Джефри Триз
Разыскиваются...

Глава первая
Побег

Бум! Дзинь! Тиньк-дзиньк!..

Звон бьющегося стекла стих, и в саду наступила мертвая тишина.

– Доигрался! – сказала Энн.

Из-за кустов появился Дик, бледный от испуга. Одна штанина у него раздулась – в ней было спрятано духовое ружье.

– Я чт… что-нибудь кокнул?

– Пустяки! Всего-навсего половину теплицы!

– Черт бы ее побрал!

Энн была расстроена:

– Предстоит очередной скандальчик с дядюшкой Монти!

– Да еще какой! – Дик выпятил живот и заложил руки за спину. – Итак, Ричард[1], – с напускной важностью загудел он, подражая дядюшке Монти, – к величайшему своему огорчению, я опять вынужден бранить тебя за нанесение преднамеренного ущерба моей, так сказать, собственности. И на сей раз…

– Тише! – прошипела Энн. – Тетка подслушивает! В окне верхнего этажа шевельнулась занавеска —

подозрение подтвердилось. И в тот же момент в стеклянных дверях гостиной появилась дородная фигура дядюшки.

– Ричард!

– Что, дядюшка Монтегю?

Тяжело отдуваясь, дядюшка Монтегю уже шагал по тропинке. Его толстые щеки раскраснелись со сна, а еще больше от злости. Очки были сдвинуты на лоб, а в руках он все еще сжимал номер газеты «Дейли Мейл», которым до этого отгонял мух.

– Мне послышался звон. Ну что разбил ты на этот раз?

– Тут был рыжий кот, дядюшка, только он уже удрал…

– И ничего удивительного… – усмехнулась Энн.

– Кот? Какой кот?

– Тот, который повадился ходить сюда каждый день из Илфракума, а я знаю, вы терпеть не можете кошек – они портят цветы на клумбах, – поэтому…

– Из Илфракума? Чепуха! Разве может кошка бегать каждый день из Илфракума, за сотню с лишним миль? Не выдумывай!

– Да нет, он правду говорит, – вступилась Энн. – Илфракум – это название нового дома у дороги. Оттуда и является рыжий зверюга.

– Это не меняет сути дела. Я не потерплю проявления жестокости к животным в моих, так сказать, владениях. И, если кто-то и попортил мои цветы, я сам сумею взыскать убытки с истинного виновника. А между тем, – дядюшка Монтегю подошел к теплице, разглядывая ее, и язвительно заметил:

– Кажется, в своем рвении защитить цветы ты ухитрился вдребезги разбить целую раму и Бог весть что натворил с помидорами. Не очень-то похвально. Нечего сказать, Ричард, хорошенькое начало каникул! Впрочем, достаточно заглянуть в твой табель, как сразу становится ясно, что ничего другого ожидать не следовало.

– Простите, дядюшка Монтегю. Убытки я возмещу. Боюсь только, что это случится не раньше чем рак свистнет…

Брови у дядюшки Монтегю поползли вверх.

– Еженедельными вложениями, – скороговоркой выпалил Дик. – По три пенса, а три пенса в неделю…

– Как мистер Рядовой Англичанин, о котором столько пишут наши газеты, – вставила Энн.

Дядюшка Монтегю отнюдь не проявил восторга и благодарности, приличествующих мистеру Рядовому Англичанину, услыхавшему о подобных условиях.

– Конечно, из твоих карманных денег будут вычитать, это само собой, – снова загудел он. – Но я уже не в первый раз вынужден выговаривать тебе… – Он произнес свою обычную тираду, которая длилась не менее пяти минут и закончилась словами: – И я вовсе не намерен возвращаться к этому сызнова. Извольте-ка отдать свое ружье.

– Но, дядюшка!..

– Да-да, изволь отдать ружье.

Дик неохотно вытянул из штанины свое оружие, поспешно заправив вылезший вместе с ним угол серой рубашки.

– А вы вернете?

– Разумеется, нет!

Дик шагнул вперед; губы у него были плотно сжаты. Он попытался выхватить у дядюшки ружье, но тот поднял его выше.

– Отдайте! Вы не смеете! Мне подарил его отец! Перед самой смертью.

– Неправда, Ричард. Я отлично помню, как ты сам покупал его в Бристоле.

– Ну и что же, а деньги-то мне прислал отец. Из Мельбурна. Все равно оно мое.

Дядюшка Монтегю повернулся на одних каблуках и величественно зашагал вдоль по тропинке. Дик и Энн поспешили за ним.

– Дядюшка, а дядюшка!

Вы же всегда внушаете нам, что частная собственность священна и что…

Дядюшка Монтегю остановился, обернувшись к ним вполоборота, и воздел к небу толстый указательный палец, сразу став похожим не то на благословляющего епископа, не то на спортивного судью, который дает старт бегунам.

– Никто не имеет права владеть такой частной собственностью, которая является угрозой для сограждан, – звучно провозгласил он. – Общество вынуждено ограждать себя от людей, которые ходят с этими… как их там… духовыми ружьями и тому подобными вещами. – С этими словами он скрылся в дверях дома.

– Аминь! – произнесла Энн и, позабыв о тетушке Миллисент, которая, видимо, все еще подглядывала сквозь тюлевые занавески, прямо грязными руками сделала дядюшке длинный нос.

– Теперь твоя очередь получать нагоняй, – сказал Дик. – За «поведение, недостойное леди».

– Ну и семейка!

– Не знаю, долго ли я смогу выдерживать все это, – мрачно отозвался Дик.

– Ты говоришь совсем как в кино, – поддразнила Энн. Она прижала руку к сердцу и закатила глаза под самые брови, неестественно темные, если принять во внимание, что волосы у нее были совсем светлые, золотистые. «Мой милый, – заворковала она, – я этого не перенесу!»

– Ну, чего смешного? Помолчала бы!

– Ах, да ладно уж…

В доме зазвенел колокольчик. Тетушке Миллисент и в голову бы не пришло просто позвать к чаю – это было в ее глазах недостойно хозяйки приличного дома: «поступок, унизительный для леди». Поэтому в ходу был колокольчик.

Дик и Энн заспешили, потом спохватились, что у них грязные ноги, вернулись обтереть их о половик и побежали в маленькую, облицованную кафелем комнатку под лестницей мыть руки. Дик не забыл даже провести разок расческой по своей косматой шевелюре. После всего этого, поджав губы, они чинно проследовали в гостиную.

Теперь, став постарше, они уже не пили чай, нормально сидя за столом, а должны были слоняться по комнате и есть, держа еду в руках, при этом едва не проливая ее, когда приходилось передавать хлеб с маслом. Дик с хмурым видом уселся на кушетку.

Тетушка Миллисент сидела, словно аршин проглотив: прямая, как жердь, и почти столь же привлекательная. Ее пальцы порхали над чайным подносом, а глаза так и шныряли по комнате, следя, чтобы все было на своем, строго установленном месте, чтобы дядюшкина чашка была наполнена, чтобы платье Энн было одернуто и чтобы Дик не барабанил пятками по ножке стула или дивана.

– Тетушка сообщила мне, – загудел дядюшка Монтегю, – что вам взбрело на ум отправиться в каникулы одним, без взрослых, в поход…

Дик вспыхнул:

– Откуда она взяла? Я ей ничего об этом не говорил!

