РИЧАРД АДАМС
ЧУМНЫЕ ПСЫ

Посвящается Элизабет, вместе с которой я впервые открыл для себя Озерный Край.

*И та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин в порицание или в похвалу.

Фукидид, II, 45, 2.

Королева:

…Я силу этих зелий испробую, не бойся, не на людях – на тварях, недостойных и петли…

Корнелий:

Но опыты такие

Ожесточают сердце, ваша милость.

Шекспир. Цимбелин

Хотя сей пассаж и не содержит ничего особо примечательного, я почитаю своим долгом заставить над ним порассуждать. Мысль, в нем содержащаяся, прозвучала бы с еще большей силой, когда бы автор жил и поныне и сделался смятенным свидетелем тех опытов, каковые получили гласность в недавние времена, творимые представителями человеческой расы, что вершат пытки без жалости и описывают без стыда, пребывая при том в чести и почете меж другими людьми.

Доктор Джонсон

СТАДИЯ ПЕРВАЯ

15 октября, пятница

В железном баке тихо плескалась вода, расходясь угасавшими у стенок кругами. При электрическом освещении рябящая поверхность напоминала треснувшее зеркало, некий сотканный из воды плащ арлекина с косыми ромбами, которые пребывали в постоянном движении, становясь то тусклыми, словно булыжник, то сверкающими, словно скальпель. В продолжение последних двух часов вода в баке то и дело осквернялась желтой струей мочи, на поверхности плавала слюна, пенные клочья которой, похожие на рыбью икру, становились все более пышными, и можно было предположить – если бы кто-либо из присутствующих был намерен строить предположения, – что это не вода, но какая-то иная, более плотная жидкость, нечто вроде разболтанного джема или скисшего пива, которые выставляют в банках, чтобы в них тонули осы, или нечто вроде темной жижи, которую в коровниках Озерного Края месят на цементном полу копытами и резиновыми сапогами.

Мистер Пауэлл с раскрытым блокнотом в руке склонился над баком, протер об рукав очки и перегнулся через широкий край, дабы взглянуть, что делается там, двумя-тремя футами ниже.

– Шеф, он, кажется, готов, – сказал мистер Пауэлл. – Нет, подождите! – Он засучил рукав белого халата, чтобы на него не попали брызги от очередного, пусть даже слабого всплеска, после чего вновь склонился над водой. – Нет, все же я прав, он почти готов. Вынимать, что ли?

– Пусть уйдет на дно и перестанет двигаться, – ответил доктор Бойкот, не поднимая головы от лежащих на столе бумаг. В этом помещении никогда не было ни сквозняков, ни вообще сколько-нибудь заметного движения воздуха, однако два графика и таблица эксперимента лежали у доктора стопочкой, а сверху в качестве пресс-папье он водрузил тяжелый секундомер – для вящей уверенности, что бумаги останутся на том же самом месте, где он желает их видеть. – Вчера я, кажется, достаточно ясно объяснил, когда нужно вынимать, – добавил он подчеркнуто ровным голосом.

– Но вы же не хотите, чтобы он утонул? – спросил мистер Пауэлл, и в голосе его послышалась легкая тревога. – Если он…

– Дело не в этом, – резко ответил доктор Бойкот, как бы затыкая помощнику рот. – Тут нельзя хотеть или не хотеть, – продолжил он. – Топить его нам незачем, по крайней мере сегодня. Думаю, что и не в следующий раз. Разумеется, в зависимости от результатов.

Плеск в баке все еще продолжался, но очень слабый, этакое железное эхо, словно некий призрак безуспешно пытался сойти на воды, встревожив их гладь (впрочем, рассчитывать на чудо находящемуся в баке никак не приходилось, поскольку чудо – явление антинаучное). Затем, после захлебывающихся звуков и бульканья, наступила тишина, в которой отчетливо прозвучало донесшееся снаружи скрежещущее карканье вороны.

Мистер Пауэлл встал, сделал несколько шагов по цементному полу и снял с гвоздя пастуший посох с рукоятью в виде крюка. Вновь присев на край бака, он машинально принялся выстукивать крюком ритм популярной песенки.

– Э-э… Стивен, – остановил его доктор Бойкот, изобразив на лице слабое подобие улыбки.

– Простите, шеф.

Находившийся в баке крупный беспородный пес все еще бил передними лапами, но уже так слабо, что все его тело, от загривка до крестца, висело в воде почти вертикально. Висячие спаниелевы уши распластались по обе стороны его головы, словно раскинутые крылья, однако глаза пса находились под водой, сверху торчал лишь черный лироподобный нос. Покуда мистер Пауэлл наблюдал, скрылся и нос, вынырнул на мгновение и снова исчез. Искаженное эффектом преломления собачье тело, казалось, опускается куда-то вбок, и вот оно уже на дне бака, словно некая расплющенная масса, поднявшая при падении грязное облачко осадка. Доктор Бойкот остановил секундомер. Мистер Пауэлл коротко оглянулся, желая проверить, не заметил ли тот этого облачка (шеф неукоснительно требовал безукоризненной чистоты оборудования), и решил завтра же сказать Тайсону, ответственному за уборку и кормление животных, чтобы воду в баке слили и почистили дно. Затем, нисколько не смущаясь преломлением света в воде, что говорило об изрядном опыте, мистер Пауэлл сунул в воду крюк, зацепил пса за ошейник и потащил его наверх, но вдруг замешкался, опустил посох и, поморщившись, распрямился. Тело пса вновь бухнулось на дно бака.

– У, дьявол, тяжелый, – сказал мистер Пауэлл. – Нет-нет, я не хочу сказать, что он стал тяжелее, чем прежде, просто вчера вечером я растянул запястье, и теперь чуть не так повернешь – боль адская. Бывает и хуже, сейчас я его выволоку.

– Не повезло, – посочувствовал помощнику доктор Бойкот. – Давайте я помогу. Зачем же вам мучиться?

Они взялись за посох и вместе подняли тяжелое, обмякшее тело пса: сначала на поверхности показалась голова, а после и всего его вытащили и опустили подле бака на губчатый резиновый коврик. Пес напоминал огромную утонувшую муху: совершенно черный и сплюснутый, как упавшая дождевая капля. Судя по сведенным судорогой лапам и вздутиям на туловище, он был едва жив. Мистер Пауэлл стал принимать дежурные меры, чтобы вернуть его к жизни, и вскоре тот изрыгнул воду и тяжело задышал, хотя глаза его оставались закрытыми.

– Так, довольно, – коротко бросил доктор Бойкот. – Теперь, Стивен, как обычно: пульс, анализ крови, температура, рефлексы – все, что нас интересует. Затем нанесите на графики. Я вернусь минут через двадцать. Схожу в блок Кристиана Барнарда, выясню, что там у них сегодня с операциями на мозге. И, пожалуйста, Стивен, не курите в мое отсутствие, – добавил он мягко, но решительно. – Вы же понимаете, это может сказаться на результатах.

– Шеф, а не надеть ли на него намордник? – спросил мистер Пауэлл. – Этот семь-три-два тот еще подарок, чего доброго возьмет да и бросится.

– Не возражаю, – согласился доктор Бойкот и взял со стола секундомер.

– А как со временем, шеф? – поинтересовался мистер Пауэлл самым вкрадчивым тоном, словно, знакомя его с этими данными, доктор Бойкот оказывал ему особое доверие.

– Два часа двадцать минут пятьдесят три и две пятые секунды, – ответил доктор Бойкот. – Не заглядывая в журнал, могу сказать, что это примерно на шесть с половиной минут больше, чем в среду, и минут на двенадцать больше, чем в позапрошлый раз. Регулярное увеличение продолжительности – факт весьма примечательный. С такими данными график будет представлять собой восходящую прямую, хотя рано или поздно она, конечно, пойдет на спад. В этих координатах так или иначе существует точка, в которой увеличение выносливости, вызванное уверенностью собаки, что ее вынут из бака, компенсируется ограниченными физическими возможностями. – Доктор Бойкот замолк на мгновение, потом добавил: – Да, Стивен, тут вот еще какое дело: я бы просил вас проследить за этим. Утром я забыл предупредить, но в Кембридже требуют, чтобы мы поспешили с опытом по социальной изоляции. Вы ведь уже выбрали обезьяну?

– Вроде да, – ответил мистер Пауэлл.

– Вы говорили, что не «вроде», а совершенно определенно, – чуть повысил тон доктор Бойкот.

– Да-да, так и есть, – поспешил успокоить его мистер Пауэлл.

– Вот и отлично. Вечером обезьяну в цилиндр. Еще раз: уверены, что там совершенно темно?

– Да, шеф. Совершенно темно, движения ограничены, вентиляция нормальная, пол решетчатый, кал и моча не будут задерживаться. Все проверено.

– Хорошо, тогда начинайте. Наблюдения два раза в день, и, разумеется, все детали заносить в журнал. Число суток ежедневно помечать на грифельной доске – доску установить рядом с цилиндром. Это специально для директора. Возможно, он захочет взглянуть.

– А куда его поставить, шеф? – спросил мистер Пауэлл.

– Да куда угодно, лишь бы вы могли как следует присматривать за ним, – ответил доктор Бойкот. – Скажем, неподалеку от вашего рабочего места, только чтобы рядом не было других животных. Должно быть по возможности тихо, и, разумеется, никаких посторонних органических запахов. Сами понимаете, полная изоляция.

– А как насчет центрифуги в четвертой лаборатории, шеф? – спросил мистер Пауэлл. – Сейчас там полно места и тихо как в могиле.

– Пойдет, – согласился доктор Бойкот. – Не забудьте сказать Тайсону о кормежке и держите меня в курсе. Этот опыт дней, скажем… э-э… на сорок пять.

– Пока все, шеф?

– Да, – сказал доктор Бойкот и взялся за дверную ручку. – Но я вынужден заметить вам, Стивен, бак следовало бы вычистить. На дне осадок, а его там быть не должно.

Решение о строительстве Центра жизнеобеспечивающих программ (ЖОП) на территории бывшей фермы Лоусон-парк, на восточном берегу Конистонского озера, было принято в результате продолжительной и ожесточенной административно-политической борьбы.

Как и всякий государственный проект, этот, по сути дела, не подлежал специальному лицензированию, однако Совет графства и Отдел развития Озерного национального парка, опираясь на циркуляр № 100, оказали правительству столь сильное противодействие, что заместитель министра по охране окружающей среды, непосредственно ответственный за реализацию проекта (перед его мысленным взором, видимо, явственно стояла картина того, как ему приходится отдуваться во время дискуссии с оппозицией, которую, того и гляди, затеют на Уайтхолле), не долго думая, вынес решение, что при сложившихся обстоятельствах нельзя обойтись без опроса местной общественности. Опрос продолжался две недели, на протяжении которых проводивший его инспектор (в свободные от службы часы он услаждал себя изучением английской истории семнадцатого века) не раз пожалел, что его, в отличие от мистера Брэдшо, председательствовавшего на судебном процессе Карла I (если только этот балаган достоин называться судебным процессом), не снабдили пуленепробиваемой шляпой. Заместитель секретаря графства подверг министерских экспертов перекрестному допросу, недвусмысленно ставя под сомнение необходимость строительства еще одного государственного учреждения на территории национального парка. Председатель Комитета природных ресурсов, вызванный в суд Отделом развития национального парка, был волей-неволей вынужден давать показания против министерства, в котором лелеял надежду занять пост заместителя министра. Совет по охране природы внес весомый вклад в дело претворения проекта в жизнь, с пеной у рта кинувшись доказывать, что никому, нигде и никогда больше нельзя разрешать ничего строить. Некий мистер Финуорд, отставной офицер торгового флота, проживавший в одиноко стоявшем домике неподалеку от пресловутого Лоусон-парка, пригрозил нанести инспектору физические увечья, если тот посмеет завершить опрос в пользу проекта. А некий мистер Принцбуди, который, кроме всего прочего, утверждал, что, обследовав пещеры в Дербшире, сумел подтвердить истинность теории о заселении Британии семитскими племенами, в доказательство своей точки зрения решил было полностью зачитать сообщение на шестидесяти трех страницах, каковое инспектор счел не относящимся к сути дела и вообще вздорным, после чего мистера Принцбуди с громким скандалом выставила прочь полиция. Словом, скучать по ходу дела не приходилось. Особо любопытную позицию заняло Общество защиты животных, которое во всеуслышание выступило в поддержку проекта, в связи с безусловной пользой последнего для животного мира в целом.

После обнародования отчета и решения государственного секретаря градом посыпались депутатские запросы. «Гардиан» разразилась разгромной передовицей. Конистонское Общество несогласных уполномочило одного из своих юристов, Королевского советника мистера Джеймса Чеффанбрасса (праправнука ученого друга Энтони Троллопа) подробно изучить и отчет инспектора, и постановление Кабинета, с целью поиска оснований для передачи дела в Верховный суд. Министр Харботл (прозванный «Хворь в ботах» за вечные простуды) стойко пережидал эту массированную бомбардировку, терпеливо следя за тем, чтобы на все устные депутатские запросы (в отличие от письменных) отвечал один и тот же из его доверенных Парламентских секретарей, мистер Бэзил Форбс, известный также как «Форбысь-берегись» за его умение редко, но метко выкидывать самые непредсказуемые номера. Когда мистер Бернард Багвош, депутат от Центрального района Озерного Края, в конце концов загнал его в угол, пригрозив поднять вопрос об отсрочке ратификации проекта, Харботл ушел от ответа, причем под более чем благовидным предлогом – он отправился в Восточную Англию с визитом соболезнования к жителям, оставшимся без крова в результате обвала песчаного утеса на побережье. Форбысь-берегись произнес шестиминутную речь, а на следующее утро объявилась очередная палка для битья правительства – публикация давно ожидавшегося отчета Саблонского комитета о государственных расходах на биологические и медицинские исследования, с отдельным разделом, посвященным здравоохранению. Отчет содержал рекомендацию увеличить финансирование этой области ввиду ее приоритетной важности. Получив от казначейства твердый отказ, представитель правительства замялся и завел речь о всестороннем рассмотрении вопроса и о вреде скороспелых решений. Дескать, в данный момент он не в состоянии сказать, будут ли предприняты какие-либо конкретные шаги. После этого псы оппозиции кинулись на него с веселым, заливистым лаем, а поскольку поддержка постановления Саблонского комитета никак не вязалась с дальнейшими нападками на проект создания исследовательского центра, стало ясно, что Хворь в ботах сумел, вопреки всем напастям, преодолеть очередной опасный вираж своей карьеры. Местному оценщику было предписано совершить сделку на землю и постройки, а известная архитектурная фирма «Сэр Конем Гуд, Сын и Хоув» выиграла тендер на проведение строительных работ.

Постройки, что и говорить, прекрасно вписались в пейзаж: склон холма, дубовые рощи, темные кроны сосен и лиственниц, скальные кряжи, небольшие зеленые лужайки, а внизу – светло-стальное озеро с отражающимися в нем облаками. Сэр Конем сохранил в неприкосновенности саму ферму и надворные постройки, превратив их в столовую, зал заседаний и кабинеты постоянных сотрудников. Стены и потолки лабораторий, хирургическое отделение Кристиана Барнарда и конюшни были облицованы местным камнем, а для проектирования зооблока был привлечен лорд Плинлимон, известный фотограф и орнитолог, который создал единое просторное строение, объединившее под одной крышей более двадцати вольеров и помещений, разгороженных на клетки. Центр был открыт в середине лета, под проливным дождем, в присутствии баронессы Хилари Дуб, некогда вершившей все дела в Совете секретарей. Протестующие письма в «Таймс» сначала текли тонкой струйкой, потом капали по капле, а потом и вовсе иссякли.

– Ну а теперь, – сказал новоиспеченный директор доктору Бойкоту, когда на крутой, гладко заасфальтированной подъездной дорожке появились три принадлежащих Центру грузовика, выкрашенных в яркий голубой цвет, – они доставили первую партию собак, морских свинок, крыс и кроликов, – теперь, надеюсь, нас оставят в покое и дадут, наконец, заняться делом. Пока было слишком много эмоций и слишком мало научной беспристрастности.

Черный беспородный пес лежал на куче соломы в углу проволочной клетки, расположенной в дальнем конце собачьего блока. Он уже почти совсем высох и был без намордника, к его пасти была подведена кислородная трубка из гибкой резины. На дверце его клетки имелась бирка с тем же номером – 732, что и на его зеленом пластиковом ошейнике, а под биркой – табличка с надписью: «Установка на спасение (Погружение в воду) – д-рДж. Р. Бойкот».

Всего в блоке было сорок клеток, стоявших двумя двойными рядами. Почти во всех клетках находились собаки, лишь некоторые пустовали. Клетки были сделаны из железной сетки, все четыре стенки, так что у каждой было по три смежные стенки, и, соответственно, у каждой собаки было по три соседа, если не считать пустовавших клеток. Однако клетка семь-три-два располагалась в самом конце четвертого ряда и в самом конце блока, так что у нее была одна кирпичная стенка, которая на самом деле являлась частью задней стены здания. А поскольку смежная клетка в четвертом ряду пустовала, то у семь-три-два был лишь один сосед – пес из клетки третьего ряда, которая примыкала «спиной» к клетке семь-три-два и тоже упиралась в кирпичную стену. В эту минуту пса-соседа не было видно. Наверное, он сидел в своей конуре (конура имелась в каждой клетке). Впрочем, можно было заметить кое-какие следы того, что клетка эта занята, – изрядно погрызенный резиновый мячик, который валялся в углу, дочиста обглоданная лопаточная кость, несколько свежих меток на кирпичной стене, какашки, полупустая миска с водой и, разумеется, бирка на дверце: «815. Черепно-мозговая хирургия. Группа Д. М-р С. У. К. Фортескью».

В собачьем блоке стоял крепкий запах псины, смешанный с острыми запахами свежей соломы и дезинфицирующего раствора, которым мыли цементный пол. Однако через высоко расположенные фрамуги, которые большей частью были открыты, свежий ветерок доносил сюда и другие запахи: папоротника и вереска, коровьего и овечьего дерьма, дубовых листьев, крапивы и вечерней озерной сырости. Постепенно темнело, и несколько электрических лампочек – по одной в конце каждого ряда – казалось, не столько заменяют свет уходящего дня в сгущающихся сумерках, сколько образуют в темноте отдельные пятна желтого света, которые не в силах поглотить блаженная тьма, так что ближние к ним собаки отворачивали глаза. В блоке было на удивление тихо. Разве что время от времени какая-нибудь собака вдруг заворочается на своей куче соломы. Да еще сеттер с длинным шрамом на горле тихо поскуливал во сне, а похожая на гончую дворняжка, на трех лапах и с забинтованной культяпкой, неуклюже спотыкаясь, ковыляла кругами по клетке, то и дело задевая за железную сетку, которая дрожала, позвякивая, словно тарелка джазового ударника от легкого удара щеткой. Но ни одна из находившихся в блоке тридцати семи собак не имела, видимо, ни жизненных сил, ни интереса к окружающему – ни одна не подавала голос, и негромкие вечерние звуки беспрепятственно достигали бесстрастных собачьих ушей, подобно тому как солнечный свет, пробившись сквозь ажурную листву березы, играет в глазах лежащего в кроватке младенца: дальний зов пастуха «Даамоой! Даамоой!»; скрип телеги, проезжающей по Конистонской дороге; плеск озерной воды в камнях (даже это улавливал собачий слух); шорох ветра в жестких кочках дернистого луговика и хриплое ворчание «Назаад! Назаад!», доносившееся откуда-то с выгона.

Вскоре, когда снаружи октябрьский вечер уже окончательно вступил в свои права, из конуры восемь-один-пять донесся скорый скребущий шорох когтей по соломе. Какое-то время этот шорох продолжался, и возникло такое ощущение, словно скрытый от глаз обитатель конуры, кем бы он ни был, пытается подкопать пол. В конце концов и впрямь раздались некие грызущие звуки, после чего на несколько минут наступила полная тишина. Затем показалась черно-белая голова – голова гладкошерстного фокстерьера. Уши пса стояли торчком. Вслушиваясь, он поднял морду и некоторое время принюхивался. Наконец вылез целиком, отряхнулся, полакал воды из оловянной миски и задрал лапу у кирпичной стены, после чего направился к задней стенке своей клетки, отделявшей его от соседа.

Надо сказать, пес этот выглядел несколько странно, поскольку на первый взгляд создавалось впечатление, что на голове у него черная шапочка, из-за чего он напоминал одно из тех животных, которых художники рисуют в детских журналах и, будь то кошка, собака, медведь, мышь или какой-нибудь другой зверь, придают им подчас не очень подходящую анатомию (локтевые суставы, например, или кисти рук) и наряжают в одежду. Если считать, что всякая нахлобучка на голове является шапочкой, то пес этот и в самом деле носил черную шапочку, с той лишь разницей, что она не просто покрывала его голову, но имела специальное назначение, а именно была хирургической накладкой из толстой черной клеенки, намертво прикрепленной к собачьей голове крест-накрест полосами лейкопластыря, чтобы пес не содрал клеенку и не соскреб находящуюся под ней антисептическую прокладку. Все это перекрещенное пластырем сооружение было ухарски надвинуто на правый глаз, так что, когда терьеру нужно было поглядеть перед собой, ему приходилось наклонять голову вправо, и тогда у пса получался довольно-таки хитроватый вид. Дойдя до железной сетки, терьер потерся об нее ухом, словно пытался содрать накладку, но тут же перестал, вздрогнув от боли, и припал к тому месту, где с другой стороны лежал большой черный пес.

– Раф! – позвал терьер. – Раф! Они вырвали все рододендроны и оставили одних червей. О, мячик ты мой, мячик, как здесь темно! Осталась лишь одна звезда, она светит мне прямо в пасть. Знаешь, Раф, мой хозяин…

Черный пес вскочил, одновременно с этим автоматически отключилось поступление кислорода через трубку. С оскаленными зубами, сверкающими глазами и болтающимися ушами, пес отшатнулся к своей конуре, зашуршал соломой и грозно залаял, словно его со всех сторон окружали враги.

– Раф! Раф! Р-р-р-р-аф!

Лая, пес резко поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, лихорадочно пытаясь определить, откуда исходит угроза.

– Р-р-р-р-аф! Раф! Раф!

Остальные собаки принялись обмениваться мнениями.

– Задал бы я тебе трепку, кабы мог добраться до тебя!

– Эй ты, заткнись!

– Думаешь, тебе одному опостылело это проклятое место?

– Да оставят нас когда-нибудь в покое?

– Гав! Дурак тот пес, который хочет стать волком!

– Эй, Раф! – быстро заговорил терьер. – Раф, ложись, пока не приехал грузовик… То есть пока листья не вспыхнут! Вниз, вниз, я спешу к тебе! Успокойся, я скоро буду.

Раф гавкнул еще разок, дико оглянулся и медленно опустил голову, затем подошел к сетке и принялся обнюхивать прижатый к ней с другой стороны черный собачий нос. Вскоре большой пес улегся и стал тереться своей крупной лохматой головой о металлическую стойку. Постепенно шум в продуваемом сквозняком блоке стих.

– Ты пахнешь железной водой, – сказал терьер. – Ты снова был в железной воде, так я говорю и так я зрю, тю-рю-рю…

Последовала долгая пауза.

– Вода, – произнес наконец Раф.

– Ты пахнешь, как вода в моей миске. Там такая же? Во всяком случае, на дне там грязно. Я чую это, даром что башка у меня в железной сеточке.

– В чем там у тебя башка?

– Я говорю, у меня башка в железной сеточке. Туда ее белохалатники засунули.

– Когда же это? Что-то я ее не вижу.

– Само собой, – сказал терьер таким тоном, словно отметал в сторону какое-то глупое возражение. – Ты ее и не увидишь.

– Вода, – снова произнес Раф.

– А как ты выбрался? Ты что, выпил ее? Или ее высушило солнце? Как?

– Не помню, – ответил Раф. – Выбираюсь… – Он уронил голову на солому и принялся вылизывать переднюю лапу. Затем, помолчав, сказал: – Выбираюсь как-то… Только вот не помню как. Наверное, меня вытаскивают. Чего ты ко мне пристал, Шустрик?

– Может, ты как-нибудь еще не совсем выбрался? Может, ты все-таки утонул, а? Мертвые мы… Мы никогда не рождались… Жила-была мышка, и пела она песенки… Я искусан до мозгов, и все время дождь, дождь… Этим глазиком не видно…

– Ты, Шустрик, совсем психованный стал! – огрызнулся Раф. – Да жив я, жив, тебе говорят! Вот откушу тебе сейчас пол морды, сразу поверишь.

Шустрик едва успел отдернуть голову от сетки.

– Да уж, я, конечно, психоизменяюся, дико извиняюся… Дорога… там это случилось… она черно-белая, как и я…

Шустрик умолк, Раф перевернулся на другой бок и застыл неподвижно, словно вновь лишился сил.

– Вода… – пробормотал Раф. – Только не вода. Только не завтра… – Тут он открыл глаза, вскочил как ужаленный и завопил: – Белохалатники идут! Белохалатники идут!

На этот раз никто в блоке протестующе не залаял, ибо подобные вопли раздавались тут слишком часто, чтобы обращать на них внимание.

Тем временем Шустрик вновь подошел к сетке, а Раф сел и посмотрел на соседа.

