов, да только знаете.

Ромуальд ушел. Графская болтовня его больше не интересовала Он впрыгнул в свой фургончик и направился в Кьефран.

По дороге он, мало помалу, начал с волнением узнавать места своего детства. Лес Кайет, куда он ходил собирать ежевику и сбивать орехи вместе со своими приятелями, маленькими негодяями, сыновьями фермеров и рабочих, которые работали в Грей. Лес Юрт, где в тринадцать лет он впервые в жизни обеими руками мял женский зад, то была Марта Офрани из табачной лавки, наипервейшая сучка, носившая исключительно фиолетовые чулки и лишившая девственности трех кюре этой округи. Потом появился пруд Берж, по-прежнему, как и тридцать лет назад, переполненный нечистотами, в котором плавало несколько рахитичных уток и который подступал к стене фермы Криспенов, форменных сволочей, для сыновей которых он был просто козлом отпущения. Как только он станет депутатом от этого края вандалов, эту ферму сотрут с лица земли в первую очередь. Он велит проложить там дорогу.

Деревня была близко, и его сердце заколотилось еще сильней. Он увидел возвышавшуюся вдали колокольню, за лесом Грет, в котором вперемежку росли орешник, бук и дикая груша и который принадлежал ему.

Волоча ноги, по шосе шагало несколько деревенских, отмолотивших свое поле, с лиловыми от чрезмерного потребления вина лицами. Телевизору еще не удалось отвратить их от бутылки. Хитрые, нескромные взгляды в сторону тащившегося с черепашьей скоростью фургончика. Но негодяи его не узнали. Они ушли прочь, злословя в свои жесткие усы. Ромуальд продолжал ехать вперед. К своему великому удивлению – не шутка ли это, – он прочел на щите, установленном у обочины перед въездом в деревню: «Кьефран и его богатый рыбой пруд… его скалы… старый колодец XVII-го века… (это колодец Эвариета Аншеляра, куда в 1912 году бросилась из-за неразделенной любви Маринетта и куда в августе 1918-го бросили двух взятых в плен немцев)… знаменитый каменный дуб, посаженный в 1789 году…»

«Во дают!» – подумал Ромуальд и тут же нажал на тормоза. Машина застыла посреди дороги. Он снова перечитал надпись на щите:

«Кьефран и его величественный феодальный замок…»

«Боже милостивый! Да это же мой замок! Так дело не пойдет! Надо будет заставить их убрать этот щит! Завлекать туристов в этот рассадник грязных взей моим замком, моими развалинами! Вот сволочи!»

– Давай трогай, эй ты, хрен! – заорал ему крепкий и плотный мужик, восседавший высоко над землей на тракторе, остановившемся позади фургончика.

Ромуальд тронулся с места, но ехал не спеша, а трактор шел следом вплотную за его драндулетом. За поворотом дороги, над зубчатой стеной плешивых елей он увидел два гордо вознесшихся донжона, соединенных галереей, надменный руины замка Фальгонкуль.

***

Ромуальд знал, что если взять сразу влево по дорожке, ведущей к Поммет вдоль болота – двести метров стоячей воды, в которой гнило несколько ольшин и от которого шло такое зловоние, что даже мальчишки не решались забираться сюда играть из-за чудовищно мерзкого запаха – так вот, если идти этим коротким путем, то можно быстро дойти до ворот дедовского замка. Но Ромуальд не хотел поднимать тревогу. Он знал, что из-за занавесок домишек, мимо которых он проезжал, и которых становилось все больше и больше по обеим сторонам дороги, за еле ползущим грузовичком наблюдают деревенские жители. Если направиться прямиком к благородным руинам, это вызовет вопросы. Он не хотел, чтобы его узнали. Во всяком случае, не сразу. Он покатил дальше к центру деревни, по-прежнему бросая меланхолические взгляды на замок, который вырисовывался вдали на фоне светлосерого неба, возвышаясь над верхушками деревьев. Сильное волнение вновь охватило его. Подумать только, ведь он не был на этой улице с сорокового года! Сколько воды, сколько крови утекло с тех пор! Он проходил военную службу неподалеку, в Оксон, но ни разу не сделал попытку заехать в родные места, настолько они были ему ненавистны. И даже потом, став фотографом, он всегда избегал района Грей – Везуль. Но на этот раз он решился. Он вернулся на родину! Какая-то таинственная сила заставила его вернуться сюда. Его не оставляло смутное ощущение, что вернулся он недаром.

Стоявшие на порогах домов мужички смотрели, как он проезжает мимо, без тени робости пытаясь разглядеть его – в деревне робких мало. Вскоре Ромуальд увидел своего первого врага: Арсена Мальвейера. Он узнал его по горбу и стеклянному глазу. Они были ровесники. Эта сволочь стала полевым жандармом. Арсен с любопытством косился на него целым глазом, хотя и этот глаз уже еле-еле видел из-за принятия алкоголя, который он нещадно глушил с восьми лет, и который тек в его венах, щедро влитый туда его предками – винокурами. Жандарм стоял, прислонившись к перилам моста через Одюизу. Он скручивал сигарету, нагло с ненавистью вглядываясь в Ромуальда. Как это и положено хорошему жандарму, он пытался разглядеть номерной знак фургончика. Ромуальд знал, что если в ближайшие двое суток в деревне своруют яблоки или кур, то номер его машины будет тут же передан в жандармское управление. Какому неосторожному или просто чокнутому туристу могла прийти в голову нелепая мысль забрести в эту мрачную деревню?

