Наталья Анатольевна Солнцева
Обольстить Минотавра

Мстит лабиринт! Святые тайны не выдает пришельцам он.

В. Брюсов

Дорогой Читатель!

Я написала уже больше пятидесяти книг.

Каждая из них – мой шаг навстречу к вам, открытие и откровение. Я пишу о мире параллельных реальностей, с которым каждый из нас, сам того не подозревая, сталкивается практически ежедневно. Просто мы привыкли не замечать его.

Так как не замечал главный герой моей новой серии сценарист Илья Самбуров. Пока не стал участником невероятных и необъяснимых, с его точки зрения, событий.

Быть может, и вы посмотрите на мир его глазами и увидите нечто новое…

С любовью,

Наталья Солнцева

Глава 1

Голоса раздавались в темноте. Пахло сыростью и каменной крошкой.

– Это должна быть достойная жертва.

– Да.

– Место мне нравится… здесь все галереи поворачивают влево, легко заблудиться.

– Так и задумано. Центральное помещение имеет два одинаковых проема, это сбивает с толку, заставляя ходить по кругу. Виток, еще виток, и по телу пробегает озноб, а волосы поднимаются от ужаса. Остаться навсегда в полном мраке… Брр-р-ррр! Во тьме даже время умирает и живет только страх.

– А мне кажется, я все вижу… стены, потолок, куда поворачивать… у меня появилось кошачье зрение.

– Затоони слепы, шагу не ступят без свечи и фонарей.

– Поэтому я хочу, чтобы горели факелы, настоящие, как тогда.

– Приготовим. Сначала умретона, потом он. Запомни! Без ее помощи он ничего не смог бы сделать! Она должна платить…

Глухое эхо носилось под низкими сводами. Где-то капала, просачиваясь, вода.

– А флейты, арфы, барабаны? Сердце замирает от их леденящего душу ритма, от их мистических переливов.

– Все будет. Я устрою.

– У нас получится?

– Разве есть выбор? Я не могу больше ждать…оно пожирает. Особенно ночью, когда все спят и наступает тишина, раздаются эти ужасные звуки. А мысли? С ними что делать? А сны? Лучше вообще не закрывать глаза.

– Начало есть точка исхода. Только оттуда можно повернуть все вспять.Он и она умрут.

– Осталось совсем немного, но каждый миг – словно открытая рана.

– Они увидят танец смерти!

– Что делать с отступником? Он может выдать.

– Не успеет. Позаботься об этом.

Воцарилось молчание, нарушаемое тихими шорохами, словно возятся по углам мыши.

– У тебя сним все получилось, – прозвучал во мраке один из голосов. – Он в наших руках. Главное, чтобы он поверил.

– Поверит!

– Неужели скоро все кончится?

– Лезвия остры, как бритва, или еще острее. Моя рука не дрогнет.Они даже не испугаются, а жаль.

– Зло нельзя было выпускать из темницы. Запертое, оно кормилось малыми жертвами, а теперь каждый может стать его пищей!

– Нам просто не повезло.

– Это судьба! Она избрала нас, чтобы исправить роковую ошибку.

– Думаешь?

– Хочу так думать, иначе все становится бессмысленным. Стечение обстоятельств? Не верю! Мы же сами стремились к этому.

– Когдаони умрут, мы опять станем свободными.

– Я надеюсь.

Голоса стихли, прошуршали по полу шаги, почти беззвучно раскрылись и закрылись двери. Первозданная тьма, потревоженная, сомкнулась, вступила в свои права. И только едва слышный шелест, словно шепот пересыпающихся песчинок, наполнял эту затаенную черноту…

* * *

Москва. Октябрь

Частный сыщик Всеслав Смирнов отдыхал. Осень подходила для этого ничуть не меньше, чем лето. Деревья пожелтели, небо покрывалось то сизыми тучами, то серой пеленой; изредка пасмурные дни сменялись ясными, холодными и прозрачными, как родниковая вода.

Он предпочитал поэтичную красоту средней полосы России турецкой жаре, экзотическому Тунису и прочим южным курортам. В отличие от Евы, которая любила море, запах кипарисов, горные ландшафты Крыма.

Смирнов не терял надежды жениться на Еве, она же не считала законный брак залогом счастья. Гражданский ее вполне устраивал. Свобода – единственное, что по-настоящему объединяет людей: это глубокое убеждение Евы ничто не могло поколебать.

– Разве мы не любим друг друга? – говорила она. – К любви добавления не требуются.

Ева и Всеслав жили вместе в трехкомнатной квартире, принадлежащей матери Смирнова. Та со своим мужем-археологом переезжала из города в город, из страны в страну и, похоже, не собиралась возвращаться в Москву.

– Я хочу, чтобы у тебя были права на жилье, если со мной что-нибудь случится, – приводил свои доводы Славка. – Ты же знаешь, какая у меня работа.

– С тобой ничего не случится, – возражала Ева, и ее глаза наполнялись слезами.

Очередной разговор на сию щекотливую тему Смирнов и Ева вели на диване у телевизора. Телефонный звонок прервал горячий монолог сыщика.

– Меня нет! – замахал он руками, когда она взяла трубку. – Я уехал.

– Он уехал, – послушно повторила Ева. – В отпуск, на курорт.

– Девушка! – взмолился приятный баритон. – Вопрос жизни и смерти! У него есть мобильник? Дайте номер, заклинаю всеми святыми!

– Не могу. Должен же человек раз в году спокойно отдохнуть.

Баритон не стал спорить. Он просил если не расследования, то хотя бы возможности проконсультироваться.

– Я задам ему пару вопросов, и все. Войдите в мое положение!

Ева вопросительно посмотрела на Славку, тот отрицательно замотал головой.

– К сожалению, вам придется подождать.

Мужчина, разгневанный, бросил трубку. Ева вздохнула.

– Он был в бешенстве, – сказала она.

– Кто?

– Несостоявшийся клиент. Назвался Эдуардом Проскуровым.

– Эдик?! – Смирнов вскочил. – Это мой бывший сослуживец. Знаешь, сколько часов мы с ним просидели бок о бок в засадах в горах, поджидая боевиков? О-о! То были жаркие, тревожные дни… адреналин кипел в крови, а сердце стучало, грозя разорвать грудную клетку. Эдик спас мне жизнь, я у него в долгу.

– Ты серьезно?

– Более чем. Извини, подробности я опущу. Война для меня – перевернутая страница биографии. Раз и навсегда!

Ева помолчала.

– Может, перезвонишь ему?

– Эдику? Пожалуй.

Смирнов, сам того не ожидая, разволновался. Он ходил взад и вперед по гостиной, стараясь отогнать непрошеные воспоминания.

– У тебя есть его телефон? – спросила Ева.

– А? Да, конечно. Он теперь важная персона, владелец сети охотничьих магазинов. Когда-то нелегально приторговывал оружием, едва не сел. Чудом выкрутился. На этом и капитал себе сколотил. Сильная личность, но весьма воинственная. Удивляюсь, почему он отказался от военной карьеры? Хотя… страсть к деньгам пересилила тягу к власти.

Всеслав порылся в блокноте и набрал номер Проскурова. Тот немедленно ответил.

– А секретарша сказала, что ты в отъезде, – замысловато выругавшись, прогрохотал Эдик. От его голоса закладывало уши.

– Во-первых, чего кричишь? – добродушно усмехнулся Славка. – А во-вторых, у меня нет секретарши. Ты разговаривал с моей женой.

– Прости, брат. Богатство ужасно портит людей! Вот и меня испортило. Смирнов, выручай, я от тебя не отстану. У меня… словом, не для телефона эта беседа. Приезжай ко мне в офис. Или нет, лучше я к тебе.

– Давай, – сразу согласился сыщик и назвал адрес. – За полчаса доберешься?

– Вряд ли. Ну, не буду терять времени, лечу!

Ева молча отправилась на кухню запекать мясо. Хорошо, что Славка еще вчера набил холодильник продуктами.

Она умела и любила готовить – иногда. Обмазав кусок свиной вырезки майонезом и специями, нашпиговав его чесноком, Ева поставила мясо в духовку. Занялась салатом. Сладкий перец, кукуруза, помидоры, маринованный лук, брынза и маслины разноцветной горкой улеглись в салатнике.