– Когда лежу с закрытыми глазами, вода так и подкрадывается. А откроешь глаза, и нету ее!

– Это как радуга, – сказал Шустрик. – Она растворяется… я как-то видел. Мой хозяин бросил палку, и я побежал за ней по берегу реки. Это было так… Ты и представить себе не можешь! – Помолчав несколько мгновений, он продолжил: – А почему ты не растворился? Тогда они не могли бы снова бросить тебя в воду.

– Вечно ты болтаешь о своем хозяине, – проворчал Раф. – У меня вот никогда не было хозяина, но я не хуже твоего знаю собачье место.

– Послушай, Раф, нам нужно перебежать дорогу. Успеть перебежать, пока…

– Собака все стерпит, – резко оборвал соседа Раф. – Что бы ни велел человек, собака никогда не откажется. На то она и собака. Стало быть, если говорят – вода, то есть иди, мол, в воду, я иду… – Поеживаясь, он понурил голову. – Но знаешь, не могу я больше видеть воду эту…

– Интересно, куда потом сливают воду? – полюбопытствовал Шустрик. – Дело темное. Наверное, слив забило палой листвой. А лапу дворняжкину – не иначе как съели на ужин. Я вот вчера спросил ее во дворе, но она сама не знает. Проснулась, говорит, а лапы-то и нет. Говорит, видела во сне, что ее привязали к каменной стене, а та и упала на нее.

– Собаки для того и есть, чтобы делать то, что нужно людям. Я и без хозяина это чую. Люди ведь знают, что делают. Как же иначе? Значит, так надо. Людям лучше знать.

– Вот незадача, даже кость тут не зароешь, – сказал Шустрик. – Я уже пытался. Бесполезно, слишком твердо. А башка у меня все трещит и трещит. Ничего удивительного – у меня в ухе шумит сад. Ясно слышен шелест листвы.

– Только не могу я снова в воду, – сокрушенно сказал Раф. – С ней не подерешься. – Он принялся расхаживать вдоль сетки. – Пахнет железом…

– Всегда остается какая-то лазейка, – пробормотал Шустрик. – Однажды у них убежало целое небо облаков. Утром их было полным-полно, а к полудню – как не бывало. Сдуло их, словно овечьи крылышки.

– Погляди-ка, вон тут понизу сетка отходит, – вдруг сказал Раф. – Если ты подсунешь нос, она приподнимется с твоей стороны.

Шустрик подошел поближе и встал напротив соседа. И правда – дюймов двадцать сетки выбилось из-под железного стержня, который прижимал ее к полу.

– Наверное, это моя работа, – сказал он. – Еще бы – так гоняться за кошкой! Нет, не то. Кошка была, а потом ее взяли и выключили. – Несколько мгновений он постоял подле сетки, затем поднял голову и хитро посмотрел на соседа. – Раф, давай-ка оставим эту сетку в покое, покуда табачный человек не сделает обход. А то увидит меня на твоей стороне, вернет обратно, и всему конец. Подождем немного, дружище.

– Послушай, Шустрик, а где сейчас табачный человек? Где-нибудь снаружи?

– В башке бурлит, как в овраге после ливня, – пробормотал Шустрик. – Я падаю, падаю… Голова моя падает, а я следом за ней… Чуешь запах листопада? Собирается дождь. Ты помнишь дождь?

Едва в крашеной зеленой двери, находившейся примерно в середине блока, звякнула щеколда, Раф вернулся к своей конуре, лег и замер как мертвый. Впрочем, другие собаки реагировали далеко не так равнодушно. Весь блок заполнился шорохами и воем, беспокойным визгом и скрежетом когтей по железной сетке. Шустрик несколько раз подскочил на месте и подбежал к дверце своей клетки, язык его вывалился наружу, из пасти в прохладном вечернем воздухе валил пар.

Эта зеленая дверь открывалась внутрь и имела обыкновение застревать в косяке. За могучим толчком снаружи, после которого подался лишь самый верх двери, послышался стук жестяного ведра, которое поставили на пол. Дверь с грохотом распахнулась, и в то же мгновение в нос каждой собаке ударил запах вечернего ветра, который не могла заглушить едкая вонь от горевшего мусора. В дверях показался табачный человек собственной персоной, с трубкой в зубах, с двумя ведрами в руках. От него так и разило табаком, от матерчатой кепки до резиновых сапог, словно смолой от сосны. Тявканье усилилось, взвизги, шум, возня и всеобщее взволнованное напряжение, повисшее в собачьем блоке, являли собой прямую противоположность молчаливой невозмутимости, с которой табачный человек внес два ведра, поставил их на пол, затем вышел из блока и принес еще два ведра, а потом и еще два. Покончив с этим, он затворил дверь, затем, стоя в окружении шести ведер, достал спички, чиркнул, прикрыл трубку ладонями и неторопливо, со знанием дела разжег ее, не обращая ни малейшего внимания на окружающий его шум и гам.

– Ничего у этой старой трубки не выйдет, не выйдет, – пробормотал Шустрик себе под нос, задрал передние лапы на сетку и, склонив голову вправо, наблюдал, как табачный человек взял стоявший в углу пятигаллонный бачок для воды и не спеша, тяжело топая резиновыми сапогами, понес его к водопроводному крану, пустил воду и стоял рядом, ожидая, покуда бачок наполнится.

Некогда старик Тайсон служил матросом, потом пас овец, а потом еще несколько лет работал дорожным рабочим. Условия службы в ЖОПе прельстили его тем, что тут, по его словам, работа под крышей, да и ходить – это тебе не ползать. И то сказать, в Центре к нему относились вполне уважительно, и даже ценили, причем не только старший персонал, но и директор. И хотя Тайсон был человек довольно угрюмый, он твердо знал свое место и на него можно было положиться, да и к обязанностям своим он относился честно и добросовестно.

А кроме того, как и все прочие жители Озерного Края, Тайсон не особенно вдавался в сантименты по поводу находившихся в Центре животных. К тому же, будучи уже в годах, Тайсон вел спокойную, размеренную жизнь, на здоровье не жаловался и не просил отгулов по семейным обстоятельствам: все семейные проблемы так или иначе давным-давно были (или не были) решены. В собаках он знал толк и относился к ним, как к материалу, с которым работает Центр и который используют на местных фермах, то есть как к элементу технического оборудования, которое следовало использовать по назначению и содержать в надлежащем порядке. Собаки же, принадлежащие туристам и разного рода «отдыхающим», раздражали Тайсона, поскольку были совершенно бесполезны и не служили какой-либо практической цели, а кроме того, могли сбежать от хозяев и представляли собой потенциальную угрозу для местных овец.

Несмотря на свою, с точки зрения собак, умопомрачительную медлительность, нынче вечером Тайсон на самом деле очень спешил поскорее управиться с делами, потому как была пятница и он получил недельное жалованье, а кроме того, в конистонской «Короне» у него была назначена встреча с приятелем из Торвера, который намекнул, что может по случаю устроить ему подержанный холодильник в приличном состоянии и по очень сходной цене. Потому-то Тайсон и спешил, как только мог, но тем не менее все равно напоминал черепаху, перед которой положили любимое лакомство – листик салата. Впрочем, пример этот не очень-то хорош, поскольку в поведении Тайсона, покуда он делал свое дело, не было ничего глупого или нелепого. Да и черепахи – создания вполне достойные, в своем роде даже замечательные и, в любом случае, куда более надежные, чем, скажем… ну, например, безумные принцы, которые вечно рассуждают о том, что, упуская страсть и время, не вершат отцовскую волю.

Между тем Тайсон обходил клетки, по очереди входил в каждую, сливал в сточный желоб старую воду из мисок и наливал свежую. Потом он вылил остатки воды из бачка, отнес его на место в угол и вернулся к своим ведрам. В четырех ведрах темнело кровавое месиво рубленой конины и требухи. Каждой собаке Тайсон отмеривал соответствующую ее размерам порцию – это касалось тех, кто получал «нормальный рацион». По мере того как Тайсон продвигался с ведрами по блоку, шум и возня постепенно утихали. Когда с четырьмя ведрами было покончено, Тайсон принялся распределять содержимое оставшихся двух ведер. В них лежали бумажные пакеты, причем каждый пакет был помечен номером той собаки, которой предназначался, в зависимости от эксперимента, где ее использовали. Тайсон извлек из кармана футляр с очками, раскрыл его, достал очки, проверил стекла на свет, подышал на них, протер об рукав, снова посмотрел на свет, затем нацепил на нос, вывалил пакеты на цементный пол и разложил в два ряда. Затем он взял один пакет, поднял его к глазам и поднес поближе к лампочке. Ему требовалось разглядеть лишь номер, а предписания ему были ни к чему, поскольку он знал этих собак ничуть не хуже, чем заядлый охотник знает свою свору гончих.

Однако не пора ли нам задуматься privatim et seriatim,[1] какие препараты, какие чудодейственные снадобья, какие магические средства находятся в этих пакетах? А между тем содержимое их и впрямь могло творить чудеса. В некоторых пакетах, к примеру, находились подмешанные к печени или требухе специальные вещества, вызывающие бессонницу или заставляющие собаку наутро проявлять чудеса выносливости – до смерти биться, рвать себя на части, «от жажды уксусом спасаться иль голод крокодилом утолить». В иных пакетах находились паралитические препараты, которые подавляли восприятие цвета, слух, вкусовые ощущения, нюх, или анальгетики, которые уничтожали болевые ощущения, так что подопытная собака продолжала вилять хвостом, когда к ребрам ей прикладывали раскаленное железо; или галлюциногены, из-за которых в глазах появлялось столько чертей, сколько их нет и в геенне огненной, и которые сильного превращали в слабого, отважного в труса, умного в идиота. Некоторые препараты вызывали болезни, сумасшествие или отмирание каких-либо отдельных частей тела, иные же лечили, облегчали, а в случае чего и усугубляли уже занесенную в организм животного болезнь. Некоторые вещества разрушали зародыш в утробе, другие лишали животное способности к оплодотворению и зачатию. Словом, стоило доктору Бойкоту отдать приказ, и могилы готовы были отверзнуться, а мертвые пробудиться от сна.

Впрочем, это уж перебор – далеко хватил, как говорится, – но, честное слово, если бы доктору Бойкоту предложили попробовать кого-нибудь воскресить и пообещали надежду на успех, он бы без колебаний взялся за дело. В конце концов, он был квалифицированным специалистом, от него ждали проявления инициативы, а у его подопытных не было никаких законных прав, ну и, наконец, пытливость ума – исконное человеческое свойство, в котором нет ничего зазорного. И то сказать, кто в здравом уме и трезвой памяти станет ожидать, чтобы доктор Бойкот задавался не вопросом «Много ли нового я сумею узнать?», но вопросом «Много ли нового позволено мне искать?». Экспериментальная наука – последний цветок на древе аскетизма, и доктор Бойкот впрямь был аскетом, созерцатель – он лишь наблюдал события, не вынося по их поводу никаких оценок и суждений. Он являл собой весьма затейливый парадокс: благородство чувств и помыслов, безупречность поступков и безоговорочная, от сердца идущая преданность великому делу борьбы за благо всего человечества. Вот этого было, пожалуй, даже чересчур.

Разнося корм, Тайсон говорил каждой собаке несколько слов: «Вот, на-ка! Ешь!» или «Держи, прыятель! Солому лизавши, сыт не будешь». Такое было не в обычае у жителей Озерного Края, они почти никогда не разговаривали с собаками, ну разве что звали, или бранили их, или давали команду. Еще более странным было то обстоятельство, что Тайсон нет-нет да и гладил какую-нибудь собаку, а то и вовсе наклонялся и чесал ей за ухом. Честно говоря, сам Тайсон едва ли мог объяснить свое такое необычное поведение, а спроси его – только пожал бы плечами, не зная, что отвечать на такой дурацкий вопрос, но вряд ли стоило сомневаться, что на каком-то своем уровне Тайсон прекрасно понимал, в чем состоит работа Центра и как она сказывается на животных. Однако следует заметить, что никакой доктор Фрейд, вооружившись самым длинным и самым что ни на есть символическим во всей Вене пастушьим посохом, не сумел бы вытащить с илистого дна Тайсоновой души даже тень намека на личную вину, которую подсознательно он мог бы чувствовать. Ему было ясно одно: директор и его сотрудники знают куда больше него о нуждах человечества и о пределах страдания у животных, а все инструкции, равно как и его жалованье, так или иначе исходят от начальства. И то сказать, если каждый из нас по любому поводу начнет задумываться и взвешивать все за и против на предмет того, стоит ли выполнять распоряжения начальства и кто из-за этих распоряжений может пострадать, то мир просто рухнет. Как говорится, жизнь коротка.

Во всяком случае, это древнее изречение нынче вечером оказалось как нельзя более истинным в отношении дворняги четыре-два-семь по кличке Тур, поскольку Тайсон обнаружил этого пса мертвым в его конуре. Четыре-два-семь был занят в эксперименте, который заказала фирма, производящая аэрозоли. Требовалось получить аэрозоль, безвредный для собак, но убивающий собачьих блох и прочих паразитов. В ходе эксперимента вскоре выяснилось, что испытуемый препарат, под названием «Формула КС2», имеет весьма неприятное свойство проникать в кожу, оказывая неблагоприятное воздействие на организм собаки, однако разработчики препарата, хоть и были извещены об этом его нехорошем свойстве, признавать его наличие не хотели, тем более что Совет директоров всячески торопил, поскольку опасался, что конкуренты опередят их и выбросят свой товар на рынок. Поразмыслив, доктор Бойкот решил, что самым простым ответом на их достойное лучшего применения упрямство будет довести опыт до его логического завершения, предсказать которое было довольно просто. Поэтому четыре-два-семь и был накануне надлежащим образом опрыскан. В итоге он не только посрамил препарат «Формула КС-2» и его твердолобых поборников, но и избавил себя от дальнейших мучений, а вдобавок высвободил немало драгоценного рабочего времени персоналу Центра, которое они могли теперь посвятить какому-нибудь более продуктивному занятию.

– Э-эх, бедняга, – пробормотал Тайсон, вынося безжизненное тело четыре-два-семь в холодильник, чтобы утром его мог осмотреть мистер Пауэлл.

Затем Тайсон положил обратно в ведро предназначавшийся умершему псу пакет, так и не развернув его. Прежде чем уйти домой, Тайсону теперь надлежало заглянуть в пищевой блок, чтобы собаку сняли с довольствия, а это, как ни крути, было весьма досадной задержкой.

Теперь у него оставалось только три пакета, он уже почти закончил и, не вынимая трубки изо рта, стал насвистывать «Интендантский марш». Эти три пакета Тайсон намеренно оставил на конец. Все три были из ярко-желтой бумаги, и на каждом стоял черный знак «череп и кости», свидетельствующий о том, что в пище содержится яд, возбудитель какой-нибудь болезни или вирус, которые могут представлять опасность для человека. Тайсон осторожно высыпал содержимое пакетов в соответствующие собачьи кормушки со специальными предохранительными крышечками, затем собрал обертки, отнес их в находившийся вне блока мусоросжигатель и подождал, пока они сгорят, после чего с карболовым мылом вымыл руки под краном. После этого (и только после этого!) Тайсон заметил еще один, не желтый, пакет, оставшийся лежать в тени на полу. Поднеся пакет к свету, Тайсон обнаружил метку «732». Этот пакет он проглядел.

Тайсон рассердился. Проглядеть-то ладно, дело поправимое! Но он, можно сказать, сильно торопился (насколько это вообще возможно для человека его склада), а кроме того, Тайсон недолюбливал этого самого семь-три-два, который неоднократно делал попытки наброситься на него. Честно говоря, Тайсон уже говорил, что этого пса нужно посадить на цепь, однако сотрудник, которому он пожаловался, видимо, забыл о своем обещании (оно и понятно, поскольку в его обязанности не входило заходить в собачьи клетки, а с номером семь-три-два он и подавно никаких дел не имел), и никакой цепи по-прежнему не было и в помине.

– Слышь, не пойду я к этому в клетку без цепы, – заявил Тайсон, когда разговор о том же зашел снова. – И вообще, чем скорее эту зыразу утопют, тем лучше.

С тех пор он попросту брал с собой крепкую палку, когда заходил в клетку семь-три-два. Однако на сей раз палка осталась у водопроводного крана, идти туда было далеко.

Взяв в руки пакет, он положил его на ладонь и развернул, после чего пошел в дальний конец блока, открыл дверцу клетки, но не вывалил содержимое в кормушку, а просто кинул весь пакет внутрь, потому что как раз в этот момент его окликнули:

– Гарри!

– Да? – крикнул Тайсон и поднял голову.

– Ты вроде как хотел в Кони стон? Так я поехал.

– Иду, иду! – Тайсон отошел от клетки, повернулся и направился к боковому выходу из собачьего блока, на ходу вытирая руки о штаны. – Пакет вот надо еще вернуть, пес издох. А так я уж управился.

– Поторапливайся, приятель. Я заверну за пищевой блок и подожду там.

Голоса стихли, послышался звук мотора. Вновь установившуюся вечернюю тишину нарушали теперь лишь слабые, короткие звуки, подобно тому как звезды нарушают однообразие ночного неба. Упала из крана капля воды. Раз-другой ухнула сова в ближней дубовой роще. Собака поскреблась о железную сетку. Зашуршала солома. Мышь пробежала по цементному полу, замирая и прислушиваясь. Мыши свободно проникали сюда через сточный желоб. Ветер сменился на западный, слышался далекий стук мелкого дождя, принесенного с Ирландского моря. Да еще больной сеттер ворочался и поскуливал во сне, так и не притронувшись к пище.

Шустрик, настороженно вертя головой в черной шапочке, различал и другие, более слабые звуки – журчанье воды в ручье, стук лиственничных шишек, падающих на землю одна за другой, какие-то шорохи в папоротнике, перепархивание птицы в ветвях… Через некоторое время в восточные фрамуги заглянула восходящая луна. Сперва ее лучи падали снизу на стропила, а затем, постепенно меняя угол, остановились на собачьих клетках. Какая-то немецкая овчарка принялась выть на луну. Шустрик становился все беспокойней, расхаживая взад-вперед по своей клетке, встревоженный и настороженный, словно форель в пруду. Инстинктивно он ощущал нечто необычное, не то чтобы уж совсем необыкновенное, но что-то очень важное, почти неуловимое в давным-давно знакомом окружении, но вызывающее беспокойство, словно чужая метка на столбике изгороди твоего собственного сада. Интересно, что бы это могло быть?

Когда лунный свет достиг его клетки, он встал на задние лапы, а передними оперся о сетку, отгораживающую его от Рафа. Вдруг он весь напрягся, стал прислушиваться и принюхиваться; это продолжалось примерно тридцать-сорок его сердцебиений, однако ни ноздри, ни уши, ни глаза как будто ничего нового ему не говорили. Но вот Шустрик учуял, что источник табачного запаха, оставленного руками Тайсона, – попросту говоря, дверца клетки Рафа – хоть и слабо, но перемещается в пространстве, то сильнее, то слабее. Затем его уши уловили едва слышимый, на высоте звука, издаваемого летучей мышью, легкий скрип железных петель, когда сквозняк поворачивал их туда-сюда на четверть дюйма. И наконец Шустрик заметил, что лунный свет перемещается по железной сетке, как это бывает на паутине – неравномерно, медленно, ограниченный силою вялого сквозняка, заставлявшего дверцу колебаться.

Шустрик опустился на четыре лапы, постоял, принюхиваясь и прислушиваясь, пытаясь понять, нет ли поблизости людей, а затем принялся поддевать лапами сетку. Вскоре он смог уже просунуть под сетку голову. Острая проволока царапала плечи, а затем и спину, то тут, то там вонзаясь в тело, но Шустрик не обращал на это внимания, продолжая крутить головой, расширяя дыру, словно буравом. В конце концов ему удалось протиснуться в клетку Рафа, отделавшись тонкой, но довольно глубокой царапиной на крестце. Преодолев преграду, Шустрик направился через клетку соседа прямо к его конуре.

– Раф! Раф, вылезай! Табачный человек не запер мою голову! Сейчас я тебе объясню…

В следующее мгновение Шустрик полетел кувырком, сшибленный с ног Рафом, который пулей вылетел из конуры и бросился к дверце своей клетки. Он скреб ее лапами, кусал прутья, и щеколда, которую Тайсон забыл как следует задвинуть на место, когда его окликнул приятель, щелкнув, отскочила. Раф отступил на несколько шагов, тупо оглядываясь, словно внезапно пробудился от дурного сна.

– Что такое? – пробормотал он. – Табачный человек? Это не белохалатники… Их не должно быть, еще темно. Мне еще не пора в бак! Я буду драться… Я не дамся… – Тут он умолк, с удивлением глядя на Шустрика. – А ты-то здесь откуда, Шустрик?

– Вот тебе и раз, а прореха в сетке? Знаешь, через два сада от нас жила одна женщина, так вот у нее были сделаны специальные дверцы для кошек, чтобы те могли гулять по ночам. Так они и ходили, туда и обратно, туда и обратно… Только вот попробовали бы они зайти в мой сад!

– Эй, да у тебя кровь течет!

– Ладно, Раф! Луна, дверца! Я пришел сказать, у меня башка не заперта. А табачный человек об этом забыл. Ну как тебе объяснить? Понимаешь, дверца теперь больше не стена! Ой, как башка трещит!

Шустрик сел на задние лапы, а передней принялся скрести шапочку, которая, как и было задумано, никак не поддавалась его когтям. В лунном свете Раф молча и угрюмо смотрел на своего товарища.

– Ох, моя головушка! – простонал Шустрик. – Табачный человек зажег ее своими спичками. Чуешь, как паленым пахнет?

– Когда же это он успел?

– А когда я спал. Белохалатники положили меня на стеклянный стол, и я уснул. Что это мухи сегодня так и вьются вокруг? И так жарко, даже в саду. Наверное, я сейчас засну. Раф, если приедет грузовик…

Шустрик широко зевнул и лег на пол.

Раф приблизился и стал обнюхивать Шустрика и лизать ему морду. Произведенный его действиями эффект оказался подобен тому, когда упавшему в обморок дают понюхать нашатырь, – запах друга вернул Шустрика к действительности.

– Сетка качается! – произнес вдруг Шустрик, садясь на задние лапы. – Дверца, Раф! Потому я и пришел! Дверца твоей клетки не заперта!

Немецкая овчарка перестала выть, и некоторое время в собачьем блоке был слышен лишь звук капающей из крана воды, которая падала на край стоявшего под ним перевернутого ведра.

– Мы можем выйти, Раф!

– А зачем?

– Раф, мы можем выбраться отсюда!

– Нас поймают и вернут обратно, только и всего. Собака должна делать то, что хочет человек… Хозяина у меня, конечно, не было, но это я усвоил крепко.

– Мучения, Раф, унижения, которые ты здесь терпишь…

– Мы собаки и рождены на муки. Плох этот мир для животных…

– Раф! Ты ничего им не должен! Ничегошеньки! Они же не хозяева…

– Псиная природа и долг Собаки…

– О дерьмо небесное, дай мне терпения! – воскликнул Шустрик в отчаянии. – Что же это за пес такой с раскаленным носом обнюхивает меня! Грузовик едет, грузовик! – Он забился в конвульсиях и рухнул на солому, но быстро обрел самообладание и сказал: – Раф, мы сбежим! Оба! Через эту дверь!

– За этой дверью может оказаться кое-что похуже, – заметил Раф, вглядываясь в окружавшие их ряды клеток.

Шустрик судорожно двигал челюстями, словно мучительно пытался привести в порядок свой смущенный рассудок.

– Раф, вода… железная вода! Что может быть хуже железной воды? Ты будешь барахтаться в ней долгие, долгие часы, а в конце концов они утопят тебя! Вспомни о белохалатниках, Раф! Ты же рассказывал, как они заглядывают в бак и смотрят на тебя. Ты уж мне поверь, никакие они не хозяева. У меня был хозяин, я-то знаю. А если мы выберемся отсюда, то, как знать, может быть, нам удастся найти хозяина, настоящего хозяина. Разве не стоит попытаться?

В напряженной позе Раф стоял на соломе и мешкал. Неожиданно снаружи, откуда-то с холмов, донесся едва слышный плеск воды, – видимо, какая-то овца вздумала перебраться через ручей. Раф отрывисто гавкнул и шагнул вон из клетки. Шустрик немедленно последовал за ним, и вместе, в полной тишине, если не считать легкого постукивания когтей по полу, они быстро побежали вдоль четвертого ряда клеток, направляясь к распашным дверям, которые отделяли собачий блок от соседнего.

Далеко не сразу Шустрику удалось понять, как устроены эти двери. Они были легкими – на самом деле, даже переносными, – из толстых асбестовых пластин, укрепленных на выкрашенной в белый цвет раме, поскольку лорд Плинлимон, проектируя Центр, полагал весьма полезным обеспечить конструктивную гибкость, что позволяло увеличивать или уменьшать те или иные отсеки по мере необходимости, причем переносными были не только двери, но и перегородки, что позволяло отгораживать помещения самой разной площади и планировки. Однако все эти двери имели исключительно тугие пружины, которые возвращали их на место с такой силой, что они больно били по коленкам, а то и по лицу зазевавшегося человека, идущего следом.

