Кей Хупер
Леденящий ужас

Пролог

Лежэ, Теннесси, двадцать пять лет назад

Малышка сжалась в комочек, забившись в дальний угол чулана. Темноту она не любила и сильно зажмурила глаза. Уши закрыла ладошками, прижала их крепко-крепко, но звук не исчезал.

«Та-тум, та-тум, та-тум».

Девочка испугалась еще больше: вдруг звук уже сидит в ней? Она приложила руку к груди, туда, где билось сердце, и попробовала успокоить себя тем, что это оно так громко стучит.

«Та-тум, та-тум».

Нет, это было не биение сердца. Звук был в голове: короткие глухие удары, похожие на хлопанье крыльев, словно кто-то отчаянно пытался вырваться наружу.

– Уходи, – прошептала девочка.

«Та-тум.

Смотри.

Та-тум.

Слушай.

Та-тум».

Читать она умела плохо, буквы давались ей тяжело, но слова видела отчетливо, как будто они отпечатались в ее сознании и проплывали перед глазами, написанные ярким крупным шрифтом. Они всегда являлись такими – светящиеся буквы понятных ей слов.

«Торопись. Смотри».

Девочка не могла не смотреть. У нее не было сил ни противостоять, ни ослушаться этих приказов.

Все еще сжимая ладонями уши, малышка неохотно приоткрыла глаза. В чулане было по-прежнему темно, а мрака она очень боялась. Из щели под дверью сочился свет. Стараясь не отводить глаз от яркой полоски, она, сидя на корточках, все равно чувствовала редкую тяжелую вибрацию пола.

«Прячься».

– А я уже спряталась, – прошептала девочка, трясясь от ужаса и не отрывая взгляда он светлого лучика под дверью. Страх внутри ее все рос и рос.

Внезапно малышка услышала, как загрохотала дверь чулана.

«Та-тум!

Та-тум!

Та-тум!»

– Нет! Нет! – закричала она.

«Оно здесь».

– Трудновато тебя найти.

– При желании, как видишь, вполне возможно. А кто меня искал? – ответил Квентин Хейз, не отрывая глаз от газеты, разложенной перед ним на столе.

– Ной Бишоп.

Квентин поднял глаза, брови его удивленно поползли вверх:

– Из отдела по борьбе с призраками?

Бишоп слабо усмехнулся:

– Я это уже слышал.

– Только что придумал это название? Ну конечно, – кивнул Хейз, – у тебя же должен быть целый набор экстрасенсорных способностей.

– Есть у меня набор, – сердито ответил Бишоп, – но только не нужно ими обладать, чтобы услышать в твоих словах насмешку. – Он пожал плечами. – Хотя я не обижаюсь, нам частенько говорят что-нибудь подобное. Ничего страшного. Уважение приходит с успехом.

Квентин изучал собеседника: пристальный взгляд серых любознательных глаз, видавших опасности; испещренное морщинами, но не лишенное приятности лицо человека, понимающего шутки, однако готового достойно ответить зарвавшемуся насмешнику. Все это, включая блестящие аналитические способности, принесло Ною уважение бюро, хотя над новообразованным подразделением, во главе которого поставили его, действительно частенько подшучивали.

Квентин тоже был далеко не новичок. За ним давно ходила слава детектива хваткого, жесткого, работавшего только в одиночку, не любившего появляться на публике и обсуждать свои способности.

– Ну и зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил он.

– Я подумал, что это тебя может заинтересовать.

– Вот как? Не представляю, каким образом.

– Напротив, хорошо представляешь. – Бишоп, все с той же едва заметной лукавой усмешкой, наконец вошел в комнату и сел напротив Квентина. – И год назад, и полгода назад ты видел, что я иду к тебе.

Помолчав, Квентин произнес:

– Тебе еще никто не сообщил, что я ушел со службы?

– Мне говорили только то, что ты два последних сезона провел в Теннесси. В том самом маленьком городке. Вполне возможно, даже посиживал в комнатке для совещаний в местном полицейском участке. За последние двадцать лет здесь не произошло ничего стоящего внимания. Так, мелочи – домашние скандалы, неправильные парковки, изредка забредали торговцы контрафактом. Теперь ты снова сидишь здесь и, пока местные копы, занятые текучкой, смотрят в твою сторону и пожимают плечами, роешься в старых пыльных папках.

– Они неплохо ко мне относятся, – сказал Квентин.

– Разумеется, им нравится твоя настойчивость.

– Для полицейского это самое главное качество.

Бишоп кивнул.