– Не смей говорить о своей тетушке в третьем лице! Тетушка Миллисент кашлянула. Глазки у нее заблестели.

– Действительно, Ричард не ставил меня об этом в известность. Просто я вчера вечером случайно услышала, как он разговаривал с Энн.

– Совсем не случайно приложив ухо к замочной скважине, – пробормотала племянница.

К счастью, рот у нее был набит хлебом с маслом, так что никто не обратил внимания на ее замечание.

– А если я действительно собираюсь один в поход? – вызывающе спросил Дик. – Мне уже четырнадцать. Папа всегда говорил, что сам он…

– Чепуха! – фыркнул дядюшка Монтегю. – Мы не можем допустить, чтобы ты болтался повсюду, как какой-нибудь сорванец. Я отвечаю за вас, для меня священна воля ваших покойных родителей. И нечего об этом говорить. Выбрось из головы.

– Но мы собирались вместе с Билли Мартином, а ему уже скоро шестнадцать…

С сыном торговца! – Дядюшка Монтегю побагровел. Его толстая шея так раздулась, что казалось вот-вот выхлестнется за тугой воротничок. – И я позволю тебе якшаться с подобными личностями?!

Но, дядюшка, вы ведь сами когда-то имели дело…

– Ричард! Неужели ты не в состоянии понять разницу между грошовым лавочником и крупнейшим фабрикантом кружев? К тому же сейчас я отошел от этих дел.

– Не понимаю все-таки, почему я не имею права сам выбирать себе друзей!

– Ты лишен элементарного чувства признательности! – огрызнулась тетушка Миллисент. – Дядюшка воспитывал вас с сестрой все эти годы, поместил в хорошие школы, обещал со временем пристроить тебя в банк, а Энн…

– Не расстраивайся, Миллисент. – Лицо дядюшки внезапно приобрело плутоватое выражение. – Я как-нибудь образумлю Ричарда, и он еще будет рад, что согласился с дядюшкой.

– Высказался! – буркнула Энн в чашку.

Им пришлось просидеть за столом еще почти целый час, не имея ни малейшей возможности удрать и поговорить наедине. Потом часы пробили шесть, и дядюшка, чтобы не пропустить сообщений фондовой биржи, включил радио,

– "…сообщение полиции, – донесся голос диктора. – Разыскивается ушедший из дому в прошлый четверг Огастас Джордж Кратуэлл, около шестидесяти шести лет…»

Дик и Энн на цыпочках вышли в сад.

– Разыскивается ушедший из дому, – задумчиво произнесла Энн. – О, если бы это был не Джордж Кратуэлл, а Монтегю Клемент Бардейл, этот жирный морж с крабьими движениями! Так нет же тебе! Люди вроде дядюшки Монти никогда не теряют голову. Им все нипочем.

– Молодчина! – Глаза у Дика засияли. – Ты подала блестящую мысль! Почему бы и нам не сделаться беглецами?

Убежать? Но ведь нас наверняка поймают.

– Не обязательно, если все сделать по-умному. У большинства ребят, которые удирают из дому, не хватает смекалки, вот они и попадаются. Нужно все хорошенько продумать и оставить улики, которые поведут по ложным следам.

Убедившись в надежности своего капитала, дядюшка Монтегю выключил радио. Энн получила возможность вернуться в гостиную и попросила разрешения приготовить урок музыки. Она условилась с Диком, что, как только дядя с теткой уйдут в другую комнату, она заиграет «Шотландские колокольчики». Так что Дик мог спокойно рыться в дядюшкином кабинете.

В действительности, чтобы отыскать свою и Энн почтовые сберегательные книжки, понадобилось не больше минуты. Первый раз в жизни он не пожалел, что старик велел им откладывать часть своих сбережений из рождественской копилки. Дик засунул обе книжки под рубаху и прошел мимо гостиной, насвистывая веселый мотивчик, – вольность, на которую ни за что не решился бы раньше. Энн захлопнула крышку рояля и подбежала к нему.

Времени оставалось в обрез, но на велосипеде можно было успеть на почту. Каждый взял по три фунта.

– У меня еще осталось около тридцати кругленьких[2]. Нельзя перевести их куда-нибудь в другое место?

– Нет, Монти сейчас же побежит в полицию, и они все пронюхают. А тогда стоит нам где бы то ни было явиться за деньгами, как нас тотчас же сцапают.

Не без сожаления они вывели на конвертах обратный адрес дядюшки: «Усадьба Мон Плезир», Даун Авеню, город Бат».

– Как ни верти, а шесть зелененьких[3] у нас есть! – радостно объявил Дик. – Их хватит с лихвой, чтобы протянуть, пока я не найду какую-нибудь работу.

– Я тоже пойду работать. Никто и не узнает, что мне только тринадцать лет. Знаешь, старый мистер Роулингс дал мне на днях целых шестнадцать!

Прежде всего, нужно выбраться подальше отсюда. Прикинемся, что мы выехали на велосипедную прогулку.

– Здорово! А я могу купить себе короткие спортивные штаны – шорты. Это взбесит тетушку не меньше, чем самое известие о побеге! «Энн, сейчас же закрой коленки, ты уже большая девочка»! Хотелось бы мне взглянуть на ее лицо, когда она узнает, что мы натворили!

– Пусть узнает, только когда нас уже и след простынет.

Дик и Энн сошли с велосипедов и не спеша вели машины в гору. Теперь можно было спокойно все обсудить, не опасаясь, что тетка подслушивает из-за угла.

Твердо решили обойтись без всякой романтической чепухи: никаких связанных простынь, спущенных из окна спальни, никаких объедков, спрятанных на дорогу, никаких кукол, которые изображали бы спящих под простыней. Дик достаточно начитался детективов и приключенческих романов.

Перед сном он не сделал никаких приготовлений; только слегка смазал дверные петли. А придя к себе в комнату, принялся писать письмо. Писал он с сильным нажимом, чтобы буквы выходили поотчетливей, и тщательно промакивал каждую строчку чистым листком промокашки.

Кончив писать, он поднес промокашку к зеркалу и с радостью убедился, что видно каждое слово.

Дорогой Томми! – писал он несуществующему приятелю. – Спешу сообщить, что мы с сестренкой удрали. Нам осточертел этот старый болван в образе дядьки, не говоря уж об этой ведьме тетке Миллисент. Следующее письмо жди из Лондона. По дороге загоним велосипеды, чтобы обзавестись деньгами…

Промокашку Дик положил на видном месте. Тетка придет в умиление от своей смекалки, если догадается поднести промокашку к зеркалу. Дик представил себе, как она разинет рот, дойдя до слова «ведьма», и ему уже чудился ее бешеный крик по телефону, когда она будет сообщать полиции о двух беглецах, удравших поездом в Лондон,

Да, это всех собьет с толку! Он вышел на лестницу открыл дверь в уборную, изорвал письмо в клочки и спустил воду.

Потом разделся, лег в постель и пролежал до полуночи, не смыкая глаз…

Время пришло. Он напялил старенькие штанишки и связал в узелок кое-какую одежду и вещицы, которыми дорожил. Тихо приоткрылась дверь. На пороге стояла бледная Энн. Крадучись, в одних носках, они сошли вниз.