Раф бросился на правую створку дверей, та приотворилась дюймов на шесть, а затем резко пошла обратно, отбросив пса на цементный пол. Рыча, Раф вновь кинулся на дверь, на этот раз посильнее и повыше. И вновь был отброшен, но, когда он упал, голову его зажало в щели между створок, словно капканом, ухватившим его поперек шеи. Раф отчаянно рванулся назад и хотел уже было впиться в эту проклятую дверь зубами, но Шустрик остановил его.

– Раф, она не живая! – сказал он. – Дверь… Нужно поцарапаться в нее, и тогда тебя пустят. Только сейчас с той стороны никого нет, и поэтому…

– А я говорю, там кто-то есть! Мы убьем его… Или как-нибудь прогоним… Только бы добраться до него.

– Погоди, Раф! Давай-ка сперва обнюхаем тут все. Шустрик прижал свой влажный нос к узкой щели между дверных створок. Сквозняк доносил разные запахи, но, так или иначе, ничего, вызывающего тревогу, – пахло птичьим пометом, перьями, зерном и отрубями – правда, очень сильно, поскольку источники запахов были совсем рядом. Да и не слышно было ничего, кроме близкого шороха птиц в клетках.

– Если только этот кто-то ничем не пахнет, Раф. А так никого, кроме птиц, там нет.

И тут вдруг кто-то громко взвизгнул у них за спиной. Шустрик оглянулся и уставился на обитателя ближайшей к ним собачьей клетки, который представлял собой помесь пекинеса неизвестно с кем. Он стоял, освещенный лунным светом, и с нескрываемым удивлением смотрел на них. Шустрик быстро подбежал к железной сетке.

– Не шуми, Плоскомордый, – сказал он псу. – Того гляди, накличешь табачного человека.

– Чем это вы занимаетесь, а? – спросил пекинес, прижав нос к сетке. – Почему это вы разгуливаете? И что это у тебя за штуковина на голове? Она пахнет той дрянью, которой белохалатники поливают что ни попади.

– Это чтобы холод наружу не выходил, – ответил Шустрик. – Видишь ли, моя башка, она как стол для птичек. Белохалатники каждое утро сыплют на нее хлебные крошки, а потом глядят, как прилетают птички и клюют.

– Вот оно что, теперь понятно. – Пекинес напустил на себя умный вид. – Но как же они заставляют тебя сидеть неподвижно?

– Да сеточкой, – ответил Шустрик.

– Вообще-то, она мне и самому нравится. И моему другу тоже. Он берет ее у меня, когда мне нужно передохнуть. Так что мы с ним на пару хлебные столики для птичек – то он, то я, туда-сюда. Белохалатники ходят туда-сюда? То есть через эти двери? Как белохалатники их открывают?

Пекинес был явно озадачен этим вопросом.

– А вот меня они вылечили, – сказал он. – Сперва сделали больным, а потом вылечили. Я только недавно поправился.

– Я уж чую, – подтвердил Шустрик. – Ты пахнешь, как собачья подстилка, оставленная на дожде. Слушай, Плоскомордый, ты не видал, табачный человек выходит в эти двери?

– Конечно, выходит. Птиц кормить. Там одни птицы. Сам можешь понюхать. А кроме того, я их отлично вижу, когда он открывает двери.

– Туда-сюда, – пробормотал Шустрик. – Как он это делает?

– Обычно он что-нибудь держит в руках и толкает двери плечом или ногой, а потом протискивается боком. Давай я лучше расскажу тебе, как я болел. Сначала белохалатники…

Шустрик вернулся к дверям и осторожно просунул в щель кончик морды. Правая створка, имевшая более слабую пружину, немного подалась, и он просунул морду, а потом и всю голову, постепенно привыкая к ощущению сопротивления. Когда голова благополучно оказалась с другой стороны, он всем телом навалился на правую створку.

– А ну-ка, Раф, делай как я. Видишь, тут в заборе слабая доска. Не прыгай на нее, просто толкай. Ой, откуда тут столько мух… нет, это птицы… птицы!

Шустрик наконец целиком протиснулся в щель. Раф следовал прямо за ним, нос в хвост. И вот двери захлопнулись позади них, отрезав знакомые запахи псины, соломы и мяса, и, подобно пассажирам авиалайнера, направлявшимся рейсом на север, но оказавшимся в тропиках, Раф и Шустрик столкнулись с чуждым светом, чуждым воздухом и совершенно чуждой обстановкой.

Тут было полно птиц. Отовсюду остро пахло птичьим пометом и слышались разнообразные звуки, куда более короткие и нежные, чем звуки, производимые собаками, когда они ворочаются в темноте. Какой-то голубь, почистив крылышки, что-то сонно проворковал и снова умолк. Наверное, тут было много птиц, очень много. Оба пса двигались с остановками и прислушивались, им казалось, что они попали в густой лес, где на деревьях вместо листьев только голуби, голуби, голуби, которые беспрерывно шелестят в полумгле. Время от времени потрескивала какая-нибудь проволочная ветка или что-нибудь со стуком падало на пол из кормушки, словно еловая шишка или созревший каштан.

Раф с Шустриком оказались в голубятнике, за которым в Центре следили наиболее ревностно, потому что здесь проводились самые важные и престижные эксперименты. Проблема заключалась ни более ни менее как в том, чтобы определить, каким образом и посредством чего именно у голубей работает их домашний инстинкт, – задача, достойная воистину титанических усилий Прометея, так как сами птицы пребывали в этом смысле в полном неведении. Тщательная разработка и широта охвата программы экспериментов, проводимых мистером Лаббоком, коллегой и приятелем доктора Бойкота, производили весьма сильное впечатление. Здесь находилось несколько сотен голубей, разделенных по всем правилам систематики на группы и рассаженных по клеткам, причем каждая птица представляла собой как бы частицу коралла, которые все вместе составляли огромный коралловый риф знаний, воздвигнутый мистером Лаббоком во имя добра, прогресса и назидания, а быть может, и еще чего-нибудь, на благо рода человеческого. Среди этих голубей, имевших уже кое-какой опыт полетов на более или менее далекие от Центра расстояния, были такие, у которых один, а то и оба глаза были заклеены специальными накладками. Другим в глаза были вставлены контактные линзы, искажавшие зрительное восприятие, а некоторым, прежде чем выпустить их в полет, тем или иным образом изменяли чувствительность крыльев, ног, клюва или нарушали работу органов дыхания, обоняния, вкуса. Некоторых голубей по сложной схеме подвергали воздействию разнообразных условий окружающей среды, чтобы нарушить их общее восприятие, когда они в полете попадут в естественные условия. В клетке 19 все двадцать четыре часа в сутки моросил мелкий дождик. В клетке 3, наглухо закрытой черным колпаком, вечно светило солнце, а в клетке 11, наоборот, стояла вечная тьма. В клетке 8 солнце (имитация солнечного света!) двигалось против часовой стрелки. В клетке 21 стояла необыкновенная жара, а в клетке 16А (так ее обозначили, чтобы отличить от клетки 16, все обитатели которой умерли в одну холодную ночь, и ее пришлось заселять заново) было необыкновенно холодно. В клетке 32 день и ночь дул ветерок, причем в одном и том же направлении. Птицы, родившиеся в этих клетках, понятия не имели об иных погодных условиях, покуда не приходил их черед отправиться в соответствующий экспериментальный полет. В клетке 9 был оборудован специальный потолок, имитирующий звездное небо, на котором созвездия были намеренно переставлены. В дальнем конце голубятника стоял ряд клеток, в каждой по одному жильцу, – этим птицам в голову были вставлены намагниченные пластинки, одним с «плюсом», другим с «минусом». И наконец, были еще и такие голуби, которых начисто лишили слуха, не тронув прочих органов чувств.

Результаты всех этих экспериментов были весьма информативны, и основная информация заключалась в том, что одни голуби возвращаются домой, а другие нет. Сказать по правде, многие птицы, повинуясь своему искаженному восприятию, улетали прямо в открытое море и погибали там, – так вот это обстоятельство вызывало наибольший интерес. В общем, можно было прийти к твердому и весьма ценному заключению о том, что птицы с нарушенным восприятием летают медленнее и возвращаются домой значительно реже. И еще – если рассматривать птиц из любой отдельно взятой группы, то одни возвращаются, а другие, которые не возвращаются, очевидно, погибают. Полгода назад мистер Лаббок принимал участие в телевизионной передаче и подробно рассказывал телезрителям о своих опытах, пояснял схему эксперимента и схему отсечения проверенных вариантов. В итоге на базе строгих теоретических построений было обосновано важное положение, сводящееся к тому, что голуби обладают врожденным домашним инстинктом, который пока плохо поддается объяснению с научной точки зрения. Это заключение в Лоусон-парке стали в шутку называть «ОБЗ-теорией», поскольку однажды Тайсон в разговоре с мистером Лаббоком обмолвился: «Один Бог знает».

Раф и Шустрик осторожно шли по голубятнику, пробираясь между тесно стоящими клетками и в любую минуту ожидая встречи с каким-нибудь врагом в этом чужом месте. А чего доброго, и с белохалатником, который, громко топая, спешит по своим делам и вдруг возьмет и откроет двери, встанет прямо на пути, поднимет к стене свою пахнущую мылом руку и сделает жест, от которого зажигается свет. Однако все было спокойно, и Раф с Шустриком, бок о бок, дошли потихоньку до дальнего конца голубятника. Здесь перед ними вновь оказались двойные двери, ведущие в соседний блок. Как и прежде, Шустрик протиснулся первым, а Раф следом за ним.

Этот блок был почти такой же по размерам и сооружен из тех же материалов, но псов ждали здесь новые перемены, столь же для них разительные, как для человека – смена красного сигнала на зеленый. Все вроде бы такое же, но вместе с тем совершенно иное. Псов охватило сильное волнение. Они застыли на месте – принюхивались, повизгивали, скребли когтями пол и дрожали всем телом. Раф прыгнул вперед и дважды отрывисто гавкнул. Тут было полно крыс, крысы так и кишели в бесчисленных клетках. Были тут и мертвые крысы – это было ясно по запаху. А еще были какие-то странные крысы, все, похоже, сосредоточенные в одном месте, – оттуда исходил какой-то резкий дурной запах. Проникая повсюду и забивая слабый, нормальный крысиный запах, эта ужасная, словно дуновение чумы, отвратительная вонь была столь сильна, что Раф, хоть и гавкнул, все же застыл на месте от страха и отступил на шаг к Шустрику, который стоял в тени под стальным столом, подняв голову и насторожив уши.

В этом блоке проводились онкологические исследования. Тут крыс заражали раком, а затем пичкали разными наркотиками и прочими препаратами, после чего, когда крысы умирали, их разрезали, чтобы посмотреть, что получилось, и зафиксировать результаты. Всего тут было шестьдесят две клетки, не считая большого вольера, где находилась контрольная партия, служившая заодно и резервом, откуда брали здоровых крыс для того или иного эксперимента. Тут был представлен рак уха, носа, горла, желудка и кишечника, причем разной степени злокачественности, а также всевозможные саркомы, которые, словно морские анемоны, расцветали в живых крысах – в безмолвном и бесцветном мире их глотки, утробы или брюшины, в мире, который не нуждался ни в солнце, ни в дожде.

Сей сад таинственный внушал безотчетный страх двум оказавшимся тут ошеломленным псам. Крысы были везде и нигде, кроме тех, чьи тела неподвижно лежали на стеклянном столе, являя собой итог очередного рабочего дня, аккуратно рассеченные из конца в конец и, как расколотые каштаны, открывая на всеобщее обозрение белые опухоли, бугристые и сморщенные, словно ядро грецкого ореха.

В углу блока, отдельно, словно привилегированная палата в больнице, находился отсек с запертой дверью, на которой была укреплена табличка: «Д-р Гуднер. ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ЗАПРЕЩЕН». Там тоже были крысы.

Суть проекта, которым занимался доктор Гуднер с крысами в этом отсеке, была строго засекречена. Сам доктор Гуднер никогда не обсуждал свою работу ни с кем, кроме директора, но сотрудники Центра (в том числе и мистер Пауэлл) догадывались, что, равно как и другие многие эксперименты, этот проект так или иначе связан с заказом Министерства обороны.

Раф остановился у закрытой двери, принюхиваясь к запахам, идущим из щели снизу, и прислушиваясь.

– Что-то тут не так. Чем это пахнет?

– Листья гниют, – пробормотал Шустрик. Этот запах почему-то пугал его. – Знаешь, они падают осенью и заполняют каналы… Черви и мухи, черви и мухи… А ты часом не проголодался?

– Еще нет.

– Тогда пошли дальше, Раф, мы все же убегаем. Если будем торчать здесь и питаться этим запахом, то к рассвету заработаем несварение желудка, и табачный человек найдет нас утром в корчах на полу, если с нами не случится чего-нибудь похуже. Тут какая-то страшная зараза, ею тут все пропахло. Пошли отсюда побыстрее, покуда носы целы.

С этими словами Шустрик повернулся и двинулся в дальний конец крысиного блока, и они миновали еще одни двери.

Впоследствии странствия этой ночи вспоминались им обоим как невообразимая смесь запахов формальдегида и спирта, меха, перьев и шерсти, краски, стекла и дезинфекции, сена, соломы и ваты, запахов экскрементов и железистых выделений, карболки и ржавчины, засохшей крови и мокрой слизи, тлена, гноя и пота, вкупе с короткими, тревожными вскриками неведомых животных и тяжелым, свистящим дыханием, доносившимся из темноты. Раф и Шустрик оказались в следующем блоке. Это был птичник с воробьями и вьюрками, где исследовались болезни домашних певчих птиц, а заодно разрабатывалась технология предпосевной обработки семян злаков, которые шли этим птицам на корм.

Псы быстро пробежали через небольшой блок с носухами и мангустами, где стояли удушливые тропические запахи, издаваемые этими представителями семейств енотовых и виверровых (мистеру Пауэллу как раз было поручено заняться исследованием аномально слабой реакции этих животных на змеиные яды, и ежедневно он впрыскивал им различные дозы ядов той или иной концентрации), и оказались в отделении диагностики беременности, где моча женщины впрыскивалась мыши, так что она (разумеется, женщина, а не мышь) могла узнать (по реакции мыши) сравнительно более точно, нежели каким-либо иным способом, забеременела ли она, то есть вела ли себя благоразумно или проявила непредусмотрительность. Диагностика беременности никак не входила в область исследований Лоусон-парка, но директор, который был доктором медицины и не утратил еще некоторого интереса к гинекологии, недавно решил заняться новыми, более эффективными методами диагностики беременности, которые не требовали бы использования животных, – для этого, разумеется, была необходима контрольная группа животных, чтобы сравнивать эффективность новых методов и старых. Тут Раф, пребывая в беспокойстве и нетерпении, неуклюже повернулся и опрокинул небольшой стеклянный столик, а вместе с ним и стоявший на нем ящик с мышами, каждая из которых сидела в отдельной секции; сверху ящик был прикрыт стеклом. Стекло, естественно, разбилось, и мыши, те, что еще не сдохли, или, скажем, не совсем сдохли, разбежались кто куда, а некоторым удалось и вовсе сбежать из блока, воспользовавшись сточными желобами. Раф все еще обнюхивал усыпанный осколками пол, но Шустрик вновь остановил своего товарища.

– Брось, Раф! Что с возу упало, то пропало. Пол теперь стал острый, и ты эдак раскровенишь себе нос. Иди-ка толкай следующую дверь. Мне с ней не справиться.

Они с опаской перебрались в следующий блок, где производилась отработка различных методов упаковки и транспортирования животных при авиаперевозках. Эти исследования были совокупно заказаны сразу несколькими авиакомпаниями, главным образом для того, чтобы было что сказать в ответ на критику, потому что животные (такие, как малые обезьяны, большие индийские лемуры и малые мадагаскарские лемуры ай-ай, схваченные и посаженные в клетки и предназначенные вовсе не для тяжких работ на рабовладельческих плантациях штата Каролина, но для зоопарков) в дороге часто умирали: Божьи твари не выдерживали столпотворения, а точнее тесноты, страха, жажды и отсутствия надлежащего ухода. Само собой разумеется, не так уж трудно разработать удобные и, извините за выражение, человеческие клетки для перевозки животных, если оставить в стороне вопрос об их стоимости и допустить, что животные при транспортировке вправе рассчитывать на проявление кое-какой заботы со стороны человека. Однако расчет делался на дешевизну, не говоря уже о невежестве, равнодушии и небрежении, а это требовало не только исключительной изобретательности, но и серьезного научного знания о том, какие именно испытания способны вынести те или иные животные. Главными негативными факторами являлись страх и стресс, вызываемые шумом работающего двигателя, падением клеток и ударами друг о друга, близостью людей и пугающими запахами вроде выхлопных газов, табачного дыма и человеческого пота. Соответственно, всем этим неприятным воздействиям и подвергались контрольные группы животных, регулярно и в периоды различной длительности, а результаты методично фиксировал доктор Бойкот, который, не прошло и трех месяцев, сделал замечательное открытие, сводящееся к тому, что теснота, плохой уход и длительная жажда являются, очевидно, основными факторами повышения в среднем смертности мелких млекопитающих при транспортировке их по воздуху.

Раф с Шустриком бродили между кроличьими клетками. Здесь, в крольчатнике, занимались разработкой отравы для кроликов, наподобие крысиного яда, к которой у этих животных не вырабатывается иммунитет и которую они поедали бы с неизменным аппетитом и с соответствующим фатальным исходом. И тут опять во весь рост стояла проблема стоимости. Вполне эффективным оказался один из опробованных «вкусный» и очень сильный яд, который уже через двадцать четыре часа прожигал кишечник, однако с экономической точки зрения его массовое производство, к несчастью, выглядело совершенно бесперспективным. Не так давно доктор Бойкот демонстрировал в одной из телепередач другой яд, неопасный для человека и достаточно дешевый в изготовлении. По ходу передачи доктор Бойкот сделал инъекцию этого яда сначала одному своему коллеге, а потом кролику. Не прошло и двух минут, как последний в страшных корчах скончался на глазах у многотысячной телеаудитории. К сожалению, с этим ядом доктору Бойкоту не удалось продвинуться настолько далеко, чтобы сделать его достаточно «вкусным», поэтому единственным применением этого яда до сих пор оставались только вышеупомянутые показательные инъекции. Зато в области разработки стерилизующих препаратов доктор Бойкот рассчитывал добиться куда большего успеха, и некоторые созданные им стерилизаторы различной «убойной» силы уже применялись на практике и к самкам, и к самцам. Раф пробовал добраться до кроликов, прыгая на клетки, но один из них взмолился, чтобы ему дали умереть спокойно, после чего Раф наконец отстал от них и присоединился к Шустрику, который пытался найти какой-нибудь выход, помимо очередных двойных дверей. Однако поиски эти закончились ничем, и друзья вступили в следующий круг ада.

Они принялись исследовать кошачий блок, где кошек держали в специальных капюшонах, закрывающих им глаза и уши, с целью изучения действия, которое оказывает на кошек нахождение в специальном капюшоне, закрывающем глаза и уши. Здесь было сравнительно тихо, и какого бы то ни было движения почти не ощущалось. Однако Раф все же различил чей-то одинокий голос, постоянно повторяющий одно и то же: «Ой, мамочка, мамочка, мамочка!» – причем в голосе этом слышалась скорее тревога, нежели страдание. Раф застыл на месте, пытаясь определить, откуда доносятся эти причитания, и Шустрику, который и тут не обнаружил выхода на улицу, не сразу удалось заставить своего товарища двинуться дальше.

И они продолжили свой путь через аквариумный блок, где осьминогов, которые удостоились (или нет) пройти через хирургическую операцию на мозге, потчевали ударами электрического тока, когда те приближались к предлагаемой им пище (с целью изучения способности осьминогов фиксировать в памяти предыдущие удары электрического тока и, как следствие, не реагировать на приманку, рискуя в противном случае получить очередной удар тока). Сейчас электроды были обесточены, резервуары темны, а их обитатели дремали или, по меньшей мере, пребывали в оцепенении. И все же тут было полно каких-то тихих подводных звуков и бульканья. Это так давило Рафу на психику, что он первым протолкнулся через очередные двойные двери, прежде чем Шустрик успел отчаяться в поисках какого-нибудь окошка, которое случайно забыли закрыть.

Наконец они оказались в блоке с морскими свинками, которые были тут всех видов и мастей – рыжие, черные, белые, черно-белые, рыже-черные, длинношерстные и короткошерстные, печально-умильные и умильно-печальные; здесь их держали в качестве живого резерва для всех блоков Центра. У многих свинок были ампутированы одна или несколько лапок – и вот вам занятный факт: свинки не имели способности к адаптации и вели себя так, словно все четыре лапки были у них на месте. Шустрик, обследовав все помещение, остановился наконец в дальнем углу и прижал нос к щели под дверью. Эта дверь не была двойной – тяжелая сплошная дверь, совершенно нормальная дверь, выкрашенная зеленой краской и запертая крепко-накрепко.

– Дождь и слякоть, – сказал Шустрик. – Канавы и листья! Понюхай!

Раф сунул нос под дверь. Псы с наслаждением вдыхали запах моросящего в ночной тьме дождя. Раф тщетно толкал лбом неподдающуюся дверь.

– Пустое, – заметил Шустрик. – Почтальонская дверь, для мальчика, разносящего бумажки… Это я так, – добавил он, глядя на примолкшего и сбитого с толку Рафа. – Мы доели эту миску до дна, вот и все.

– Что, нету выхода? Разве мы не можем одолеть почтальона?

– Кошка на дереве. Лезет, покуда верхушка не станет гнуться. А что потом? Вот и повиснешь на облачке. А меня повесь на другое. – Словно разуверившись в себе, Шустрик задрал лапу у двери и коротко помочился, после чего сел на задние лапы, дрожа на сквозняке в ползущих через порог сырых клочьях тумана.

– Холодно. Лапы зябнут.

– Горит, – вдруг сказал Раф.

– Что?

– Что-то горит, вон там. Пахнет пеплом. Там будет теплее. Пошли.

Оттуда и впрямь веяло теплом – не очень сильно, но вполне ощутимо. Тепло шло из противоположного конца блока, из-за установленных ярусами клеток с морскими свинками. Повернув голову, Шустрик не только учуял запах пепла, но и увидел, несмотря на полумрак, легкие черные частички, кружащиеся в поднимавшемся вверх воздушном потоке, который, видимо, был теплее, чем остальной воздух в помещении. Пройдя вокруг клеток за Рафом, Шустрик увидел, что тот уже обнюхивает квадратную железную дверцу, вмонтированную в кирпичную кладку. Эта дверца немного выступала из стены и находилась чуть выше его головы. Дверца была приоткрыта. Заглянув внутрь, Шустрик различил потолок или, скорее, верхнюю стенку какой-то металлической выемки, которая, похоже, была довольно глубокой, поскольку оттуда не только исходил поток теплого воздуха, несущего легкие частицы пепла, но доносились и какие-то тихие звуки, какое-то позвякивание и потрескивание, многократно усиливаемые эхом в железной трубе.

– Что это такое? – спросил Раф, ощетинившись, как перед дракой.

– Это не животное, так что убери-ка свои зубы подальше. Эта штука может двигаться туда-сюда, вроде как дверь. Открой-ка ее пошире.

Раф, как и прежде, принялся толкать дверцу, но Шустрик сразу остановил его.

– Нет, не так! – сказал он. – Ты ее закрываешь. Подцепи носом или попробуй лапой. Давай покажу.

Шустрик встал на задние лапы, а передними оперся о выступ в кирпичной кладке, затем просунул морду в щель и дернул головой в сторону, заставив железный квадрат немного повернуться на петлях. В то же мгновение он отскочил, и шерсть его встала дыбом, как только что это случилось с Рафом.

– Что такое? – снова спросил Раф. – Тут что-то жгли… Пахнет смертью… кости… шерсть…

– Этих животных, неважно, как они называются, белохалатники, наверное, сжигают. Чуешь, тот же запах, только горелый. Ну, конечно, – сказал Шустрик. – Так и есть. Они ведь и мою голову жгли, а табачный человек жжет ту штуковину, что держит во рту. Стало быть, здесь они жгут животных.

– Зачем это?

– Не задавай глупых вопросов. – Шустрик снова приблизился к открытой дверце. – Там все еще тепло. Мертвые, но не холодные… Горячие кости, горячие кости! Я суну туда голову. – Он снова встал на задние лапы, заглянул в квадратную пасть железной пещеры и вдруг взволнованно взвизгнул. – Свежий воздух! Овцы, дождь! Чуешь? Я точно тебе говорю!