– Но только полицейским не нравятся старые тайны и нераскрытые дела. Наверное, поэтому ты здесь?

– Как будто ты не знаешь, – улыбнулся Квентин.

Бишоп и бровью не повел – либо не понял шутки, либо остался к ней глух.

– Я не экстрасенс, не провидец и не прорицатель. Твоих способностей у меня нет. Я всего лишь телепат, да и то довольно слабый – читаю мысли человека, только если прикасаюсь к нему. А экстрасенсы, по крайней мере те, кого я знаю, умеют блокировать мои попытки.

– Поэтому ты и предположил, что я экстрасенс, не так ли? – вынужден был спросить Квентин, хотя слово «прорицатель» говорило об уверенности Бишопа. Тот сразу подтвердил его догадку.

– Нет, я точно знаю, что ты экстрасенс. Я это чувствую, как чувствую свои способности. Мы интуитивно узнаем друг друга, не всегда и не все, но, во всяком случае, большинство таких, как мы.

– Понятно. Ну и когда мы начнем обмениваться тайными рукопожатиями?

– Перед тем как я покажу тебе свое кольцо с шифром.

Квентин рассмеялся. До этого момента ему и в голову не приходило, что Бишоп обладает чувством юмора.

– Извини, но сам посуди: подразделение ФБР, состоящее из экстрасенсов, – это что-то совсем новое. Ведь смешно, признай сам.

– Пока – да. Но потом будет не до смеха.

– И ты в это действительно веришь?

– С каждым днем наука понимает о человеческом мозге все больше. Рано или поздно психические способности систематизируются и будут восприниматься так же естественно, как слух или зрение.

– И тебя перестанут называть командиром группы по отлову привидений?

– Давай закончим на том, что пройдет немного времени, и все сомнения и неверие отпадут. Мы обречены на успех.

– Ясно, – кивнул Квентин. – Но пока ФБР не раскрывает сорок процентов преступлений.

– Подожди, очень скоро их станет намного меньше.

Квентин не был уверен, что слова его созвучны оптимизму Бишопа, поэтому обрадовался, когда возникшую паузу прервал вошедший в комнату офицер полиции.

– Квентин, я знаю, что ты в отпуске, – произнес, остановившись в дверях, лейтенант Натан Макдэниэл, едва взглянув на Бишопа, – но думаю, тебя это заинтересует. И шеф сказал, чтобы я сообщил тебе.

– А что там у тебя, Натан?

– Только что нам позвонили и сказали, что пропала маленькая девочка.

Квентин вскинул голову и спросил:

– Там же, в Пансионе?

– Да, в Пансионе.

Комплекс гостиничных зданий был построен незадолго до начала двадцатого века и получил очень громкое имя, которое с течением лет прочно забылось. Последние двадцать лет, несмотря на протесты владельцев, его называли просто Пансион. В конце концов, владельцы смирились с названием, тем более что оно не отпугивало богатых постояльцев: им полюбились его тихая, почти отшельническая уединенность и великолепие архитектуры «под старину». Добраться до Пансиона, расположенного вдали от главных городов, можно было только по узкой извивающейся дороге, частью – щебенчатой, частью – асфальтовой, обсаженной с обеих сторон густыми деревьями. Начиналась она у городка Лежэ и заканчивалась у главных ворот Пансиона. Человек, приехавший сюда, выпадал из поля зрения цивилизации с ее модными современными атрибутами – экспресс-почтой и прочими средствами общения.

Однако, несмотря на замкнутость и оторванность от мира, Пансион был местечком и красивым, и комфортным, что привлекало сюда множество гостей. Внушительных размеров главное здание и рассыпанные вокруг него уютные коттеджи всегда были заполнены желающими полюбоваться местными красотами – лесами и горами. Постояльцам предлагались не только увлекательные пешие прогулки, но и альпинистские маршруты, и катание на лошадях. В распоряжении любителей тихого отдыха имелись восхитительные сады. Дополняли комплекс изумительное поле для гольфа на восемнадцать лунок, кегельбан, закрытые бассейн олимпийского типа и теннисный корт.

Прибавьте к этому многочисленную вышколенную прислугу, готовую выполнить любую прихоть постояльцев, очаровательные комнаты и коттеджи с роскошными кроватями, белье с которых не стиралось, а сразу выбрасывалось, первоклассные ванны, по желанию постояльца – грязевые, и вы поймете, почему такой городишко, как Лежэ, нанесен на карту Теннеси – если не на географическую, то уж по крайней мере на туристическую.