За работой время промелькнуло незаметно, и прозвучавший звонок в дверь не застал Еву врасплох, стол был накрыт, мясо почти готово. Она убежала в спальню переодеваться, а Смирнов встречал гостя. На том лица не было. Вымученная улыбка не могла скрыть его крайней растерянности и горя.

Проскуров принес коньяк, ликер для дамы, большую банку черной икры, конфеты и ананас. Бывший Славкин сослуживец оказался высокого роста, крепким, накачанным, с крупными чертами лица и короткими волосами, тронутыми сединой. Видно было, что он проводил немало часов в спортивном зале, заботился о том, чтобы быть в форме.

Решили сначала выпить, а потом поговорить о деле. Коньяк совершенно не действовал на мужчин, тогда как Ева опьянела. Она с интересом рассматривала Проскурова: руки ухоженные, с обработанными ногтями, одежда модная, часы стоят, наверное, кучу денег – словом, преуспевающий человек. Что привело его к частному детективу?

– У меня, брат, беда случилась, – после очередной рюмки спиртного выдохнул гость. – Не знаю, как и сказать… Я, понимаешь, женился месяц тому назад.

– Поздравляю. Что ж на свадьбу не позвал? – Всеслав смягчил напряжение. – Забыл про старого товарища?

– Мы с Наной никого не звали. Она родом из Грузии, вот мы там и отметили бракосочетание. Только вдвоем. На романтику потянуло. Ели шашлык из барашка, пили грузинское вино и любовались видом гор. Она рассказывала про царицу Тамару.

– Это которая любовников сбрасывала со скалы? – уточнил сыщик.

– «Прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла!» – процитировала Ева.

Проскуров уныло кивнул:

– Ага. Но это просто легенда.

– Весьма мрачная.

– Да, – согласился гость. – Вообще поездка в Грузию произвела на меня гнетущее впечатление. Трудно объяснить почему. Погода стояла хмурая, черные тучи скрывали верхушки гор, каменные башни и храмы наводили тоску. Сначала мы собирались поселиться в тбилисской гостинице, снять люкс, заказать шикарный ресторан, но Нана внезапно передумала. Она пожелала провести эти свадебные дни в небольшом горном селении, на свежем воздухе, обвенчаться в древнем монастыре, так, как делали люди двести-триста лет тому назад. Чтобы запомнилось на всю жизнь.

– Судя по всему, впечатления остались неизгладимые! – с сарказмом воскликнул сыщик.

– Не стоит иронизировать. Все получилось прекрасно, за исключением… настроения. Какая-то странная меланхолия, грусть снизошла на нас вместо радости. Брачная ночь состоялась в старом двухэтажном доме с каменными стенами и деревянными потолками, в очаге горел живой огонь. По крыше до утра стучали ветки огромного крючковатого ореха, не давали уснуть. Пахло углями и виноградными листьями, на губах горчило от поцелуев…

– Это твоя первая женитьба? – спросил Смирнов.

Эдик кивнул.

– Давно мы с тобой не виделись, – вздохнул он. – Ты, кажется, еще курсантом женился на Жанне? Успел развестись, и теперь у тебя новая прелестная супруга. – Гость бросил смущенный взгляд на Еву. – А я долго выбирал, все искал чего-то! Доискался… Я, собственно, пришел просить об услуге: Нана пропала. Исчезла, не сказала ни слова, не позвонила, не оставила записки, растворилась, как мечта, которой не суждено сбыться. Она меня бросила! Через месяц после свадьбы. Я… люблю ее, очень. Будь я проклят, если хоть что-то понимаю в этом дьявольском повороте судьбы! Я хочу разобраться, что я сделал не так. Что произошло с Наной, милой, скромной, чистой? Как она могла?!

– Ты уверен, что она ушла от тебя по доброй воле?

– Сначала я ударился в панику, обзвонил всех знакомых, больницы, морги, ну, как водится. Потом немного остыл, перебрал ее вещи. Она взяла с собой только сумочку с косметикой и прочими мелочами, остальное лежит дома. Документы, одежда, драгоценности, которые я ей дарил.

– Обручальное кольцо тоже?

Проскуров покачал головой:

– Н-нет… кажется, нет.

– А деньги?

– У Наны есть банковская карточка, она может снимать со своего счета необходимые ей суммы.

– Она взяла ее с собой?

– Думаю, карточку она носит в сумке, как и кошелек.

– Сколько дней твоя жена отсутствует?

– Три. Понимаю, что бить тревогу рано, но я места себе не могу найти! Нана – порядочная девушка, я у нее был первым мужчиной. Тогда, в горном селении, интимная близость между нами произошла впервые, после венчания. Жена любит меня, я не сомневаюсь. Ума не приложу, что могло заставить ее уйти, сбежать?

– Похищение ты отбрасываешь? – спросил сыщик. – Вымогательство и шантаж – не такая уж редкость.

– Меня никто не шантажировал, – возразил Эдик. – Никто не звонил, не предъявлял никаких требований. И потом, я не столь богат, чтобы платить бандитам миллионы.

– А пятьдесят, сто тысяч долларов собрать тебе по силам?

– Такую сумму – да, без труда. Но это же мелочь!

– Смотря для кого. Ладно, предположим, Нану выкрали не с целью выкупа, а из мести. У тебя есть враги, Эдуард?

– Есть. У кого их нет? Но тогда кто-то уже сообщил бы о похищении Наны как об акте возмездия. Чтобы я помучился.

– Тоже верно, – согласился Смирнов. Замолчал, размышляя.

– Как вы познакомились со своей женой? – воспользовалась паузой Ева. – Это было сватовство, как принято в деловых кругах? Или романтическая случайность?

– Обыкновенно, – вздохнул Проскуров. – Я проезжал на своей машине мимо, она шла по улице… я засмотрелся, сердце дрогнуло. Решил познакомиться, притормозил. Нана обдала меня холодом, она была неприступна. Это меня заинтриговало. Вот, собственно, и все.

– А потом?

– Я обратил внимание, что мы встретились рядом с институтом искусств. Там неподалеку мой офис. Стал, проезжая, смотреть по сторонам и снова встретил ее. Она училась на искусствоведа, готовилась к защите диплома. Я проявил настойчивость, изобретательность, и наконец мне удалось растопить лед в душе Наны.

– Она где-нибудь работает?

– Нет. Мы договорились, что поживем годик в свое удовольствие, тем более что я в состоянии обеспечить семью. А потом она сама решит, как ей быть, – захочет, я помогу ей найти работу по специальности; не захочет – пусть сидит дома. Меня любой вариант устроит.

– Где она жила до того, как вы поженились? – поинтересовался Всеслав.

– Снимала квартиру недалеко от института. Ее родители в Тбилиси, они пожилые люди. Нана – поздний ребенок. Им пришлось продать хорошую квартиру и переехать в меньшую, расстаться с загородным домом, чтобы платить за учебу единственной дочери. Они души в ней не чают! Я звонил старикам, осторожно выяснял, не у них ли Нана. Они уверены, что их дочь в Москве, со мной. Боже! – Проскуров сжал голову руками и застонал. – Что мне делать? Идти в полицию, подавать в розыск? Пустая трата времени плюс нежелательная огласка.

– Нежелательная? Почему? – притворно удивился Смирнов.

– Будто ты не понимаешь? – взорвался гость. – Зачем мне лишние разговоры, сплетни и шум? Вдруг Нана вернется? Она не простит скандала. К тому же полиция пропавших ищет спустя рукава, лишь бы отделаться от наседающих родственников. Я надеюсь только на тебя, Славка! – Он налил себе полную рюмку коньяка, выпил залпом, перевел тоскливый взгляд со Смирнова на Еву. – Вы меня понимаете?

Она кивнула.

– Не происходило ли в последнее время, в Грузии, например, или перед самым отъездом из Москвы, чего-либо странного? – спросил сыщик. – Чего-то не соответствующего ситуации? Выходящего за привычные рамки?