Замурованная в кирпичную кладку, сквозь стену проходила покатая железная труба, точнее воронка, которая вела прямо в небольшую топку – снаружи, как это делается в оранжереях. В этой топке сжигали не только мусор, вроде использованных бинтов, грязной соломы и прочей подстилки из клеток, но также и трупы морских свинок и других животных, которые были достаточно малы, и от них можно было избавиться таким образом. Во второй половине дня здесь бушевало пламя, пожравшее бренные останки примерно двадцати морских свинок, которые уже не могли принести какую бы то ни было пользу Центру, а также нескольких котят и мангусты. Мальчишке Тому, подручному Тайсона, было велено прийти сюда в пять часов и вычистить топку, однако он, зная, что Тайсон сегодня торопится закончить дела поскорее и едва ли заглянет сюда проверить, как он управился, ограничился тем, что наскоро поворошил золу и не прогоревшие остатки соломы, костей и шерсти, а чистку топки решил отложить до понедельника. Тайсон забыл распорядиться, чтобы он обязательно закрывал дверцу топки и дверцу приемной воронки в блоке 12, а сам Том не из тех, кто по собственной инициативе станет проявлять похвальное рвение, – слишком уж мало в его голове оставалось свободного места: все было занято заботами о судьбе манчестерского футбольного клуба, мечтаниями о товарах фирмы «Ямаха» и фантазиями, где главную роль играла певица Нана Мускури. После того, как Том ушел, пламя в топке еще некоторое время пылало, раздуваемое сильным сквозняком, и наполняло блок 12 легким дымком и запахом сгоревших морских свинок, который исходил из воронки, но затем пламя потухло, и топка постепенно остывала, пока вокруг сгущалась темнота и ветер пролагал себе дорогу сквозь шуршащую и потрескивающую золу.

– Свежий воздух, – повторил Шустрик. – Желтый запах… колючки… пчелы… только слабый… а еще где-то там мокрые рододендроны… рододендроны, Раф!

– Чего?

– Дрок, желтый дрок! Мы можем упасть туда! Можем, можем!

Шустрик сидел с раскрытой пастью, обнажив свои коричневые у десен зубы, зубы переболевшей чумкой собаки. Подпрыгнув, он попытался зацепиться закрай воронки, работая головой и передними лапами, но, зависнув на краешке, все же сорвался и рухнул на цементный пол. Раф молча наблюдал за своим товарищем.

– Горячо? – спросил он.

– Не горячее маминого живота, когда лежишь с ней в корзинке. Не забыл еще? Только вот мне до соска не достать.

– Ты хочешь туда, внутрь?

– Ты что, не понял? Рододендроны! Там, снаружи. Запах проходит сюда, значит, собака пройдет туда.

Раф задумался.

– Запахи проходят в щели, – сказал он. – Как мыши. А собаки нет. А ну как там только щель? Застрянешь и умрешь. И обратно не вылезешь.

– С чего ты это взял, блохастый ты уличный пустобрех? Лучше бы сунул туда голову и нюхнул ветра и простора, широкого, как твоя необъятная задница, нюхнул бы дождя. – Шустрик вновь подпрыгнул к воронке и вновь упал на пол, его мокрая морда стала серой от золы. – Горите, косточки, горите! Как моя головушка… – сказал он и утер нос передней лапой.

Раф, пес куда более крупный, встал на задние лапы, положил передние на край воронки и заглянул в нее. Он постоял так некоторое время, приглядываясь и прислушиваясь. Затем молча подпрыгнул и полез внутрь. Задние лапы оторвались от пола, и пес засучил ими в воздухе, тщетно пытаясь зацепиться за железный край воронки. Дюйм за дюймом он продолжал двигаться вперед, изо всех сил скребя передними лапами, которые уже достали до ровного дна воронки, однако тут он больно зацепился членом за острый порожек дверцы. Тогда Раф повернулся на бок, одновременно подтягиваясь и цепляясь когтями за выступающие петли дверцы. Действуя таким образом, он протискивался все глубже и постепенно исчезал из поля зрения Шустрика, при этом задние лапы Рафа и болтающийся между ними хвост постепенно уходили в воронку и исчезали вслед за своим хозяином.

В отчаянии Шустрик бегал туда-сюда перед открытой дверцей. Он еще несколько раз подпрыгивал к воронке и шлепался на пол, после чего прекратил свои бесплодные попытки и, тяжело дыша, лег.

– Раф! – позвал он. Ответа не последовало.

Шустрик встал и медленно отошел на несколько шагов, словно хотел получше разглядеть, что делается внутри.

– Раф!

Снова никакого ответа, к тому же Шустрик так ничего и не увидел.

– Прыг-скок, сахару кусок! – гавкнул вдруг Шустрик.

Он разбежался и высоко подпрыгнул прямо в отверстие, подобно тому как это делают цирковые собаки, прыгая через обруч. Почувствовав, как больно впился в задние лапы железный край, Шустрик коротко взвизгнул, но, сообразив, что уже большая его половина находится в воронке, он, как и до него Раф, повернулся на бок, а поскольку он был куда меньше Рафа, то без труда протиснулся внутрь целиком. Некоторое время он лежал неподвижно, переводя дух и ожидая, пока не утихнет боль в пораненных задних лапах, затем собрался с силами и принюхался к тому, что делается впереди.

А впереди трубу наглухо перекрывало застрявшее тело Рафа. Оттуда больше не тянуло ветерком, и единственным запахом был исходивший от Рафа запах железной воды. Шустрик понял, что дело худо. В этой трубе он не мог повернуться, а Раф, видимо, даже не слышал его и, что самое скверное, похоже, не мог сдвинуться ни туда ни сюда.

Шустрик прополз еще немного вперед, покуда не уперся головой в задние лапы Рафа. Лишь теперь он сообразил, что Раф все-таки продвигается, только страшно медленно – даже медленнее, подумал Шустрик, чем слизняк, ползущий по мокрой садовой дорожке. Шустрик чуял запах мочи Рафа, которая разлилась вдоль железной трубы. Моча источала запах страха. Зажатый в тесном, провонявшем золой проходе, Шустрик дрожал всем телом и принялся тихонько поскуливать.

Скрюченный в этой сужающейся трубе, он все же собрался с духом и попытался приподняться, но застыл в весьма неудобной позе: крестец его уперся в потолок воронки. Шустрик долго не мог выдержать в таком положении и вскоре продвинулся чуть-чуть вперед, больно ударившись головой об острый крестец Рафа. При этом столкновении Шустрик ощутил, что тело его товарища несколько продвинулось вперед, правда, не более чем на длину когтя или клыка. Шустрик принялся неистово толкать головой черный лохматый крестец, который при каждом толчке чуть-чуть подавался вперед, но продвижение это было почти неощутимым.

Честно говоря, Шустрик понятия не имел, есть ли вообще у Рафа возможность протиснуться через дальний конец этой проклятой воронки. Шустрик знал одно – его товарищ был еще жив, поскольку при каждом соприкосновении с ним он ощущал биение его сердца и спазматические движения мышц. Он уже не помнил, сколько времени пытается протолкнуть тело своего товарища. Воздух в воронке сделался спертым, дыхание стало тяжелым и влажным, так что влага оседала на железных стенках. Шустрик подумал, что, наверное, уже стало светать. Однако мало-помалу отрезок трубы, оставшийся у них за спиной, становился все длиннее, хотя по-прежнему не было никаких признаков того, что Раф добрался до конца трубы. Как раз в ту минуту, когда Шустрик уже окончательно выбился из сил, Рафов зад вдруг заскользил вперед, да так гладенько – точь-в-точь хорошая какашка, вылезающая из здоровой прямой кишки, – и исчез из виду. Шустрик с наслаждением ощутил дуновение чудесного прохладного воздуха и вдруг увидел впереди темный квадратный проем и струи дождя на его фоне. Мгновение спустя Шустрик и сам перевалился через край и, пролетев два фута, упал в порошкообразный пепел, смешанный с мелкими косточками, которые задержались на железной решетке. Собаки попали в топку.

Шустрик с трудом встал и принялся принюхиваться. Места тут было не больше, чем в собачьей конуре, так что они с Рафом, лежа бок о бок, занимали почти всю площадь пола. И все же, несмотря на взвившуюся от их падения золу, воздух здесь казался куда свежее, нежели тот, которым они дышали в собачьем блоке. Прохладные струи воздуха доносили сюда многие и многие запахи, из которых далеко не все Шустрик мог разобрать как следует; эти струйки вились вокруг них, причем не только снизу, но и со всех сторон. Откуда-то Шустрик ощутил бодрящее, восхитительно освежающее дуновение, которое, поднимаясь вверх, словно поглаживало его вдоль живота. Это ощущение после отчаянного напряжения сил и смертельного страха, пережитого в тесной трубе, подействовало на Шустрика столь успокаивающе, что, закрыв глаза и вывалив язык, он повернулся на бок, наслаждаясь прохладой.

Воздух и впрямь проникал в топку со всех четырех сторон. Снизу, через решетчатый пол, воздух поступал из поддувала, которое открывалось и закрывалось снаружи посредством железной заслонки, обеспечивая управление силою пламени. Это поддувало Том оставил полуоткрытым, чтобы постоянный ток сырого вечернего воздуха проходил через решетку в топку и выходил из нее через дымоход, располагавшийся над головами собак. В то же время, поскольку наверху Том оставил открытой дверцу воронки, другой поток воздуха проходил прямо через дверцу топки и далее через воронку в блок морских свинок. А так как стены топки теперь остыли примерно до температуры собачьего тела, для собак тут оказалось такое приятное и спокойное местечко, лучше которого и представить себе нельзя.

Шустрик поднял морду и слегка толкнул ею в спину лежащего рядом Рафа.

– Не поранился, приятель?

– Я уж не чаял выбраться, покуда не свалился. Теперь порядок. Устал только. Спать охота.

Шустрик носом чуял длинную кровавую царапину на боку у Рафа. Он полизал ее и ощутил вкус железа и жирной сажи, отдающей сгоревшими морскими свинками, которая осталась на стенах воронки. Мало-помалу дыхание Рафа становилось ровнее и тише. Шустрик ощутил, как мышцы на бедре его товарища обмякли под его языком. Вскоре и он сам, разомлев в тепле и успокоившись, задремал вслед за Рафом. Он больше не лизал его и уронил голову на лапы, которые вытянул так, чтобы они касались теплой стенки топки. Через несколько мгновений он заснул.

Больше трех часов проспали в топке два пса, набираясь сил после своего побега из собачьего блока и всего того страха, которого они натерпелись, пролезая через тесную трубу. А снаружи дождь пошел сильнее, ровные струи его непрерывно текли из сплошного облачного покрова, такого низкого, что из-за него не было видно вершин самых высоких холмов в округе. Луну заволокло, и теперь почти полная тьма застилала окрестности, где на многие мили вокруг были только скалы и папоротник, вереск, мхи и черничники, рябиновые рощи и торфяные болота.

Постепенно топка остудилась до температуры окружающей их тьмы, и вскоре ветер переменился на юго-западный, принеся с собой новый дождь из устья Даддона, и принялся сильно задувать в дверцу топки и в поддувало. Шустрик заворочался во сне, почувствовав, как в заднюю лапу ему впилось острое расщепленное ребро морской свинки. Ребро прокололо кожу, и он очнулся.

– Раф! Проснись!

Ответа не последовало, и Шустрик стал толкать его мордой в бок:

– Вылезай из листьев, Раф, вылезай из воды! Нам нужно двигаться дальше!

Раф сонно поднял голову:

– Никуда я не пойду. Здесь останусь.

– Нет, ты не понимаешь! Там свобода, дождь!

– Чем тебе плохо здесь? Тепло и сухо.

– Нет, Раф, нет! Белохалатники, железная вода, табачный человек! Грузовик! Нужно выбираться отсюда!

Раф встал и потянулся, насколько это было возможно в тесной топке.

– Некуда отсюда выбираться.

– Да есть же, есть! Ты только понюхай! Шустрик так и дрожал от нетерпения. Раф стоял неподвижно, словно размышляя.

– Некуда отсюда выбираться, и нету никакой свободы, – произнес он наконец. – Ничего нигде нету… Плох этот мир для животных. Я-то знаю.

– Раф! Что-то не тем от тебя запахло – уксус, керосин и еще кое-что похуже… Ну и вонища! Я жил снаружи, у меня был хозяин. И я-то уж знаю, поверь!

– Какая разница?

– Разница есть. Давай-ка вылезать из ямы. Ты первый.

Распахнув дверцу топки пошире, Раф глянул в дождливую тьму.

– Иди-ка ты лучше один, – сказал он. – Для меня эта дыра слишком маленькая.

– Вперед, Раф, вперед! Я следом.

Черный как ночь Раф втянул голову обратно, вжался в пол и прыгнул головой и передними лапами прямо в черную дыру и перекрыл ее. Было слышно, как его когти скребут и скребут железо снаружи.

– Вперед, Раф.

Ответ Рафа дошел до Шустрика в искаженном звуке, пройдя через поддувало, находившееся под решеткой.

– Слишком узко!

– Подерись-ка с ней, укуси ее!

Раф беспомощно барахтался, от усилия пуская ветры, покуда его живот скользил по железу. По ходу дела Раф своей отчаянно болтающейся задней лапой больно лягнул по морде зазевавшегося Шустрика.

– Давай, Раф, работай, чтоб ты пропал!

Однако Раф стал задыхаться. Шустрик с ужасом осознал, что усилия его товарища с каждым мгновением ослабевают. Теперь он уже вовсе не продвигался вперед. А дело заключалось в том (причем Шустрик не мог этого знать), что поначалу Рафу удавалось упираться передними лапами в вертикальную кирпичную стену топки, но чем дальше он продвигался, тем слабее становился упор. И теперь, проделав две трети пути, Раф оказался совершенно беспомощным, не имея возможности ни зацепиться, ни оттолкнуться. А внизу, за его спиной, Шустрик в приступе отчаяния почувствовал, что голова его так и раскалывается от боли и что в нем закипает какая-то волчья ярость, готовая сожрать его целиком, мечущегося в железной топке посреди золы и горелых костей.

– Проклятые белохалатники! – вопил Шустрик с пеной на губах. – Проклятая Энни, проклятый полицейский, проклятая белая машина… Будьте вы прокляты все, будьте вы прокляты! Вы убили моего хозяина!

В это мгновение зубы Шустрика сомкнулись на ляжке Рафа. Тот, взвыв, неведомо как дернулся всем телом и, ободрав себе поясницу о квадратную раму, вывалился из трубы прямо в разлившуюся под ней грязную лужу. Едва он успел перевести дух и почувствовать боль, как Шустрик оказался рядом с ним. Тяжело дыша, он лизал Рафу морду, не обращая внимания на потоки дождя, хлеставшего по спине.

– Ты в порядке?

– Ты же укусил меня, дворняжка поганая!

Шустрик неподражаемо изобразил удивленную мину:

– Кто? Я? Да ничего подобного!

С некоторым трудом Раф поднялся и обнюхал Шустрика:

– Да, я чую, это был не ты. Но кто-то меня все-таки укусил. – Раф помолчал, затем лег обратно в лужу. – Больно…

– Поднимайся и топай за мной, – раздался из темноты голос невидимого Шустрика, о присутствии которого говорил теперь лишь его запах, доносившийся откуда-то спереди.

Раф встал и заковылял следом на трех лапах, ощущая ими незнакомое соприкосновение с гравием, веточками и грязью. Это успокоило его и утихомирило боль, приведя его в согласие с действительностью. Раф попытался ковылять быстрее, потихоньку перейдя на неловкий бег, и вскоре догнал Шустрика подле угла здания.

– Куда теперь?

– Да куда угодно, – ответил Шустрик. – Лишь бы убраться отсюда подальше до рассвета.

СТАДИЯ ВТОРАЯ

16 октября, суббота

В полумиле к северу от Лоусон-парка над дубовым лесом вставал бугристый холм Конистонский Монах. Там и сям подле реки виднелись полуразвалившиеся каменные овчарни – «хоггусы» (или «хог-хаусы» – «хоггами» в Озерном Крае называли бычков), – над крышами которых рябины простирали свои гибкие ветви с тринадцатипалыми листьями. Тому, кто идет через Конистонский лес из Ястребиной в Нибтуэйт или из Сатеруэйта на Маковицу, за каждым преодоленным гребнем холма открывается новый, еще выше, и так, пока не достигнешь водораздела, – и все неподвижно, тихо, разве что журчат сбегающие ручейки да какая-нибудь овца шарахнется из папоротника и поспешит убраться подальше от возмутителя спокойствия, будь то человек или животное, – вот, собственно, какой край лежал в лучах серебряного рассвета и мокнул под низко нависшими облаками, продуваемый восточным октябрьским ветром.

Вот здесь, посреди мокрой травы и набухших влагой моховых кочек, лежали Раф с Шустриком, с удивлением и унынием взирая на то, как лучи рассвета открывают их глазам царящую вокруг пустоту.

– Неужели? Нет, не может быть! – произнес Шустрик с отчаянием. – Ни тебе дома, ни фонарного столба, ни изгороди – так не бывает! Даже белохалатники не смогли бы… – Он замолк на полуслове и вновь поднял морду к ветру. – Деготь… так-так, минуточку… слабый запах, наверное старый. И мусорных баков нет, ни одного… Как такое может быть?

Через изгородь перепорхнул зяблик в серо-синей шапочке, с розовой грудкой, только белые перья на его крыльях быстро промелькнули. Шустрик повернул на мгновение голову, затем вновь уронил ее на вытянутые перед собой лапы.

– И ни одного человека вокруг… – произнес он. – С чего бы это? А дождь этот, Раф? Кончится он когда-нибудь или нет? Раф, пошли-ка назад!

Раф открыл глаза и ощерил зубы, словно бы сердился:

– Чего?

– Что делать-то будем?

– А я почем знаю?

– Раф, они всё куда-то забрали – дома, дороги, машины, мостовые, мусорные баки, сточные канавы – всё забрали! Как это они могут, а? Говорю тебе, этого просто не может быть! И куда они все подевались? Зачем было все это вытворять, чтобы потом уйти? Зачем, Раф?

– А я тебе говорил.

– Что ты мне говорил?

– Про мир я говорил. Что он снаружи ничем не лучше, чем внутри, то есть внутри клетки. Нету никакой тебе наружи. Ты говоришь, все переменилось. Так вот, это белохалатники или какие-нибудь другие люди все здесь поменяли, чтобы делать с животными, что им вздумается. Животные для того и существуют, чтобы люди делали с ними, что им вздумается. А люди, между прочим, тоже для того же, то есть чтобы делать, что вздумается.

– Что ты, Раф! Мой хозяин… он никогда животных не обижал. Когда я жил дома со своим хозяином…

– Да уж обижал, наверное. Иначе он не был бы человеком.

– И все же как им удалось увезти улицы, дома и все прочее?

– Они все могут. Глянь-ка вот на солнце. Наверняка однажды какой-то человек поднял руку и зажег его, как это делает табачный человек в собачьем блоке. Ты бы ни за что не поверил, если бы не видел это собственными глазами, так ведь?

15 октября, пятница – 16 октября, суббота

Шустрик промолчал в ответ, поеживаясь на холодном ветру. Весь холм теперь осветился, дождевые капли искрились на вереске и траве в утренних лучах, там и сям пробивающихся сквозь тучи. Где-то внизу, ниже по склону холма, раздался протяжный, напоминающий человеческий смех крик дятла.

– Нам нужно найти каких-нибудь людей, – заключил наконец Шустрик.

– Зачем это?

– Собакам нужны люди. У нас должны быть хозяева. Еда, крыша над головой. Пошли! Нельзя больше торчать тут. Белохалатники наверняка станут разыскивать нас.

Шустрик встал и пошел прочь через папоротник, направляясь на северо-запад, вниз по склону холма. Некоторое время, впрочем недолго, казалось, что Раф, который так и лежал в мокрой траве, даст уйти своему товарищу в одиночку, однако едва Шустрик пропал из виду за изгибом склона и потом, отойдя уже ярдов на двести, вышел на опушку леса, Раф вдруг вскочил и во весь дух припустил за Шустриком, догнав его уже под деревьями.

– Ты и в самом деле думаешь, что они все ушли отсюда? – спросил Раф. – То есть никого не осталось… Вообще никого?

– Люди должны быть. Вон, к примеру, следы сапог, причем совсем свеженькие, вчерашние. Нет, люди тут есть. Вот чего я понять никак не могу, так это зачем они все так переделали? Это меня смущает, такого я не ожидал. Я думал, все будет нормально, улицы, дома…

Они уже миновали ворота и оказались в лесу, на тропе, выходящей на дорогу, которая шла вдоль озера. Воздух был полон разнообразных осенних запахов – желудей, сырого папоротника и молодого мха. На рябинах блестели мокрые ярко-оранжевые ягоды, там и сям в кроне перепархивала какая-нибудь малиновка, пересвистываясь со своими товарками, обосновавшимися на этом маленьком пятачке. Несмотря на весьма подозрительное безлюдье этой местности, Шустрик явно приободрился – чего стоило одно давным-давно забытое ощущение влажной земли под лапами, колеблющийся свет, колышущиеся ветки и шелест листьев, разбросанных повсюду в траве разноцветными пятнами, а также запахи и шорохи каких-то неведомых и невидимых существ! Тропу перебежал кролик; Шустрик бросился за ним, но упустил и, тщетно пытаясь отыскать его, напрочь позабыл о нем, стоило ему на секунду остановиться, чтобы обнюхать навозного жука, которого он обнаружил под каким-то грибом с сине-зеленой каймой, выросшим между двух камней. Наконец Шустрик вернулся на тропу к Рафу; тот лежал и грыз палку.

– Знаешь, тут кошки. Что-то вроде кошек. Уши, правда, длинноваты, но чтобы гонять, вполне сгодятся.

Раф перегрыз палку, обломок упал на землю.

– Жрать нечего.

– Будет еще. Погляди, как ветер гонит листья! Интересно, куда они улетают? Но ты не беспокойся, их всегда становится еще больше, чем было.

Шустрик снова убежал в лес. Раф неторопливо двинулся в ту же сторону, прислушиваясь к тому, как на другом берегу ручейка с бурой торфяной водой его товарищ с треском пробирается через подлесок.

Пройдя вниз по склону около мили, Раф с Шустриком выбрались на дорогу, которая шла по восточному берегу Конистонского озера. Ветер совершенно стих, все было абсолютно безмолвно и пустынно – в такой ранний час на дороге не было и автомобилей. Само же озеро, когда оно проглядывало между деревьев, лежало такое ясное и гладкое, что камни, опавшая листва и побуревший тростник на болотистом мелководье казались некими предметами обстановки в заброшенном доме, если заглянуть в него через окно. Однако, когда озеро показалось в следующий раз, это впечатление под взрывным напором бледного солнечного света бесследно исчезло в отражениях бегущих облаков и многоцветных осенних крон деревьев, которые стояли вдоль берега.

– Гляди, Раф, гляди! – закричал Шустрик, сбегая к воде. – Как все там замерло! Я бы не сошел с ума, попади я туда… Все бы осталось на месте, все бы покрыла вода… и головушка моя бы остыла…

– Не ходи туда, Шустрик! – прорычал Раф, отскакивая от воды. – Если ты не совсем свихнулся, держись от воды подальше. Ты и представить себе не можешь, что это такое. Оттуда не выбраться.

Собравшийся было уже сигануть в воду Шустрик отскочил от берега, все еще раздумывая, затем забегал туда-сюда по краю, обнюхивая землю, так что, пока они шли вдоль озера, он преодолел расстояние втрое большее, чем его товарищ. При этом Шустрик зацепился своей хирургической накладкой за ветку ежевики, а вырвавшись из колючего куста, выскочил оттуда с красным ежевичным листком, застрявшим в его черной шапочке. Шурша галькой, пес бежал вдоль кромки воды, радостно подпрыгивал, жадно пил и плескался, то забегая на мелководье, то выскакивая прочь, затем обтрясся и вернулся на дорогу, кое-как перевалившись через каменную ограду и шлепнувшись в мокрую траву на обочине.

– И все-таки, старина Раф, тут, то есть снаружи, куда лучше, чем в клетке. И я намерен как следует отвести душу. Только вот мухи у меня в башке… Они так и жужжат. Я – точно клуб дыма. Мои лапы холодны, как железные засовы.

Все еще окруженные со всех сторон безмолвием раннего утра, Раф с Шустриком оказались на северном конце озера, миновали ответвление, которое вело к Ястребиной, пересекли мост через Школьный ручей и направились в сторону Конистона. Вскоре впереди показались три домика – два с одной стороны дороги и один с другой. Солнце на востоке вышло из-за туч, и в садах, когда собаки подошли поближе, они услышали пчел, которые жужжали среди флоксов и поздно расцветшего львиного зева. Подойдя к распахнутым воротам, Раф задрал лапу у столба, после чего двинулся прямо по садовой дорожке и исчез из виду, завернув за угол дома.

За звяканьем упавшей крышки перевернутого мусорного бака послышался звук открываемого на первом этаже окна, затем раздались угрожающие крики, топот бегущих вниз по лестнице ног и резкий щелчок – раз-два! – снимаемой щеколды. Раф показался снова – большой, черный и лохматый, он пятился от человека, облаченного в коричневый халат и войлочные шлепанцы. Лицо человека было обрамлено мыльной пеной. Когда Раф перестал пятиться, человек нагнулся, поднял с клумбы камень и запустил им в собаку. Раф выскочил вон из ворот и присоединился к ожидавшему на дороге Шустрику.

– Эх, надо было задать ему трепку… Тяпнуть бы его за ногу…

– Давай-давай, кусай уж сразу полицейского! – сказал Шустрик. – А то еще почтальона! Ты так все испортишь, понимаешь? Так не годится, Раф!

– Ну вот… там в баке была еда, в бумажных пакетах, как у табачного человека…

– Ты бы еще залез в этот бак и крышку за собой закрыл. И зачем я тебя вообще вытащил на свободу? Если чего-нибудь хочешь, Раф, надо уметь ладить с людьми. Он попал в тебя камнем?