Дик снял с крючка ключ от гаража.

– Чуть не забыл, – прошептал он. Вернувшись в гостиную, он схватил с рояля их фотокарточку. – Это наш единственный портрет в доме, – сказал он. – Пройдет несколько дней, пока им удастся достать у кого-нибудь из родни другой. Так что газетам пока придется обойтись без фотографий.

– Тебе бы прямо гангстером быть! – засмеялась Энн. А еще через десять минут, вовсю налегая на педали, они мчались по бристольскому шоссе.

Глава вторая
В пути

Это было здорово – первые несколько миль! По обеим сторонам дороги тянулось охваченное глубоким сном предместье; безмолвные дома, в окнах ни огонька. И только на дороге кипела бурная жизнь. Огромные грузовики, громыхая, бесконечным потоком неслись с запада на восток и с востока на запад. Свет их фар подкрадывался сзади, яркий и ослепляющий. Тени Дика и Энн внезапно вырастали впереди, длинные и тощие, как тетушка Миллисент, но, с каждой секундой становясь все короче и короче, исчезали наконец под колесами велосипедов, когда грузовик с ревом проносился мимо, и тогда тьма вокруг становилась еще черней, чем прежде.

А впереди лежала вся Англия – и приключения!

Прощай душный дом, где все было так скучно так чинно, так церемонно; прощай тетушка Миллисент с ее слежкой, вынюхиванием, доносами; прощай дядюшка Монтегю с его напыщенными проповедями и плохо скрываемыми издевками над памятью их отца и матери. Не будет больше ни школы, ни уроков музыки, ни рукоделия, ни рисового пудинга.

– Мы свободны! Мы свободны! – прокричал Дик, обращаясь к звездам, мерцавшим над головой.

– Мы увидим весь мир, весь, весь прекрасный мир! – распевала Энн, и ей казалось, что из-под вертящихся колес велосипеда льется музыка.

– Поедем на Север, на родину!

– Да! Там родилась мама – в Дербишире.

– Мне всегда ужасно хотелось на Север. Горы, пещеры и все такое…

– Молодец! А ну, подбавь газку!

Миновав окраины Бристоля, свернули на север и выбрались на Глочестерское шоссе. Дик слез с машины и взглянул на часы. Было около трех.

Первое чувство восторга постепенно пропадало. Стало прохладно, хотя и стоял июль, и они жалели что не поужинали поплотней и не захватили еды на дорогу.

– Гляди-ка, светает, – сказала Энн, указывая на восток. – Скоро можно будет где-нибудь перекусить.

– Ага! Подумать только – яичница с ветчиной! Они мчались все дальше, продолжая размышлять

о еде. Небо сияло и было очень красивое, с каждой секундой становясь светлей и светлей – от нежно-голубого к серому и, наконец, золотисто-розовому и алому. Словно новенький красный мячик для игры в крикет, выкатилось из-за горизонта солнце, и, освещенные его лучами, деревья казались плоскими и черными, будто резные декорации игрушечного театра.

– До чего красиво! – воскликнула Энн.

– Что? – простонал из-за ее плеча Дик. – Бедный мой желудок! Он у меня пуст, как барабан!

– И у меня, только я стараюсь об этом не думать. Где-то на колокольне пробило пять. Было уже совсем

светло. Пели птицы, и молодые зайчата, сидевшие на шоссе, при виде велосипедистов пускались наутек. Мимо проехал на велосипеде деревенский мальчик и, поравнявшись, прокричал:

– Привет!

Но в домах все еще было тихо и пусто; окна закрыты шторы спущены. А вывески просто-напросто могли свести сума:

Постель и горячие завтраки
Чай с пирожками
Закуски

– Постель… – протянула Энн сонным голосом.

– …и горячие завтраки! – эхом отозвался ее брат. Он отпустил руль и схватился за ноющую поясницу, чуть не переехав при этом курицу.

Часам к шести утра Дик и Энн окончательно выбились из сил. На опушке леса они остановились и присели на поваленное дерево. Оба продрогли, и было им как-то не по себе.

– Никогда б не подумал, что можно проголодаться еще до обычного часа завтрака! – признался Дик.

– Но ведь обычно мы не гоним всю ночь на велосипедах.

– Да, дело, наверное, в этом.

Энн зевнула.

– А кровати у дядюшки в «Мон Плезире» были отличные.

Дик с сомнением поглядел на лес:

– Едва ли здесь есть ягоды и орехи…

– Ну, если мы застрянем до сентября… Только нет уж, большое спасибо, я не собираюсь тут торчать!

– Ладно! Не вешай носа!

Оба совсем приуныли; будущее уже не казалось столь привлекательным. Дик постарался взять себя в руки.

– Ничего, малыш! Уже десять минут восьмого. Чего-нибудь да раздобудем, если бы даже для этого пришлось дверь взломать.

Еще через милю показалась деревня. Они мчались вниз по склону и видели, как из серых кирпичных труб вьется голубой дымок. Невдалеке стоял опрятный домик под соломенной крышей, а на нем – вывеска. Когда они подъехали, дверь отворилась, и жизнерадостная полная женщина стала подметать порог. Она была настолько толста, что едва умещалась в дверях, а лицо ее походило на огромное румяное яблоко.

В сад доносился аппетитный запах жареной ветчины, заглушая аромат влажных от росы цветов. Он окончательно сразил ребят, которые кубарем скатились с велосипедов. Скрипнула калитка, дети пробежали по тропинке и, едва переводя дух, остановились у крыльца.

– Здравствуйте!

– Простите, нам бы…

– Не могли бы вы…

– Видите ли, сейчас еще очень рано, но…

. Женщина с лицом, похожим на яблоко, спокойно взглянула на них, потом улыбнулась и вдруг оглушительно расхохоталась, при этом лицо ее еще больше сморщилось, как будто у яблока отрезали целую четвертушку.

– Не все сразу, по одному! Есть хотите?

– Будьте добры!

– Так бы и сказали. Милости просим. Сюда. Всю ночь небось ехали? У меня частенько останавливаются во время воскресных походов парни и девушки с Севера. Только что-то вы больно молоды.

К счастью, женщина была из тех, что не ждут от собеседника ответа, а сами говорят и говорят без умолку. Энн растянулась на кушетке, набитой конским волосом, и тут же заснула. Дик погрузился в кресло-качалку, откинувшись на спинку, и с закрытыми глазами слушал, как в соседней комнате поет чайник и позвякивает глиняная посуда…

– А ну-ка, мои хорошие, пожалуйте к столу.

Сон с беглецов как рукой сняло. На вилках, ножах, чашках и большом коричневом чайнике поблескивали лучи утреннего солнышка. На блюде красовалась глазунья из четырех яиц, а сквозь них просвечивали поджаристые золотистые ломтики ветчины.

– Вареньица только у меня сейчас нет, мои милые. Сама-то я его не ем, оно мне для желудка вредно. А вот джему и сливочек – пожалуйста.

Через полчаса они почувствовали себя совсем другими людьми. Усталость прошла. Можно было снова пуститься в путь.

– Какой у вас славный домик! – сказала Энн, когда они расплачивались с хозяйкой.