– Проблема только одна, – сказал Квентин Бишопу, вылезая у входа в главное здание из взятой напрокат машины, – за этим замечательным местечком водится гадкая привычка поглощать людей, и главным образом маленьких детей.

– Ну, об этом в туристических справочниках явно не упоминается, – буркнул Бишоп.

– Разумеется, нет, – кивнул Квентин. – Честно говоря, здесь об этих исчезновениях предпочитают не упоминать. Достать документы очень трудно. Сколько лет я уже собираю материал по этим делам, а общая картина начала складываться совсем недавно. Все исчезновения и смерть определенно связаны с Пансионом, но не с его постояльцами. Гибнут и пропадают дети сотрудников гостиницы, прислуги. То есть местных жителей. А народец тут живет замкнутый, с чужаками не общается, в свои дела не допускает.

– Даже когда дело касается их детей? – удивился Бишоп.

– Можешь мне поверить. Они просто берут собак, ружья и начинают прочесывать лес. Раньше, как я выяснил, они даже в полицию ничего не сообщали. Да и сейчас нечасто обращаются. – Квентин махнул рукой.

– Какой период времени ты охватил в своем исследовании?

– Двадцать прошедших лет как минимум. И обнаружил шесть загадочных прецедентов – то ли несчастных случаев, то ли болезней; но из них один – вне всякого сомнения, убийство. Правда, при таком количестве постояльцев этого мало, конечно. – Он помолчал. – Но только я уверен, что просто не все выкопал. Определенно многое скрывается. Кроме того...

– Что «кроме того»?

– Здесь пропало пять человек, не только дети, но и взрослые.

Квентин передумал говорить то, о чем собирался сказать. Чтобы понять это, не нужно было обладать сверхъестественными способностями. Бишоп кивнул, сделав вид, что ничего не заметил, и тихо произнес:

– Если бы у меня были дети, я бы поостерегся привозить их сюда.

– Я тоже, – согласился Квентин. Он заметил возле лестницы, ведущей в здание, Натана Макдэниэла и еще одного полицейского, разговаривавших с каким-то мужчиной, явно немного не в себе, и нахмурился.

– Ты специально приезжаешь сюда, чтобы выяснить, почему это место... проклято?

Квентин не стал оспаривать терминологию.

– Ты же сам утверждал, что полицейским не нравятся тайны.

– Особенно те, что затрагивают их лично, – прибавил Бишоп.

Квентин вспыхнул, бросил на Бишопа недобрый взгляд, но отвечать не стал, так как в эту секунду Макдэниэл повернулся к ним и легким кивком пригласил присоединиться.

– Как утверждает отец девочки, – заговорил лейтенант, – она не из тех, что любят уходить из дома. Одна никогда не гуляет. Ее мать сегодня с утра принимала минеральные и грязевые ванны, а дочка с отцом весь день провели вместе. Сначала катались на лошадях, потом решили устроить пикник. Взяли пакеты с едой и отправились в розарий. Начали устраиваться и вдруг обнаружили, что в пакетах нет мороженого. Отец пошел за ним, а когда вернулся, увидел одно одеяло и пакеты. Дочь исчезла. Он говорит, что отсутствовал не более пяти минут. – Макдэниэл вздохнул. – Половина служащих ищут ее, но вот уже час, как никто не звонит.

– Осмотрели все вокруг зданий? – спросил Бишоп.

– Да. По крайней мере, так мне сказали, – ответил Макдэниэл, подозрительно рассматривая Бишопа. – Кстати, шеф сказал, что хоть ты и приехал сюда только для того, чтобы поговорить с Квентином, но если есть желание, можешь нам помочь. А зачем к нам так часто ездит Квентин, мы в курсе.

– Я всегда готов помочь в поисках ребенка, – проговорил Бишоп. – Кто-нибудь видел девочку после того, как ее отец ушел за мороженым?

– Из тех, с кем нам удалось поговорить, – никто. В саду было полным-полно людей, многие любят устраивать там пикники, особенно летом. Как сейчас. Сидели там несколько парочек, но, полагаю, им было не до девочки. Даже если бы она прошла мимо них, они бы едва ее заметили.

– Мог ее кто-нибудь увести силой? – повысил голос Квентин.

Бишоп бросил в его сторону недовольный взгляд и пожал плечами:

– Маловероятно. Девочка бы закричала, стала сопротивляться. Как бы люди ни были заняты друг другом, а странности вокруг себя они все-таки замечают. Если, конечно, видят того, с кем они происходят, – загадочно прибавил он.