Фургончик выехал на церковную площадь. В этот час она была пуста. Все мужчины еще в поле, а женщины заняты стиркой или любовью в постели с кюре, с кем-нибудь из жандармов или с удалившимся на покой старикашкой. Гостиница «Модерн» по-прежнему стояла здесь, напротив церкви. Единственный кабачок в деревне, где по воскресеньям после мессы неизменно собирались страждущие. Эту гостиницу, хлипкое строение, на крышу которого не рискнула бы сесть даже ворона из боязни сломать себе лапу – по-прежнему держит семья Мюшатр, Недоверчивые и недоброжелательные, эти люди переселились сюда из Бресса в конце прошлого века. Ромуальд все еще ощущал на правой лодыжке прикосновение раскаленного железа, которым братья Мюшатр прижгли ему ногу в тридцать пятом году. Подлые твари, без Бога, без родины. Подумать только, ему придется провести ночь в этой ужасной гостинице.

И все же он объехал всю деревню, высматривая, не открыл ли кто случаем – бывают же смельчаки! – другую гостиницу в этом треклятом уголке. Другой не оказалось. «Что же, поехали в отель „Модерн“!»

Ромуальд поставил машину на стоянку между каким-то драндулетом и старинным Розенгартом, в котором вместо заднего сиденья лежали перевязанные проволокой охапки соломы, а из-под капота торчала ржавая рукоятка. Со всей возможной осторожностью он вошел в сумрачный зал кафе-гостиницы, царство мух, как живых и жужжащих над стойкой и столиками, так и мертвых, прилипших к зеркалам и стеклам. Маленький человечек с хитрой мордой и всклокоченной рыжей шевелюрой, в коричневых брюках и толстой желтой вязаной фуфайке появился из задней комнаты, на губах его играла неприятная улыбка. Ромуальд сразу же признал Адриена Мюшатра, одного из своиз мучителей. Но Адриен его, похоже, не узнал. Ромуальд заказал себе вина и устроился за столиком в углу.

– Номер найдется? – спросил он через минуту хозяина, все еще стоявшего в дверях у него за спиной, скрестив на груди руки, и делающего вид, что он смотрит на площадь, а на самом деле следившего за тем, чтобы этот чужак не смотался, не заплатив. Человек с раскаленным железом подошел к Ромуальду, положил толстые, в бородавках руки на край стола и наклонился к нему и деланно улыбаясь, отчего его всего перекосило, сказал:

– Непременно, мсье. Мсье, наверно, приехал на празднование дня Всех Святых?

Ромуальд пробормотал что-то неразборчиво себе в усы, вовсе не желая сообщать что-либо о себе этой обезьяне. Адриен Мюшатр протянул Ромуальду карточку постояльца. Разъездной фотограф нашарил авторучку и – заколебался. Написать вымышленное имя? В задумчивости он поскреб кадык, заказал еще вина. Хозин, волоча ноги, пошел за ним. В это время какой-то тип вошел в зал, и из задней комнаты тотчас же появилась маленькая смуглая женщина, слегка сутулая, с угрюмым и неприятным лицом. Она подала пришедшему белого вина, так что тому и заказывать не пришлось. Когда Ромуальд повернулся, чтобы разглядеть рожу пьяницы, тот уже опрокинул стаканчик, и добрая женщина наполнила его снова и, не закрывая кувшин пробкой, заботливо ждала, когда клиент снова подвинет к ней пустой стакан своим толстым и красным как морковка пальцем с огромным грязным ногтем.

Полевой жандарм – а это был он – и хозяйка заведения округлившимися слезящимися глазами в упор смотрели на Ромуальда. Подошел хозяин с ключом от комнаты, который он дотал из ящика стола, и в тот же миг оттуда выпрыгнула мышь, кинувшаяся бежать между столиками. Ромуальд встал, изобразив гримасу, похожую на улыбку:

– Пойду возьму вещи… из машины…

Он вышел из гостиницы. С десяток деревенских мальчишек и двое-трое трясущихся стариков стояли вокруг его машины. Тут же было несколько уток и кот. Проложив себе дорогу, он открыл заднюю дверцу и начал выгружать свое снаряжение: фотоаппарат в футляре, сложенный штатив, коробки с пленками и фотографическими пластинками, сумку с фотопринадлежностями, чемоданчик с образцами открыток и, наконец, чемодан со своими вещами – белье, пижама, туалетный прибор, несколько пар чистых кальсон (ему случалось недели по три бывать в дороге, чтобы найти и снять для открытки какой-нибудь памятник или красивый вид). Он поставил багаж на асфальт, чистый, хотя и желтоватый от сухого навоза. Деревенские по-прежнему стояли возле машины, засунув руки в карманы и разглядывая его башмаки и брюки. Медузы. Кьефран затерялся вдали от крупных автодорог, и очевидно, что ни пруд с рыбой, ни дуб времен революции вместе со старым колодцем, ни даже руины феодального замка не смогут привлечь сюда туристов. Тем не менее, грамотность и электричество проложили себе дорогу и в эту глушь.