И тут в первый раз «яблочное» лицо омрачилось грустью.

– Да, мои хорошие. Боюсь только, придется распрощаться с ним. Сквайр рассчитал моего муженька а домик принадлежит сквайру. Так-то вот.

– И вас выселят? – удивленно спросил Дик.

– Конечно. Ведь сквайру понадобится новый садовник.

– Ужасно! – сказала Энн.

– Не очень-то справедливо, а? Но как ни суди, а дом – собственность сквайра. И уж он сумеет постоять за свое. Всю деревню оставил без электричества только потому, что провода, видите ли, ему вид портят. Он смотрит на жизнь по старинке, и когда на прошлых выборах муженек проголосовал не за того кандидата, какого ему нужно, то большего и не требовалось. «Приглядывай, говорит, себе к зиме другое место и дом освободи». А дома во всей деревне принадлежат ему, так что придется, наверное, податься в другие места.

– Вот уж никак не думал, что в наше время могут твориться такие штуки! – задумчиво произнес Дик.

– Ну, да ничего. Как-нибудь выкарабкаемся. До свиданья, мои хорошие, и счастливо отдохнуть.

Дети помахали на прощание рукой и покатили дальше. Вскоре уже забыты были и миссис Румяное Яблочко, и все ее невзгоды.

День стоял чудесный, и они чувствовали себя такими счастливыми, какими не были уже целых шесть лет, с тех самых пор, как приехали в «Мон Плезир». Они весело распевали и махали рукой всем проезжающим.

– Фи, какие мы безобразные дети! – кричала Энн, передразнивая оскорбленный аристократизм тетки.

В полдень они добрались до какого-то городишки и заметили в витрине магазина походные принадлежности. Они купили небольшую палатку, подстилку, котелок, эмалированные миски и кружки, ложки, вилки и ножи. А Энн – еще короткие плисовые штаны – клетчатые шорты цвета хаки – и зеленую курточку. На все это ушло около тридцати шиллингов, и они радовались, что догадались прихватить с собой одеяла, потому что спальные мешки стоили слишком дорого.

Когда снова выбрались на Глочестерское шоссе, небо обложило тучами и вскоре полил дождь. Он хлестал по лицу, а стоило чуть пригнуться к рулю – вода попадала за ворот и текла по спине. Колеса велосипедов рассекали мокрое блестящее шоссе, и на каждом шагу их обдавало грязной водой из встречных луж.

– Надо бы под крышу, – сказала Энн.

Они спешились и укрылись под деревом. Через полчаса дождь кончился; кругом в лужах плавало бледное солнце.

– Я промочила ноги, – сказала Энн. – Не лучше ли сперва обсушиться где-нибудь?

– И выпить чаю. Как-никак, а мы сэкономили на втором завтраке.

– Идет. Может быть, нам повстречается какая-нибудь добрая душа вроде миссис Яблочка?

Они проехали еще милю или две, но не встретили ровным счетом ничего, кроме роскошного отеля, куда не решились даже зайти. Потом им попалась отвратительного вида заправочная станция, крытая рифленым железом и увешанная уродливой рекламой, над которой красовалась огромная вывеска: «Закуски».

– Все лучше, чем ничего, – проворчала Энн. Навстречу им суетливо выбежал маленький человечек

с лисьим лицом и жестом указал на тот конец постройки, где помещалось кафе. Это было унылое заведение с замусоленными скатертями на столах и безмятежно ползавшими повсюду мухами.

Дети заказали чаю и спросили, нельзя ли посушить обувь.

– Конечно, можно, – ответил человечек с важным видом, – для этого имеется специальная сушилка. «Все к услугам посетителя» – таков наш девиз.

– Поганое местечко, – бросил Дик, едва хозяин успел выйти танцующей походкой из комнаты.

– Грязная дыра, – согласилась Энн.

– Зато нас тут никто не донимает расспросами.

– Хотела бы я знать, что сейчас поделывают наши Монти-тёнти!

– Может быть, еще и в полицию не заявили – думают, что мы их дурачим. – Дик довольно улыбнулся при мысли о своем фокусе с промокашкой. – Мне думается, что тетушка заигралась в карты и уже прочла чепуху, которую я ей подсунул.

– Пока начнется настоящее преследование, мы успеем уйти далеко. А сейчас я, пожалуй, сбегаю в туалетную комнату и напялю свои шорты. Платье мое – хоть выжимай.

– Хорошо, иди.

Энн вышла, неслышно ступая босыми ногами. Через пять минут она вернулась с бледным от волнения лицом. На цыпочках подошла к брату и шепнула на ухо:

– Он звонит в полицию!

– Что-о?

– Иди послушай.

Они подкрались к двери. Из соседней комнаты приглушенно доносился вкрадчивый голосок хозяина:

– Нет, господин инспектор… Кто они такие, я не знаю… Но уж слишком молоды, трудно поверить, что детей отпустили одних. Судя по разговору – я подслушал, – они убежали из дому. Может быть, даже украли что-нибудь – они говорили, что кто-то там у них должен обратиться в полицию… Направляются в Глочестер… Задержать до вашего прибытия? Слушаю. Им придется-таки подождать свой чаек! Недурно придумано? Хе-хе-хе! Я позабочусь, чтобы к вашему прибытию дети были на месте… Ну, что вы, что вы, не стоит благодарности. Счастлив оказать вам услугу, господин инспектор. До свиданья.

Дик оттащил сестренку от двери. Лицо у него помрачнело.

– Надо удирать, – нетерпеливо прошептала Энн.

– Да, но не забывай, что у этой дряни наши ботинки!

Глава третья
Исчезновение

– Быстрей! Раздумывать некогда, – сказал Дик.

– Кажется, я смогу заполучить башмаки, – прошептала Энн. – Его знаменитая сушилка – всего-навсего кухня. Дверь была отворена, и из коридора я видела, что ботинки сушатся у плиты.

Дик отошел к окну и выглянул на улицу. Велосипеды стояли у стены, всего в нескольких шагах, но на виду у хозяина, который заправлял в это время подошедшую машину.

– Ладно. Тащи ботинки. А там видно будет.

Энн бесшумно выскользнула из комнаты. Через минуту она вернулась ликующая, с ботинками в руках. Они обулись.

– Можно выскочить в окно, – предложила она.

– Правильно – и он сцапает нас прежде, чем мы успеем сесть на велосипеды. Нет, это не годится. Надо его отвлечь. Слушай-ка, могла бы ты ехать на велосипеде, а другой вести за руль?

– Смогу, пожалуй.

– Тогда по моему знаку выскакивай в окно и выезжай на шоссе. Жди где-нибудь в сторонке, а я скоро прибегу.

– Отлично, Дики!

– Я подойду к выходу и позову эту дрянь. Как только он будет у двери, прыгай в окно. Готова?

– Ясно.

Дик вышел в коридор и направился к выходной двери, возле которой были развешаны видовые открытки и рядками стояли бутылки с лимонадом.

– Эй! – крикнул он. – Мистер! Подите сюда!

Грязный человечек оглянулся. Поколебавшись немного – стоит ли отвечать на вызов этого юнца, – он поспешно засеменил навстречу. К нему вернулась его обычная заискивающая услужливость.