Макдэниэл продолжал:

– Следов борьбы нет, Квентин. Трава, конечно, кое-где примята, на дорожках отпечатки обуви, но нет никаких причин, которые заставили бы нас думать, что девочку утащили силой. Она просто исчезла. На одеяле лежал только ее тоненький свитер. Есть у нас тут клуб собаководов я вызвал на помощь его руководителя, хорошего кинолога с собакой, и несколько человек, хорошо знающих эти места. – Он посмотрел на часы. – Примерно через полчаса они должны появиться.

– Натан, а как ее зовут?

– Белинда. Отец заявляет, что она никогда с незнакомыми людьми не разговаривает. Ей восемь лет.

Квентин замолчал и, повернувшись, направился к розарию, расположенному за главным зданием.

– Человек, одолеваемый демонами, – проговорил тихо вслед ему Макдэниэл, ни к кому не обращаясь.

– Какими демонами, лейтенант? – поинтересовался Бишоп.

– А ты его об этом и спроси. Я просто высказал свое мнение. Мне он ничего не говорит, кроме того, что лет двадцать назад произошло какое-то преступление, которое никто так и не раскрыл. Оно-то Квентина и беспокоит.

– Все мы знаем об этом преступлении, и всех нас оно преследует. Даже по ночам снится, – произнес Бишоп, едва заметно кивнув.

– Это точно, – согласился лейтенант. – Но только Квентину оно видится в кошмарах. Родом из собственного детства.

– Знаю, – сказал Бишоп.

Всем казалось очень странным, что девочка исчезла – словно испарилась – среди бела дня, из центра розария, и никто этого даже не заметил; но еще более загадочным и пугающим было другое событие – когда прибыл кинолог с собакой и ей дали понюхать розовый свитерок Белинды, та вдруг жалобно заскулила, начала жаться к ногам хозяина, а потом легла и печально завыла.

– С ней такое раньше случалось? – спросил Бишоп хозяина. Тот, изумленно глядя на собаку, сначала ничего не ответил, а только покачал головой.

– Никогда, – наконец произнес он. – Понятия не имею, что стряслось. – Он наклонился и, чтобы успокоить дрожащего пса, начал гладить его.

Макдэниэла все это тоже озадачило. Почесав затылок, он обратился к собравшимся на поиски, объявив им, что от помощи собаки придется отказаться. Те переглянулись и ушли.

– Ну что ж, – вздохнул Макдэниэл, поворачиваясь к Бишопу, – если у вас есть какие-то особые способности, думаю, самое время их явить.

– Как ты на это смотришь, Бишоп? – с вызовом произнес Квентин.

– Смотрю я на это очень даже положительно, – бесстрастно ответил Бишоп, не замечая развязного тона. Он осмотрелся. – Местность незнакомая, но я попробую. Квентин, давай еще раз пройдемся по всем садам?

– А я пойду еще раз поговорю с отцом девочки, – бросил Макдэниэл.

Квентин с минуту смотрел, как лейтенант быстрым шагом удаляется в сторону главного здания, затем повернулся к Бишопу.

– Решил оставить техническую работу местным? Понятно. Только неясно – какие такие способности ты можешь здесь продемонстрировать? С помощью своих я девочку не найду – это точно. Скорее всего, и твои способности здесь едва ли пригодятся.

– Телепатия не пригодится, тут ты прав, – согласился Бишоп. – Но есть и еще кое-что помимо телепатии, что может оказаться полезным.

– Ты о чем говоришь?

– Нужна высокая площадка, откуда я смог бы рассмотреть местность, – уклончиво произнес Бишоп.

– На крыше главного здания есть такая. Называется башней обозрения. Подойдет?

– Идем поглядим.

Башня оказалась не более чем куполом, установленным на крыше здания в викторианском стиле, метров семи в диаметре. Множество небольших окон были распахнуты настежь. Пансион располагался в центре широкой поляны, поэтому с башни вся близлежащая местность просматривалась довольно хорошо.

Все время, пока они поднимались на купол, Бишоп молчал, и только подойдя к одному из окон, медленно заговорил:

– Я всегда подозревал, что животные чувствуют многое из того, что люди либо не понимают, либо не осознают. Есть вещи, о которых мы просто не подозреваем.

– Жаль только, что животные не могут сказать, что именно они чувствуют. Или ты и с животными уже научился устанавливать телепатический контакт?

– Только с людьми, да и то не со всеми. Дай Бог с половиной тех, с кем сталкиваюсь. Ты же не хуже меня знаешь, что наши дополнительные чувства столь же неразвиты, как и пять обычных.