– Нет, а то я бы показал ему, не сомневайся…

– Ох, опять эта сеточка у меня в башке! – проскулил вдруг Шустрик. – Я ослеп! Ослеп! – Он упал на дорогу, скребя лапами свою голову, которая моталась из стороны в сторону, как у заводной игрушки. – Мухи… Мухи прилетели сожрать меня! Черно-белая дорога… грузовик, грузовик едет, Раф.

Вжавшись в садовую изгородь, Раф беспомощно смотрел, как Шустрик поднялся, перешел, шатаясь, на другую сторону дороги и вновь рухнул на землю. Раф собрался было уже к нему, но вдруг услышал звук приближающегося автомобиля. Когда машина подъехала ближе, Раф юркнул обратно в ворота.

Машина притормозила и остановилась. Водитель остался сидеть за рулем, а пассажир, молодой человек в туристских ботинках, синем свитере с высоким завернутым воротом, в теплой куртке на молнии и желтой шерстяной шапочке, вышел из машины и остановился, глядя на неподвижно лежащего Шустрика.

– Псина-то не того, Джек. Сбил кто, что ли?

– Вишь, у ветеринара была, глянь, перевязка-то. Небось, от кого тут по соседству. С дому сбежала.

Молодой человек подошел к Шустрику, который лежал на обочине закрыв глаза. Приговаривая что-то ласковое и успокаивающее, молодой человек подставил ему под нос свой сжатый кулак. Шустрик приоткрыл глаза, обнюхал костяшки на руке человека и слабо вильнул хвостом.

– Джек, глянь, на ей зеленый ошейник, без ничего – только номер какой-то. Она не издалека, вишь, совсем дохлая. Давай ее в машину, подальше с дороги, а я тут по домам поспрошаю. Кто и скажет, небось, откуда она взялась.

Молодой человек наклонился и поднял Шустрика на руки. В ту же секунду Раф выскочил на дорогу и бросился на человека, метя зубами ему в горло. Водитель, оставшийся в машине, предупреждающе вскрикнул, и молодой человек, вовремя выпустив Шустрика на землю, успел взмахнуть левой рукой, в которую и вонзились зубы Рафа чуть пониже локтя. Молодой человек отпрянул, а водитель выскочил из машины и принялся лупить Рафа по голове тяжелыми водительскими перчатками. Тем временем Шустрик, повизгивавший от удара, отбежал уже ярдов на двадцать. Лишь тогда Раф разжал зубы и метнулся ему вслед, оставив у себя за спиной водителя, который закатывал своему товарищу рукав и хлопал себя по карманам в поисках йодного карандаша.

– Говорил же я тебе, Шустрик, говорил! Вообразил, будто все знаешь о людях. А я тебя предупреждал…

– Это хорошие люди, это хозяева. Все башка моя, она вся горит… я ничего не вижу…

– Это были белохалатники. Разве ты не понял? Они хотели забрать тебя и отвезти обратно. Шустрик, ты в порядке?

– Наверное, в порядке… так мне кажется. – Шустрик сел и с сомнением осмотрелся вокруг. – Хорошо бы мышка вернулась. Ума не приложу, что делать без нее.

– Впереди по дороге еще дома, видишь? – спросил Раф. – Это, наверное, из тех домов, которые люди не забрали, не успели забрать. Пошли, что ли, туда. Тебе станет лучше среди домов.

– Тот Тур… помнишь, он умер, – произнес Шустрик. – Я видел, как вчера вечером табачный человек выносил его тело из клетки. Он лег точь-в-точь как я…

– Когда это он умер?

– Тебя тогда не было. Это случилось вчера во второй половине дня, когда ты был в железной воде.

– А что я на этот раз сделал неправильно?

– Нельзя рыться в мусорном баке, как бы вкусно там ни пахло, – никак нельзя, если хозяева где-нибудь поблизости. Они из-за этого почему-то очень сердятся. Главное правило, если хочешь, чтобы человек дал тебе поесть, надо сперва подружиться с ним, а потом он, глядишь, и даст тебе что-нибудь. Правда, мне с моим хозяином это было не нужно. Меня и так всегда кормили вовремя. Вот помню… однажды… Ох, да что толку вспоминать? В общем, так надо. Сначала человек, а потом еда, и никак не наоборот. Я покажу, когда мы доберемся до тех домов.

В эту минуту, уже входя в Конистон, собаки услышали издалека звуки другой машины, приближавшейся теперь сзади. Раф тут же свернул в ближайший переулок, по обеим сторонам которого тянулись обомшелые серые стены. Мгновение спустя Шустрик последовал за Рафом, шныряя туда-сюда по росшим на обочине зарослям конского щавеля, откуда поднимались целые тучи больших синих мух и несколько черепаховых бабочек, лениво порхавших в осеннем воздухе. Мало-помалу вокруг стали появляться запахи и тихие звуки начинающего новый день городка – легкий, прерывистый стрекот электродоилки, звяканье бутылок, хлопанье дверей, утренние приветствия, запах дыма и чего-то жареного, запах кур, выпущенных из курятника. Шустрик, догнав Рафа, прокладывал путь по задним садам и задворкам, внимательно глядя по сторонам в поисках подходящего на вид человека, к которому они могли бы приблизиться.

Побродив так некоторое время, шныряя по садам и перепрыгивая через ограды, быстро перебегая дороги, когда те не сулили ничего хорошего, друзья оказались на левом берегу Церковного ручья, неподалеку от того места, где он протекал под мостом, находившимся в самом центре городка. После ночного ливня ручей громко журчал, неся по своему каменистому руслу бурую воду со скал Ветробоя, а также из Нижнего озера, Леверса и с восточного склона Старика. Едва глянув на ручей, Раф повернул обратно к изгороди, через которую они только что перебрались.

– Погоди, Раф!

– Чего годить-то? Вода…

– Плюнь ты на воду. Тут где-то недалеко магазин, там полно еды. Чуешь?

– Что такое магазин?

– Видишь ли, Раф, магазин… это такой дом, где есть мясо, печенье и все такое прочее, и люди в него приходят, когда им что-то нужно. На самом деле, это почему-то, как правило, женщины, но это вообще-то неважно. Так вот магазин, Раф, где-то совсем рядом. Ты прав, среди этих домов мне как-то сразу стало лучше. Вот увидишь, скоро мы найдем хозяина.

Слушаясь своего носа, Шустрик продвигался вдоль улицы и вскоре вынюхал-таки магазин, который обдал его волной запахов холодного мяса, колбасы, сыра и печенья. Этот новый и весьма опрятный магазин принадлежал бакалейщику, который шел в ногу со временем; прилавки с деликатесами и сыром были расположены посередине торгового зала, а вдоль стены шли стеллажи, уставленные джемом, разными печеньями, пакетиками с супом, мясными консервами, анчоусами, а также чаем разных сортов в красивых пачках и баночках. Магазин еще не начал работать, однако дверь была открыта, и юноша в дерюжном фартуке мыл выложенный плиткой пол, вывозя шваброй воду прямо на мостовую, а молодая женщина в белом халате осматривала полки, что-то проверяя и поправляя на них.

Шустрик остановился перед дверями магазина на противоположной стороне дороги.

– Теперь, Раф, следи за мной и запоминай. Сначала человек.

– Не люблю я людей.

– Не говори глупостей. Как ни крути, нам нужно найти человека, который ухаживал бы за нами. Если пес намерен жить как положено, ему нужен хозяин. Бедный Раф, с тобой плохо обращались дурные люди.

– Этот мир плох…

– Ох, Раф! А не помочиться ли тебе на другой фонарный столб для разнообразия? Пошли! Это тебя кое-чему научит. Тебе понравится!

Шустрик перебежал через дорогу и сунул голову в раскрытую дверь. Юноша в дерюжном фартуке поднял на пса глаза, увидел его черную шапочку и большого черного пса позади него. Юноша ненадолго задумался, затем положил швабру на пол и крикнул через плечо куда-то внутрь магазина:

– Эй, мистер Ти!

– Что?

– Вы когда видели такую собаку? У ей шапочка! Их тут две. Похоже, хотят внутырь. Видать, чуют, что у нас такое. Не ваши?

Услышав о собаках, вторгшихся в пределы его собственности, хозяин, человек добросовестный и требовательный, который в эту минуту мыл руки дезинфицирующим мылом, что входило в неизменный распорядок перед открытием магазина, вытер руки и поспешно пошел к выходу, следуя между полок и прилавков, на ходу застегивая чистый белый халат до колен, в котором работал в магазине. Походя он обратил внимание на то, что длинный нож для резки ветчины лежит на сырном прилавке, то есть не на своем месте, поэтому прихватил его с собой, нервно похлопывая плоскостью широкого ножа по своей левой ладони.

– Где, Фред, где? – спросил он. – Да где же? Ах вот, вижу! Силы небесные! Никогда такого не видал. А ты, Мэри? Мэри! Это не твои собаки?

Молодая женщина, державшая в руках подставку для письма с пришпиленным к ней списком товара, тоже подошла к двери.

– Что это у него на голове? – спросил хозяин, с удивлением глядя на Шустрика.

Едва хозяин вышел из-за прилавков и с опущенными руками полностью показался в дверном проеме, после чего склонился, чтобы присмотреться к Шустрику, как оба пса развернулись и опрометью бросились прочь, словно гончие весны по следу зимы. Они свернули на первом же перекрестке, миновали «Черного Быка» и побежали по переулку. Ярдов через двести Шустрик остановился и припал к стене, задыхаясь.

– Ты видел, Раф? Видел?

– У него был нож!

– От него пахло той самой штукой!

– А из переднего кармана торчали ножницы!

– И женщина тоже в белом халате! И она несла бумагу, такую же плоскую бумагу, с которой они приходят за тобой!

– Ох, Раф! Как это ужасно! Не иначе как тут опять белохалатники! Может, в этом городе вообще одни белохалатники, как думаешь? Похоже, тут никого другого и нет Надо же, целый город белохалатников!

От одной этой мысли Шустрик поднялся, и они побежали дальше.

– Я ни за что туда не вернусь! Что ты там ни говори, наверняка они бросают собак в эту свою бегущую воду.

– А человек этот, наверное, режет собак на том стеклянном столе. Это вовсе и не магазин!

– Давай-ка убираться подальше! Пошли отсюда. Здесь ничем не пахнет.

– Ладно, все в порядке. Но рододендроны, Раф! Рододендроны зачем же?

– Успокойся.

– Да нет, все в порядке. Я же тебе говорю, нам надо найти хороших людей, причем прямо сегодня, пока мы не умерли.

– Сдохнешь с тобой, Шустрик… или того хуже… Лучше я буду держаться от людей подальше. Не видал я от них ничего хорошего.

Раф с Шустриком продолжили свой путь по переулку, который шел по верхней, на склоне холма, окраине Конистона. По обеим сторонам этого переулка (почти проселка!) шли изгороди. Ниже, у подошвы крутого холма, поросшего лесом с густым подлеском, протекал громко журчащий и довольно широкий ручей, напоминавший горную речку. Время от времени перед глазами собак мелькали между скал его белопенные воды. Шум воды был настолько силен, что собаки не услышали звука приближавшегося грузовика, который неожиданно выскочил из-за поворота.

Взвизгнув от ужаса, Шустрик юркнул в папоротник и затаился. Раф же, наоборот, бросился чуть ли не под колеса и некоторое время с лаем преследовал грузовик, и лишь потом возвратился к тому месту, где укрылся Шустрик. Кузов грузовика сзади был открыт, по бортам висели железные цепи, которые раскачивались и звенели на ходу. Машина, видимо, возила мокрый гравий или щебень, потому что черная морда Рафа была теперь вся запорошена желтовато-охряной крошкой, которую сносило ветром позади грузовика. Раф сел и стал утирать морду передней лапой. Шустрик вылез из укрытия и подошел к Рафу.

– Что случилось? – спросил Раф. – Ты же говорил, что люди…

– Грузовик, Раф!

– Я прогнал его! Поганая штука, он забил мне весь нос какой-то дрянью. Но я его здорово напугал, р-р-рр-раф!

– Грузовик… ох, Раф… они заперли меня… Не делай так больше, Раф. Ты понял?

– Не пойму я тебя, Шустрик! То ты одно…

– Я знаю, что говорю. Конечно, я порядочно свихнулся, но это ветер. Он, понимаешь, продувает мне голову, то есть все мои мозги. И мухи туда залетели…

– Больше не залетят. Пошли дальше. Не знаю, откуда ехал этот грузовик, но, возможно, там есть люди… Получше, как ты говоришь. Лично я в этом сильно сомневаюсь, но если ты так хочешь найти их…

Вскоре они подошли к большому водопаду под Рудокоповым мостом, и Раф предпочел идти так, чтобы им не было видно падающей воды.

– Все в порядке, Раф. Тут нет белохалатников.

– Откуда ты это знаешь?

– Чую.

– Все равно… Я туда не пойду.

Удалившись от водопада на некоторое расстояние, собаки услышали глухое тарахтение мотора стоящего грузовика и прерывистый, шипящий звук нагружаемого в кузов камня. Они осторожно двинулись вперед. Земля впереди них, казалось, пропиталась каким-то чужим, пугающим запахом, куда более сильным, чем запахи солярки и людей, – некий земляной запах, запах омытых дождем голых камней, тяжелый и пустой. Шустрику вроде бы и хотелось туда, но в то же время он чего-то опасался. Они подошли к еще одному ручейку, который бежал у самой дороги. Шустрик сунул лапу в воду и с отвращением лизнул ее.

– Никак не разберу… Не могу понять… Куда они подевали траву? Привкус в воде какой-то. Чувствуешь?

– Железо. Мне ли его не знать! Подожди-ка здесь, Шустрик. А я схожу туда и посмотрю вокруг. Если я побегу назад, не мешкай и дуй отсюда изо всех сил.

Раф взобрался на ближайшую груду камней и исчез за гребнем. Несколько мгновений спустя Шустрик услышал его лай и пошел на голос. С великим удивлением вместе взирали они на огромную выемку между холмов, на один из которых они теперь поднялись.

Все пространство впереди было совершенно голым, ни единого кустика, и напоминало испещренную кратерами поверхность луны. Через всю выемку шла дорога, в глубоких колеях поблескивала дождевая вода, и помимо этого сюда, словно в огромное корыто, сбегал какой-то мутный поток. Повсюду лежала бурая грязь, а в отдалении вздымались груды глинистого сланца, словно некие гигантские не зажженные костры. Вдалеке через эту пустыню полз грязный грузовик, трясясь на колдобинах и разбрызгивая колесами грязь. Покуда псы наблюдали за ним, грузовик медленно подъехал к одной из груд сланца, следуя команде какого-то человека в желтой каске, который что-то крикнул, махнул сначала одной рукой, потом другой. Где-то далеко, за пределами видимости, ровно работал насос, собакам была видна лишь темная на грязно-желтом черная змея шланга, через который откачивали воду.

Это была Рудничная долина, здесь когда-то добывали медь, но жилы были давным-давно выработаны, и теперь тут разве что время от времени брали гравий и щебень, если кому не лень было гнать сюда грузовик. Что, собственно, и происходило этим субботним утром. Вид выработки представлял собой картину полного опустошения, грязные кучи щебня и прочие остатки прекратившей свое существование добывающей промышленности. Повсюду по этой изуродованной местности в разных направлениях проходили какие-то канавы и рытвины, естественные и обязанные своим происхождением рукам человеческим, напоминающие некие мельничные ручьи, которые сбегали по крутым склонам или инородным телом вторгались в подножие ближайшего холма. А позади всего этого протянулась холмистая местность, с утесами и папоротником, откуда ветер доносил слабые, влажные запахи, отчасти заглушаемые запахами рудника.

Некоторое время два пса молча следили за происходящим.

– Это все объясняет, – сказал Шустрик наконец. Раф почесал задней лапой ухо и беспокойно принялся скрести землю.

– Раф, ты что, не понял? – спросил Шустрик. – Это же все объясняет! Теперь мы видим только часть их работы. Улицы и дома они уже забрали, а теперь стали забирать большие камни и траву. Когда здесь закончат, они, наверное, спустятся ниже по холму и займутся теми домами, откуда мы пришли. Они и их заберут и превратят то место в голые скалы. Только вот зачем? Тем более если те дома принадлежат белохалатникам. что-то я ничего не понимаю. Ерунда какая-то! Причем ничего тут и по ветру не учуешь, – сказал он и, дрожа, лег на землю.

– По ветру? В этом мире вообще вряд ли что можно учуять.

– Вообще-то говоря, эти люди тоже могут оказаться плохими. На мой взгляд, не очень-то они похожи на хозяев, но я все-таки пойду и попробую. Что нам еще остается?

Бросив Рафа обнюхивать остро и кисло пахнущих рыжих муравьев, суетящихся вокруг своей муравьиной кучи, Шустрик быстро побежал через пустошь, прямо по лужам, разлившимся между грудами щебня. Виляя хвостом, он приблизился к водителю грузовика, который в задумчивости пинал носком ботинка шину переднего колеса. Когда водитель бросил взгляд на Шустрика, тот остановился в нерешительности, как бы побаиваясь, в любую минуту готовый дать деру. Водитель разогнул спину и крикнул через капот человеку в желтой каске:

– Эй, Джек! Видал такого? Чейный, не знаешь?

– Не. Собаки тут ни к чему. Нечего им тут делать. А что у него на голове?

– Кто ж его знает. Эй ты, кыш! Давай отсюда, чтоб ты сдох! Проваливай! Пшшел вон, бродяга! – крикнул водитель и поднял с земли камень.

Шустрик повернулся и побежал прочь, но водитель все-таки бросил камень ему вслед. Он промахнулся, после чего возвратился к своему колесу и вновь принялся пинать его ногой.

– Ну и что? – спросил Раф, оторвавшись от муравьиной кучи.

– Он пинал ногой грузовик. Наверное, рассердился еще до того, как я к нему подошел. Я чуял это носом.

– А я думаю, что не иначе как они заставляют свои грузовики бегать сюда, привязывая к ним проводочки и засовывая в них разные стекляшки, вот как. Помнишь, Киф рассказывал нам, как к нему привязывали проводочки, чтобы заставить его прыгать?

– Да. Он говорил, что ногу ему обматывали тряпкой и надували ее какой-то круглой резиновой штуковиной. Нет, это плохие люди…

– Все люди…

– Ну ладно, – произнес Шустрик угрюмо. – Положим, я был не прав, но я еще не отказался от своих попыток. Нужно идти дальше и искать других людей, только и всего.

– Где искать-то?

– Не знаю. Пошли наверх, за этот холм. По крайней мере, это в противоположную сторону от города белохалатников.

Они пересекли голую местность, миновали заброшенный летний домик для туристов и мельничный ручей, перебрались через речку Леверс и пошли в гору, к Нижнеозерному ручью, на горные пустоши восточных склонов Конистонской гряды. Ветер посвежел, временами он пронзительно свистел в вереске и непрерывно гнал с востока облака, которые то закрывали, то вновь открывали поднимавшееся к полудню солнце, а тени облаков без единого звука стекали вниз по склонам холмов быстрее полета ласточек и быстрее падения капель моросящего дождя. Среди камней все было неподвижно. Все дальше и выше, с многочисленными остановками и перележками, два пса потихонечку углублялись в этот пустынный край. Утро к тому времени уже кончилось. Несколько раз, перевалив через гребень холма или обойдя большой валун, они неожиданно натыкались на пасущуюся овцу и пытались догнать ее, преследуя с лаем и почти кусая за лодыжки ярдов сорок-пятьдесят, покуда не теряли к ней интереса или их внимание не отвлекал от погони какой-нибудь другой запах. Один раз они заметили, как круживший в небе канюк сложил крылья и камнем рухнул в траву где-то неподалеку. Пронзительно взвизгнуло какое-то мелкое животное, однако еще до того, как собаки оказались на том месте, канюк вновь поднялся в небо, причем ни в клюве, ни в когтях у него не было видно добычи.

– Пожалуй, нам тут не стоит спать, – сказал Раф, провожая взглядом парящую в небе птицу.

– Да уж, на открытом месте и впрямь не стоит. Хвать тебя когтями, и дело с концом!

Лапы у Шустрика были короткими, и от долгого пути он устал. В изнеможении он улегся на травянистой лужайке, там и сям испещренной кучками овечьего дерьма. Раф же тем временем безуспешно пытался вынюхать след животного, которое хотел схватить канюк. Затем псы продолжили подъем, пересекли лужайку и за ней ручей, ставший здесь еще уже. То и дело им попадались маленькие водопадики, низвергавшиеся в бурые лужи, над которыми нависали пуки блестящего на солнце печеночника и еще какой-то тонкой травы, напоминавшей конский хвост. Подъем становился все круче, покуда псы наконец не достигли края другой горной долины. Сами того не ведая, они поднялись к Нижнему, безмолвному и таинственному горному озеру, зажатому между теснин Старика и Лысого Холма. Раф шел впереди. Миновав какую-то странную, столбоподобную скалу, стоявшую совершенно прямо, словно давным-давно ее установила так рука человека, он отпрянул от обрыва, за которым открывалась безмятежная водная гладь. В этом пустынном, редко посещаемом людьми месте, диком и безмолвном, озеро и его берега пребывали в таком состоянии, в котором они пребывали, наверное, уже многие тысячелетия, не тронутые рукой человека. Сквозь прозрачную, серо-зеленую воду озера, имевшего в поперечнике, наверное, ярдов сто пятьдесят и глубину всего несколько футов, ясно просвечивало каменистое дно, там и сям покрытое пятнами торфяных отложений. На дальнем берегу в зеркально-черной тени тонули отвесные каменные осыпи склонов Старика, вздымающего свою вершину на добрых девятьсот футов и заслоняющего собою полнеба. В том, как неожиданно открылось глазам псов это озеро, в безмолвном покое его камней и воды крылась, казалось, зловещая настороженность, некая холодная уверенность какого-то живого существа, которое молча следит за ничего не подозревающим беглецом или преступником и терпеливо ждет той минуты, когда тот повернется, поднимет глаза и прочтет на его лице всю безнадежность попытки скрыться или сбежать и осознает, что все, до сих пор тщательно скрываемое, было ведомо этому стражу с самого начала.

Взвыв от ужаса, Раф побежал вверх по склону в направлении Вороньего Утеса. Шустрик догнал его в скалистой лощине, Раф обернулся к нему, рыча и тяжело дыша.

– Разве я не говорил тебе, Шустрик, не говорил? Куда ни пойдешь, все едино. Белохалатники…

– Раф, тут их нет, ни одного…

– Ты, милый, бака-то и в глаза не видал. А он точно такой… На самом деле это и есть бак, только размером побольше. Вода тихая, спокойная – дно видать. А потом тебя берут…

Подобно тому как бравый солдат, несмотря на свои уравновешенность, привычную бодрость духа и здравый смысл, теряет голову только из-за того, что его товарищем овладел панический страх погибнуть в перестрелке, Шустрик, отчаявшись успокоить взбудораженного Рафа, молча улегся рядом с ним, всем своим телом ощущая напряжение и страх, охватившие его друга.

– Наверное, они прячутся где-то рядом… Белохалатники то есть… – сказал Раф некоторое время спустя. – Как думаешь, где они схоронились?

– Это не для нас, то есть вода эта… слишком уж большая. Наверное, ее приготовили для какого-нибудь другого, большого животного.

Шустрик был не в состоянии разумно объяснить внезапность появления этого озера, и твердая уверенность Рафа в его крайней опасности почти убедила его самого, однако он все же не оставлял попыток разуверить своего товарища.

– И для какого же это животного? – с сомнением спросил Раф. – Ясно как день, они и сделали этот бак, больше некому. Те люди снизу, которые с грузовиками…

– Наверное, для овцы, – предположил Шустрик, надеясь в душе на то, чтобы так оно и было на самом деле. – Ну конечно, для овцы. Говорю тебе, мы сбежали – и точка! Они сделали это для какого-то местного животного, а не для нас. Посмотри на облака, на ручей – они бегут в одну сторону и никогда обратно, не так ли? Так и мы: обратно – никогда!

– Но мы не можем оставаться здесь.

Раф встал и по осыпающимся камням поплелся за гребень холма.

Когда его глазам открылось озеро Леверс, куда большее по размерам, чем предыдущее, с явными следами деятельности человека – бетонная набережная и плотина на вытекающей речке, это зрелище, к его удивлению, уже не вызвало прежнего страха. Подобно тому как олень или лиса, учуяв запах гончих или услышав звук охотничьего рожка, собираются затем с духом и призывают на помощь свои терпение и изворотливость, так и Раф, который уже свыкся со своими более чем очевидными для него подозрениями, а именно с присутствием вездесущих белохалатников, теперь, похоже, смирился, как умел, с этим печальным обстоятельством. Поглядев несколько мгновений на открывшееся у подножия склона озеро, примерно в пятистах ярдах от них, Раф повернул назад и укрылся за большим валуном. Когда Шустрик оказался рядом с ним, Раф пополз прочь от озера, прокладывая путь так, чтобы можно было поглядывать на воду из укрытия, но самому оставаться вне поля зрения предполагаемого противника.