Проскуров изрядно опьянел, маска вальяжного, избалованного жизнью человека окончательно с него слетела. Перед Всеславом и Евой сидел растерянный, глубоко оскорбленный в лучших чувствах, подавленный горем мужчина.

– Кажется, нет, – пытаясь сосредоточиться, выговорил он. – Никаких казусов, никаких неприятностей не было. Никаких размолвок между мной и Наной. В том-то и трагедия!

Глава 2

Крит. Год тому назад

Красивая, ухоженная женщина лет сорока на вид сидела на открытой террасе и любовалась синевой моря, пестротой оживленной гавани с теснящимися рыбачьими баркасами, прогулочными катерами, с которых зазывали туристов на прогулку. Она закурила. Изящные длинные пальцы с перламутровыми ногтями сжимали ментоловую сигарету. Второй раз она приехала в бархатный сезон на Крит, на две недели, лежала на золотом песке, слушала шум финиковых пальм, вдыхала солоноватый воздух Средиземного моря. Воспоминания о первой поездке просыпались от каждого взгляда, каждого вдоха, полного йодистой свежести.

Феодора Евграфовна выросла в малообеспеченной семье. Ее отец, Евграф Рябов, работал токарем на подшипниковом заводе, половину зарплаты пропивал, а остальные деньги матери приходилось выбивать у него со скандалом. Хорошо хоть до драк не доходило. Мать всю жизнь промыкалась медсестрой за мизерную плату. Когда родилась дочь, она устроилась в детский садик, где сама могла бесплатно пообедать, за девочкой присмотреть и не потерять стаж для пенсии. Вообще-то Рябовы назвали дочку Федорой, а лишнее «о» перед буквой «д» она добавила себе сама, когда выросла. Ее отец весьма гордился своим неизбитым именем, и позаботился, чтобы и дочери было чем гордиться. Федора – не какая-нибудь там Катя или Оля, это звучит и привлекает внимание.

Вниманием к своему имени Федора была сыта по горло. Как ее только не дразнили! И «Федориным горем», и Федором, и тетей Федей, и… Впрочем, она не любила вспоминать детство, школьные годы и полунищую юность. Недостаток материальных средств она компенсировала зубрежкой и незаурядным упорством в достижении цели – решила, что будет учиться на «пятерки», и добывала их потом и кровью. Решила, что после школы поступит в престижную Плехановку, и поступила. Правда, из-за недостатка денег пришлось после второго курса перевестись на заочное, ну да не беда, зато устроилась на работу, бухгалтером на склад промышленных товаров. По окончании института стала заведующей тем же складом. Место доходное, хотя особо не похвастаешься: завскладом – не профессорша, не научный работник и не артистка. И снова Федора, теперь уже Феодора Евграфовна Рябова, компенсировала заурядность своей должности неусыпной заботой о внешности. От родителей она унаследовала средний рост, стройность, высокую грудь, пышные волосы и греческий профиль. Красота – дело наживное, что ей с блеском удалось доказать. Феодора умело красилась, причесывалась, подчеркнуто дорого и элегантно одевалась и даже специально брала уроки чувственной пластики – сначала у преподавателя театрального училища, а затем у руководителя студии характерного танца. К тридцати годам она создала шедевр – самое себя.

Феодора понимала, что неземная красота требует еще и гибкости ума, некоторой эрудиции и оригинальности мышления. Желательно уметь вести светскую беседу, иметь благородные манеры и экстравагантное либо интеллектуальное хобби, а также излучать сексуальные флюиды. Ну и разбираться в мужской психологии. Именно мужчины олицетворяли для Рябовой хозяев жизни.

Крупными махинациями на своем складе она не занималась, побаивалась, «брала» понемногу и распоряжалась деньгами со смыслом и дальним прицелом. Что не тратилось на косметику, парфюмерию, тряпки и украшения – откладывалось. Так что жила Феодора отнюдь не роскошно. Сие положение вещей она считала недостатком, на устранение которого не стоило жалеть сил. Она их и не жалела. Только на этом жизненном этапе ее намерения встретили неожиданное сопротивление.

Феодора сделала ставку на замужество. Она осознавала, что возраст ее перевалил за тридцать, и хотя выглядела она на двадцать восемь, годы неумолимы. Завтра красота поблекнет, взамен легких морщинок появятся глубокие, под глазами образуются мешки, у губ – складки, отвиснет подбородок, грудь потеряет упругость… словом, до наступления катастрофы следует принять меры по обретению состоятельного супруга, способного обеспечить ее будущее.

Несколько выгодных партий сорвались – претенденты на руку и сердце со временем теряли кто должность, кто имущество, а кто здоровье. Крепкие хозяйственники и чиновники среднего ранга метались в поисках места под солнцем, им было не до женитьбы, а тем более не до развода и второго брака. В высшее общество Феодора была не вхожа, а искать жениха среди неимущих ей и в голову не приходило. Итак, ее усилия пропали даром, она осталась у разбитого корыта.

Когда Феодоре предложили с должности заведующей перейти на место бухгалтера, она опомнилась, осмотрелась и ужаснулась – больших денег не нажито, красота вянет, возраст опасно приблизился к сорока! На что ушла ее жизнь? Родители состарились, подруги обзавелись семьями, а что же она, Феодора? Где тот волшебный остров ее мечты, к которому она стремилась?

– На вторые роли я не согласна, – сказала она себе. – Ни за что! Никогда! Мало ли испытано унижений, пройдено нелегких дорог, затрачено усилий? Я или добьюсь своего, или…

Феодора предпочитала оставить эту мысль неоконченной. Остров ее мечты забрезжил в тумане воображения. Смолоду она хотела побывать на Крите, там, где, по преданию, купалась в сапфировых водах богиня-воительница древних греков Афина и куда Зевс привез похищенную им красавицу Европу. Крит с его роскошными гостиницами и золотыми пляжами служил для Феодоры неким символом того образа жизни, к которому ее влекло. Она не смогла бы до конца объяснить это мистическое притяжение.

Не собираясь переходить из заведующих в бухгалтеры, Феодора уволились по собственному желанию, подсчитала накопления и купила дорогую туристическую путевку на Крит. Осенью, когда деревья в московских аллеях и парках пожелтели, а тротуары покрыла опадающая листва, она улетела на остров. То была ее первая поездка за границу.

Овеянный легендами остров очаровал Рябову. Взглянув в синее критское небо, она забыла о Москве, о своем одиночестве, о возрасте и даже о призраке безработицы. Она словно и не думала возвращаться.

– Стареющая хищница, – шептала Феодора, глядя на себя в зеркало гостиничного люкса. – Уже не назовешь неотразимой, но все еще в силе. Меня ждет последний бой, который я не могу проиграть.

Она окунулась в неповторимую атмосферу Крита, напоенную запахами кипарисов, апельсиновых рощ и дыханием тысячелетий. Бродила узкими улочками, наслаждалась журчанием изысканных фонтанов, любовалась остатками крепостных стен, мечетями и минойскими развалинами. Вблизи знаменитого Кносского дворца, вернее, того, что откопали и реставрировали археологи, Феодора и встретилась сним. Слова экскурсовода о многочисленных запутанных помещениях дворца царя Миноса, о световых колодцах, лестницах, святилищах и настенной живописи звучали как бы издалека. Мужчина, с которого она глаз не сводила, словно только что сошел с яркой минойской фрески – гибкий длинноногий красавец с тонкой талией и широкими плечами, с черными волосами до плеч. Правда, вместо традиционной древней набедренной повязки и пышного головного убора из перьев он был одет в майку и шорты, смотрел по сторонам рассеянно, переговаривался с охранником, следовавшим за ним по пятам. Он выглядел моложе Феодоры лет на десять-пятнадцать. Она замедлила шаг и прислушалась: мужчина говорил по-русски! Ей несказанно повезло: он оказался ее соотечественником.

Хищница вышла на охотничью тропу. Феодора понимала: придется пустить в ход все свое искусство, превзойти самое себя, чтобы привлечь внимание молодого человека. Его звали совсем не по-минойски, Владимиром, а его фамилия заставила сердце женщины сладко содрогнуться. Корнеев! Сын известного московского бизнесмена, состояние которого насчитывает, только по официальным источникам, несколько миллионов долларов.