– Если честно, то ни черта я не знаю об этих дополнительных органах чувств, – проговорил Квентин и отошел к окну, выходящему в розарий. – Меня не интересует то, где нет настоящей науки, и уж тем более все эти хитроумные теории, которые подделываются под науку.

– Приходи в мой отдел, и я тебе гарантирую – узнаешь о психических способностях с самой что ни на есть научной точки зрения. Во многом и себя поймешь.

– Я – одиночка, командной игры не люблю.

– Это я как-нибудь переживу, – ответил Бишоп, подходя ближе и оглядывая раскинувшийся внизу сад. – Квентин, мне очень нужен прорицатель. Такие люди – большая редкость.

– Какой из меня прорицатель? Я ничего не предвижу и не чувствую, я просто знаю, что вот-вот должно произойти то-то или то-то, – выдавил из себя Квентин. – По большей части чистая ерунда, мелочь. Вроде того, что через минуту телефон зазвонит, или что через полчаса дождь пойдет, или что я сейчас увижу ключи, которые неделю назад сам черт-те куда засунул... Глупости.

– Я бы так не сказал. Ты же чувствуешь, в каком месте найдешь важную улику? Или какой вопрос нужно задать подозреваемому, чтобы он сознался? Ты чувствуешь, какая версия ведет следствие в тупик? Квентин, это не глупости.

– Досье мое прочитал, – усмехнулся Квентин.

– Разумеется, – признался Бишоп. – Поиск таких людей, как ты, – моя прямая обязанность, тем более у нас, в стенах ФБР.

Квентин долго смотрел на Бишопа, затем пожал плечами.

– Никогда не использовал свои, как ты говоришь, «дополнительные возможности» в ходе расследования. Я их даже контролировать не умею.

– Вот мы всему этому тебя и научим. И как ими пользоваться в раскрытии преступлений, и как управлять ими.

– Ты серьезно?

Бишоп мягко улыбнулся, не обращая внимания на задиристый тон, но отвечать не стал; обвел взглядом расстилавшуюся долину, концентрируя и усиливая свои пять обычных чувств. Это походило на регулировку бинокля – расплывчатые формы близлежащих предметов делались четче, а фоновые шумы становились яснее и громче. Он ощутил далекий запах роз.

Бишоп не собирался признаваться Квентину, особенно после его насмешек, что то, чем он пользовался, называли в отделе «паучьим чутьем».

– Бишоп, – позвал его Квентин.

– Подожди, – тихо ответил он и, сосредоточившись, услышал обрывки разговоров ведущих поиск полицейских и служащих, малозначащие фразы и отдельные слова. Сквозь аромат роз, других цветов и свежескошенной травы он уловил запах, идущий из гостиничной кухни, смешанный с ароматом хорошей косметики и лосьона. Затем его перебил тяжелый дух конюшни – лошадей, кожи и сена. Как только он отводил внутренний бинокль с объекта, тот норовил снова потерять форму, и Бишопу с трудом удавалось фокусироваться на всем сразу.

Он продолжал концентрироваться, стараясь проникнуть зрением и слухом как можно дальше.

Цвета начали сливаться, запахи – перемешиваться, отчего в желудке у него неприятно заныло, слова и звуки, накладываясь друг на друга, превращались в какофонию:

– ... у ручья посмотреть...

– ... да не заигрывала я с ним, отстань...

– ... постоялец из сада орхидей просит...

– ... черт, скоро до ручья и озера дотащимся...

– Папа, папочка! Ты где? Мне страшно...

– Бишоп, – снова окликнул его Квентин.

Тот положил ладонь на его руку. Квентин недоуменно посмотрел сначала на нее, затем перевел взгляд на лицо напарника. Секунды две взгляд Бишопа оставался туманным, потом прояснился. Он вышел из оцепенения, снова вернулся в свое обычное состояние, слышал и видел то же самое, что и остальные, находившиеся рядом. Разве что только запахи он чувствовал острее. Или это они просто не успели выветриться из его сознания?

Вопросы Бишоп задавал крайне редко, он просто концентрировался и узнавал все, что ему было нужно. Он усилием воли стряхнул с себя холод, окутавший его за то время, что он оставался недвижим, мысленно вглядываясь и вслушиваясь в даль. Сейчас его интересовало только одно: что обострило его способности – сила воли или само место, как утверждал Квентин, очень странное. Холод, который ощутил Бишоп, указывал на то, что Квентин, возможно, прав. Но кроме холода, было еще нечто, над чем предстояло поразмышлять.