– Скоро чай?

– Одну минуточку, молодой человек, потерпите всего одну минуточку!

– А нельзя ли поскорей?

Хозяин заколебался. Потом лицо его расплылось в плутоватой усмешке.

– Этим занимается кафе. А я, видите ли, обслуживаю только заправочную станцию и вынужден неотлучно находиться при ней.

Поджидавший автомобиль нетерпеливо загудел, и хозяин, бормоча извинения, заторопился к бензоколонкам.

Дик вернулся к кафе. К своему облегчению, он обнаружил, что Энн уже и след простыл. Велосипеды тоже исчезли.

Он помедлил с минуту, барабаня пальцами по столу. Конечно, можно было попытаться удрать в открытую и проскочить мимо этой скотины. Но выигрывал он всего лишь несколько секунд, а кругом были телефоны, автомобили и прочее, и их без сомнения схватили бы. Нет, надо ускользнуть незамеченными и уйти как можно дальше.

Должен же быть какой-нибудь выход с другой стороны здания. Он, наверное, есть.

Но и это еще не все… Удрать таким образом – значит оставить верные доказательства, что они с Энн делают что-то недозволенное. Это подкрепит хозяина в его подозрениях и даст лишний шанс полицейским.

– А-га! – прошептал Дик.

Он вытащил карандаш, взял со стола листок с меню и написал на обороте:

«Надоело ждать. У вас отвратительное обслуживание!»

Нет, постой, постой!.. а что, если полиция города Бата уже занята их поисками и полицейские Глочестера передадут в Бат его записку? Они опознают почерк…

У Дика просто голова пошла кругом. Он начал понимать, почему все убийцы так или иначе, но попадаются. Надо держать в памяти пропасть мелочей!

Скомкав листок с меню и сунув его в карман, он схватил другой с соседнего стола и на этот раз постарался до неузнаваемости исказить почерк, влепив для верности несколько орфографических ошибок.

– Вот это пойдет, – пробурчал он себе под нос.

Из окна ему было видно хозяина, который, как часовой, прохаживался перед домом, дымя небрежно торчащей в углу рта сигарой. Пора!

Дик прокрался по коридору. В кухне слышалось какое-то движение; на секунду он затаил дыхание и отпрянул назад; но тут же, собравшись с духом, скользнул через полуоткрытую заднюю дверь в сад.

Сад был густо увешан бельем; веревка за веревкой тянулись простыни, клетчатые скатерти, яркие, полосатые пижамы. Как знать, может быть, за бельем люди? Как бы то ни было, приходилось воспользоваться этим прибежищем.

Ему повезло. В саду никого не оказалось; только в дверях прачечной мелькнула широкая спина какой-то старухи.

В мгновение ока Дик продрался через заросли малины и мимо грядок с ревенем, перемахнул через забор и оказался на лужайке за домом. Дальше нетрудно было выбраться на дорогу, где его поджидала Энн, которая уже начала беспокоиться, не случилось ли чего.

– Надо сойти с магистрали! – крикнул Дик, садясь на велосипед. – В Глочестер ехать нельзя, назад поворачивать – тоже. Свернем в сторону.

Вскоре они подъехали к развилке и. свернули влево. Дорога привела к местечку с замком в центре. Надпись на пожелтевшем от времени щитке на первом здании гласила: «Беркли».

– О, замок Беркли! – закричала Энн. – Помнишь у Шекспира?

– Отстань ты со своим Шекспиром!

И Дик лихорадочно нажал на педали. Вдали сверкнула серебристая полоска воды.

– Наверное, Северн, – прокричал Дик оборачиваясь.

– Нет, Бристольский канал.

– Это одно и то же.

– Ничего подобного.

Им повстречался одинокий путник – высокий симпатичный юноша. Правда, слишком похожий на школьного учителя.

– Простите, сэр, – обратился к нему Дик, – не скажете ли вы, куда ведет эта дорога?

– В Шарпнесс.

– А оттуда?

– К морю – если называть морем устье Северна. Там даже мост есть.

– Прекрасно.

– Да, но по нему нельзя проехать, – улыбнулся прохожий, – мост железнодорожный.

Энн вздохнула.

– А где же тогда пройти?

– Тут есть очень приличный проселок, он выведет вас прямо на шоссе Глочестер – Бристоль…

– Нет, это не то, что нам нужно.

– Тогда почему бы не последовать моему примеру? Я сел на поезд и переехал через мост, от станции Севернский мост до Шарпнесса. Не забудьте только заплатить за провоз велосипедов.

– А что находится по ту сторону? – поинтересовалась Энн. – Уэлс?

– Нет еще. Там Денский лес. Самое подходящее место для туристов.

– Большое спасибо, сэр! Поехали, Энн.

Они поспешили в Шарпнесс и через двадцать минут уже сидели в поезде. Еще несколько минут, и они уже вытаскивали из багажного вагона свои велосипеды на первой же станции по другую сторону моста длиной в полмили.

– Ну чем не сцена исчезновения? – ликующе воскликнул Дик.

Был уже вечер. Они устали и проголодались, но, памятуя, как им едва удалось унести ноги из «грязной дыры», не испытывали ни малейшего желания зайти в кафе.

– Давай лучше купим чего-нибудь, может быть, так лучше? – предложила Энн.

– Правильно. А потом разыщем этот самый лес и разобьем в нем лагерь.

Со станции никакого леса не было видно, и все вокруг выглядело довольно уныло. Любезный носильщик показал дорогу, и вскоре они уже карабкались вверх по склону, зная, что впереди их ожидает еще более крутой подъем.

– Я почему-то думал, что леса растут на ровном месте и что в них много деревьев, – язвительно заметил Дик. – А этот – крутой, словно крыша, и вокруг ни деревца.

Но вскоре показались и деревья. Сначала вдали, за гребнем очередного холма, засинела волнистая линия лесной опушки, затем лес обступил их со всех сторон, справа и слева, и дорога превратилась в узкий проселок, а под древними деревьями пролысинами выдавались пятна голой земли. Время от времени с обнаженных вершин они видели, как впереди по холмам, словно морские волны, катятся новые и новые лесные валы, а позади всё шире и шире, по мере приближения к океану, разливался Северн, сверкающий золотом в лучах заходящего солнца.

На пути попалась деревенская лавчонка, приютившаяся среди скопления домиков.

– Иди одна, – сказал Дик. – Незачем им видеть нас обоих.

Он медленно продолжал путь, и немного погодя Энн его нагнала.

– Я купила хлеба, масла…

– А спички не забыла?

– Нет.

Они проехали еще немного, потом свернули на поросшую травой тропинку, пересекавшую напрямик небольшой сосновый лесок. Пришлось сойти на землю и вести машины за руль – кругом были сплошные корневища да кочки.

Долго не могли найти воду, но, когда хотели уже было с отчаяния бросить поиски, послышалось какое-то бульканье и клокотанье. В сумерках оно звучало жутковато: словно какое-то страшное чудище, притаившись в кустах, захлебывалось от хохота. Это был ручеек, петлявший по прогалине, покрытой молодой порослью, – отличное место для ночевки.