Подхватив свои монатки, Ромуальд вернулся в гостиницу и прошел в зал.

– Вы могли бы оставить все это в машине, – сказал ему рыжий. – Здесь воры не водятся.

Ромуальд отсутствовал всего ничего, однако за это время народу в кафе прибавилоь. Кроме жандарма и четы хозяев было семь или восемь мужланов, сельскохозяйственных рабочих в синих шоферских комбинезонах и сапогах, перепачканных навозной жижей до самого верха. Стаканы с белым вином выстроились на стойке, туда же забрался кот, которого он только что видел у своего фургончика. Деревенские пялили глаза на Ромуальда, молча посмеиваясь в свои усы с затерявшейся в них соломой. У присутствующих женщин вид был злобный. Кроме хозяйки здесь была еще толстая и коротконогая баба, рыжая, с белой кожей, и рябая – Мариетта Фалленан, Ромуальд сразу узнал ее по шишке на подбородке: он завалил ее в ризнице весной тридцать девятого.

Подойдя к столу, он заметил лежащую возле недопитого стакана с вином свою гостиничную карточку, в которую фиолетовыми чернилами было вписано крупно и неумело: «Мюзарден де Фальгонкуль Ромуальд Дезире Жозеф. Родился в Америке в 1925 году». Итак, негодяи в конце концов его узнали!

– Привет, Ромуальд! – ухмыльнулся хозяин гостиницы.-Что, вернулся в родные края?

– Черт возьми, тебе что, признаться было трудно? – накинулся на него полевой жандарм.

Они дружно рассмеялись. Их глаза блестели от смеха, но плотно сжатые губы выражали ненависть. Ромуальд почувствовал, будто раскаленным железом провели по его ногам, будто яротный град камней полетел ему в лицо. «Бог мой, зачем я приехал сюда? Что мне тут понадобилось? Я мог бы преспокойно полюбоваться замком, и не оставаясь на ночь в этой проклятой гостинице».

***

После кошмарной ночи, проведенной в единственной более или менее пригодной для жилья комнате гостиницы – с видом на пруд (тот самый, которым завлекали туристов), знаменитая рыба которого жирела на навозной жиже, машинном масле и неисчислимых отбросах, плавающих по его поверхности, – набив себе перед этим желудок тушеной капустой с цесаркой, которую его буквально силой заставили съесть вчера вечером, запивая белым вином, «чтобы отметить его возвращение на родину», так вот, после кошмарной ночи, в течение которой он вновь и вновь вспоминал самые жестокие и самые кровавые эпизоды своего мученического детства, он встал, сделал несколько упражнений, поглазел, отхлебывая большими глотками кофе с молоком, на гадкий пруд за окном и отправился на прогулку по деревне, где за каждым его шагом следили, каждое его движение изучали и взвешивали те, кто не пошел в поле и ждал, когда он проснется. Ромуальд направился прямиком к лесу Грет, а оттуда – к замку.

Когда смотришь на Фальгонкуль издалека, то вид у него все еще горделивый. Два донжона, четыре угловые башни, дозорная башня, высокие парапеты стен с бойницами стояли в окружении деревьев и создавали впечатление совершенно целого средневекового замка наподобие тех, что показывают в «Вечерних посетителях». Увы, чем ближе подходил он к величественному сооружению, тем все очевиднее становилась его дряхлость и запущенность. Прокладывая себе путь сквозь заросли ежевики, заполонившей все вокруг замка, Ромуальд в нескольких местах порвал брюки. Ему пришлось перебираться через поваленные молнией деревья, длиннющие стволы которых, обгорелые и с ободранной корой, лежали на толстой подстилке из густого кустарника. Наконец, он вышел на более или менее приличную дорожку с колеей, заполненной стоячей водой. Он узнал дорогу на Грет, которая вела от замка к шоссе и шла мимо болота до самой лесопилки Пинотонов – еще одна семейка проходимцев – построенной на холме Лерб-о-Мит прямо при выезде на шоссе Шабозон-Лез-Эглет.