Владимир Корнеев был молод, красив изящной, несколько женственной красотой, замкнут, насторожен, нервен, экзальтирован, чрезвычайно интересен и, самое главное, холост. Дамы, куда более юные и прекрасные, чем Рябова, претендовали на внимание Корнеева-младшего, откровенно кокетничали с ним, добиваясь его расположения. Однако Владимир оставался равнодушен, гулял только со своим охранником, обедал в ресторане отеля, а по вечерам допоздна играл в бильярд. Ходили неподтвержденные слухи, что он гей.

– Я ничего не должна принимать в расчет, – твердила себе Феодора. – Ничего, кроме того, что передо мной свободный богатый мужчина. Не беда, что деньги принадлежат его отцу. Эта проблема когда-нибудь разрешится. По всему видно, что папик ни в чем не ограничивает свое чадо.

После встречи с Корнеевым на развалинах кносского дворца Феодора не спала всю ночь, и в ее гордо посаженной, похожей на бюст Артемиды, голове родился план.

* * *

Москва. Октябрь

Проскуров просидел у Евы и Смирнова чуть ли не до утра, рассказывая о своей жизни, запоздалой любви, женитьбе и, конечно же, о Нане – целомудренной, тоненькой грузинке, изучающей искусство и почитающей старинные традиции гор. Уходя, он оставил ряд адресов, которые могли понадобиться сыщику, и фотографию жены: удлиненное лицо с нежной линией скул; глаза газели, опушенные длинными ресницами; темные губы аккуратной формы; густые черные волосы, заплетенные в две косы.

– Она так и ходит, с косами? – удивилась Ева, рассматривая снимок.

– Да! – с восхищением подтвердил покинутый супруг. – Косы – первое, что поразило меня. Знаете, какие они шелковистые, блестящие, с вьющимися кончиками? Когда мы впервые появились с Наной в ресторане, все провожали ее взглядами.

Смирнов хмыкнул.

– Косы становятся экзотикой, – сказал он. – А как насчет «волос долог, а ум короток»?

– Это не про Нану, – обиделся Проскуров.

Ева поспешила замять неловкость. Впрочем, за окнами уже забрезжил хмурый рассвет, и гость засобирался домой.

– Может быть, удастся поспать пару часов, – улыбнулся он на прощание. – В одиннадцать у меня назначена деловая встреча.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Смирнов, когда за Эдиком закрылась дверь и они с Евой вернулись в гостиную.

– У горцев принято похищать любимых женщин. Пуще всего они заботятся о своей чести и соблюдении законов предков. Вдруг Нана их нарушила? Кровная месть и все такое…

– Сейчас? – возразил Всеслав. – Не смеши меня, дорогая. В наши дни девушку не хватают на улице, не заворачивают в бурку и не увозят в горный аул. Не забывай, что Нана уже не невеста, а жена Проскурова! По законам гор, в жены настоящему джигиту она не годится.

– А если ее убили? Если у нее был грузинский жених, а она ему изменила, обманула…

– Ба-ба-ба! – перебил сыщик монолог Евы, грозивший затянуться. – Полились фантазии, как из рога изобилия. Во-первых, дав слово другому мужчине, Нана не стала бы встречаться с Эдиком. Грузинские девушки так себя не ведут. Даже если бы и приключился подобный грех, она бы обязательно призналась мужу. Во-вторых, почему горец не умыкнул невесту до свадьбы? Тем более что Проскуров и Нана венчались в Грузии. Куда удобнее, не находишь?

Ева недовольно промолчала, возразить было нечего.

– Знаток поведения грузинских девушек! – фыркнула она. – Как ты собираешься приступать к поискам?

– Как обычно, с опроса друзей и знакомых.

– А твой отдых?

– Если бы не меткий огонь Эдика, отдыхал бы я уже в сырой земле, – усмехнулся Смирнов. – Пришла пора должок возвращать. А я всегда плачу исправно.

Ева вздохнула. Взяла фотографию Наны, поднесла к глазам, выразительно произнесла:

– Мне кажется, жена твоего друга жива. Мертвые выглядят иначе.

– Тренируешь экстрасенсорные способности? И как это ты определила?

Она пожала плечами:

– Интуиция.

Интуицию Славка уважал. Она не раз выручала его в сложных обстоятельствах, выводила из тупиковых ситуаций. Если Нана жива – прекрасно. Живых искать куда проще, чем мертвых.

– Из дома она ушла сама, если верить Эдику. А у меня нет оснований подозревать его во лжи. Значит, надо установить сферу интересов Наны, круг ее друзей-приятелей, поговорить с наперсницей девичьих грез, а таковая наверняка имелась, ну и с прочими случайными свидетелями: соседями, бывшими однокурсниками, парикмахершей, продавцами в магазинах…

– Участковым врачом, – хихикнула Ева. – И сотрудниками ЖЭКа.

– Не вижу ничего смешного, – невозмутимо произнес Смирнов. – Рутина, к которой прибегают менее гениальные детективы, чем знаменитый Холмс или прозорливая мисс Марпл, есть процесс вымывания золотого песка из породы. Самородки попадаются счастливчикам, а основную массу золота добывают кропотливым трудом.

– Дело скучное, – поддела его Ева. – Ты будешь ужасно раздражаться и ворчать.

– Не исключено.

Смирнов брался только за те расследования, которые сулили раскрытие тайны путем интеллектуального анализа и логики. Он погружался в коридоры и закоулки разума, самозабвенно бродил по ним в поисках ответов на вопросы.

Ева неожиданно стала его незаменимым помощником: она постигала вещи интуитивным прозрением. Тайники подсознания служили ей тем недостающим элементом, отсутствие которого оставило бы множество преступлений нераскрытыми. Сплав интеллекта, логики и сверхчувствования оказался практически беспроигрышным вариантом.

– Может быть, сама Нана ни при чем, – заявил вдруг сыщик. – Ее похитили, чтобы надавить на Эдика. Странно только, что пока никто не объявился и ничего не потребовал. Три дня – уже срок!

– Ладно, занимайся пока рутиной, – благосклонно кивнула Ева. – А я пойду на урок.

Ева Рязанцева преподавала испанский язык частным образом, обычно у нее обучались несколько человек, желающих овладеть разговорной речью и навыками чтения. Это были будущие жены иностранцев; люди, выезжающие в Испанию на заработки, или представители фирм, открывающих там свои филиалы. Последние обычно уже знали язык и оттачивали свое умение, а остальные начинали с азов. И те и другие были по-своему интересны Еве. Но сыск интересовал ее куда сильнее.

По дороге к клиентке Ева думала отнюдь не об испанской грамматике, ее занимал вопрос – где и как провела истекшие три дня Нана?

Тем же был озадачен и Смирнов, начавший обзванивать людей, телефоны которых любезно предоставил ему Эдик. Записную книжку Наны супруг не нашел – по-видимому, она носила блокнотик в сумочке и захватила его с собой. Мобильный телефон Наны тоже исчез – Проскуров многократно набирал номер жены, но безуспешно.

– Или батарея села, а зарядить негде, или связи нет, – предположил он. – Возможно, деньги на счету закончились.

– Или Нана отключила телефон, – добавил сыщик свой вариант. – Чтобы он ей не мешал.

– Как это «не мешал»? Ты что имеешь в виду?

– Я привык обдумывать все, – решительно сказал Смирнов. – Телефон могли украсть, разбить, он мог потеряться. Десятки причин.

Проскуров в ужасе закрывал глаза, бледнел.

– Если с Наной что-нибудь случится, не знаю, как я переживу!

С ней уже что-то случилось, подумал сыщик, но промолчал. Лишние слова делу не помогут, а товарищ расстроится. Годы, бизнес, обеспеченное существование изменили Эдика: из отчаянного, сумасбродного, смешливого парня он превратился в сдержанного, предусмотрительного и степенного человека. Стильная одежда, дорогая машина…

– У тебя есть охрана? – спросил Всеслав.