Почти целый час псы провели в бесплодных наблюдениях, в ожидании появления людей или какого-нибудь знака, говорящего об их присутствии. Один раз и впрямь появился какой-то человек – примерно в миле от них, на другом берегу озера у гребня Высокого Холма. Псы видели человека всего несколько мгновений – тот махал рукой и что-то громко кричал кому-то, находящемуся вне поля зрения. Его резкие, гортанные крики ясно доносились через всю долину. Затем человек сделал несколько шагов и пропал из виду.

– Как сказать… – начал Раф неуверенно. – Вообще-то он не похож на белохалатника.

– Так-то оно так, да больно уж он смахивает на табачного человека, да и голос похожий, – произнес Шустрик, сделавшись как бы адвокатом дьявола. – А все же, то, другое озеро, от которого мы ушли, оно совсем не похоже на то, что ты рассказывал мне о железном баке.

– Нет, похоже, похоже! Даром что железом не пахнет.

– Вот именно, а запах – это главное. Правда, я готов согласиться, что, возможно, там и не все в порядке. Грузовики вот, к примеру, тоже не дышат злобой – ни тебе запаха крови, ни вонищи из пасти, а поди ж ты, они приходят и убивают…

Шустрик умолк на полуслове. Раф ничего не ответил, и вскоре Шустрик вновь заговорил:

– Что же с нами будет? Что нам теперь делать? Они подевали куда-то весь нормальный мир! Здесь нечего есть. Придется идти обратно.

Раф долго молчал, ничего не отвечая.

– Чем-то пахнет… – промолвил он наконец. – Или чудится… ходит кто-то… маленький… с усиками…

Из-за гребня вырвался порыв ветра, сошел с холма вниз, и отражение облака в зеркальной воде озера зарябило. Псы видели, как эта рябь прошлась через все озеро к устью речки, где встретилась с другой рябью, вызванной иным воздушным потоком, пробежавшим по котловине.

– Мышка, наверное… Ко мне в клетку забегала одна мышка, мы разговаривали…

– Мышка – это как недогрызенное печенье, ну, ты понимаешь. Из косточек можно понаделать себе зубов, потом берешь ее за хвостик, и ходу. Такая жизнь, ничего не поделаешь. Иногда еще блохи заедают. Мне мама рассказывала. У меня в башке, наверное, тоже блохи. Они куда хочешь забираются.

– Эта мышка говорила, что люди ничего дурного с ней не делали, не то что с нами.

– Потому ее и не кормили.

– Да уж, еду ей приходилось искать самой. За этим она ко мне и пришла. У нас ведь была еда. А люди ей, мышке этой, были вовсе не нужны. Она ела что придется, так и жила себе.

– Только вот белохалатники наверняка убили бы ее, попадись она им в руки. Я помню, как табачный человек гонялся по всему нашему блоку за одной такой мышкой.

– Это верно. Ну и что та мышка сделала?

– Юркнула в сливной желоб, что идет там по полу.

– Вот-вот, – сказал Раф и поднял глаза на вновь появившегося в небе канюка, который покружил над ними некоторое время, но затем, видимо, решил оставить их в покое и исчез из виду. – Убили бы ее белохалатники, попадись она им в руки, – повторил Раф. – Но она береглась, мышка-то эта. Вот так она и жила, спала в норе, а выходила из нее только ночью…

– И плясала на хвосте, чтобы лапки не уставали. И носила с собой бумажный колпачок, чтобы не попасть под дождик.

Раф повернулся и щелкнул зубами, но Шустрик вовремя отпрыгнул и побежал куда-то в сторону, виляя между большими камнями. Раф собрался было за ним, но лишь проследил глазами и остался на месте.

– Что там?

Шустрик не ответил, и Раф пошел к нему.

Там, вдалеке, за краем долины, вновь показался человек. Когда до псов в очередной раз долетели его крики, они увидели, как появились два серых комка – две овцы, которые бежали по краю гребня. Позади них рыскала черно-белая собака, то и дело скрываясь из виду, когда огибала вересковые кочки. Раф с Шустриком наблюдали за тем, как собака, сделав широкий полукруг, забежала выше по склону и бросилась сверху на овец, из-за чего те изменили направление и двинулись вниз по склону. А тем временем быстро шагавший человек оказался уже на краю озера. Он вновь крикнул, и собака, замерев на месте, легла на землю, а мгновение спустя появилась и другая собака, гнавшая перед собой третью овцу, которая вскоре присоединилась к первым двум.

Взвизгнув от радости, Шустрик вскочил.

– Раф! Смотри! Хорошенько смотри! Это, Раф, хозяин – настоящий собачий хозяин! Теперь мы нашли то, что надо, Раф, и я был прав, а ты нет! Да, Шустря хороший, хороший пес! Дай мне кусочек синего неба – и я поймаю его зубами! Брось мне телеграфный столб – и я принесу его домой! А ну-ка, живо за мной!

– Куда? Зачем? Погоди, Шустрик…

– Мы пойдем и будем делать, как те собаки, не понял, что ли? А потом этот человек возьмет нас к себе домой! Вот же повезло! Пошли!

Во весь дух Шустрик припустил вперед, обдирая мягкие подушечки своих лап об острые камни, то и дело проваливаясь в торфяные лужицы и рассекая грудью мокрые кустики вереска. Поначалу Раф не двинулся с места, но, когда Шустрик оказался уже далеко внизу, не выказывая ни малейших признаков того, что надо бы остановиться и как следует подумать, он тоже покинул укрытие и последовал за Шустриком. Он догнал его в ту минуту, когда Шустрик, расплескивая воду, перебирался через Пещерный ручей, который сбегал по скалам к северо-западу от озера.

– Эй, Шустрик, подожди же! Я все-таки не понимаю!

– Я, вообще-то, тоже ничего не понимаю. Но мой хозяин часто бросал мне палку, а тут то же самое. Когда ты выходишь из дома вместе с хозяином, ему нравится, если ты бегаешь вокруг и делаешь разные штуки. А у этого человека вместо палки, наверное, овцы, вот и все.

В эту минуту перед ними появилась овца, которую они прежде не заметили; она поднялась и потрусила прочь. Шустрик бросился ее преследовать, громко лая, а несколько мгновений спустя его примеру последовал и Раф. Овца перешла на некий овечий галоп, следуя по пересеченной местности прыжками, то и дело совершая крутые повороты, оставляя клочки своей нестриженой шерсти на кустиках дрока. В нос Шустрику били резкие, теплые запахи овечьей шерсти и раствора, в котором моют овец. Шустрик постепенно входил в азарт. Отчаянно лая в горячке преследования, он поднял на ноги еще одну овцу, а когда догнал ее, обнаружил, что Раф бежит бок о бок с ним и действует как самая настоящая гончая. Лай Рафа разносился по всей округе и гулко отдавался в холмах.

– Раф! Р-р-р-р-раф! Раф! Давай! Давай! Р-р-р-раф!

Обе овцы неожиданно развернулись и бросились назад, туда, откуда их только что пригнали; они шквалом пронеслись мимо псов, громко стуча своими узкими копытцами. Шустрик вновь догнал их и на этот раз принялся подкусывать овец за ноги. Далеко внизу, теперь уже на ближнем берегу озера, он увидел мелькнувшего человека, правда еще отделенного от них отвесными скалами. Человек размахивал длинной палкой и, похоже, что-то ободряюще кричал, его матерчатая кепочка съехала на затылок. Шустрик ухватил зубами ближнюю овцу чуть пониже колена и почувствовал на языке вкус крови, после чего овца лягнула его и угодила копытом прямо ему в морду. Полуоглушенный, Шустрик сел на задние лапы, тяжело дыша.

– Эй! Вы что тут, с умов поспятили? Игрушки, пынимаешь, играть надумыли?

Шустрик взглянул наверх. Прямо над ним стояла одна из черно-белых овчарок, она смотрела на него со смешанным чувством крайнего удивления и горячего гнева. Никогда в жизни Шустрик не встречал еще собаки, от которой исходил запах столь дикой злобы.

– Все в порядке, – промямлил он испуганно и смущенно. – Мы тут… В общем, мы не хотели причинить вам никакого вреда. Видишь ли, нам нужен хозяин… мы бродячие… мы только что…

Раф молча стоял рядом с Шустриком и ждал.

– Тык кыкого рожна вам прыспичило гынять ярок вверх-вниз и кусать ихние ноги? Вы с кыторой фермы? Кыторый ваш хызяин? Смотри, недоумок, ты ж яркуто тяпнул, вон у ее кровь течет, экий ты…

Овчарка даже не могла продолжать и глотала слова, пребывая в злобе и недоумении. Ее возмущение было сильным, как удар грома или запах текущей суки, и у Шустрика все напрочь вылетело из головы. Азарт погони, его вера в дружелюбие человека, находившегося внизу подле озера, все его надежды на приют – все это испарилось, когда он оказался перед оскаленной мордой овчарки (как совсем недавно оказался Раф перед Нижним озером), охваченной неправедным гневом. О чем тут было говорить и спрашивать? Это походило на дурной сон. В чем бы они по неведению ни провинились, это должно было быть несравненно хуже, чем, скажем, наблевать на ковер или укусить ребенка, и, судя по всему, гнев этой овчарки был разве что малою толикой гнева, который таил в себе мир.

Лежа на камнях, Шустрик замер и сжался, когда овчарка спустилась и обнюхала его.

– Простите… видите ли, мы не знали…

– Вали-ка ты отсюда! – грозно рявкнул Раф на овчарку. – Не трогай его! Твое, что ли, это место?

– Не мое? Тыгда чейное? Эй, Хват! – крикнул пес своему товарищу, который уже приближался к ним. – Он грит, мол, не наш холм!

– Во поганец! – рявкнул второй пес. Шустрик подумал, что пес этот весьма напоминает самого что ни на есть неприятного клиента, который готов сцепиться с кем угодно и когда угодно. – Што им тут надо, а?

– Заткнись! – Раф, самый крупный из четырех псов, вскочил на ноги, ощетинился и оскалил зубы. – Вы-то тут чего делаете, раз уж на то пошло?

– Ярок сгоняем, дубина! Какие нестриженые, сам понимаешь. А тут вы шасть с гребня, как, это, снег на голову. Так полчаса работы коту под хвост…

– А-а, тык они, видать, туристовы, – догадался первый пес. – Эй, ты, подклеенный, где хозяин-то твой? – спросил он снова. – На холме, а? Или вы, морды бесстыжие, сбежали?

– Нет, у нас нет хозяина. Мы собирались к вашему, мы не хотели ничего дурного…

– Вот он сейчас угостит тебя свинцом, – сказал второй пес, походя схватив зубами выпорхнувшую из-под куста бабочку. – За милую душу угостит.

– У него же нет ружья, – возразил Шустрик.

– А вот есть! Скоро увидишь, коли не умотаешь отсюда. Эй, Хват, помнишь того пса, которого хозяин пристрелил прошлым летом, потому уток гонял, да?

– А то ж. Он еще…

Похоже, этот пес собирался доставить себе удовольствие, в подробностях расписывая это давнее событие, однако откуда-то снизу, из-под отвесной скалы, донесся целый шквал криков:

– Дон, лежать! Лежать! Хват, ко мне! Ко мне! Эй, Хват! Хват!

– А ну валите с нашего холма, бродяги поганые! – проворчал Хват. – Проваливайте!

Повинуясь хозяину, пес побежал вниз за новыми приказаниями пастуха. Первый же пес, Дон, остался лежать в напряженной позе, вывалив из пасти язык и вытянув перед собой лапы. На Рафа с Шустриком он не обращал больше ни малейшего внимания, покуда вдруг не услышал крики: «Дон, гони! Гони!» Тут он вскочил, коротко гавкнул и понесся вверх по склону, где догнал двух овец, бежавших перед Хватом, и повернул их в сторону.

Раф с Шустриком переглянулись.

– Вон оно как! – горько усмехнулся Раф. – Вишь…

– Ой, не смешно, – сокрушенно сказал Шустрик. – Ничего не понимаю. Мы ведь делали то же самое.

– Просто они не хотят, чтобы их хозяин взял нас к себе. Ревнуют.

– Наверное. Я помню одну кошку, она, бывало, спрячется за дверью – фрр-фрр, прыг, цап-царап! – прямо как эти. Но они… Ох, тучки в небе, листики на реке, лай, когда услышишь скрежет ключа в дверном замке… Они были при деле и при доме. Это было ясно по запаху. И никакие белохалатники ничего с ними не делали. Как же нам теперь быть, Раф?

– Сматываться надо, пока они не вернулись, – мрачно сказал Раф. – Зуб даю, надо, и поживее. Мама моя! Гляди-ка, человек идет!

Из-за утеса и впрямь показался человек с палкой в руках, он молча направлялся прямо к ним. Раф с Шустриком видели его зубы, чуяли запах его пота и вымазанных в овечьем дерьме башмаков. Однако когда Раф с Шустриком отбежали еще выше по холму, человек свернул в сторону и исчез, очевидно удовлетворившись видом их отступления и не желая оставлять своих наконец-то собранных овец на попечении одних лишь овчарок.

Раф с Шустриком поднимались все выше и выше. Ветер теперь совсем стих, и видневшиеся впереди вершины подернулись туманной дымкой. Ситуация выглядела совершенно безнадежной, и собаки приуныли. Некуда было им идти и некуда стремиться. Шли они молча, потому что не знали, что теперь делать; они плелись бок о бок, повесив хвосты и не обращая внимания, когда какое-нибудь животное – крыса или кролик – выскакивало из тени и перебегало им дорогу. Травы становилось все меньше, вот и все перемены. Раф с Шустриком оказались в бесплодной местности, в стране битого камня и голых скал, которые круто уходили вверх. Вокруг собак вился туман, становившийся все более плотным по мере того, как они поднимались выше, пахло сыростью и мокрым лишайником, облепившим скалы, откуда-то тянуло дохлой овцой, а снизу доносился слабый, соленый запах моря. Псы достигли высоты две тысячи триста футов, уровня Леверской тропы, опасного, обрывистого прохода между Лысым Холмом и Ветрилом, – дикое, мрачное и пустынное место, равно как и многие другие места в Озерном Крае. Надвигалась ночь, а Раф с Шустриком понятия не имели, где во всей этой каменной пустыне искать им пищу, приют и друзей.

– Я похож на осеннюю яблоню, – сказал вдруг Шустрик. – Клонюсь я долу, полный ос и червяков. А потом, знаешь, листья, они тоже опадают. Так что чем скорее ты бросишь меня, тем лучше.

– Я тебя не брошу.

– Что бы я сегодня ни делал, все шло как-то наперекосяк. Нет, не из этого мира я ушел, когда меня продали белохалатникам. Все в нем изменилось. Может, это я его изменил? Может, я сошел с ума и не сознаю этого? И все же трудно поверить, что столько дыма вылезает из моей головы.

– Это не дым. Ничего не горит. Понюхай. Просто белохалатники сами сошли с ума. Вот они и стали тебя резать, чтобы и ты тоже свихнулся.

Туман теперь уже сомкнулся вокруг них плотной пеленой, склон пошел круто в гору. Похолодало, лужицы в ямках между камней покрылись ледяной корочкой. Шустрик то и дело чувствовал, как острые ледышки врезаются в мягкие подушечки его лап.

– Ты не голоден? – спросил он вдруг Рафа.

– Я готов грызть собственные лапы. Сейчас нас бы уже покормили…

– Конечно, покормили бы, если бы только сегодня ты выбрался живым из железной воды. Ты же все время толковал, что не иначе как они задумали утопить тебя насовсем.

Склон стал плоским, псы вновь ощутили легкий ветерок – нечто вроде слабого сквозняка, заставлявшего туман струиться, так что псам казалось, будто они движутся, даже тогда, когда они стояли на месте. Насквозь мокрые и промерзшие до костей, они улеглись на камни, почти совершенно выбившись из сил.

– Теперь нам даже не сыскать обратной дороги к белохалатникам, – произнес наконец Раф. – То есть, предположим, если бы мы захотели.

– С чего бы нам этого так захотелось?

– Табачному человеку выдали нашу еду… А люди, которых мы видели сегодня, вероятно, дают еду только грузовикам и всяким другим собакам… Наверное, они будут делать им больно. А такие животные, вроде нас с тобой, которым люди не собираются делать больно, такие животные не получают от них никакой еды.

– Ты хочешь вернуться?

– Не знаю. Но мы не можем жить без еды. Зачем мы залезли на эту гору? Трудно поверить, что кто-нибудь вообще бывал здесь с тех пор, как люди сделали ее, даже если это было очень давно.

– Это гору сделали люди с грузовиками. Никто теперь не ходит ни вверх, ни вниз, опасаясь голода. Даже их табачный человек. Когда ему надо спуститься, он прыгает с вершины вниз и плюхается прямо в озеро, а заодно моет свои башмаки. Понимаешь, он как ветер. А животных своих он подвешивает к поясу. Одет он весь в красные листья, а животным дает есть пакеты с червями. Он зажигает свою трубку от молнии и ходит в шапке из кошачьего меха…

– Если он придет сюда, я наброшусь на него и прогоню.

– Он не придет. Он заблудился в саду и пинает теперь ногой мои мозги, стараясь отыскать дорогу обратно.

Стоял поздний вечер, было темно и очень тихо. В небе пролетела дикая утка, звук ее крыльев постепенно затих вдалеке, какой-то жук, ослабевший на холоде, упал с камня, да так и остался лежать на спине, не в силах перевернуться и уползти прочь. И больше ни единого живого звука.

Прошло много времени, затем Раф вдруг медленно поднялся и застыл, вытянув морду, так внимательно вглядываясь, что Шустрик тоже принялся смотреть ту да, стараясь углядеть нового врага, который угрожал им своим появлением. Однако ничего не было видно. Шустрик собрался уже окликнуть Рафа, как тот вдруг залаял в темноту, не глядя по сторонам, словно там и впрямь кто-то был:

– Я знаю, что я трус и беглец. Я пес, не желающий делать то, что от него требуют люди. Но я не собираюсь подыхать здесь без борьбы. Спасите нас! На помощь!

Он быстро повернулся и уткнулся мордой в ляжку Шустрика.

– По-твоему, Шустрик, мы уже пробовали. Теперь попробуем по-моему. Видишь ли, та мышка, о которой ты рассказывал, не единственная на свете, кто может обойтись без людей. Мы можем измениться, если захотим. Ты понимаешь? Измениться – то есть стать дикими животными! – Он поднял морду и завыл в закрытое туманом, невидимое небо: – Гадские люди! Будь они все прокляты! Будем дичать! Дичать!

В окружающем их безмолвии как будто не было слышно никакого движения, однако Шустрик, подняв нос в страхе и сомнении, теперь явно чуял все усиливающийся крепкий, зловонный запах. Это был некий древний, дикий запах, поднявшийся, казалось, из глубины этой древней земли, что лежала у них под лапами, – злой, отвратительный, кровавый запах, запах слюны, полный зверского голода и жестокости, запах короткой жизни и быстрой смерти, когда слабейшего в конце концов раздирают на куски – или враги, или безжалостные сородичи. Едва Шустрик почуял этот запах, который охватил его целиком, в голове у него все поплыло, он в ужасе вскочил и помчался неведомо куда по холодным камням. Раф стоял на месте и ждал, не сделав ни одного движения, словно не понимая, куда это сбежал его товарищ. Вскоре Шустрик вернулся, робко поджав хвост и принюхиваясь к черному лохматому боку Рафа, словно к чужому.

– Раф?

– Сова и крыса, землеройка и ворона, – пробормотал Раф. – Только жесточее, древнее и жесточее…

– Раф, я не понимаю, ты сова, что ли? Или крыса? Раф опустил морду к земле.

– Очень, очень давно. Жестокий отец, жестокая мать. Куда жесточее людей. Убить или быть убитым…

– Раф…

– Волк и ворона, овцы и ягнята в овчарне. Ломай загон, полное брюхо. Пастью хвать, зубами рвать… – Раф зарычал, скребя землю когтями. – Как совы, но жесточее, как крысы, но хитрее.

Он повернул оскаленную пасть к Шустрику, из нее тонкими, остро пахнущими струйками текла пена. Шустрик, который до сих пор лежал на камнях, в страхе прижавшись к ним животом, почувствовал, что теперь и в нем закипает неукротимая сила, древняя и давно утраченная, но отныне вновь обретенная, не ведающая жалости ни к кому живому, сила хитрая и грубая, живущая лишь голодом, вынюхиванием, погоней, убийством и пожиранием. Почувствовав в себе эту силу, источая слюну и от волнения мочась, Шустрик дал ей захватить себя целиком и теперь тоже ожесточенно скреб лапами землю. Туман превратился в ядовитый дым, который и впрямь изливался из его поврежденных мозгов. И теперь, сам став тварью из тумана, Шустрик понимал, что для того и создало туман всемогущее провидение, чтобы прятать охотника от добычи, – этот самый туман под холмом, в долине, где совсем недавно в своих хижинах и пещерах люди укрылись от рыскающих четвероногих врагов, которых эти люди не в силах увидеть, покуда враги не обрушатся в ночной тьме на их дома и скот.

– Еда, Раф! Еда! Убей! Убей! Убей!

– Сейчас убьем, – процедил сквозь зубы большой черный пес.

– Это люди? Люди?

– Люди или их скотина.

– Где они, Раф? Где? Где?

– Я чую где.

Бегая вокруг Рафа, Шустрик поначалу ощущал лишь пустоту высокого холма и мокрую траву, – ему казалось, что на эту вершину накинута некая мелкая водяная сеть. Его глаза и уши не говорили ему ничего, нос не улавливал направления. Все запахи – листьев, соли, дождя, папоротника, вереска и камня – шли как бы отовсюду и ниоткуда, и всех их покрывал, собственно, запах клубящегося тумана. Если и был где-то внизу журчащий ручей, то эти звуки гасли в плотном тумане. Если и были звезды над головой, то свет их не просачивался сюда. Это марево было страшнее тьмы. Это была пустота. Шустрик смутно понимал, что Рафу дана теперь сила, принадлежащая им обоим по древнему праву и являющая собой дикую ярость, перед которой с начала времен трепетали люди и животные, сила тайная и жестокая, чьи слуги, во имя скупой мерою отпущенной жизни и дабы сохранить ее, признавали один закон – «Убей, или будешь убит». И в эту минуту Шустрик понял, отчего это именно так, хотя ничего вокруг не переменилось, они с Рафом молча шли вперед: все было прежним – камни, мокрая трава и скалы. Шустрик понял, почему он не отличает теперь подветренной стороны от наветренной, тумана от дождя, звездного света от тьмы, ибо шли они теперь сквозь время, шли туда, где собаки знали о людях лишь одно – это враги, которых нужно опасаться, перехитрить и убить. В голове у Шустрика резанула боль, но тут же прошла. Влажный воздух, казалось, не давал дышать, и теперь, вглядываясь во тьму, Шустрик со страхом осознавал, что их тут вовсе не двое. Вокруг них в тумане бродили разные животные – призрачные твари с торчащими ушами, высунутыми языками и мохнатыми хвостами, – молчащие, ненасытные, ждущие своей минуты и знающие, что им достанется лишь то, что они успеют урвать, утащить, отстоять и потом сожрать в одиночестве.

– Раф, – тихо позвал Шустрик. – Кто они? Где мы?

Ничего не ответив, Раф неожиданно бросился вперед, в промежуток между двумя валунами и куда-то вниз, в укрытое в скалах место. Шустрик слышал, как оттуда донеслось грозное рычание Рафа и шум яростной борьбы. Едва Шустрик прыгнул в щель следом за Рафом, как тот отпрянул прямо на него. Затем последовал отчаянный цокот копыт и грохот сыплющихся камней – и овца исчезла во мраке. С окровавленной мордой Раф поднялся и зло выплюнул клок жирной шерсти.

– Слишком проворная, – сказал он. – Я не сумел ухватить ее за горло.

– Чтобы убить? Значит, надо за горло?

– Чтобы убить и съесть, – подтвердил Раф. – А иначе – голодай. Продолжим.

Раф снова принюхался и взял след. И вновь, набросившись на добычу, он получил отпор и преследовал овцу почти до отвесного склона холма. Шустрик потерял его из виду и побрел наугад, хромая и поскуливая. Скорее случайно, а не по следу, он нашел Рафа, который лежал на камнях; он тяжело дышал и зализывал окровавленную переднюю лапу.

– Не оставляй меня, Раф! Мне тут страшно. Я боюсь потеряться тут… один…

– Больно уж они проворные, – снова сказал Раф. – И очень сильные. И они знают эти места.

– А как же те собаки, которых мы видели днем? – робко спросил Шустрик.

– Пропади они пропадом!

– Оно, конечно, так, но погоди-ка… Попробуем разобраться. Если одна собака преследует овцу, то та более или менее успешно изворачивается. А тех собак было две, да с разных сторон, я следил за ними. Так они гнали овцу прямо к тому человеку. Он командовал им, а они делали то, что он хотел.

Шустрик умолк, не желая продолжать, так как не знал, понимает Раф его слова или нет. Он смиренно ждал, тыкаясь носом в мокрый лохматый бок друга.

– В самом деле? – откликнулся наконец Раф.

– С разных сторон! Две собаки с разных сторон. Одна бежит, а другая поджидает. Как-то я погнался на улице за кошкой. Так вот, она свернула за угол и напоролась прямо на другую собаку.