Болото было совсем рядом. Ромуальд почувствовал его цепкий запах прежде, чем заметил отливающую всеми цветами радуги водную гладь с плавающими на ней водяными лилиями. Каждый вечер лягушки устраивали здесь концерт в зарослях аврана, навевая ранний сон на жителей деревни. Ромуальд направился к старому подгнившему подъемному мосту, перекинутому через ров, превращенный в кладбище сломанных велосипедов, разделанных под орех автомобилей и просто в общественную помоцку. Пока он, осторожно ступая, переходил мост, изъеденный жучками, то спугнул несколько завтракавших на дне рва крыс, которые удрали через слуховые окна в замок. С десяток мальчишек и трое или четверо взрослых, среди которых был и жандарм, держась поодаль, наблюдали за Ромуальдом. Преисполненные любопытства и неосознанного почтения, они застыли неподвижно на дороге. Ромуальд вступил на широкий двор, поросший высокой травой и чахлыми кустиками кизила, ягоды с которых обклевывали дрозды, – бывший парадный двор Фальгонкуля. Справа за конюшнями высилась маленькая часовня, витражи которой давным-давно прибрал к рукам некий набожный и предусмотрительный коллекционер. Посмотрев налево, фотограф замер, – бывший павильон, в котором размещалась охрана замка, ныне ветхая лачуга, по-прежнему стоял на свое месте – заколоченный со всех сторон, безмолвный, как могила. Именно здесь, в этих стенах, покрытых плесенью, прожил он с бабушкой с двадцать девятого по сороковой год – одиннадцать лет душевных страданий.

Ромуальд очнулся от задумчивости и тут только заметил стадо овец и коз, которое паслось во дворе и объедало траву, его траву. Белокурая девушка сидела на траве и вязала свитер. Высоко задравшиеся юбки обнажали ее белые, мясистые, здоровые, просто великолепные ляжки. Молодая особа оторвалась от вязания и с удивлением остановила взор своих голубых глаз на Ромуальде. Фотограф сразу же приметил во взгляде пастушки особый чарующий блеск. Он почувствовал, как сильно дрогнуло его сердце – и слегка шевельнулось под ширинкой, – как только он понял, что девушка хорошо на удивление, очаровательно прекрасна той диковатой красотой, которая присуща нашим деревенским девушкам.

«Надо же, уж не Ромуальд ли Мюзарден явился? – подумала пастушка Ирен. – Чутье мне правильно подсказало пригнать стадо сюда и подождать…»

Она встала, заботливо показав свой зад – своенравный, игривый, располагающий к себе и в меру упитанный – горожанину, смешавшемуся среди трав – щеки порозовели, смущенный взгляд. Она положила вязание на землю, шуганула трех коз и, улыбаясь как звезда телеэкрана – еще в совсем юные годы она умудрилась перенять улыбку у обольстительных парижских красавиц – направилась, покачивая бедрами, к Мюзардену.

– Что вам угодно, мсье? – спросила пастушка.

– Я, гм, – замялся сразу поглупевший Ромуальд, вдыхая здоровый запах полей, какого не купишь в Париже, исходивший от божественного создания. – Я, гм, да. Я Рому…, Роро…, Рому…

– Ромуальд Мюзарден, держу пари? – улыбнулась Ирен, показав свои прекрасные зубы.

– Да, это в самом деле я.

А Париже ему никогда не доводилось видеть ничего более возбуждающего, а главное, более здорового и аппетитного, абсолютно ничего поддельного не было в этой редкостной, потрясающей девице, крупной и хорошо сложенной, от которой пахло полевыми травами после дождя и свежим конским навозом еще в пятнадцати с гаком шагах, и которая плевать хотела на все институты красоты; настоящая крестьянка из тех, каких больше почти совсем не встретишь, а если и встретишь, то в редких, затерянных уголках Франции, в стороне от оживленных магистралей, вдали от больших дорог.

Ирен провела рукой по своим длинным белокурым волосам, пряди которых падали ей на плечи словно колосья хлеба под ласковым ветерком. Ни грамма косметики не было на ее прекрасном лице, словом, она была из числа тех обитательниц полей и лесов, которые надевают нижнее белье только с наступлением январских морозов.

– Я приехал, гм, взглянуть на замок своих предков, – улыбнулся Ромуальд.

Он произнес «прэ-эдкоф», красиво поведя подбородком, к нему понемногу возвращалась уверенность в себе. Он оценивающе, но не нагло оглядел плутовку:

– А что… а вы кто же будете?

Он показал рукой на овец и коз, которые перестали жевать и уставились на него.

– Эти очаровательные животные ваши?

– Да. Я пасу стадо нашего мэра, Габриэля Фроссинета. Меня зовут Ирен. Ирен де Везуль (она произнесла Взуль, как написано ниже). Де Взуль. Такая вот у меня фамилия, а все потому, что я сирота, и нашли меня вот уже как двадцать один год на вокзале в Везуле. Меня отдали под опеку мсье Фроссинету, вот я и пасу его стадо…

Фроссинет… Фроссинет. Ромуальд порылся у себя в памяти. Ах, да, еще одна сволочная семейка, богатые фермеры, у них денег куры не клюют, не амбары, а целые склады всякого добра, богатеи, а ему завидовали, хотя и был он нищим, мечтали о такой же частичке «де» перед фамилией, о голубой крови; люди, которым их собственные свиньи могли бы дать урок чистоплотности: уважаемые люди, перед которыми снимали шляпу на всех собраниях фермеров в районе, но которые по-прежнему устраивали уборные в глубине сада и со шведским презрением относились к тем немногом ненормальным и округе, кто обзаводился ванными м туалетами у себя в доме.

– Хотите, я пойду вместе о вами осмотреть замок? – любезно предложила девушка. – А то там все полы в дырах. Сплошные ловушки. Там опсоно. Того и гляди свалишься куда-нибудь.