– Ты умеешь ездить верхом? – спросил он Квентина.

– Да, умею, – подозрительно глядя на Бишопа, ответил тот. – А что это тебе вдруг захотелось прокатиться?

– Я... я настроился и засек место. Поехали.

Квентин, продолжая хмуриться, последовал за Бишопом, и через десять минут они уже, сидя на лошадях, направлялись в горы по узкой извивающейся тропинке. Бишоп ехал первым, молча, наклонив голову, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, направлявшему его.

Квентин нисколько не удивился умению Бишопа хорошо сидеть в седле: он знал, что тот – человек упорный и настойчивый и уж если чего захочет, то добьется, сколько бы времени и сил ему это ни стоило. К тому же и природной силы ему было не занимать.

«Интересно, что он там над собой проделывал в башне?» – размышлял Квентин.

Бишопу потребовалось приложить немало сил, чтобы сконцентрироваться. Зрачки его расширились до такой степени, что показались Квентину, мельком взглянувшему в них, огромными черными пропастями. После этого он почувствовал себя, мягко говоря, очень неуютно.

«Как он там сказал? «Настроился»? Что он имел в виду?» Он дернул поводья, нагнав Бишопа, пристроился на тропинке рядом с ним и спросил:

– Ты точно знаешь, где она, или мы едем наугад?

– Нет, не наугад. Я точно знаю, где находится девочка, – спокойно ответил Бишоп.

– Откуда тебе это известно?

– Я ее слышал.

Квентин с минуту вникал в его слова.

– Ты хочешь сказать, что услышал ее голос из башни?

– Да, – кивнул Бишоп.

Квентин обернулся – они отъехали на приличное расстояние от гостиницы, тихо произнес:

– И как же, черт подери?

– Мозг – это удивительный инструмент, – ответил Бишоп. – Уникальный. И чувства – это тоже инструменты. Пять обычных чувств плюс те, которыми нам повезло обладать дополнительно.

– По-моему, Бишоп, ты каких-то чувств уже лишился.

– Увидим, – равнодушно произнес тот.

Квентин придержал лошадь, снова поехал за Бишопом. Посматривая ему в спину, он усмехался, не зная, что и думать. Бишоп, конечно, производил впечатление чокнутого, но ведь и сам Квентин нередко действовал по наитию, будто кто-то, сидящий внутри его, подсказывал ему, что нужно спросить или что сделать. А иногда он же сообщал о том, что должно произойти в самое ближайшее время.

«Кто его знает, может, он и вправду слышал голос Белинды. Посмотрим, чем кончится наша прогулка».

– Вот ты где, Белинда.

– Уйди! – всхлипнула девочка, отворачиваясь, часто моргая и морщась в свете карманного фонарика в руке Квентина. Она забилась в расщелину в скале, возле сложенного из камней кострища. Бишоп видел, как девочка испуганно съеживается, стараясь залезть еще глубже. – Не подходи ко мне! – сказала она дрожащим от слез голосом и сразу же разрыдалась.

– Все хорошо, Белинда. Не надо плакать, – попытался успокоить ее Квентин. – Ну что ты. – Он старался говорить как можно мягче и нежнее, но выходило неважно. – Сейчас мы отвезем тебя к родителям.

Девочка продолжала плакать, и Квентин не рискнул даже протянуть ей руку.

– Дай я попробую, – произнес Бишоп. Квентин охотно отошел, уступая ему место – у кострища вдвоем было не раз вернуться.

Это было древнее, давно заброшенное жилище, прилепившееся к скале и сооруженное из толстых бревен и камня, с низко нависшей крышей. Квентин подумал, что жутковато, наверное, пришлось здесь девчушке одной. Выглядела она испуганно и жалко, но была целой и невредимой, если не считать маленькой царапинки на лбу. Квентин не мог понять, что потянуло ее в эту глухомань и как ей удалось пройти по лесу такое большое расстояние. «Заблудилась, искала выход из леса», – решил он.

– Ну хватит плакать, Белинда, – таким же успокаивающим, как у Квентина, голосом заговорил Бишоп, но сейчас реакция у девочки была совсем другой. Она торопливо выбралась из расщелины и обхватила Бишопа за шею. Тот взял ее на руки. Квентин удивленно смотрел на него.

Девочка успокоилась, перестала всхлипывать, а через минуту усталость начала брать свое и она уснула.

– Давай выбираться отсюда, – проговорил Бишоп.

Квентин связался по рации с поисковой группой, сообщил, что Белинда нашлась, помог Бишопу, не выпускавшему из рук спящую девочку, сесть в седло, и они отправились вниз, к гостинице.