– Да ну? – с мрачной иронией спросил Раф и нетерпеливо поскреб лапой камни.

Шустрик смутился.

– Кошка юркнула в сточный желоб, а я улетел вместе с осенними листьями. Та, другая, собака осталась у ноги своего хозяина… Это было еще до грузовика… ох, моя головушка!

Когда Шустрик пришел в себя, он по-прежнему находился в том же пустынном и диком месте, Раф вылизывал ему морду.

– Не кусай меня, Раф! Не надо! Я видел овцу… Она была похожа на кошку. Она свернула за угол, а там ее поджидал ты.

– Я понял. Тогда продолжим.

Вновь они вышли на охоту. Сперва они поднялись вверх по склону, затем нашли на узкой тропе свежее овечье дерьмо и пошли по тропе друг за другом.

– Их тут две на тропе, – вдруг сказал Раф. – Совсем недалеко. – Он снова понюхал воздух и молча сошел с тропы. – Я буду ждать за этой скалой.

Дальше объясняться было нечего. Шустрик знал теперь, как действовать, и Раф тоже. Ибо Раф тоже видел ту кошку, которая свернула за угол, потому что они с Шустриком были теперь единым существом. Шустрик понимал, что в самой их природе было заложено умение слиться воедино, как два облака, и разделиться, как они, по прихоти ветра, снова смешаться, как смешивается вода, повинуясь уклону земли, – умение ощутить единый импульс, подобно тому как это делают сотни голубей, одновременно поворачивающие на лету; способность нападать дружно, как это делают разъяренные чужим запахом пчелы, полностью отказавшись от своей индивидуальности. Шустрик и Раф были животными, которым нужна была пища и которые обладали соответствующими способностями к удовлетворению этой потребности, включая способность находиться в двух местах одновременно. Вот такое животное Шустрик и оставил притаившимся за скалой, и такое животное теперь безмолвно скользило по траве, обходя овец сверху, затем повернуло по тропе обратно – сладкий, крепкий запах влажного овечьего дыхания, массивные тени в тумане…

Разразившись яростным лаем, Шустрик бросился вниз по тропе. Овцы немедленно пустились наутек. Одна кинулась вбок, вниз по склону холма, а другая – обратно по тропе. Даже кинувшись преследовать ее, Шустрик не упустил строгого предупреждения, которое пронзило его нос, лапы и уши, произнесенное окружавшими его призрачными товарищами по охоте: «Первая овца убежала вниз по склону холма, потому что ты слишком быстро выскочил на нее и излишне перепугал. Не торопись, держи вторую на тропе».

Шустрик остановился, рыча и отрывисто лая. Он уловил цокот копыт и плеск их по мелкой луже, звук сыплющихся камней и затем услышал, как Раф вонзил свои зубы в горло овцы, словно в его, Шустрика, собственное тело. Возня и звуки борьбы в скалах, толчки и брыканье… Шустрик побежал на эти раздающиеся во мраке звуки. Там, впереди, была кровь, дымящаяся кровь, какое-то глухое фырканье на земле, клокочущее дыхание и тяжелое бьющееся тело, груда кровавой шерсти, трескучие, задыхающиеся звуки. Где же? Вот она, вот! Раф под ней, кровь, дерьмо и запах овцы, бьющейся в страхе и агонии. Шустрик вцепился зубами ей в голову, видел ее оскаленные зубы и круглые глаза, затем отыскал открытую рану на горле и стал рвать ее зубами. И вдруг сильная струя крови ударила ему в морду. Выпустив изо рта мясо и овечью шерсть, он отпрянул, затем пришел в себя и вновь бросился на овцу, ощутив на этот раз слабые, а затем и вовсе затихшие толчки крови. Грузный Раф, черный и лохматый, весь в крови, с трудом выполз из-под овцы. Шустрик стал вылизывать его и вместе со вкусом овечьей крови ощутил вкус крови собачьей. На левом боку у Рафа оказалась глубокая царапина, и одна передняя лапа сильно кровоточила. Он ринулся вперед, толкнув Шустрика всем своим телом.

– Рви! Рви ее! – повторял он, не в силах унять возбуждение.

Вспоров брюхо овцы, собаки вытаскивали внутренности на камни, вгрызались в грудную клетку, дрались из-за печени, рвали на куски мокрое сердце. Затем Раф вцепился в окорок, покуда не отгрыз его совсем, сожрал все мясо и шкуру, после чего улегся, сжимая в зубах окровавленную берцовую кость. По всему телу у них разлилось тепло и спокойствие – спокойствие в этой ночной тьме, которой другие боялись и в которой цепенели от страха их жертвы.

– Мы им покажем, чей это холм! – бормотал Шустрик, оставляя на камнях свои метки.

Раф, свернувшийся калачиком на окровавленных камнях, словно в корзинке, приоткрыл один глаз и спросил:

– Кому это мы покажем?

– Если сюда притащатся те овчарки, Раф, мы разорвем их на куски, правда же? Разорвем! В крошку разотрем, как печенье! «Что это такое? – спросят. – Боже мой! Да это кусочек собаки, которая вела себя так грубо!» Раф, я очень грубый, острозубый, толстогубый, ха-ха-ха!

Раф, с превеликим трудом осознающий, что с ними и впрямь произошла великая перемена, встал и принялся расхаживать туда-сюда, принюхиваясь, время от времени вскидывая голову, чтобы понюхать ветер.

Туман в Озерном Крае имеет свойство спускаться столь же быстро, сколь быстро грачи заполоняют все небо за один какой-нибудь погожий вечер, так что подчас любитель прогулок по этим холмам не успевает взглянуть на компас, чтобы определить направление. Туман начинает клубиться вокруг заблудившегося в этих ледяных горах человека, и в конце концов даже горные озера он принимает по ошибке за некие движущиеся, плывущие в сплошной пелене ориентиры на этом глухом бездорожье, где лощины ведут в бездну. А с другой стороны, однажды спустившись, туман этот может неожиданно подняться, открывая взору местность с тою же быстротой, с которой рвут почтовый конверт, полный дурных новостей.

Сначала Шустрик увидел звезды – яркий Денеб в зените, мрачно мерцающий в дальнем далеке Арктур. Они пришли сюда в тумане, а теперь, казалось, в одно мгновение это матовое, звуконепроницаемое одеяло исчезло, уступая напору ветра, пахнущего морскими водорослями и соленым песком. Пораженный быстротой этой перемены, Раф инстинктивно заполз в укрытие, словно понимая, что при полной луне ему опасно показываться подле места, где они совершили убийство.

А находились Раф с Шустриком чуть ниже Леверской кручи, которую они теперь и увидели, – крутой с обеих сторон водораздел, такой высокий, что овцы редко перебирались из одной лощины в другую, а если и случалось такое, то овец таких бывало не больше полудюжины, пастухи различали чужих овец по меткам и обменивались ими при встречах на Вольном Утесе. Раф с Шустриком как раз перевалили гребень и находились со стороны Даннердейла. С юга нависал мрачный восточный склон утеса Могучего, рассеченная лощиной бездна, где погибли многие и многие скалолазы, включая знаменитых кашмирских ветеранов. На северо-западе возвышалась плоская вершина Серого Монаха, а прямо под ней лежала горная долина, известная у пастухов Ситуэйта как Бездорожье, – горная местность, являющаяся водосбором Ситуэйтского озера. Легкий ветерок рябил гладь горного озера, которое местами поблескивало, начиная от мелкого болотистого устья впадающей речки до глубокой воды возле выпуклой кривой плотины. Увиденное с расстояния около мили, это место показалось теперь спокойным даже опасливому Рафу: то ли Сцилла и Харибда спали, то ли эти легендарные сталкивающиеся скалы все еще не очнулись от своей полуденной дремы. На милю в округе псы не видели никакого движения, не считая бегущей воды в ручьях, да еще двух давешних овчарок, хорошо видимых с высоты этого голого уступа, устланного остатками кровавого пиршества, которое учинили ночью Раф с Шустриком. Невдомек было этим овчаркам, что теперь им следует опасаться кровавой и хитроумной силы, которая угрожает им, бегающим без опаски на открытом месте, нисколько не скрываясь. Все воодушевление Шустрика вспыхнуло и погасло, словно спичка. Он сел, скребя лапой свою залепленную пластырем голову и поглядывая вниз на вересковую пустошь.

– Мы птички на газоне, Раф, мухи на стекле. Луна выйдет и прогонит нас.

– Того гляди, человек придет, – произнес Раф, подумав. – Давешние овцы, которых мы видели днем, принадлежали человеку. Стало быть, и эта, наверное, тоже. А у человека, небось, ружье есть, если овчарки не врут.

– Тот самый человек?

– Или другой. Какая разница? Надо уходить отсюда.

– Куда нам уходить?

– Не знаю. Сам видишь, они кругом понаставили свои баки… Вон там внизу еще один.

– Ну что ты, Раф, ты же знаешь, что белохалатники ночью не приходят. А тут у нас всегда будет время скрыться, убежать куда-нибудь до солнца, то есть до ружья.

– Скрыться? – спросил Раф и тяжело вздохнул, от его теплого дыхания пошел густой пар. – Может, они вообще сейчас смотрят на нас.

– Это как же?

– А вот у них, похоже, есть такая штука, которая делает вещь близкой, когда они находятся от нее далеко. Может, они следят за нами прямо оттуда.

– Что за глупости, Раф! Я знаю, что они умеют исчезать, дышать огнем, делать свет и многое другое в том же роде, но того, что ты говоришь, они никак не умеют. Не давай ты волю своему воображению.

Раф широко зевнул и облизнулся, Шустрик видел застрявшие в зубах у Рафа кусочки овечьего мяса.

– Как бы то ни было, мы можем спуститься в эту долину, равно как и в любую другую. Если только я смогу, – сказал Раф.

– Если сможешь?

– Я еле стою. Мне пришлось висеть на зубах, покуда эта скотина молотила меня обо что ни попадя. В следующий раз сам попробуй. Так что придется мне плестись еле-еле.

И они стали спускаться с холма. Раф то и дело спотыкался о камни, ковыляя на трех лапах. Шустрик мог идти вдвое быстрее и теперь беспокойно бегал туда-сюда, суя нос под камни и бросая взгляды через пустынную долину. Шум далекого ручья донесся до его ушей прерывистым, то нарастающим, то гаснущим звуком, на горизонте гребень Монаха, казалось, колеблется из стороны в сторону, словно установленный недостаточно прочно, и потому он поддается движению воздуха, а возможно, как подумал Шустрик, у него самого началось легкое головокружение оттого, что он постоянно вглядывается в освещенную луной тьму. Однако когда они наконец спустились на мокрый мох долины, это наваждение у Шустрика прошло. Лапы его погружались в мягкую болотистую землю с многочисленными трещинами, залитыми водой, и он уговаривал Рафа идти все дальше, а куда, собственно, он и сам толком не знал. Теперь они уже не видели озера, и очертания окружающих их вершин изменились, превратившись в горбатые тени на фоне ночного неба. Раф остановился попить и шумно лакал воду, затем улегся на куче тростника.

– Шел бы ты, Шустрик, себе дальше, куда задумал, – сказал он. – А с меня, пожалуй, хватит. По крайней мере до утра.

– Но, Раф, если ты заснешь прямо здесь, на открытом месте…

– Тут ничем не хуже, чем в любом другом месте. И куда мы вообще направляемся? Надо отдохнуть, Шустрик. У меня лапа болит.

– Застукали при попытке кражи со стола…

– Шустрик, оставь меня в покое!

Раф оскалил зубы. Почуяв запах боли и усталости, исходивший от его друга, Шустрик проворно отошел прочь и принялся сновать туда-сюда в сухой траве и тростниках. И тут он вдруг осознал, что может оставить Рафа одного. Он ничем не мог ему помочь. Он выдохся не только душевно, но и физически. Его невежество простиралось вокруг него, словно болото, его безумие стояло в его голове, словно гнилая вода. В своем умопомрачении, которым он был обязан рукам человеческим, Шустрик понятия не имел, что может явить из себя окружающая темнота, что ждет совсем рядом, за пределами видимости. Впрочем, даже имей Шустрик возможность видеть в темноте, едва ли он понял бы, что ему теперь делать. Раньше у него были хозяин и дом, а потом, после грузовика, – собачий блок, табачный человек и ножи белохалатников. Бегство от белохалатников, которое потребовало от него всей его хитрости, отваги и терпения, оказалось на поверку совершенно бесполезным, потому что ему с Рафом некуда было податься, и было неясно, как им жить дальше. Шустрик припомнил слова Рафа, сказанные еще в клетке, – мол, там, за дверью, может оказаться что-нибудь и похуже. Честно говоря, врагов у них тут пока что не было, однако со времени своего побега из собачьего блока они не встретили ни единого друга, будь то животное или человек, и хотя ничего худого для них не случилось, когда они убили овцу, Шустрик подсознательно понимал, что они совершили преступление, которое рано или поздно обнаружится, и что виновные в этом преступлении едва ли получат прощение.

«Вот он сейчас угостит тебя свинцом!» – припомнил Шустрик слова овчарки.

Быть может, пришло время положить конец всем их страхам и тревогам и признать, что у них нет иного выхода, как терпеть все то, что белохалатники вздумают делать с ними? Раф утверждал это с самого начала. Ведь он сбежал вместе с ним почти против воли, понимая, что у них нет шансов выжить, – просто он не мог больше видеть железного бака. Куда им идти, что делать? Что предпринять в этом диком месте? Им оставалось лишь бродить по округе, покуда какой-нибудь фермер их не застрелит или не вернет белохалатникам.

Стало быть, надо кончать с этим. Но как? Где дорога обратно в Центр? Простите, сэр, не подскажете ли, как добраться до ближайшего белохалатника? Не видали ли вы тут какой-нибудь улицы или магазина, дома или мусорного бака? Я, понимаете ли, запутался. Черепушку мою вскрыли, и я провалился туда внутрь и, похоже, пытаюсь выбраться наружу, изодрал в клочья все мозги. Листья плавают в черном молоке… я ищу дорогу… нет, не дорогу домой, подумал Шустрик. Я не могу это назвать домом.

Ручей, протекавший посередине Мшаника, был довольно широким – добрых пять футов в том месте, где Шустрик подошел к нему, – и глубоким с этой стороны. Остановившись на берегу, Шустрик глянул в глубокую темную воду и в отражении, прямо над своим плечом, вдруг увидел фигуру человека – седого мужчину в старом коричневом плаще и желтом шарфе, в руках он держал трость, а губы были сложены так, словно он свистел. Когда человек кивнул ему и нагнулся, чтобы погладить, Шустрик обернулся и запрыгал у его коленей, заливаясь радостным лаем. Однако рядом никого не было, и Шустрик в отчаянии рухнул на хлюпающий торф.

16 октября, суббота – 28 октября, четверг

Хотел бы я, чтобы все это кончилось. Я уж думал, что все. Никогда не знаешь. Я не помню. Я всегда говорю себе, что в следующий раз не стану обращать внимания, но никак не получается. Не надо сидеть тут и размышлять об этом, надо что-нибудь придумать.

Шустрик бросился в воду и выбрался на другой стороне, поднялся на берег и обтряхнул с себя воду. Здесь была та же мокрая земля, но в двух сотнях ярдах отсюда, у самого подножия возвышавшегося над болотом холма, Шустрик увидел площадку с ровной травой, – то была какая-то насыпь с плоской квадратной вершиной и крутыми склонами. Эта насыпь выглядела столь неестественно, что Шустрик сперва принял ее за очередную галлюцинацию, поэтому сел и принялся наблюдать, не появится ли вновь тот человек в твидовом плаще. Но вокруг было по-прежнему тихо и пусто, и в конце концов, лелея в душе надежду наткнуться на какого-нибудь белохалатника, которому можно было бы сдаться, Шустрик побежал вверх по крутому берегу прямо к насыпи.

На вершине насыпи оказалась ровная площадка, покрытая травой и мелким камнем, размером примерно в половину теннисного корта. Она была совершенно пустой, однако на дальней ее стороне, у подножия Белесого откоса, южного склона Серого Монаха, возвышавшегося, словно отвесная стена, виднелось какое-то геометрически правильное темное отверстие с аркой, выложенное по краю камнями, – дверной проем без двери, шириною примерно в рост человека, а в высоту почти вдвое больше. По всей видимости, ход этот вел куда-то под землю, в самое сердце горы.

Шустрик сел и с удивлением уставился на эту дыру. Он не обнаружил никаких видимых признаков присутствия людей, ни звука из глубины пещеры, ни запаха человеческого. Он осторожно подошел поближе и услышал, как тихо перешептываются веющие изнутри ветерки.

«Да там целый шумящий сад, – подумал он. – Но определенно никого нет, разве что они там притаились или спят. Правда, если я что-нибудь в этом понимаю, там нечто большее, чем способен сейчас уловить мой нос».

Единственное, что он сейчас чуял, были запахи голого камня и подземной сырости. Держась поближе к стене и в любую минуту готовый броситься назад, Шустрик двинулся внутрь пещеры.

Он оказался в пустом, просторном туннеле, в поперечнике примерно таком же, как и входное отверстие, высокий свод представлял собой ровную арку, выложенную тщательно пригнанными камнями, чистый пол был устлан мелким щебнем того же камня. Некоторые камни слегка шуршали под лапами Шустрика, однако в целом пол был ровным и без выбоин. Туннель уходил все дальше в глубину горы, где ветерки стихали, равно как стихало и слабое эхо, из чего Шустрик заключил, что туннель этот уходит, должно быть, очень глубоко.

Шустрик продвигался вперед и смотрел по сторонам. Исходивший от входа свет постепенно слабел, но это не имело существенного значения. Туннель шел прямо, над головой та же арка, на полу щебень. Шустрик дошел до входа в боковое ответвление и остановился, принюхиваясь и прислушиваясь. В ответвлении было сухо, прохладно, но не холодно, и, по-видимому, оно уходило не очень глубоко. Повернув обратно, чтобы вернуться в главный туннель, Шустрик увидел дыру в склоне холма, которая выглядела изнутри темно-синим полукругом с мерцающей посередине яркой звездой.

Полчаса спустя Шустрик нашел Рафа на том же месте, где оставил, – тот сладко спал под кустиком болотного мирта. Моросил слабый дождик, но на западе клонящаяся долу луна не была затянута облаками.

– Раф, очнись! Слушай! Слушай меня!

– Ты почему не ушел? Я думал, тебя давно нет, я же велел тебе уходить.

– Я вообще-то и ушел. Мышиная нора, Раф! Желоб в полу, правда! Мы с тобой мышки!

– Оставь меня в покое, щенок ты полоумный!

– Раф! Белохалатники не могут поймать мышку! В рододендронах она в полной безопасности… то есть в дыре в полу…

– Жалко, что они не отрезали тебе башку напрочь, как собирались. Тогда ты не молол бы сейчас всякую чепуху. Лапа у меня теперь скрипит, как дверь на ветру.

– Есть одно место, Раф! Одно место… – сказал Шустрик, сдержавшись. – Укромное местечко, там сухо и нет дождя. Я думаю, там нас не найдут.

– Не найдут, говоришь?

– То есть люди – белохалатники, фермеры – никто не найдет!

– Это почему же? Наверное, они это местечко и сделали.

– Да, но равно как и желоба в полу, где живет та мышка. Раф, ты совсем промок…

– Это чистая вода.

– Ты простудишься. – Шустрик куснул Рафа за переднюю лапу и проворно отскочил, когда тот зарычал и с трудом поднялся. – Я уверен, что нашел что-то очень хорошее.

– Что тут можно найти хорошего? – недоверчиво спросил Раф.

– Пойдем и увидишь.

Когда в конце концов Шустрик заставил Рафа перебраться через ручей и подняться по крутому склону к поросшей травой площадке, луна уже окончательно скрылась, и они с трудом различили вход в пещеру. Шустрик пошел вперед первым, слыша у себя за спиной, как грохочет щебень под ногами Рафа, с трудом ковыляющего из-за больной лапы. В полной черноте найденного им ответвления Шустрик лег и подождал, покуда Раф присоединится к нему.

Довольно долго они пролежали на сухом щебне в полном молчании.

– Как думаешь, может, у нас получится? – спросил наконец Шустрик. – То есть если мы и впредь сумеем добывать пищу убийством. Тут глубоко, как у меня в башке, и тепло, и ветра нет, и мы можем уйти далеко вглубь, если надо. И никто нас тут не найдет. Лежа на боку, Раф сонно поднял голову:

– Иди ко мне поближе, так мы сохраним тепло наших тел. Если только тут не ловушка… Вот как явятся сюда белохалатники и сделают свет…

– Тут людьми не пахнет.

– Знаю. Они это сделали, но ушли отсюда. Это похоже на сточные трубы.

– Нет, на сточные трубы это никак не похоже, – возразил Шустрик. – И не надо нам этого забывать. Белохалатники не могут залезть в сточные трубы, даже табачный человек не может. А вот сюда они как раз могут запросто заявиться, если только захотят. А мы в это время можем преспокойненько спать. Поэтому они не должны знать, что мы находимся здесь.

– Если уже не знают. Если не следят сейчас за нами…

– Ты, конечно, прав, но мне почему-то кажется, что ничего у них не выйдет. Как тебе чуется?

Долгое время Раф ничего не отвечал.

– Мне кажется… – произнес он наконец. – Даже страшно сказать, но мне и впрямь кажется, что ты, Шустрик, прав. А если это так…

– То что?

– А это значит, что в конце концов мы и в самом деле сбежали и что нам предоставляется возможность доказать, хотя бы самим себе, что собаки могут жить без людей. Мы будем самыми настоящими дикими животными и будем свободны!

СТАДИЯ ТРЕТЬЯ

17 октября, воскресенье

Двенадцать часов спустя, в воскресенье утром, Тайсон, не то чтобы сняв свою кепку (для него это было столь же немыслимо, как для Деда Мороза – сбрить бороду), но сдвинув ее на самый затылок – то был некий условный знак некоего условного уважения, – стоял перед мистером Пауэллом возле комнаты для персонала в Лоусон-парке.

– Две штуки сбёгли, – повторил он еще раз. – Я, значит, первым делом вам решил и доложить. В блоке, значит, их нету, небось недалёко где ошиваются.

– Вы уверены, что в блоке их действительно нет? – переспросил мистер Пауэлл. – Дело в том, что я решительно не понимаю, как они могли выбраться наружу. Вы проверили, они не могли где-нибудь спрятаться?

– В блоке нету, – повторил Тайсон, – рядом где тоже. Только они недалёко где-нибудь.

– Хорошо бы нам найти их прямо сегодня, – заметил мистер Пауэлл. – Нам – я имею в виду вам и мне. Тогда я не вижу причин докладывать об этом доктору Бойкоту или мистеру Фортескью. Они появятся только завтра утром, значит, у нас в запасе целые сутки.

– Тово, видал их кто, небось, – сказал Тайсон. – Последний раз их кормили ввечеру в пятницу, с тех пор нужно ж было им жрать-то. – Он задумался. – Тово, тоже и овец могли на пастбище погонять. Тогда худо будет. Плохо дело, потому как это против закону, когда ты владелец собаки, которая нападает на овец.

– О господи! – вздохнул мистер Пауэлл, печально пораженный мыслью, что ответственность за случившееся могут возложить на него. – Расскажите еще раз, как вы все это обнаружили.

– Ну, тово, я и грю, прихожу обычным делом в субботу вечером, корм раздать и, тово, разное, – начал Тайсон. – Ну и вижу, в аккурат, этот здоровущий черный кобель, семь-три-два, с клетки-то вылезши. Дверь-то, тово, открылась, и пружина на замке лопнула. Должно, с пятницы лопнула, потому как тогда все было как надо.

На самом деле Тайсон сам расковырял защелку с помощью отвертки. Не то чтобы он боялся, что его уволят или что директор или доктор Бойкот станут его распекать. Скорее, сам того до конца не осознавая, он пытался таким образом задним числом повлиять на случившееся. Ведь если бы пружина и впрямь лопнула сама по себе, по причине усталости металла или какого-нибудь дефекта стали, объяснить исчезновение собак было бы очень просто. И вот теперь пружина вроде как действительно лопнула, объяснение было налицо – как для самого Тайсона, так и для всех остальных – и, соответственно, больше не было нужды ломать себе голову. Тайсон свято придерживался принципа: что случилось, то случилось, доискиваться объяснений – пустая трата времени. Если бы, к примеру, исчезновение собак обнаружил Том и доложил об этом Тайсону, он бы просто треснул Тома по физиономии и обругал по первое число, не дав себе труда разобраться, виновен Том или нет (казнили же ацтеки гонцов, приносивших дурные вести), а уж потом стал бы наводить порядок. Вопрос о лопнувшей пружине теперь не подлежал обсуждению; если вдуматься, это напоминало ситуацию с самим Центром, вопрос о котором, после принятия решения Министром, тоже не подлежал обсуждению.

– А вторая собака, восемь-один-пять? Что с ней-то произошло? – спросил мистер Пауэлл.

– Он, тово, сетку носом поддел, – объяснил Тайсон. – Там которые болты ослабли, он, тово, подлез и сбег вместе с черным кобелем.