– С удовольствием, мне…

Она повела рукой словно хотела взять его за руку. Он стоял вплотную к ней. У него было впечетление, будто он идет где-то в середине июня по цветущему клеверному полю. Хотелось поскорее очутиться о ней в каком-нибудь укромном уголке замка, прижать ее изо всех сил к себе. Мысленно он уже гладил свомми пылающими руками ее бедра.

– Пойдемте туда сразу же, да, срезу же туда… – сказал он.

Она уже двинулась к обветшавшему крыльцу замка. Он посмотрел, как она играет бедрами, зад низковат, но не слишком, посмотрел на ее округлые белые икры, на босые ноги в траве. И поспешил вслед за ней, мысленно готовый открыть бал, радостная флейта уже эапела, готовая сыграть все румбы мира.

Мальчишки и мужики так и замерли на мосту, вытаращив глаза и затаив дыхание.

– Ну, с этим Ромуальдом дело решенное! – расхохотался жандарм. – Попал в лапы Ирен! Лопух! По правде говоря, лучше бы он и не возвращался в Кьефрен.

Во время долгого путешествия по совершенно необитаемому жилищу – казалось, что обосновавшиеся в его стенах крысы, летучие мыши, змеи, мокрицы, ночные и дневные пауки и допускать никого туда не желают – огромные пустые залы с гибельными сквоэняками, длиннющие темные коридоры, где, так сказать, никогда не стихала мало вдохновляющая музыка ветра, комнаты с проваливающимися полами, камины, забитые камнями и высохшими трупами сов, кое-какая мебель, совершенно распотрошенная, остатки рыцарских доспехов, несколько продырявленных картин предков (дыры вместо глаз, поскольку это все были портреты), – так вот, во время посещения замка Ромуальд раз пять норовил облапить ее, повалить на пол, раз даже чуть было не полетев с лестницы в северном донжоне. Плевать я на тебя хотела! Дуреху такое, вроде, не привлекало. Она мило шлепнула его по щеке, сопроводив пощечину многообещающей улыбкой типа «только после свадьбы».

Закончив осмотр огромного, разваливающегося на куски здания, они остановились на подъемном мосту, и она спросила, не подавая вида, что это ее волнует, не собирается ли он зайти к нотариусу «потолковать о делах». И тогда он хоть и не со всей ясностью, но уловил во взгляде пастушки огонек вожделения и расчета, не имеющих ничего общего с деревенской простотой. Стало быть, никуда не выезжая из своей дыры, девица эта была просвещена в делах не меньше городских. Вот оно, разлагающее влияние телевизионных дебатов!

– Я так надеюсь, Ромуальд, что мы с вами еще встретимся, – сказала шутница, положив свои пухлые и нежные как сдобные булочки руки на плечи фотографу, потом красивыми пальцами поправила ему узел (увы, только бабочки, а для нижнего этажа оставались только надежды).

– Конечно же, Ирен, мне бы так хотелось познакомиться с вамм поближе… А вам здесь не скучно, с вашимм козами и баранами?..

– Мне здесь лучше, чем в Париже, скажите, не тек? Не хочу я в Париж, понимаете?

– Нет, нет, что вы… Я вам ничего такого, насколько я понимаю, и не предлагал…

– Это ваш замок, Ромуальд, ваш, только ваш. Ну разве можно так его бросить?

«Нельзя. Но разве поселишься эдесь, получая сто тридцать бумажек в месяц?» – с горечью подумал он.

Он пошел к нотариусу, который жил не другом конце деревни. Самый красивый дом, уступает только дому Фроссинетов.

По домам, притаившись за оконными занавесками, за ним следили стар и млад. Возвращение Ромуальда стало принимать серьезный оборот, раз парень собирался говорить о больших деньгах!

В бистро, на площади, в поле, на мостках, в ризнице жители Кьефрана спрашивали сами себя, строили догадки – о том, что чаще всего крутилось у них на языке – а есть ли у Ромуальда деньги. В сороковом у него не было ничего, сумел ли он нажить себе состояние на стороне? Собирается ли он жить в деревне, предварительно отстроив, поселиться в своем замке? Не следовало упускать из виду, что этот засранец еще и владелец земель, на которых стоят дома достопочтенных людей! Будет ли он мстить за все те унижения, через которые прошел в детстве?

Сидя на траве в окружении коз и овец и продолжая вязать свитер для хозяина, Ирен молилась, чтобы у Ромуальда оказалось много денег. Как долго она ждала своего прекрасного принца (с туго набитой мошной, резумеется!). Сирота – никто и ничто, – кто только к ней не приставал, но она втемяшила себе в голову, что в один прекрасный день хозяин замка – а про него говорили, что он то-ли умер, то-ли разорился, а может, работает где-то не заводе в Париже или в другом каком городе – вернется в Кьефрен и первое, что он здесь увидит, будет она, его мечта, Ирен, которая вот уже десять лет пасет овец и коз на заросшем травой дворе замка. Он придет, она соблазнит его, он женится на ней, она станет богатой и, что самое главное, богатой дамой! Будет носить фамилию Мюзарден де Фельгонкуль! Она, подкидыш из Везуля, над которой изголялась вся эта свора глупых и жестоких деревенских парней! Час возмездия придет! Она возьмет над ними верх, станет хозяйкой в замке, будет держать их в ежовых рукавицах, смешает с грязью, заставит есть навоз, налипший у них на башмаках – они у нее будут тише воды, ниже травы, эти грязные и пьяные хари, измазанные в дерьме. Она им отомстит сполна. Ловко орудуя спицами, она думала о том, что же происходит у нотариуса. Есть все-теки у Ромуальда деньги или нет?