Квентин был доволен, что им удалось найти девочку, и одновременно поражен способностями Бишопа. Но больше всего его снедало любопытство – почему Белинда так не хотела идти к нему и так охотно пошла к Бишопу?

Когда до гостиницы оставалось менее полумили, Квентин наконец спросил:

– У тебя есть дети?

Бишоп посмотрел на темноволосую головку, прижавшуюся к его груди. Квентин вдруг увидел в его глазах печаль.

– Нет, – ответил он. – Своих детей у меня нет.

– У некоторых людей есть талант находить общий язык с детьми. Я к таким не принадлежу. И хотя я люблю детей, они ко мне тяжело привыкают.

– Она просто очень устала и испугалась.

Квентин почувствовал укол ревности и не стал убеждать себя в том, что ему безразлична разница в поведении Белинды по отношению к нему и Бишопу. Он молча смотрел на личико спящей девочки.

– Значит, все это время ты слышал ее голос? – прошептал он. – Ты можешь слышать, что она думает? Что с ней произошло?

– Она не помнит, – ответил Бишоп.

– Как? Ничего не помнит?

– Не совсем ничего. Она помнит, как проснулась утром, позавтракала, а потом – пустота. – Бишоп помолчал. – А что ты хотел после травмы головы? Ничего удивительного.

– Но как она ее получила? И как ей удалось пройти такое расстояние от гостиницы? Это же часа два пешком, если не больше!

– Понятия не имею.

– Я не видел там отпечатков подков, только от наших лошадей. Отпечатков протекторов тоже не было. Вообще никаких следов.

– Я тоже ничего не заметил.

Они подъезжали к Пансиону, и Квентин решил пока оставить тему. Только после того, как они передали Белинду ее обрадованным родителям, ответили на вопросы и выслушали (в основном Бишоп) слова благодарности и восхищения, он решил возобновить прерванный разговор.

Они сидели на веранде, за отдельным столиком в тени деревьев, потягивая пиво за счет владельцев Пансиона.

– Значит, ты заметил, что следов Белинды вокруг дома и на дороге не было. Может, ее кто-то туда привез? Или принес? Но зачем? Что вообще с ней произошло?

– Не знаю, – повторил Бишоп. – На этот вопрос тебе никто не ответит.

– Ты меня не понял. Я спрашиваю не о фактах, а о твоих ощущениях. Ты же знал, куда следует идти. А когда мы подошли к этой халупе, у тебя на лице было написано, что ты чувствуешь что-то недоброе. Чтобы такое заметить, не нужно быть телепатом.

Бишоп ответил не сразу:

– Старинное сооружение. И, как во всякой старинной постройке, в нем много... эха. Отголосков, – пояснил он. – К сожалению, мне неизвестна методика разделения временных наслоений. Я не могу определить, когда эхо возникло – сто лет назад или вчера. А может быть, и сегодня. Или двадцать лет назад.

Квентин долго смотрел на Бишопа.

– Двадцать лет назад это случилось не там, – тихо произнес он.

– Да, – кивнул Бишоп.

– Теперь я вижу, что знаешь ты много, – пробормотал Квентин.

Бишоп улыбнулся:

– Ну а как же еще? Всех своих людей я должен изучить досконально. Разве не так? Между нами секретов нет и быть не может. Иначе мы не сработаемся. Все мои люди, начиная от телепатов, способных улавливать чужие мысли, до эмпатов, мгновенно чувствующих чужую боль, – практически всё знают друг о друге.

Квентин покачал головой:

– Такая характеристика скорее отпугнет от вас потенциальных работников, чем привлечет.

– Ты уже испугался?

– Ответь сначала на мой вопрос, – продолжат Квентин. – Что ты учуял в той халупе?

– То же самое, что и в башне, когда рассматривал окрестности. Только там это ощущение продолжалось очень недолго, долю секунды, а в горах оно было сильнее. Я почувствовал что-то темное, холодное и древнее. Что-то недоброе. Проще говоря – зло.

– Какое зло?

– Никогда не сталкивался с чем-нибудь подобным раньше, потому не могу объяснить. Но одно точно – оно сидит там уже очень долго. Мы привели его в замешательство тем, что обнаружили Белинду. И еще я почти уверен, что именно оно затронуло твою жизнь двадцать лет назад.

– Откуда тебе известно? – Голос Квентина сделался резким.