– М-да, поди-ка им теперь все это объясни, – задумался мистер Пауэлл. – Восемь-один-пять – очень ценный экземпляр. Взрослая домашняя собака, таких крайне трудно заполучить для исследовательских целей. Ему сделали сложную операцию мозга и ждали результатов. Угрохали кучу денег.

– Так я и решил вперед всех вам сказать, – тоном праведника заметил Тайсон. – Тут вчера никого ж не было… – Этим он намеревался подчеркнуть (и не без успеха, потому что по возрасту мистер Пауэлл годился ему во внуки и не умел – хотя и пытался, непонятно для чего, – скрыть свое происхождение из той же среды, что и Тайсон), что он был единственным сотрудником Лоусон-парка, честно находившимся на своем трудовом посту в субботу вечером. – Вот я, тово, и зашел поглядеть, тут ли дохтур Бойкот. Ну ладно, мне, тово, пора. – Тайсон не имел ни малейшего желания убивать все воскресенье на поиски, если таковые будут организованы.

– Вы говорите, они, скорее всего, пробежали через весь блок? – спросил мистер Пауэлл.

– Там, в отделе беременности, ящик с мышами на пол упал. Псы его небось и сшибли, кому ж еще?

– Ччерт! – простонал мистер Пауэлл, явственно представляя себе поток жалоб и шквал переписки с лечащими врачами и иными полномочными представителями предположительно беременных женщин. И тут его поразила новая мысль. – Выходит, Тайсон, они пробежали через раковый блок – где крысы?

– А то.

– Послушайте, а в комнату доктора Гуднера они не могли попасть? – испуганно спросил мистер Пауэлл.

– Не, она заперта была, обычным делом. Туда ж, окромя самого, никто и не ходит.

– Но вы абсолютно уверены, э-э… мистер Тайсон, что туда собаки не попали?

– Ну да. Да вы, тово, у самого и спросите.

– Ну хоть за это спасибо тебе, Господи. Это была бы катастрофа, самая настоящая катастрофа. Ну что ж, пожалуй, мне надо самому осмотреть все помещения, а если собаки не найдутся, пойти поспрашивать, не видел ли их кто. В полицию сообщать не будем – это пусть решает директор. Кто-то же, черт возьми, должен был их видеть, – добавил мистер Пауэлл, – на них же зеленые ошейники, их и слепой заметит. Скорее всего, в течение дня нам кто-нибудь позвонит. Что ж, спасибо, мистер Тайсон. Если что-нибудь услышите, позвоните и попросите, чтобы мне передали, ладно?

Когда Шустрик проснулся почти в полной темноте, которая стояла в шахте, к нему вернулись привычное чувство утраты и его безумие, тупая головная боль, неприятное ощущение мучающей его влажной накладки, которая нависала над правым глазом, и мысли о том, что они с Рафом – бездомные псы, беглецы, которые вольны теперь выживать сколько смогут в этом неестественном и незаконном месте, о происхождении которого они практически ничего не знают. Шустрик не знал даже обратной дороги в Центр, не знал он и того, надумай они и впрямь вернуться, примут ли их обратно. Как знать, может, белохалатники или табачный человек уже пришли к выводу, что Шустрика с Рафом следует убить. Несколько раз Шустрик видел, как больных собак выносили из клеток, но их никогда не приносили обратно. Он вспомнил Брота, пса, которого, так же как и его самого, усыпили белохалатники, а проснувшись, Брот обнаружил, что ослеп. Несколько часов Брот вслепую бродил по своей клетке, а потом пришел табачный человек и увел Брота из собачьего блока. Шустрик хорошо помнил его отчаянный и безнадежный скулеж. Сам Шустрик не боялся ослепнуть, но вот если его припадки и галлюцинации участятся и усилятся, тогда… Он поднялся с сухого щебня, на котором только что спал.

– Послушай, Раф! Не убьешь ли ты меня? У тебя получится. Это совсем нетрудно. А, Раф?

Раф проснулся в тот самый миг, когда перестал чувствовать своим боком теплый бок Шустрика.

– О чем это ты толкуешь, недоумок? Что ты такое сказал?

– Так, ничего, – ответил Шустрик. – То есть если я превращусь в осу, то есть в червяка… точнее, если я юркну в желоб… Ох, Раф, не бери в голову… Как там твоя лапа?

Раф встал, наступил на свою раненую лапу, взвизгнул и снова улегся на щебень.

– Я не могу наступать на нее. И вообще, я чувствую себя совершенно разбитым. Так что я намерен лежать тут, покуда мне не станет лучше.

– Раф, ты только представь себе, что все эти камни превратятся вдруг в мясо…

– Чего-чего?

– Печенье падает с крыши…

– А ну-ка ляг сейчас же!

– И выходит животное без зубов и когтей, сделанное из одной конской печенки…

– Что ты хочешь сказать? Как это возможно?

– Ах, я, понимаешь, видел, как дождь шел снизу вверх, от земли к тучам… и еще черное молоко…

– Ты пробудил во мне голод, паршивец!

– А пойдем ли мы наружу, ну, ты понимаешь… как вчера?

– Сегодня я не могу, Шустрик. Пока не поправлюсь. Еще одна такая встряска… Нет, нужно немножко подождать. Завтра…

– А давай сходим туда, где лежит та овца, – сказал Шустрик. – Там осталось еще много.

Он быстро побежал к аркообразному выходу, а Раф еле-еле ковылял следом за ним. Дело было после полудня, красное октябрьское солнце уже клонилось к закату и бросало прямые лучи на лежащую ниже долину Даннердейл. Далеко внизу Шустрик видел рыжевато-бурые папоротники и подернутую рябью поверхность озера, коров на зеленых лугах, серые скалы, деревья в багряной листве и беленые домики, такие мирные и чистенькие, словно они были запечатаны под золотым стеклянным колпаком. Однако само солнце, которое известным образом и обуславливало все это спокойствие, вовсе не разделяло его и, казалось, плыло в жидкой синеве небес, покачиваясь на волнах перед глазами, словно некая громоздкая, расплавленная масса, медленно плывущая к западу в холодном потоке, который хоть и остужает его немного, но не может остудить окончательно. Шустрик стоял у выхода, улавливая в осеннем воздухе запахи теплой травы, сухого папоротника и болотного мирта. Накладка сползла ему на глаз, и он тряхнул головой.

– Интересно, была ли на свете собака, которая умела летать?

– Была, – не задумываясь ответил Раф. – Только вот белохалатники подрезали ей крылышки, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

– И что же вышло?

– Больше не летает.

– Ну, у нас дела обстоят значительно лучше. Я буду идти еле-еле, как ты скажешь.

Раф медленно поковылял вперед, и они направились в сторону ручья. Это был день святого Мартина, было безветренно и тепло. Шустрик приободрился и весело шагал по мху, шлепая лапами по мелким лужам и подпрыгивая на месте в неловких попытках поймать поднятую из травы трясогузку.

Им недолго пришлось разыскивать брошенную овцу. Еще прежде чем они учуяли ее, они услышали хриплый клекот двух канюков и вскоре увидели их, копошащихся и взмахивающих широкими крыльями подле оставленной ими добычи. Когда собаки приблизились, большие птицы повернули головы и злобно посмотрели на пришельцев, однако почли за лучшее подняться в воздух и улетели прочь в направлении озера.

– Тут остались совсем крохи, – недовольно сказал Раф, сунув морду в кишащие мухами кровавые останки.

Шустрик не приближался и с опаской осматривался вокруг.

– Это не только канюки. Тут были и другие…

– Верно, – согласился Раф, подняв голову. – Я чую. Только не пойму, что это такое. Этот запах злит меня… – Раф прошелся вокруг. – Я найду его! Этот запах, он что-то вроде мышиного, – сказал Раф, и при этом изо рта у него потекла слюна.

– Да ладно тебе, – успокоил его Шустрик, придерживая передней лапой овечий окорок, который он принялся рвать зубами. – Сейчас его тут нет.

– Так-то оно так, – согласился Раф. – Засел где-нибудь неподалеку и следит за нами.

– Это дело поправимое, – заметил Шустрик. – Не будем ничего тут оставлять. Съедим сколько влезет, а остальное унесем в рододендроны – каждый по здоровому куску.

В пещеру они вернулись уже сильно после полудня, Шустрик – с передней овечьей ногой, а Раф – с дурно пахнущими остатками окорока. Некоторое время они блаженствовали, лежа на травке перед входом и нежась на солнышке, и в шахту зашли только с наступлением сумерек, когда прохладный западный ветер поднял рябь на поверхности озера. Шустрик поскреб лапой щебень и устроил себе неглубокое уютное гнездышко, после чего улегся в него с приятным чувством сытости и вскоре крепко уснул.

Проснулся он неожиданно, в полной темноте, и сообразил, что где-то неподалеку Раф осторожно ползет по туннелю. Шустрик уже собрался было спросить его, чем это он занимается, но вдруг нечто в движениях Рафа и его дыхании заставило в напряженном ожидании застыть на месте и его самого. Мгновение спустя он учуял ту же самую незнакомую вонь, которую они встретили подле останков овцы. Шустрик напрягся, словно паук, пропуская через себя этот чужой запах и пытаясь извлечь из него все, что он мог ему сказать. Запах этот был не злобный и не опасный, – но от этого ничуть не менее дикий, волнующий, острый, убивающий, крадущийся, подстерегающий и скользящий в темноте. И запах этот к тому же быстро двигался. Кем бы ни было это животное, оно двигалось, оно было живым, здесь и сейчас, в этой самой пещере. Разумеется, этот запах и стал причиной настороженности и тревоги Рафа, которые Шустрик уловил в самый миг своего пробуждения.

Зачем это животное явилось сюда? Убить их и съесть? Инстинктивно Шустрик понимал, что это не так. Как бы то ни было, оно старалось избежать встречи с ними, хотя, судя по запаху, такое животное было способно постоять за себя в случае необходимости. Может, тут был его дом? Но ведь запаху него очень резкий и отчетливый, а вчера его здесь не было. Стало быть, оно притащилось сюда, чтобы попытаться украсть их мясо.

Неожиданно в темноте раздался грохот сыплющихся камней, и тут же Раф сказал:

– Стой где стоишь! Если попробуешь проскочить мимо, я тебя убью!

Ответа не последовало. Ощущая дрожь в коленках, Шустрик собрался с духом и занял позицию в нескольких футах от Рафа, так чтобы надежно перекрыть путь между ними.

– И я тебя тоже убью! – крикнул Шустрик. – Выходит, ты будешь убит дважды, отчего тебе никак не станет легче.

В следующее мгновение Шустрик отпрянул, издав удивленный возглас, ибо он услышал ответ, причем говорили, похоже, на чем-то вроде самого настоящего собачьего языка, правда, несколько странно. Речь эту трудно было разобрать, поскольку ничего подобного в своей жизни Шустрик не слышал, но, судя по всему, голос этот принадлежал животному, которое находилось с собаками в некотором родстве.

– Што тебе за прок убивать меня, голубчик? Ты сам трех дней не проживешь.

В этом голосе слышались вкрадчивые нотки, словно обладатель его еще не вполне решил, как поступить – драться, убежать или подольститься, однако, похоже, почел за лучшее испытать последнее.

– Ты кто? – спросил Раф.

Шустрик чувствовал себя весьма неуверенно и терялся в догадках, те же ли ощущения испытывает чужак.

– Ты пес? – вновь спросил Раф.

– Ну уж сразу и пес. Глянь, что сзади! – неожиданно выкрикнул чужак, словно предупреждая об опасности.

Шустрик резко обернулся. В то же мгновение, когда он сообразил, что его надули, Раф, сметая Шустрика с дороги, бросился на середину туннеля, чтобы перегородить выход и не дать уйти незваному гостю. Теперь они с чужаком боролись на камнях, отчаянно работая зубами, но когда Шустрик подоспел Рафу на помощь, драка уже прекратилась, и из глубины туннеля вновь донесся звук сыплющихся камешков под лапами убегающего чужака.

– Стой где стоишь! – снова сказал Раф. – Если побежишь дальше, я догоню тебя и сломаю тебе хребет!

– Кы-ы, малый, не стоит, – ответил чужак на том же странном, похожем на собачье, наречии. – Чего в драку-то лезть? Славный вопросик, мил ты мой песик.

Слушая, Шустрик ощущал биение своей крови, он испытывал не страх, но некое смешанное чувство отвращения и приязни. Голос этого вонючего чужака был подобострастный, хитрый, как у вора и лжеца, бесхозяйного бродяги, противный голос, не внушающий ни малейшего доверия. А кроме того, голос этот был полон едкости, силы и отваги, а также безжалостности, причем в первую очередь по отношению к себе. Его веселый бродяжий говор был, казалось, сродни безумию самого Шустрика. Зачарованный, Шустрик ждал, когда чужак снова заговорит.

– Трех дней оба не проживете. Кровь пустют враз, – продолжал голос, словно уговаривая. – Где у кусточка ляжешь – и точка, псиное тело – милое дело…

Сам того не замечая, Шустрик обнаружил, что отвечает:

– Небо разверзлось, понимаешь. Грянул гром, и молния ударила мне в голову. А до этого все было черное и белое, то есть дорога была черная и белая, а потом приехал грузовик, и табачный человек бросил мою голову в огонь. Прыгну я под потолок – поймаю сахара кусок, – сказал Шустрик, после чего задрал голову и залаял.

– Заткнись! – остановил Раф.

– Вона как? – обратился голос к Шустрику. – Может, и так. Кошки-мышки, пшли со мной, братишки, укажу вам правильную дорогу. Толк с тебя будет, верно дело.

– Да, ты все понимаешь. Я пойду с тобой, только скажи куда, – ответил Шустрик и пошел в темноту на голос.

– Ух и досталось тебе, приятель, – прошептал голос теперь уже совсем рядом. – Што за дырка на твоей голове? Кто тебя, а?

– Белохалатники, – ответил Шустрик.

Теперь вонь чужака стояла вокруг, хоть топор вешай, боль в голове у Шустрика отступила, так что сам он и голос пришельца легко и без усилий поднимались к темно-синему небу, вылетая в мерцающий звездами овал выхода из пещеры.

Шустрик не сразу сообразил, что Раф вновь сшиб на землю незнакомца, заслышав, что тот предпринял новую попытку прорваться по туннелю наружу. Затем Шустрик все-таки учуял, что Раф настолько зол, что если не поберечься, то рискуешь быть сильно искусанным. Поэтому Шустрик замер, лежа на камнях, и сказал:

– Кем бы он там ни был, Раф, нам нет смысла убивать его. Он будет драться, а это, в общем-то, нам тоже ни к чему.

– Ты его проспал, соня, – ответил Раф. – Если бы я не остановил его, он стащил бы у нас овечью ногу, которую ты принес.

– Он говорит, что он пес. Умей твоя тень петь песни…

– Мне нет дела до того, что он говорит. Он вор, и он поплатится за это.

– Ы-ый, охолони-кось, – посоветовал голос из темноты. – Башка у тебя на плечах есть? Што в драку-то? Давай со мной, со мной не пропадешь. А то, грю, долго не протянете.

– Не протянем? – спросил Шустрик.

– Во-во, не протянете, как пить дать не протянете.

– С чего это вдруг?

– А то, приятель, что ярок резать на холмах – последнее дело, – ответствовал незнакомец. – А-ый, вы ж и хорониться толком не могете. Сами сгибнете и меня до добра не доведете. Ходить надобно тишком, ползком, не то спустют шкуру, как пить дать.

– Так что же ты нам советуешь? – переспросил Шустрик, к своему удивлению осознав, что, в отличие от Рафа, он в состоянии разобрать кое-что из речей этого животного.

– Будете охотиться и убивать шерсть, вместе со мной. Будете выходить и возвращаться сытыми, вместе со мной. Со мной будете целые, как пить дать.

Голос чужака, скользкий и вкрадчивый, стал гипнотически мелодичным, так что Шустрик навострил уши и раздул ноздри, принюхиваясь в темноте.

– Послушай, Раф! Только послушай!

– Кто бы он ни был, доверять ему нельзя, – сказал Раф. – Все равно я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

– А я понимаю, – возразил Шустрик. – Нюхом и слухом. Я слушал за печкой сверчков и слушал под дверью жучков. С головой у меня теперь лучше. Она раскрылась, как цветок, – сказал он и весело подпрыгнул.

Раф недовольно зарычал, и Шустрик вновь присмирел.

– Он говорит, что мы с тобой здесь бродяги и нам угрожает опасность, потому что мы не знаем этого места и не умеем себя вести, а это почему-то ему тоже грозит опасностью. Он предлагает нам, чтобы мы делились с ним своей добычей, а он, в свою очередь, будет давать нам добрые советы и научит, что делать.

Раф задумался.

– Обманет он нас, да и все тут, а потом сбежит, когда вздумает. Я же говорю, ему нельзя доверять.

– Но мы ничего не теряем. Он такой тонкий, Раф, и яркий, как листик на дереве…

Шустрик понял, что ему очень хочется увидеть обладателя этого странного голоса или хотя бы удержать его подольше, ибо эта угрюмая пещера, казалось, треснула под напором его неукротимой жизненной силы.

– Сгреби-ка ты лучше мясо под себя и лежи на нем, – посоветовал Шустрику Раф. – Я намерен сделать то же самое. А если ты, – крикнул он в темноту, – будешь сидеть там до утра тихо, то при свете мы посмотрим, кто ты такой и стоит ли тебя кормить. Как ты себя называешь?

Откуда-то из глубины туннеля дошел ответ – едкий, язвительный и непостижимый:

– Тепло да сухо с хвоста до уха. Который с добычей, тот, вишь, и с удачей. Ишь, заговорил толково. Кто я такой? Я лис, лис, понял? Самый хитрущий в поле да в пуще!

18 октября, понедельник

– Ну вот, – продолжал Раф, – когда мы выбрались оттуда, мы не знали, куда идти. Мы пошли к каким-то домам, но там я укусил человека, который собирался засунуть Шустрика в машину, он увидел его лежащим на дороге и взял на руки, но потом мы убежали. А потом, несколько позже, человек с грузовика бросил в Шустрика камень…

– А еще там был другой человек, который охотился на овец со своими собаками, – встрял в разговор Шустрик. – Мы пошли помогать им, но собаки прогнали нас прочь.

Тем временем лис лежал в нескольких ярдах от них, на вполне безопасном расстоянии, внимательно слушал рассказ и между делом грыз остатки передней овечьей ноги. А снаружи стояло облачное серое утро, и в проеме пещеры были видны струи моросящего дождя.

– Шустрик считает, что нам надо отыскать такого человека, который возьмет нас к себе домой и будет ухаживать за нами, – сказал Раф. – Но я не вижу в этом никакого смысла. Ведь люди увезли куда-то все дома и улицы – Шустрик считает, что дело обстоит именно так. Чего же ожидать от них? Люди существуют для того, чтобы делать животным больно, а не ухаживать за ними.

– Точно, приятель. Ружья, собаки, капканы ихние. Вы, видать, сбрендили, раз к ним подалися. – Лис перекусил и выплюнул мелкую косточку. – Хорониться их и сторониться.

– Я-то знаю, где мне следует быть, – продолжал Раф. – У белохалатников, как и все прочие собаки. Само собой разумеется, я дезертир. Я бы и рад быть хорошим, правильным псом, но не могу – не могу я и близко подойти к железному баку.

– Тут, похоже, кругом полно этих баков, причем огромных таких, – заметил Шустрик. – Часто ли люди бросают туда животных? И каких животных? Должно быть, огромных!

Лис хитро посматривал то на одного, то на другого, но ничего не отвечал.

– Ты дикое животное, – сказал лису Раф. – Тебе ведь не приходилось иметь дело с людьми?

– Нетушки, – сказал лис и оскалил пасть. – Утятки, ягнятки… – Он повернулся на бок и коротко лизнул длинный белый шрам на животе. – И котятки…

– Котятки? – спросил удивленный Шустрик.

– Пришла старая кошка, я одного хвать – и деру.

– Хвать – и деру? – Шустрик совсем запутался.

– Да, только с одним.

– А я думаю жить здесь как дикое животное, вот и весь сказ, – подытожил Раф. – А Шустрик может идти и искать себе человека, раз уж ему так хочется. Ишь, мышка я, и тут мой сточный желоб.

– Эх, славный парень, тогда даю тебе три дня, и крышка.

– Продолжай, – сказал Шустрик. – Почему крышка?

– Видал, вы обои на холме разлеглись, ровно сосунки безмозглые, ровно вам ни овчарок, ни пастухов. Ну, раз ярку-то забили, на кой после назад-то к ей приперлись, ровно кутенки глупые? Иль не слыхали про пастушьи ружья да собак? Совсем, видать, обалдели обои, верна дело.

От этого едкого издевательства шерсть на холке у Рафа встала дыбом, но лис тут же переменил тон, и в голосе его послышались нотки открытого восхищения.

– А ярку-то отменно свалили. Ты, приятель, сильный, как надо. Других таких иди поищи. Что твой бык, вон какой ты!

– Она лягнула меня, – сказал Раф. – Все бока мне помяла!

– Тут сноровку надо. Я тебя научу. Как хватать, как уворачиваться, все своим порядком. Со мной такой здоровяк, как ты, не пропадет. Смекай, что да как, а куда смекать – это уж хитрый лис тебя научит.

– Неужто ты можешь убить? – спросил удивленный Шустрик, прикидывая в уме, что лис должен быть меньше его самого.

– Куда, разве ежели ягня какого по весне. Вот приятель твой, он и ярку могет, – сказал лис, глядя на Рафа с уважением. – И с тебя будет прок.

– Ты что, хочешь остаться здесь, с нами? Ты это хочешь сказать? – спросил Шустрик, вновь, как и ночью, ощутив прилив таинственного и волнующего родства с этим хитрым и вкрадчивым животным, каждое слово и движение которого, казалось, было отдельным звеном единой невидимой цепи, которую оно ковало с какой-то своей целью.

– Оно ж вам не в помеху. Разве мяска когда перехватить, – отозвался лис. Он поднялся, скользнул к выходу, выглянул наружу в моросящий дождь и вернулся. – Мы, лисы, завсегда на бегу, до темноты. Темнота – хорошее дело, тогда поди-ка меня поймай!

– Значит, вот что ты предлагаешь. Ты будешь делить с нами добычу, а взамен научишь нас, как выжить тут и как не попасться людям на глаза, и уж тем более в руки.

– Угым. Теперь умом говоришь. А то и глазом не мигнешь, как попадешь в темноту. Напхает тебе фермер шкуру свинцом, тут тебе темнота и будет.

Лис перевернулся на спину, подбросил в воздух обглоданную кость, поймал ее и бросил в сторону Шустрика, который неловко попытался поймать ее, но чуть-чуть промахнулся. Досадуя, Шустрик прыгнул за упавшей костью, подобрал ее и стал озираться в поисках лиса.

– Тут я, сзади! – Лис тенью проскользнул мимо и теперь неслышно крался по щебню у него за спиной. – Холмы – чтоб укрыться, кусты – хорониться, про это вам скажет любая лисица!

– Как тебя зовут? – спросил Шустрик, ловя себя на мысли, что лис сейчас будто завис на камнях, как зависают канюки в восходящих потоках воздуха над холмом.

Впервые лис, похоже, замешкался с ответом.

– Как твое имя? – повторил вопрос Шустрик. – Как прикажешь тебя звать?

– Ый, как сказать, как сказать, – произнес лис неуверенно, как говорят, когда не желают сознаться, что не понимают вопроса. – Оно, вы ребята правильные. Башковитые, верно дело.

Наступила пауза.

– У него нет имени, – сказал вдруг Раф. – Так же, как и у мышки.

– Но как же он…

– Имя – штука опасная. За него тебя могут как-нибудь и прихватить. Он не может позволить себе такую роскошь, как имя, – так мне кажется. Нет у него никакого имени. Дикий он.

И в это мгновение трескучее пламя одиночества и заброшенности полыхнуло в терновом кустарнике, разросшемся в мозгу у Шустрика. Ведь он тоже мог никогда не знать ласки. Тоже мог потерять имя, не имея ни прошлого, ни будущего, не имея ни сожалений, ни памяти, ни утрат, зная не страх, но лишь осторожность, не голод, но аппетит, не душевную, но телесную боль. Каждая клеточка его существа жила настоящим, одним мгновением, как муха, которую хватают зубами летним полднем или промахиваются. Шустрик видел себя храбрым и сильным, живущим полной жизнью, не нуждающимся ни в чем, подчиняющимся лишь хитрости и инстинктам, ползущим через папоротник за добычей, скрывающимся от преследователей, словно тень, спящим в тайном логове, рискующим снова и снова, покуда в конце концов не потерпит поражение, – и тогда уходящим с мрачной ухмылкой, давая дорогу другому хитрецу, такому же безымянному, как и он.

– Оставайся! – крикнул он и запрыгал перед Рафом, словно щенок. – Пусть остается! Мы дикие животные! Дикие-предикие!

В искреннем восторге Шустрик повалился на спину, скребя спиной по щебенке, и лапой принялся сдирать с головы нависающую над глазом хирургическую накладку.

– Все это крайне печально, – проговорил доктор Бойкот, глядя на мистера Пауэлла поверх очков. – А кроме того, из вашего рассказа я никак не могу понять, как это все-таки могло случиться.

Мистер Пауэлл помялся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Частным образом и серьезно (лат.).

Вернуться