***

Господин Ферну-Гешьер, толстяк с красноватым лицом знал наверняка, что у Ромуальда нет ни гроша за душой, что он просто жалкий пролатарий, из породы тех, кто утюжит булыжные мостовые столицы. Нотариус был прекрасно осведомлен. Разумеется, дорога и лес Грет, болото и замок-развалюха по-прежнему принадлежали Ромуальду, но все это почти ничего не стоило (нотариус даже не счел нужным разыскивать его), во всяком случае, начиная с 1940 года не объявилось ни одного серьезного покупателя.

Нотариус даже не предложил своему посетителю сесть. Ромуальд так и остался стоять посреди кебинета, стены которого украшали редкие издания произведений Бальзака.

– Время у меня на вес золота, мсье, – сухо заявил Ферну-Гешьер.

В нескольких словах он довел до сведения последнего из Мюзерденов, что на его скудные эемли и замок пока не нашлось серьезного покупателя.

– Вы же знаете, никто сюда не заглядывает, – сказал нотариус, восседая за огромным письменным столом и теребя в пухлых ручках очки в золотой оправе. – Надо бы дать объявления в газетах Везуля, Дижона, Парижа. Да кто, по-вашему, полезет сюда? Замок Фальгонкуль? Но, мой бедный друг, о нем никто не знает. К тому же там одного ремонта на сотни миллионов… Все, того и гляди, рухнет… Всяк, кому ни взбредет в голову, может забраться в него. Земля даже не охраняется, ни ограды, ничего! А что до леса… Мой бедный друг, на продажу здесь идет настояший лес, а не такой сухостой как в Грет. К тому же деревья там почти полностью сгнили на корню. Земля перенасыщена влагой, эагнивает, болото все растет и растет, наступает на лес. Да вы, неверное, и сами могли в этом убедиться во время вашей прогулки…

С вырежением глубокого презрения и одновременно огорчения на толстом, лоснящемся лице гурмана он спросил:

– А чем вы занимаетесь, там,… в этом… как его… Париже?

– Я фотограф. Снимаю для почтовых открыток, – страшно стесняясь, признался Ромуальд.

– Понятно. И вы хотите… гм… поправить ваши финансовые дела?

– Но я вовсе не хочу продавать! – вскричал в приступе гнева Ромуальд, которого почти вывел из себя этот раскормленный ублюдок.

– Между нами говоря, это было бы гораздо предпочтительнее, – сказал нотариус. – Уж не думаете ли вы в самом деле поселиться в Фальгонкуле? Стоит еще, правда, тот домишко, где вы жили с бабушкой, но он тоже не пригоден для жилья: там нет пола, крыша прогнила, дымоход завален и бог знает, что еще… Все эти старые развалины, а иначе их, мой милый и не назовешь, очень тяжелое бремя для коммуны, тяжелее, чем что-либо другое. Даже чтобы снести все это, нужны деньги. Ваше… родовое достояние тяжелое бремя. Тяжелое, очень тяжелое бремя. Я деже не знаю, что вам и посоветовать. Не говоря уж о том, что браконьеры, всякие там бродяги, случается, забредают на ночлег в замок. Об этом мне как раз говорил в прошлое воскресенье жандармский капитан на банкете Товарищества бывших военнослужащих 517-го… Ваш замок (грубая и язвительная усмешка), если можно так выразиться, эти ваши руины очень тяжелое бремя, очень, очень тяжелое. Вы что-то хотите сказать? – Он приподнялся со своего кожаного кресла. – Нет, ничего? – Он вновь уселся, сразу поскучнев, поскольку Ромуальд, уязвленный в своей гордости, доведенный до крайности тем, что им помыкает этот грубиян, бросил ему:

– Перед вами, мэтр, Мюзарден де Фальгонкуль!

– Понимаю, мой друг, все понимаю, но… что ж вы хотите…

Достав из ящика столь толстый гроссбух, он полистал его:

– В 1949 некие жители Тула, будучи здесь проездом по Бог весть какой недобнооти, спрашивали меня относительно ваших земель и особенно – ладно, назовем его так для простоты – замка. Мы обо всем договорились, но, осмотрев Фальгонкуль, они словно испарились, предварительно пообещав – классическая фраза, которая все сводит на нет, – что они мне напишут. Так или иначе, но я не знал, где вас разыскать… Далее, в 1956 один американец, турист, справлялся… Э-э, замок показался ему занятным, особенно из-за его древности – я дал ему понять, что речь идет о сооружении XIV-го века – и возможно он хотел, как это у них принято, резобрать его по камешку и отправить в Штаты. Но и на этот раз, дорогой мой, я не смог вас найти! Где вы обитали? Что с вами приключилось? После смерти вашей бабушки вы скрылись как воришка.