– Только в офисе и магазинах. Не люблю сопровождающих. Я не миллионер и не криминальный авторитет, чтобы опасаться за свою персону. У Наны тоже охраны не было, – предупредил он следующий вопрос Смирнова. – По-моему, это смешно: окружать себя телохранителями. От пули не спасет, а чувствуешь себя как заключенный на прогулке. Популярные личности, звезды там разные, политики – это понятно. А я привык сам за себя отвечать. Не велика шишка!

Смирнов набирал номер за номером, прокручивая в памяти вчерашний разговор с Проскуровым. Парикмахерская, «Пицца на дом», стоматолог, телефоны двух приятельниц Наны. Никто ничего не знал о ней. На приеме у зубного врача она была еще до свадьбы, ставила новую пломбу взамен выпавшей. Пиццу заказывала часто – уже на их с Эдиком квартиру, последний раз неделю тому назад. Подругам и знакомым не звонила давно, она вообще являла собой замкнутую, погруженную внутрь себя натуру. Женственность Наны, насколько мог судить сыщик, складывалась из ее застенчивой, милой внешности, молчаливости, которую принимали за скромность и стыдливость, а также скрытности. В девичестве Нана Метревели окружила себя непроницаемым кольцом отчуждения.

Из ее увлечений известны были только искусство, что совпадало с предметом изучения, и любовь к древней поэзии. Круг друзей Наны суживался до двух-трех студенток из ее же группы, мужчины же в нем отсутствовали. Она слыла недотрогой, чудачкой и «синим чулком», отпугивая крайней холодностью и равнодушием молодых людей, желающих с ней познакомиться. Нана не принимала никакого участия в общественной жизни института – ее не видели ни на вечеринках, ни на праздниках, ни на студенческих «капустниках», КВНах, конкурсах и олимпиадах. Она ни с кем не откровенничала, не поверяла никому своих секретов, не делилась сердечными тайнами. Самой близкой ее подругой считали Катю Сорокину.

Смирнову повезло, он застал Катю дома, и она согласилась с ним встретиться. В кафе «Волна» сыщик занял столик у круглого окна-иллюминатора; до прихода молодой дамы он любовался тусклым оловянным блеском реки, обдумывал предстоящий разговор.

Катю он узнал сразу, как только та вошла в полутемный зал и обвела растерянным взглядом немногочисленных посетителей. Она оказалась невысокого роста, полной, одетой с истинно богемной нелепостью: в яркие, ниже колен, широкие зеленые штаны, три слоя разноцветных кофточек и накинутую на плечи распахнутую курточку.

Смирнов поднялся и помахал даме рукой, она радостно оживилась, поспешила к столику. Что общего находили Катя и Нана при таких разных вкусах в одежде? Представить их рядом было невозможно.

После короткого раздумья Катя заказала себе двойное ассорти из морепродуктов и пиво, а Всеслав – рыбную котлету с гарниром из овощей и томатный сок.

– Вы вегетарианец? – подняла тонкие бровки подруга Наны. – Разве сыщики не едят мяса? По-моему, наоборот.

– Правильно, – кивнул он. – Просто у меня сегодня рыбный день. А вегетарианцы, кажется, питаются исключительно растениями. Буряк, репа, полусырой рис. Гадость.

Девушка весело засмеялась. Она любила поесть и не стеснялась своей полноты и хорошего аппетита. Катя принялась жевать мидии, с интересом поглядывая на Смирнова.

– Когда вы начнете меня допрашивать? – не выдержала Катя. – И по какому поводу?

– Не допрашивать, а беседовать. Хочу поговорить с вами о Нане.

Большие круглые глаза толстушки чуть не выскочили из орбит.

– О Нане? Вы серьезно?

– Когда вы видели ее в последний раз?

Катя перестала жевать и потянулась за пивом. Вопрос насторожил ее.

– Так спрашивают, когда человека… когда с человеком что-то случается, – пробормотала она, сделав несколько глотков. – Нана жива? Что с ней?

– Это я и пытаюсь выяснить, – понизил голос Всеслав. – Надеюсь, разговор останется между нами?

– Конечно, только… я ничего не знаю. После выпуска мы с Наной виделись один раз, поговорили, она намекала, что собирается замуж. Это меня удивило!

– Почему?

– Ее не интересовали мальчики… – Катя кашлянула, слегка покраснела. – То есть мужчины. Если она с кем-нибудь встречалась, то не из наших, не из студентов или педагогов. Нана очень скрытная, я даже советовала ей обратиться к психологу. Мы с ней сблизились уже на третьем курсе, а до того у нее, кажется, вообще не было подруги. Новость о ее замужестве меня ошарашила. Разумеется, она ни словом не обмолвилась, кто ее жених.

– Вы не расспрашивали?

– Бесполезно! – улыбнулась Катя. – Нана делает только то, что хочет. Мы сдружились из-за моего покладистого характера – я не лезу в душу, ничего не требую и принимаю людей такими, какими их создал Бог.

– Нана вас не обманывала, она действительно вышла замуж.

– Надо же! На свадьбу не пригласила… на нее похоже.

– Через месяц после венчания Нана ушла из дома супруга. Он ее разыскивает.

– Да вы что?! – Толстушка бросила вилку и во все глаза уставилась на Смирнова. – Тихони все такие… непредсказуемые.

– У вас есть какие-либо предположения на сей счет?

Она с искренним изумлением развела пухлыми ручками.

– Никаких. Совершенно! Ну и дела!

– Не замечали за Наной каких-либо странностей? – спросил сыщик. – Чего-то необычного?

– По современным меркам Нанка – сплошное недоразумение. Это нас и сблизило. Я обожаю все нестандартное, а тут – грузинка-тростинка с косами ниже пояса, чудо! На меня в детстве фильм один произвел впечатление, «Песня гор» называется. Там тоже была девушка – хрупкая, тонкая, с опущенными глазами, с ресницами на полщеки…

Все старания Смирнова выудить из Кати Сорокиной хоть какие-то полезные сведения закончились ничем. Он дал ей визитку и попросил позвонить, если Нана объявится.

Глава 3

Крит. Год тому назад

Замысел Феодоры был нелегким для исполнения, зато обещал произвести эффект. Знакомство с ней должно поразить Корнеева, а еще лучше – потрясти. Следовало скрыть свой возраст, принадлежность к среднему классу, а не к элите, некоторые огрехи во внешности, весьма прозаическую профессию и неблагозвучную фамилию. Феодора даже к среднему классу относила себя с натяжкой. О внешности и говорить нечего – вокруг Владимира вились юные модели, дочки из богатых семей, восходящие эстрадные звездочки. Они словно нарочно съехались на Крит именно сейчас, чтобы помешать Феодоре. Ну, она не лыком шита! В отсутствие природной красоты и больших денег, а теперь и молодости, провидение наделило ее незаурядным умом – изворотливым, блистательным, цепким, как дикий плющ. Главное – зацепиться, а там уж она обовьет смертельными петлями: не отдерешь.

На осуществление плана Феодора отвела себе неделю. Медлить ни к чему! Но и торопиться следует с расчетом, выверяя каждый шаг. Она приступила к тщательному изучению поведения Корнеева: где, когда и как он проводит время, какие у него привычки, долго ли он спит и что ест. Рябова часами наблюдала из-за черных очков за молодым человеком, незримой тенью скользила за ним повсюду – она изучила его маршруты, меню, окружение и распорядок дня.

Корнеев, естественно, не замечал Феодоры, как он вообще не замечал женщин. Разговаривая с ними, сталкиваясь на пляже или в ресторане – по их инициативе, – молодой повеса смотрел на дам стеклянным взглядом, отдавая дань вежливости. Все его существо при этом выражало нетерпение: когда же ты уберешься наконец, прелестная обольстительница? Твои чары бессильны, ты меня утомляешь!

Эта мысль настолько ясно читалась на его лице, в каждом его жесте, что девушки терялись, приходили в замешательство и долго оставались в недоумении. Затем отступали, чистили перышки, перестраивали ряды и шли в новую атаку.

Феодора отвергла столь вульгарный путь к сердцу избалованного мужчины. Она прислушивалась к каждому его слову и вздоху, подмечала каждую легкую тень, пробегающую по его лицу, каждую гримасу неудовольствия и улыбку – настолько, насколько условия позволяли сделать это незаметно. Она открыто пронизывала интригующими взглядами охранника, минуя хозяина.