Несколько минут они, усталые, сидели на траве. Наконец Дик сказал:

– Нет, так нельзя. Надо поставить палатку, пока еще можно хоть что-то разглядеть.

Это оказалось нелегким делом. Им никогда не случалось разбивать палатку, а в полутьме она выглядела причудливым сплетением веревок и колышков. Наконец с ней сладили, и вот палатка уже белела на фоне черного леса, чуть покосившаяся, но вполне пригодная для ночлега.

Другим мудреным делом был костер. Весь хворост, который попадался под руку, не успел просохнуть после дождя, а искать поглубже догадались не сразу.

– Давай ляжем спать прямо так, – захныкала Энн, бросаясь на одеяло, расстеленное у входа в палатку. – Я совсем выдохлась.

– Отдыхай! А я на скорую руку приготовлю поужинать.

Языки пламени заплясали над кучей хвороста, и сразу жизнь стала казаться менее безрадостной. Вода очень долго не закипала и сильно отдавала дымком. Они и не заметили, как съели за это время булку с маслом и сыром и большую плитку шоколада.

– А теперь спать, – сонно пробормотала Энн.

Они затоптали огонь, разостлали подстилку и одеяла, а в изголовья вместо подушек положили скатанную одежду. Лежать на земле было очень жестко, но они сразу уснули, и на другой день солнце уже давно взошло, а они все еще спали, да так крепко, что не заметили, как к палатке подкрался незнакомец; они не проснулись даже тогда, когда он стоял у входа, всматриваясь в лица спящих.

Глава четвертая
Мистер Джонс приходит к завтраку

Незнакомец был юношей лет двадцати, худой, с длинным бледным лицом и почти такими же бесцветными губами. На этом словно неживом лице светились ясные, умные глаза, на которые из-под старенькой, потрепанной шапки падала пышная прядь черных волос.

Незнакомец с минуту постоял у входа в палатку, разглядывая физиономии спящих, только что показавшиеся из-под одеял. Он все время косился на пакеты с едой, в беспорядке сваленные на краю подстилки.

Он инстинктивно облизнул губы. Казалось, в нем происходит внутренняя борьба и он никак не может на что-то решиться. Наконец он быстро нагнулся и слегка тронул Дика за плечо.

– Послушай, приятель, не найдется чего-нибудь пожевать?

Дик вскочил как встрепанный и уставился на незнакомца заспанными глазами. В голове его вихрем промчалась мысль о бродягах, бандитах и убийцах-трактирщиках.

Молодому человеку пришлось трижды повторить свой вопрос, потому что мальчик-англичанин лишь с огромным трудом мог разобрать певучую речь жителя Уэлса.

– Не бойся, – сказал пришелец после третьего раза. – Я только так спросил. Если у вас у самих не густо, так ладно. Но я… я в рот ничего не брал со вчерашнего утра.

– Что вы, что вы! – заторопился Дик.

А Энн, которая проснулась как раз в конце этой фразы, вставила:

– Есть яйца и ветчина. Мы вчера их не съели. Да, говоря по правде, и готовить не умеем.

– С удовольствием покажу вам, как это делается, – с улыбкой предложил незнакомец.

– Ой, вот здорово! – воскликнула Энн, вскочив и стоя босыми ногами на росистой траве. – Вот только хлеб мы весь съели. Дики, будь умником, слетай в ту лавчонку!

Брат с сомнением взглянул на нее. Мог ли он оставить Энн наедине с незнакомцем? В подобных случаях следовало бы держаться поближе к сестренке. Но парень из Уэлса явно располагал к себе. Он уже собирал хворост. Дик обернется мигом, а зато потом яичница с ветчиной…

Дик с одеялом на плечах отошел в сторонку. Чуть смущаясь, он быстренько оделся, вскочил на велосипед и помчался во весь дух по разбитой лесной дороге, на которой без труда можно было свернуть голову. Когда через полчаса он подъезжал к месту их стоянки, в нос ударил запах дыма и жареной ветчины еще задолго до того, как показалась палатка.

Парень из Уэлса сидел на корточках – видимо, шахтеры – единственные среди белых людей, кто умеет сидеть на корточках естественно и без напряжения, – и переворачивал на сковороде ломтики сала. Энн наблюдала из-за плеча, как он ловко орудует вилкой.

– Дики, – возбужденно закричала она, завидев брата, – представь себе, Ивену Джонсу всего шестнадцать лет и он тоже убежал из дому, как мы с тобой, и направляется в Лондон в поисках работы! Вот как интересно, что мы встретились на дороге, потому что…

– Я вот никак в толк не возьму, – перебил ее Ивен Джонс, ловко разбивая яйцо и выливая содержимое на сковородку, – с чего это приличному парню и девушке может взбрести на ум бежать из дому. Чего вам не хватает? Вас хорошо кормят, поят, одевают, учат, у вас все есть, и никаких забот.

– Ну, еда – это еще далеко не все, – заметил Дик, хотя у самого слюнки текли при виде сковородки.

– Так же, как и учение, – пренебрежительно добавила Энн, встряхивая копной нечесаных золотистых волос.

– Что ни говори, а для начала и это неплохо, – не унимался Ивен. – Сейчас в Южном Уэлсе нужда заставляет людей бежать куда глаза глядят. Работы нет совсем. В Рондде, откуда я родом, из каждых трех шахт осталась, почитай что, одна. Даже лавочники и те разоряются – людям не на что покупать, денег нет.

– А много народу бежит из дому? – спросил Дик.

– Нам не нужно бежать. Отец с матерью сами понимают, что самое лучшее для нас – уйти. В Южном Уэлсе надеяться не на что. Может быть, в Лондоне будет немного полегче. По дорогам Англии в поисках работы бродят тысячи таких парней, как я.

– А девушки? – поинтересовалась Энн. —

– Их еще больше, пожалуй. Но им легче устроиться – прислугой, разумеется, – если можно считать, что девушка устроена, когда живет в лондонском подвале и семь дней в неделю от зари до зари гнет спину, чтобы заработать несколько шиллингов! Да моя родная сестра живет так в Бейсуотере![4]

– Я бы, пожалуй, осталась дома, – сказала Энн дрожа.

– Да? – Ивен метнул на нее злобный взгляд. – Если бы на ваших глазах удавился любимый парень? А с ней было именно так. Если бы вы почувствовали себя обузой в семье, ели бы со всеми наравне, а в доме ни гроша? Если бы все ваши школьные подружки разлетелись кто куда и поступили в прислуги? Нет, вам этого не понять. Вам слишком хорошо жилось… Извините меня, девочка, но я так зол, что, видите, даже яйцо раздавил.

– Неважно. Сейчас чай заварю.

Все уселись у костра. Завтрак получился поистине королевским. А окружающий ландшафт вполне был достоин его.

Над верхушками деревьев голубым шелком распростерлось безоблачное небо; вдали открывался вид на запад – на дальние холмы, на долину Уай и еще дальше – на Монмаунтшир; всего этого не было видно вчера, в вечерней мгле.

– Молока и сахару надо? – любезно осведомилась Энн.

– Да, если можно. Знаете, дома у нас не бывает такого молока – какое густое, прямо как топленое сало! Это, наверное, не настоящее, а заменитель?

– Вы чудесно приготовили яичницу с ветчиной, – сказал Дик.