– Вы могли бы спросить у Грезийи де ля Пульпиньер, Ле де Буанантей, Ле Фюльтанзар де Менилькур – я думаю, все они еще живут во Франш-Контэ. Это мои родственники.

– О, очень и очень дальние, дорогой друг, уж поверьте мне. Они вас знать не энают – это я вам говорю, вовсе не желая вас оскорбить. Подумать только, разориться – и где? – в Америке! То, что произошло с господином бароном, произвело здесь очень дурное впечатление. Поверьте мне, – я это говорю вам как другу – семьи, которые вы назвали, не энают, вернее, не желают знать Мюзарденов де Фальгонкуль. И втемяшилось же в голову вашему папаше отправиться в Америку! Уж не виной ли тому солнечный удар в 1912 году в Бельгийском Конго? – осведомился он.

– Мсье, вы нас оскорбляете! – вскричал Ромуальд, сжав кулаки, вздернув подбородок к глядя с ненавистью на нотариуса.

Нотариус со вздохом закрыл свою книгу:

– Право, не знаю, что вам еще сказать.

– Есть еще мой двоюродный брат, – добавил Ромуальд. – Я согласен, что Ле Грезийи, Ле Буанантей и другие могли и не знать что со мной, но мой кузен Тибо Рустагиль, он-то знал, что я живу в Париже, в квартале Крулебарб. Я поддерживал с ним отношения, и мы обменивались письмами на каждый Новый год.

– О да, ваш кузен Рустагиль, как же, как же… Малый немножко, гм, странноватый, слегка, как бы это выразиться, немножко с приветом… Признаюсь, мне не пришло в голову справиться у него. К тому же он такой гордый, никогда со мной не разговаривает. В общем-то, он практически ни с кем не разговаривает.

– Он по-прежнему живет в Шабозоне?

– Но вы же мне только что сказали, что обмениваетесь с ним поздравлениями на Новый год и что…

– Признаюсь, вот уже десять лет как мы не пишем друг другу… Надеюсь, он жив? Дорогой Тибо, дорогой друг детства…

– Да, он здесь живет. Он переехал в Кьефран. Поселился на бывшей лосопилке.

– Ах вот как! А куда девались хозяева лесопилки? Пинотоны?

– Всю семью ресстреляли немцы. Они устраивали диверсии на железной дороге Париж – Везуль, что-то там еще делали, не знаю… Отца, мать, ребят, бабушку… Потом лесопилку пустили на продажу, и мсье ваш кузен бросил свой домик и переехал туда жить. Он там все перестроил, расширил. Сейчас там что-то вроде маленького заводика. Мсье ваш кузен работает не знаю над чем, но над чем-то весьма таинственным… Поговаривают, что он выполняет заказ министерства обороны. Он к себе никого не пускает, даже почтальона. Такой вот он странный…

– Да, я зайду к нему. Скажите, ведь на моей земле было что-то построено?

– Верно, было. Вдоль болота, по дороге на Грет. И сейчас все стоит (нотариус встревожился). Там живут тихие спокойные люди. Надеюсь, вы не собираетесь чинить им неприятности. Практически это те же семьи, что жили в сороковом году. Только сегодня это уже их дети. Ваши маленькие друзья детства, которых вы сразу узнаете.

Машинально Ромуальд коснулся лба, дотронулся до виска, словно вновь ощутил острую боль от ударов камней, брошенных этими маленькими ненавистными друзьями.

Положив очки не бювар из сафьяновой кожи, нотариус скрестил на груди свои пухлые ручки.

– Там ферма Машюртенов, домик поляков Смирговских, хижина Марселя Равале, костоправа, и бывшая скотобойня, где живет Ансельм Дантелье с женой. Я хочу вам напомнить, что эти дома принадлежат коммуне и она же получает арендную плату. У вас на это нет никаких прав.

– Но эти люди живут на моей земле… Там мой колодец…

– Все это так, мой дорогой друг. Но при посредничестве моего дяди, от которого я унаследовал все дела, был составлен договор между вашим дедушкой и коммуной. Все бумаги здесь, подшиты в деле. Арендная плата вам не идет. Вы только имеете право выселить… а точнее, снести эти постройки. Естественно, я, как и все здесь, совершенно спокоен на этот счет – вы не примете подобного решения. Такой поступок с вашей стороны был бы актом чудовищного и непонятного зверства. Разве не так? Зачем, я вас спрашиваю, вам это делать?

– Э-ээ…

– Очевидно, что если через болото будут прокладывать шоссе или железную дорогу, то жителей оттуда выселят, но это произойдет по воле государства, и в этом случае им дадут компенсацию и переселят в другое место. Но здесь никакой дороги не будет. Об этом абсолютно не может быть и речи. Наш край умирает, и никого, похоже, это не волнует, дорогой мсье.