Корнеев же, пресыщенный увеселениями, стремился к уединению. Он часами пропадал в Ираклионском музее, ездил в пещеру, где, по преданию, родился Зевс, осматривал византийские монастыри и венецианские крепости. Но особенно его влекли минойские развалины, остатки знаменитого Кносского дворца-лабиринта и его история.

Согласно легенде, критский царь Минос был сыном финикийской царевны Европы и бога Зевса. Бог воспылал страстью к красавице, обратился в белого быка, похитил девушку и доставил ее на Крит. Очевидно, священное совокупление с быками стало традицией в семье Миноса, так как его супруга Пасифая последовала примеру свекрови и сошлась с богом Посейдоном, который также принял образ быка. От этой связи появился на свет Минотавр – чудовище с туловищем человека и головой быка. Миносу пришлось искать выход из положения: он выстроил огромный подземный лабиринт, погруженный во мрак, и заключил туда свирепого родственника. Минотавр питался исключительно человеческим мясом, поэтому кносский владыка обязал Афины поставлять ему регулярно по семь юношей и девушек, дабы накормить чудовище. От этой страшной дани Афины смог избавить герой Тесей – с помощью Ариадны и ее путеводной нити он проник в лабиринт и убил Минотавра. Та же волшебная нить помогла победителю выбраться из запутанных подземных переходов.

Что это? Зловеще красивая сказка? Или невероятная быль?

Еще Гомер упоминает в своей «Илиаде» царя Миноса, который правил в городе Кноссе задолго до Троянской войны. Но «Илиада» – не исторический трактат, а литературное произведение, рожденное воображением автора. Именно так склонны были считать ученые. Кто же всерьез воспринимает мифы и сказания? Великие сражения и путешествия, фантастические подвиги, боги и герои – все это всецело плоды вымысла.

Так ли? – не согласился с общепринятым мнением Генрих Шлиман. Он поверил Гомеру и обнаружил в Малой Азии развалины Трои.

Шли годы. Состоятельный любитель древностей Артур Эванс, вдохновленный примером Шлимана, решил: раз легендарная Троя существовала на самом деле, то мог существовать и Кносс. В начале двадцатого века он начинает раскопки на острове Крит и обнаруживает колоссальный дворец-лабиринт. Открытая Эвансом цивилизация явно не была греческой, и археолог называет загадочную культуру минойской, по имени мифологического царя Миноса.

Как бы там ни было, а минойские росписи и художественные изделия пронизаны мотивами поклонения божеству-быку. Ему приносились обильные жертвы, в том числе и человеческие. Игры с быками, изображенные на минойских фресках, носили отнюдь не развлекательный характер, как, например, испанская коррида, а имели четко выраженный ритуальный смысл. До сих пор непонятно какой. Минойская письменность так толком и не расшифрована. Нет однозначного объяснения и причин гибели этой цивилизации. Природная катастрофа? Иноземное вторжение? Гнев богов?

Нераскрытые тайны продолжают привлекать людей. На развалины Кносского дворца приходят толпы туристов, вот и Корнеев не исключение.

Феодора внимательно изучила наряды ушедших в небытие минойских дам. Любили те женщины хорошо одеться, накраситься, знали толк в украшениях, и парикмахерское искусство было у них превосходно развито.

Сама Рябова в моде предпочитала простоту, изысканную элегантность и мягкие нюансы. Женщины древнего Крита являлись ее полной противоположностью – судя по настенным росписям, они обожали пышность, роскошь и пестроту красок. Дамы забытых времен явно злоупотребляли косметикой, носили одежду, подчеркивавшую линию бедер, утягивали донельзя талию и оставляли практически обнаженной грудь. Широкие юбки с воланами и оборками, тесный жилетик с безмерно глубоким вырезом, откуда выглядывал бюст, множество драгоценностей на руках и шее, сложная прическа с диадемами и шпильками, вплетенными бусами, перевитая цепочками, – вот праздничное облачение минойской кокетки. Можно говорить о влиянии ярких красок неба, цветущих садов и моря или традиций Востока, если бы истинные корни минойской культуры были известны.

Итак, пять из отведенных Феодорой дней на осуществление ее цели истекли. Еще два она потратит на приобретение необходимых атрибутов для предстоящего действа. Не до конца представляя себе, как все произойдет, она уповала на импровизацию, вдохновленную атмосферой древнего Крита, аурой легендарных развалин и витающим в сухом, жарком воздухе духом загадочной и жестокой игры, божественных приключений, ритуального священнодействия. Лежавший в руинах Кносский дворец – не просто бывшее жилище царя Миноса: это логово мифического чудовища, место жертвоприношений, мрачный мистический лабиринт, куда с содроганием спустился афинский царевич Тесей, чтобы убить Минотавра. Без помощи женщины он был обречен на гибель.

Блеск золота, запах крови, страх, отчаяние и любовный порыв, дыхание тайны не выветрились из этих тысячелетних камней, их все еще можно ощущать здесь, среди остатков красных колонн, крипт[1] и настенных росписей. Великие и жуткие тени все еще блуждают по раскопкам – оттого так и влечет сюда туристов. Потому и приходит сюда снова и снова Корнеев, внешне столь похожий на минойского принца или жреца. Впрочем, в Кноссе, кажется, светская и духовная власть осуществлялась одним лицом.

– Может, Владимир раньше меня догадался, почему его волнуют минойские руины? – шептала Феодора, бродя по шумным, пыльным базарам, от прилавка к прилавку, из магазина в магазин. – Если нет – я подскажу ему!

К исходу дня она наполовину опустошила свой счет, снимая по карточке накопленные деньги и тут же тратя их. Игра стоила свеч! Осуществление этого замысла поможет Рябовой никогда больше не заботиться о финансах.

* * *

Москва. Октябрь

У Эдуарда Проскурова все валилось из рук. Его налаженная, размеренная жизнь пошла прахом. Он не ожидал от себя таких бурных эмоций. Думал, что все переживания и душевные драмы остались позади, в шумной боевой молодости, которая началась в казарме Рязанского десантного училища, где они со Смирновым впервые встретились, и продолжалась в подразделении спецназа на жарких дорогах Кавказа и прочих горячих местах. Эдик воевал умело и храбро, но по истечении нескольких лет понял, что ввязался не в свое дело. Любовь к оружию, к искусству и красоте боя он ошибочно принял за желание этим самым оружием пользоваться для убийства людей. Чтобы убедиться в собственном заблуждении, надо попробовать. Настоящая война пришлась Эдуарду не по душе, и когда их подразделение расформировали, он подал рапорт на увольнение и вернулся к гражданской жизни.

Проскуров решил заниматься торговлей оружием, для чего обратился к приобретенным во время войны связям. И снова понял, что попал не туда. Однако запущенная машина опасного бизнеса работала, и остановить ее было Эдику не по силам. Спрыгнуть на ходу тоже не получалось, лишь с огромным трудом ему удалось кое-как расторгнуть договоренности и уйти в сторону. В течение года Проскуров скрывался у бывшего школьного товарища на таежной делянке, близ затерянного в лесах поселка Теплый Ключ. Пацан, с которым Эдик сидел за одной партой, ударился в религию, уехал из Москвы в таежную глухомань и работал там лесничим. Изредка от него приходили письма – по обратному адресу Проскуров нашел школьного друга. Тот принял гостя радушно, ни о чем не спрашивая.

– Живи, сколько надо, – сказал. – Ружье у меня второе есть, дичи в тайге полно. Стрелять умеешь?

– Умею, – хмуро ответил Эдик. – Опять стрелять! Видно, судьба. А как же ты, божий человек, зверя бьешь?

– Так ведь я для еды только, – не обиделся лесничий. – Сие не есть грех.

Раз в два месяца они ездили с делянки в Теплый Ключ за почтой и продуктами. Там на исходе лета попалась Проскурову в руки газета с заметкой о громком заказном убийстве в столице. Он понял, что само провидение избавило его от главного врага и теперь можно вернуться домой.

– Побуду у тебя еще месяц, – сказал Эдик бывшему однокласснику. – Подумаю, как жить дальше.