– Он и меня научил, – отозвалась Энн, – совсем не трудно.

– Великолепно! – торжественно провозгласил Ивен, аккуратно вытирая тарелку кусочком хлеба. – Я ведь со вчерашнего дня ничего не ел. Добрая хозяйка в Абергавенни угостила меня замечательным обедом – мясо, овощи, пудинг… – При воспоминании об обеде лицо Ивена приняло тоскливое выражение. Затем он угрюмо усмехнулся: – Только не пошло мне это впрок.

– Почему?

– Не успел я спуститься вниз по дороге, как у меня началась рвота. Ведь, когда годами сидишь на хлебе и воде, как у нас в Рондде, желудок меняется. Он уже не принимает настоящей пищи, даже когда удается ее достать.

– Ой! – испугалась Энн. – А ваш желудок справится с яичницей?

Ивен рассмеялся:

– Конечно, справится. Иногда мы и дома ее едим, редко правда, – только чтобы желудок не отвык.

– Но ведь… – Энн остановилась в нерешительности. – Но ведь каким-нибудь образом вы все-таки можете заработать хоть чуть побольше денег? Дядюшка говорит, что для тех, кто хочет честно трудиться, работа всегда найдется…

– В Рондде? – Ивен внезапно вспыхнул, лицо у него побагровело от негодования. – Поискал бы твой дядюшка работу у нас в Рондде! Там по дюжине взрослых и по стольку же мальчишек на каждое место! Ума у нас хватает. Но при чем тут ум? Разве заставишь шахтовладельцев пустить в ход остановленные шахты!

– Можно ведь найти какую-нибудь другую работу?

– Другой работы нет. Рондда живет углем. Жила, во всяком случае. В земле, прямо у тебя под ногами, лежит уголь, а они не дают его добывать. Шахты закрываются одна за другой, и тысячи рабочих один за другим вышвыриваются на улицу.

– Но где-нибудь должна же быть работа? – с надеждой спросил Дик.

Ивен улыбнулся, и возмущение исчезло с его лица.

– На это мы и надеемся, каждый из нас, не так ли? Поэтому я и иду в Лондон. Поэтому, наверное, и вы куда-то идете – все равно куда. Но я думаю, что вас еще тряхнет разок-другой, пока добьетесь чего-либо. Поверьте моему слову, может случиться, что вы будете почитать за счастье вернуться к своим старым дядюшке с тетушкой!

– Ну и сказанул! – фыркнул Дик.

– Я скорее умру с голоду, чем вернусь в этот проклятый дом! – заявила Энн.

– А вы сперва поголодайте по-настоящему, а потом говорите, – посоветовал Ивен.

Он помог ребятам перемыть посуду и свернуть палатку.

– Куда путь держите? – спросил он. – Я выхожу на дорогу – и прямиком в Лондон!

– Вы намерены всю дорогу идти пешком?

– Конечно, нет. Доберусь на попутных грузовиках – к вечеру буду на месте.

Дика осенила внезапная мысль.

– Послушай, можешь сделать нам одолжение?

– Все, что угодно, и даже с радостью.

Дик порылся в сумке и вытащил помятую открытку. «У нас все в порядке, – написал он. – Не волнуйтесь. И не ищите нас. Дик». Он написал на обратной стороне дядюшкин адрес и протянул открытку Ивену.

– Опусти в Лондоне, ладно? Они увидят почтовый штемпель и перестанут искать нас в других местах.

– Ты бы лучше написал на ней слово «Лондон», – не успокаивалась Энн. – Бывает, что на штемпеле ничего не разберешь – одно пятно.

– Давай! – Дик взял назад открытку и в верхнем углу приписал: «Из Лондона». Послание приняло ужасно таинственный вид. Ивен осторожно спрятал его во внутренний карман поношенной куртки.

– А куда вы двинетесь на самом деле?

– В Дербишир, – ответил Дик.

– Ив Ноттингем, – добавила Энн. – На родину папы. Мы вообще хотим попутешествовать по Англии.

Все трое пробирались по лесу, ведя за собой велосипеды, пока не очутились на широком, прямом шоссе, которое, как нож, рассекало лес надвое. На обочине, в зарослях папоротника, паслись овцы.

– Какое прямое шоссе! – воскликнула Энн.

– Говорят, что его построили еще римляне, – мрачно заметил Ивен. – Все их дороги такие же прямые, как эта.

– Да, да, я знаю, – подхватил Дик. – Нам все это рассказывали в школе на уроках истории и латинского языка.

– Образование – великая штука, – сказал Ивен. – Мне бы тоже хотелось заниматься латынью и греческим, только, по-моему, важнее изучать экономику. Если мне посчастливится найти работу в Лондоне, то осенью я постараюсь поступить на курсы.

– Ого! – воскликнул Дик.

На развилине остановились. Старая дорога, проложенная римлянами, вела на восток, в Лондон, другая – на север, к Россу. Когда они стояли, пожимая друг другу на прощание руки, мимо промчался изящный обтекаемый «Крайслер», миновал их и с мелодичным свистом унесся вдаль.

– Что ж вы упустили случай? – воскликнула Энн. – Там было всего-навсего два пассажира, на вид очень милых, и место нашлось бы.

– Благодарим покорно, – покачал головой Ивен, – но я предпочитаю просить об одолжении у людей своего класса. Меня вполне устроит и грузовик.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь листву, играли на плечах и голове юноши. Вскоре он превратился всего лишь в серенькую точку, маячащую вдали, на белой дороге.

Дик перекинул ногу через седло…

– Поехали, малыш!

И четыре колеса дружно засвистели, унося ребят по лесу, все дальше и дальше от преследователей.

Глава пятая
Охота на людей

Теперь Дик и Энн ехали не так быстро, как раньше, отчасти потому, что устали после трудного дня, отчасти потому, что теперь чувствовали себя в большей безопасности, и, наконец, потому, что встречающиеся на пути города и деревни становились все интересней и своеобразней.

До сих пор им не очень-то многое удалось видеть у. себя на родине. В памяти у них сохранился вид грязного подворья на северной окраине Лондона: здесь никогда не хватало денег, чтобы уехать на каникулы, и им приходилось довольствоваться однодневными прогулками – да и то изредка – в Эйпингский лес или на Чилтернские холмы. Мать с отцом много раз с тоской вспоминали о горах и время от времени строили планы поездки куда-нибудь подальше, но почему-то из этого так ничего и не выходило.

Потом мама умерла, отец уехал за границу, а Дика и Энн отправили к дядюшке, в усадьбу «Мон Плезир».

Обещание отца вернуться через «годик» растянулось на целых три, и он так и умер на чужбине. А дети прочно и безнадежно застряли в доме дядюшки Монти. Теперь они всегда проводили каникулы на берегу моря, всякий раз в новых местах, но все эти морские курорты были удивительно похожи друг на друга.

А сейчас наконец-то свободны! Даже не верилось, что это так.

Лес стал редеть. Они ехали под гору, минуя небольшие лощинки и пригорки, иногда поросшие лесом, и спустились в зеленеющую долину, по которой серебряной змейкой вилась река Уай. Из-за плетней на них таращили глаза крупные герфордские коровы с уродливыми белыми пятнами на мордах. А по шоссе сплошным потоком неслись машины, громоздкие автобусы и велосипеды.