– А если, гм… если я… Если я сам их выселю по какой-то причине, должен ли я выплачивать этим людям какую-то компенсацию?

– В таком случае – нет. Вы ничем не обязаны этим добрым людям. Но…

– Не волнуйтесь, мэтр. Я просто интересуюсь, какие у меня права, не более того. Ну что ж, я думаю, мы можем и распрощаться.

Нотариус поднялся, улыбаясь – наконец-то этот Ромуальд убирался прочь.

– Вы намерены доставить нам удовольствие и поселиться здесь с нами, мсье?

– Я подумаю над этим, мэтр…

Деревенский стряпчий продолжал с удрученным видом:

– Замок дрйствительно не пригоден для жилья, я подчеркиваю это… И потом, возможно, вы заметили наши рекламные щиты при въезде в деревню? «Старинный эамок Кьефрана»! Ну так вот, летом это не привлекает и десятка человек… Поверьте мне – это безжизненное сооружение… О, надо набраться мужества и сказать всю правду – это проклятое сооружение, дорогой мсье, да, проклятое. И потом, эта девушка, немного… немного простоватая, которая проводит там целые дни, сидя во дворе со своими овцами, мечтая, не знаю о каких глупостях… В один прекрасный день бедняжка услышит голоса, как Жанна Д'Арк. До свиданья, дорогой мсье, мое почтение вашей супруге, если она у вас есть.

Очутившись на улице, Ромуальд глотнул свежего воздухе. Прямо напротив дома, прислонившись к изгороди, кто с вилами в руках, кто при велосипеде, стояло с десяток крестьян к ждало, когда он выйдет от нотариуса. Небрежно резмахивая руками, он направился к лесу Грот, и грязные свиньи, жадные до новостей, двинулись вслед за ним, держась на почтительном расстоянии. Еще издали Ромуальд увидел над макушками лип крышу бывшей лесопилки и несколько крытых железом крыш, под которыми, по-видимому, и скрывалось то, что нотариус незвал таинственным заводиком, из труб которого поднимался тонкий красноватый дымок.

***

Три ангара и деревянный сарай бывшей лесопилки Пинотонов, которую Тибо Рустагиль, двоюродный брат Ромуальда, получив небольшое наследство, купил лет десять тому назад, образовывали теперь единое целое – большое здание с двумя высокими кирпичными трубами, в котором разместилась научная лаборатория и мастерская инженера-электромеханика. Маленький домик из песчаника, весьма скромный с виду, примыкавший к странному, день и ночь и даже по праздникам дымившему заводу, служил жилищем закоренелому холостяку и любителю перекинуться шутками с деревенскими девушками, каковым и был Рустагиль. Все это сооружение стояло на холме немного в стороне от деревни.

Инженер-электромеханик и электронщик без диплома, блестящий самоучка, освоивший тайны своего ремесла по книгам и благодаря постоянной подписке на «Науку и жизнь» и «Французского следопыта», а также консультациям, которые ему давал вышедший на пенсию электромеханик из Дижона, – будучи пятью годами старше Ромуальда, принял своего кузена со всей сердечностью, сияя от счастья вновь обрести лучшего друга своего детства. Старая полуглухая крестьянка Огюстина Маон, вынянчившая будущего инженера, очень преданная, никогда не задававшая лишних вопросов, приготовила им отличный обед: рагу из кролика, морковь со сметаной, шоколадный мусс и пирог с рисом и черникой, а ко всему этому – крепкое доброе красное вино с виноградников Кот-Дор. В три часа дня они все еще сидели за столом в маленькой, очень скромно обставленной столовой: буфет в стиле Генриха II, стол и стулья от Дюфейеля, три картины со сценами охоты, из тех, что в большом количестве продавались в универмагах в середине тридцатых годов, висели на стенах, оклеенных обоями в цветочек. За столом, усеянным остатками пиршества – костями, хлебными крошками, шкурками от колбасы, банановой кожурой, каплями соуса и т. д. – наши друзья сидели за стаканчиком сливовой, покуривая сигары и спокойно беседуя, перебирая с серьезным видом воспоминания детства. Тибо, когда-то часто вступавшийся за своего кузена, если на того нападали маленькие изверги, и теперь был готов протянуть руку помощи своему другу. В детстве Тибо неизменно внушал уважение благодаря своим широким плечам и высокому росту. В четырнадцать лет он выглядел как восемнадцатилетний. В нем ничего не убавилось – он так и остался большим и сильным. На мощном теле сидела крошечная голова с совершенно розовым улыбающимся лицом и лукавыми зелеными глазами, почти утонувшими в зарослях кудрявой бороды, обильная, рано поседевшая шевелюра ниспадала на самые плечи. Его большие руки, веселое лицо, громогласный смех и даже его таинственный вид, манера вечно что-то не договаривать тотчас же помогли Ромуальду обрести покой, к тому же он не требовал слишком многого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Fгруппа французских художников конца XIX века – Серюзье, Боннар, Морис Дени, Рансон и др. – сторонников декоративного направления в живописи (прим. перев.).

Вернуться