– Оно полезно бывает, – с пониманием кивнул тот.

Таежное житье наводило на философские мысли. Лесничий больше помалкивал, за веру не агитировал, идеологию Иисуса Христа не навязывал. Проскуров тоже ему вопросов не задавал, решил сам определяться.

– Грехов на мне много, – сокрушался он иногда. – Хочу жить с чистым сердцем. А как? В городе не получается.

– Оставайся здесь, места хватит.

– Не-а, не смогу. Скучно, – качал головой Эдик. – Тихо тут, как в раю. Видать, я для пекла родился. Передохнул, и довольно.

Через месяц лесничий проводил его до поселка, попросил знакомых геологов подбросить друга до станции. В поезде Проскуров беспробудно спал, и снились ему перестрелки, погони и засады, боевые соратники, ночные вылазки. Когда подъезжали к Москве, бывший спецназовец осознал, что его война так и не окончилась.

– Нет, хватит, – прошептал он, спрыгивая на платформу. – Пора мечи менять на орала. Займусь-ка я мирной коммерцией.

Нажитый с риском для жизни полулегальным путем капитал позволил Эдуарду открыть два небольших магазина. Он продолжал продавать охотничье оружие, разные приспособления для охоты и рыбалки, туристический инвентарь. Дела пошли славно, бизнес расширялся, Проскуров осуществлял новые проекты, с головой окунувшись в процесс предпринимательства.

Его частная жизнь не отличалась разнообразием – офис, поездки, дом, застолья, изредка сауна.

– Ты что, от себя бежишь? – однажды спросил Проскурова его партнер. – Или забыться хочешь?

– Я от войны бегу. Как взгляну на оружие, на ружье классное или нож – руки чешутся. Нет-нет да и мелькнет воспоминание о боевых буднях. Рожденный сражаться торговлей успокоиться не может.

– Почему же тогда из спецназа ушел?

– Убивать не нравится.

– Непонятный ты мужик, Проскуров. То говоришь, рожден сражаться, то убивать тебе не по вкусу. Так не бывает.

– Я и сам запутался, – соглашался Эдик. – Разобраться в себе не могу. Душа, наверное, темная. Руки к оружию тянутся, а сердце по любви тоскует. Бытие – вообще штука сложная. Вот скажи, что в тебе сильнее, любовь к жизни или страх смерти?

– Черт его знает!

– То-то.

– Жениться тебе пора. Семья – хорошее лекарство от лишних размышлений.

Проскуров легко вступал в связи с женщинами и так же легко их обрывал. Но жениться не торопился. Жена, по его представлению, должна быть красивой, умной, скромной, бескорыстной и целомудренной. Чистой, как мадонна. То есть до брака чтобы с другими мужчинами – ни-ни, без шалостей! А где такую взять?

Периодически его знакомили то с одной, то с другой претенденткой в невесты. Эдуард охотно начинал ухаживать и неизменно разочаровывался. Женщины попадались красивые, но недалекие. Они так откровенно рассчитывали на его деньги, что становилось противно и… обидно. Выходит, кроме кошелька, у него нет никаких достоинств?

– Ну, ты и переборчивый жених! – подтрунивали над Проскуровым приятели. – Ищешь ангела во плоти? Смотри, нарвешься!

После таких разговоров он становился еще осторожнее и подозрительнее. В конце концов почти смирился с неизбежным – с браком по расчету с нелюбимой, но мало-мальски подходящей девушкой. Пусть не блещет умом, но чтобы была не распущенная и видела в муже не только источник средств существования, а хотя бы друга, если уж не возлюбленного.

Встреча с Наной показалась ему неслыханной удачей. Все-таки не стоит подавлять свои желания, несмотря на то что окружающие считают их завышенными. Каждая мечта имеет свое земное воплощение. Для него таким воплощением явилась Нана. Ее внешность, воспитание, характер, принципы были выше всяких похвал. Она затмила собой тот образ невесты, который создал в своем воображении Проскуров. Это стало любовью с первого взгляда, существование которой он решительно отвергал.

«Нана – необычная девушка, – думал Эдик. – Она послана мне Богом!»

Он так растрогался, что написал письмо лесничему в тайгу и получил от него благословение.

Проскурову пришлось побегать за Наной, чтобы завоевать ее расположение. Девушка не торопилась отвечать ему взаимностью. Она предъявила еще более строгие требования к будущему супругу, чем можно было ожидать.

– Я люблю тебя, – твердил Эдик, пребывавший до сего момента в полной уверенности, что таких слов он никогда и никому не скажет.

Любовь в романах, а в жизни – симпатия, привязанность, половое влечение. С Наной все складывалось по-другому, и сам Проскуров стал другим: нежным, сентиментальным и страстным. Правда, страсть он сдерживал – до свадьбы. Эдик сходил с ума от ее гибкой талии, маленькой груди, глаз, ресниц и кос, шелковистых, густых, слегка вьющихся. Такие косы он видел на Кавказе у молодых чеченок, а в Москве – ни у кого.

Проскуров сделал Нане предложение и… получил отказ. Это его ошеломило. Казалось, девушку не интересовали ни его деньги, ни его страдания. Сначала она отказывалась даже брать подарки, – мелочи: духи, недорогие украшения, книги по искусству.

– Это обязывает, – с холодноватой улыбкой говорила она.

Эдик клялся и божился, что ни о каких обязательствах речи не идет. С трудом, со скрипом и приложением колоссальных усилий с его стороны лед тронулся. Нана проникалась к нему тем чувством, которое он хотел в ней вызвать, но боялся назвать любовью. Проскуров безумствовал, она же смущенно опускала черные как смоль ресницы, краснела.

Из-за какой-то дикой, глупейшей ревности он не знакомил Нану ни с друзьями, ни с родственниками. Боялся спугнуть счастье.

– Поженимся – тогда! – как заклинание повторял Эдуард. – Познакомлю ее с мамой, съездим к ее родителям в Тбилиси.

Заговаривать о женитьбе во второй раз он не осмеливался. Любовь к Нане до неузнаваемости изменила Проскурова. Он пустил дела на самотек, чего раньше себе не позволял, находился в постоянном возбуждении и мечтал об этой девушке. Она вела себя странно, избегала оставаться с ним наедине, неохотно соглашалась появляться вместе в общественных местах. У Эдуарда даже закралось подозрение, что у Наны есть в Грузии жених. Он прямо спросил ее об этом.

– Не выдумывай, – улыбнулась Нана. – Ты привык общаться с вульгарными, бесстыжими женщинами, которые озабочены сексом. У них одна цель – любой ценой отхватить состоятельного мужа. Я же дала себе слово, что выйду замуж только по взаимной любви. У нас не принято допускать вольностей до свадьбы.

Ее оговорка дала Проскурову надежду. Замирая от сладостного предчувствия, он снова рискнул предложить Нане руку и сердце. На сей раз она согласилась.

– Не будем устраивать пышных торжеств, – попросила невеста. – Любовь не выставляют напоказ. Интимное должно свершаться тайно.

Они поехали в Грузию. Нана показывала жениху храмы и монастыри в горах, легендарный Терек, воспетые поэтами места. Она читала стихи, написанные влюбленным Пушкиным.

На холмах Грузии лежит ночная мгла,
Шумит Арагва предо мною,
Мне грустно и светло, печаль моя светла,
Печаль моя полна тобою…

Эдик не имел большого опыта отношений с женщинами, – он не переживал отчаянных романов, общался с дамами легкомысленными, свободного нрава. Они любили выпить, вкусно поесть, выкурить сигаретку и предаться бурным ласкам в мягкой постели. Нана была не похожа ни на одну из них. Она казалась существом неземным, выросшим в заповедной тени величественных гор – женщиной-эльфом, феей, сотканной из лунных туманов. Ее душа только чуть приоткрывалась перед изумленным взором Проскурова, а он уже млел от восторга. Он и не мечтал о такой супруге!

Венчание в храме, сложенном из грубых природных камней, первая брачная ночь на твердом, застеленном шкурами и душистыми простынями ложе, в тишине, существующей до начала времен, молодое виноградное вино, обжигающее губы, одинокая свеча на деревянном столе, робкие, стыдливые ласки молодой жены затмили сознание Эдуарда. Ни одна самая опытная, самая изобретательная девица не заводила его так.