Прибыв в Росс, они поставили велосипеды на стоянку и пошли бродить по городу. Это было нечто совсем отличное от чопорного Бата с невыразительными фасадами его домов и колоннадами! Росс – маленький городишко с извилистыми улочками, остроконечными крышами и обилием резных украшений. Старомодные заезжие дворы напоминали Энн диккенсовскую Англию[5].

– А знаешь, Дик, мне почти жаль, что я не пойду больше в школу, – призналась Энн. – Можно было бы написать сочинение «Где я была во время каникул».

– Интересно, какое выражение лица сделалось бы у мисс Томб при чтении рассказа о твоих подвигах.

– Ну, да ладно. Когда-нибудь я обязательно напишу книжку. Тогда все это пригодится.

В книжной лавке Дик купил карту. Уплетая в чайной мороженое, они разложили ее на мраморном столике и принялись изучать, ежеминутно сталкиваясь лбами.

– Давай двинемся в Бирмингем, а оттуда в Ноттингем, – решил Дик.

– Давай. И отыщем этот большой красивый дом, в котором провел детство папа…

– И дядюшка Монти, – напомнил Дик, скорчив гримасу.

– Да они его и в грош никогда не ставили! Папа и другие всегда его разыгрывали и подтрунивали над ним – даже в ту пору он был дурак надутый! Но погоди – а ты помнишь адрес? Фрёйм-стрит…

– Фрейм-стрит, дом семь.

– Ну, а куда сейчас?

– В Ледбери. А потом… Гляди-ка, это Маалвернские холмы! Недурно.

И они двинулись дальше под знойным полуденным солнцем. С трудом одолели подъем на Перристоунские высоты, откуда перед ними открылся вид, на холмистую равнину, покрытую густыми фруктовыми садами. Сады, словно волны, катились к горизонту – туда, где похожий на спину кита, горбился Маалвернский мост.

– Там и заночуем, – провозгласил Дик.

Но до холмов было очень далеко. И, даже проехав маленький городишко Ледбери, они еще долго петляли, прежде чем приблизились к ним. Массивная гряда холмов уже резко вырисовывалась в лучах солнца, но дорога все еще тянулась по унылым полям, мимо жалких домишек и бензоколонок. Когда же наконец остались позади эти нудные признаки цивилизации и начался Уорчестер-Бэконский лес, они решили, что на сегодня хватит.

В глаза им бросилось объявление: «Место для стоянок». Они переглянулись. Энн выразительно кивнула, и Дик постучался в дверь деревенского домика. Оттуда выглянула усталого вида женщина с грудным ребенком на руках и, указав свободной рукой на дальний конец поля, сказала, что ночлег – по шиллингу в ночь. Дверь тут же захлопнулась, и вопли ребенка постепенно утихли.

Беглецы распахнули калитку и вкатили велосипеды. Только тут они сообразили, что будут не единственными обитателями площадки. В одном ее углу, красиво выделяясь на темном фоне леса, уже стояли четыре куполообразные палатки, и над ними трепетал полосатый государственный флаг. Одинокая фигура в штанах цвета хаки ясно свидетельствовала, что здесь разбили лагерь бойскауты[6].

– Кочерыжки![7] – бросил Дик.

– Ладно, не укусят.

– И как-никак, а мы все-таки уплатили этой почтенной особе целый кругляш.

Они прошли в самый дальний угол площадки и вытряхнули из мешка палатку. Накануне они скомкали ее кое-как, мокрую от росы, и сейчас невозможно было понять, где начало, где конец. Дик и Энн принялись ее распутывать.

– Дьявольщина! – задыхаясь, выговорил Дик после десяти минут яростной борьбы с палаткой.

Она только что съехала на землю и лежала плоская и безжизненная, как лопнувшая шина.

– Палаточку ставите?

Брат с сестрой резко обернулись на незнакомый голос. За ними наблюдал крошечный бойскаут. Во рту у него торчала соломинка, а на вытянутом лице, покрытом веснушками и конопатинками, застыло задумчивое выражение.

– Нет, – язвительно отпарировал Дик. – В чехарду играем – сам разве не видишь?

Бойскаут ухмыльнулся, стараясь в то же время не выпустить из зубов соломинку.

– Зря огрызаетесь. Я пришел узнать, не надо ли чего помочь. Только и всего.

– Ой, тогда помоги! – сказала Энн.

Через какое-то мгновение палатка уже стояла по всем правилам, надежно закрепленная колышками.

– Это вам наука, – свирепо сказал их помощник. – В другой раз не будете скатывать палатку мокрой и растяжки будете свертывать, как полагается.

– Есть! – сказал Дик, надеясь, что мальчишка уйдет раньше, чем они начнут разводить костер.

Но Энн понравился конопатый мальчик, и она спросила:

– А вы скитаетесь сами по себе?

– Да нет. С нами Джералд – сейчас он ушел с остальными ребятами. А мы с Нобби сегодня повара. Нобби побежал за сигаретами: при Джералде это совсем невозможно, он не разрешает курить.

– Джералд – начальник вашего отряда?

– Еще бы! – Конопатый воздел глаза к небу и сложил руки на груди. – Целых шесть футов сплошной святости. Настоящая гувернантка – вот что такое наш Джералд!

– А как твой ужин? – осведомился Дик. Бойскаут презрительно махнул рукой:

– Не волнуйся. В полном порядке. Плевать нам на этого Джералда. Мы с ним делаем то, что хотим. «Отбой» дают в девять часов, а мы заставляем его включать радио в полдесятого и слушаем конец Игры. Мы его как маленького вокруг пальчика обводим, когда нам только этого хочется.

Тишину мягкого летнего вечера прорезал тревожный свист. Все оглянулись. К костру спешил другой бойскаут, только что появившийся на площадке. На ходу он делал какие-то знаки рукой.

– Э, да это Нобби! Поспел тютелька в тютельку! Наверное, заметил, что сюда уже топает преподобный Джералд. Ну, мне пора. Пока, ребята! – И веснушчатый торопливо отступил по направлению к дымящимся на кострах котелкам.

Минут через пять появилась группа бойскаутов, шедших ларами и тройками. Начальник отряда, высокий молодой человек в отлично сидящих трусах для игры в регби, остановился у калитки и, подняв кверху палец, пересчитывал входивших ребят. Убедившись, что весь выводок благополучно водворен в загончик, он проверил запор на калитке, повернулся и только тут заметил Дика и Энн.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ричард – полное имя, сокращенное от него будет Дик.

Вернуться

2

монета достоинством в один шиллинг.

Вернуться

3

бумажные деньги достоинством в один фунт стерлингов.

Вернуться

4

район Лондона.

Вернуться

5

Англия середины XIX века, описанная великим английским писателем Ч. Диккенсом.

Вернуться

6

члены детской и юношеской буржуазной спортивной организации.

Вернуться

7

Дик презрительно называет бойскаутов «кочерыжками», потому что по звучанию английское слово «boyscout» – «бойскаут» (дословно: «мальчик-разведчик») напоминает слово «sprout» – «спраут», означающее брюссельскую капусту.

Вернуться