Ветер шелестел в кроне старого ореха. Звезды за окном, крупные, непривычно близкие, яркие, отражались на заснеженных хребтах, словно лучи из очей первозданной вселенной…

Знакомство с четой Метревели, родителями Наны, прогулки по Тбилиси, обеды в маленьких уютных ресторанчиках прошли как в забытьи. Прозрачный воздух гор, треск дров в каменном очаге, дрожание свечи, восторги и первые стоны любви намертво врезались в память Проскурова.

В Москву он вернулся пьяным от наваждения, от страсти, помутившей разум. Нана завладела им безраздельно. Кто бы мог подумать? Недели, проведенные в городской квартире, показались ему искушением дьявола. Он больше не принадлежал себе. Все его помыслы, стремления, вся его жажда жизни сосредоточились на этой холодноватой, умопомрачительной женщине. Княжна Гор, как он в шутку называл жену, похитила его душу.

Пир наслаждений оборвался внезапно и страшно. Однажды, вернувшись в обеденное время домой, Эдуард не застал Наны. Она не пришла ни вечером, ни на следующее утро. То, что чувствовал Проскуров, обзванивая ее немногочисленных подруг, больницы и морги, не поддается описанию. Не обнаружив Наны среди мертвых и чуть успокоившись, он прошелся по квартире. Деньги, украшения, вещи жены и даже ее документы лежали на своих местах. Замки на дверях были целы, никаких следов пребывания посторонних в квартире он не обнаружил. Нана ушла без спешки, по-видимому, по своей воле, в том, что на ней было, с сумочкой в руках, словно в магазин или на прогулку. Но, во-первых, по магазинам они предпочитали ходить вдвоем, не говоря уж о прогулках. Во-вторых, Нана оказалась домоседкой: она не увлекалась утомительной беготней по городу, имела весьма ограниченный круг знакомых, терпеть не могла ходить в гости или сплетничать с подружками. Куда она пошла посреди дня? Зачем? Что с ней могло случиться?

Проскуров пытался разыскивать ее своими силами, привлекая охрану и пользуясь старыми связями. Он надеялся, что если Нану похитили, то ему будут звонить и требовать выкуп, ставить какие-нибудь условия. Ничего похожего! Подавленный, убитый горем супруг принимал реальность за кошмарный сон или дурную шутку. На третий день начальник его охраны посоветовал обратиться к классному профессионалу. Лучше к частнику.

Эдик вспомнил о Смирнове. Насколько же он выбит из колеи, если до этого мысль о Славке не пришла ему в голову!

Глава 4

Крит. Год тому назад

Владимир Корнеев приехал на Крит впервые. На Канарах он уже был, Таиланд ему надоел, в Крыму сервис ни к черту не годился, в Турции жара невыносимая. Эйфелева башня, Елисейские Поля и пресловутый «Мулен Руж»? Помилуйте, сколько можно?! Египет с его пирамидами навяз в зубах, старушка Европа слишком чопорна, старомодна. Куда податься? В Швейцарские Альпы? Скука смертная. Лыжи он не любил, а в горах больше заниматься нечем. Разве что красотами любоваться. Так он этих красот видал-перевидал!

От тоски молодому человеку хотелось взвыть – в голос, по-волчьи. В казино, что ли, съездить, покуражиться? А зачем? Азартные игры Владимира не прельщали, карты, рулетка – да пропади они пропадом. Напрягаться неохота. Куда проще зайти в банк и снять «зелени» сколько надо. Папашин бизнес – лучшая рулетка в мире, беспроигрышная.

Крит подвернулся как нельзя кстати – знаменитая родина Зевса, колыбель угасшей цивилизации, предшествовавшей грекам. Мифической остров, где в темном подземном лабиринте томился быкоголовый сын бога и смертной женщины. Возможно, хоть это пощекочет его нервы?

Владимиру едва исполнилось двадцать шесть лет, а он уже пресытился всеми радостями, которые дарит современный мир богатому человеку. Лазурное небо Крита, плеск прозрачных волн, набегающих на золотой песок, прохладный морской бриз и шум финиковых пальм заставили его взволнованно вздохнуть. Где-то здесь входили в гавань суда из древних Афин, на которых, трепеща, ждали ужасной участи пленники, доставляемые кровожадному Минотавру. На какое-то мгновение Владимиру показалось, что он видит призрачные быстроходные критские корабли, слышит плеск весел, напряженное дыхание гребцов – вот он, скользит рядом высокий нос древнего судна, проплывает мимо низкая корма, выступающий назад киль…

Корнеев тряхнул головой, и наваждение исчезло. Он приложил руку к пылающему лбу – слишком жарко. Ощущение дежа-вю не покидало его с первого шага по сухой, выветренной земле острова. Раньше здесь все было иначе – сладкий ветерок приносил из кипарисовых лесов душистую прохладу; по склонам гор, поросших соснами и каштанами, бегали олени и дикие козы; в роскошных дворцах пиры сменялись ритуальными празднествами, и повсюду царил грозный фетиш – стилизованные U-образные рога священного быка.

Размах и масштабы минойских развалин поразили воображение Владимира. Бродя по камням Кносского дворца, он словно слышал звуки музыки, жреческих песнопений, шаги торжественного шествия царя и царицы, их блестящей свиты. Лица владык закрыты от взоров простых смертных. Уже одно их появление на людях – сакральный священный акт. Разодетые в золото вельможи потрясают в воздухе лабрисами – топорами с двойными лезвиями.

В промежутках между этими видениями Владимир слушал экскурсовода, осматривал останки былого величия минойцев и не переставал удивляться. Оказывается, археологи везде находили символы топора с двойным лезвием разных размеров, а во дворце Миноса обнаружили комнату, на стенах которой было высечено множество изображений такого оружия. Ее даже назвали «Залом двойных топоров». Выходит, дворец был не только жилищем, но и храмом?

Загадочный конец постиг не менее загадочную культуру минойцев. В один миг все подверглось ужасающим разрушениям, о чем свидетельствовал Тронный зал дворца: опрокинутый большой кувшин для масла, попадавшие прямо во время использования ритуальные сосуды, обломки, осколки, полный хаос. Что это было? Последняя отчаянная церемония умилостивления богов? Безумная попытка спастись?

Так или иначе, дворцы навсегда покинуты их обитателями и забыты на тысячи лет. Неужели неумолимый Посейдон ударил в землю древнего Крита своим трезубцем, что вызвало извержение вулкана и землетрясение? Или всемогущий бог лишил минойцев своего покровительства за какую-то провинность? И хлынувшие с материка завоеватели уничтожили некогда процветающую цивилизацию? А может быть, есть еще неназванная, скрытая причина подобной катастрофы?

Владимиру становилось не по себе, когда он оставался один на один со своими мыслями. Чем же дорожить в этой жизни? К чему стремиться? Развалины великих культур, обломки былого величия, слабое эхо утраченного могущества наводили на философские раздумья и лучше всяких проповедей раскрывали перед ним шаткость достигнутого благополучия, бренность любого богатства, эфемерность существования.

– Чему же посвятить отведенное мне время бытия? И кто распоряжается всем этим? Уж точно не политики и бизнесмены. Они сами – заложники неведомого провидения.

У молодого Корнеева, которому обеспеченная праздность предоставила возможности для поиска смысла и основ устройства мира, с некоторых пор появилась склонность к мистическим сферам жизни. Он начал угадывать за повседневными событиями волю управляющей невидимой руки. Было ли это на самом деле или создавалось игрой его воображения – Владимир не осознавал. Его взгляд на окружающих, на текущие дела, на возникающие проблемы, на взлеты и падения, на капризы судьбы неуклонно смещался в пользу незримого намерения. Чем больше он утверждался в существовании закулисного расклада карт неизвестных игроков, тем чаще задавал себе вопрос: «А какая роль уготована мне?» Поскольку четкого и ясного ответа не было, Владимир находился в ожидании подсказки. Неведомый игрок должен подать ему знак!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Крипта – сводчатое подземное помещение.

Вернуться