– В башне ты схватил меня за руку. Помнишь? В ту секунду я сразу почувствовал, что все это как-то касается тебя. И тогда я сразу понял, почему ты постоянно возвращаешься сюда. Ты связан, я даже сказал бы – прикован к здешним местам не только своими воспоминаниями. Что-то еще тебя тут держит. И я уверен – ты будешь ездить сюда до тех пор, пока не найдешь ответы на свои вопросы.

– Может быть, ты мне их предложишь?

Бишоп покачал головой:

– Нет. И ты их не получишь. Потому что еще время не пришло.

– Ты говорил мне, что не провидец.

– Верно. Но только опыт подсказывает мне, что во многих событиях есть какая-то закономерность или ритм. Все подчиняется пульсу Вселенной. А во Вселенной все взаимосвязано причиной и следствием, образом действий. Я просто нутром чувствую, что существует определенный порядок. Иначе говоря, зло будет таиться здесь, пока не наступит подходящий момент.

– И этим подходящим моментом станет мой приход в твое подразделение, – горько усмехнулся Квентин.

– Не смешно. – На лице Бишопа появилась недовольная гримаса. – Если бы я мог поправить твое прошлое, я бы не замедлил сделать это здесь и сейчас, можешь мне поверить. Я не хуже тебя знаю, что такое постоянно смотреть назад и отворачиваться оттого, что впереди. Только меня прошлое не сломило. Надеюсь, что и тебя тоже не сломит.

– Ты в этом так уверен?

– Абсолютно. Как и в том, что несколько часов назад ты видел... да, Квентин, ты видел, как я иду к тебе. И ты знал, что я иду к тебе с предложением войти в мое подразделение.

Квентин рассмеялся горьким смехом:

– Нашел чем удивить. Я давно знал, что ты придешь ко мне.

– Потому ты и поступил в ФБР?

– Не совсем. После окончания колледжа и получения диплома юриста я некоторое время оставался без работы. Начал подумывать, не податься ли в полицейские. Потом я узнал о тебе и посчитал, что из твоей затеи со спецподразделением может что-то получиться. Я очень хотел войти в него.

– Но сам к нам не пришел. Ждал, когда я приду к тебе, – сухо заметил Бишоп.

– Человеку нравится, когда его ценят, – усмехнулся Квентин.

– Наверное, – согласился Бишоп. – Тем более такому, как ты. У тебя устойчивая репутация ненавистника коллективной работы.

– Что есть, то есть. Но мне кажется, мы отвлеклись. Тебе нужен мой ответ? Пожалуйста – я не собираюсь оставлять работу здесь.

– Тебе и не придется этого делать, Квентин. Я всего лишь прошу тебя повернуть голову и посмотреть вперед. Хотя бы ненадолго. А твое прошлое навсегда останется тут, можешь мне поверить.

– Девочка из моего прошлого умерла, – услышал Квентин свой голос.

– Я знаю. Девушка... женщина из моего прошлого находится вне моей досягаемости, словно она тоже умерла. По крайней мере до тех пор, пока Вселенная снова не даст мне в руки нужную нить.

– И ты совьешь из нее новое кружево? – Квентин покачал головой. – А если эта нить потеряна навсегда?

– Нет, Квентин, такого не может быть. Моя женщина не потеряна, как и твоя Мисси.

Впервые за столько лет ему назвали имя. Квентин почувствовал, как екнуло его сердце.

– Она умерла. И все, что я могу для нее сделать, – это выяснить причину ее смерти.

– Я помогу тебе, даю честное слово.

– Поможешь? Когда наступит время?

– Многое должно произойти только в свой час. Мы не должны нарушать естественный ход вещей.

Квентин с любопытством посмотрел на Бишопа.

– Твоя любимая мантра?

– Что-то вроде того. Вера в нее не дала мне сойти с ума.

– Ну что ж. Возможно, когда-нибудь, в свое время, ты и меня убедишь... Вот черт побери, мне кажется, мы оба знали, что наша встреча неизбежна. – Он протянул Бишопу руку. – Хорошо, считай, что есть у тебя провидец.

Пожимая его ладонь, Квентин слышал, как чей-то тихий голос говорил ему: «Он найдет Миранду, найдет, но не сейчас... Чуть позже». Квентин едва сдержал себя, чтобы не рассказать об этом Бишопу.

Потом он увидел таинственный блеск в бледных глазах напарника и понял, что тот, обладая телепатическими способностями, сам услышал этот голос. Теперь Квентин был полностью убежден, что рано или поздно Бишоп обязательно найдет его Миранду. «Интересно, а сам-то я буду рад тому, что мои беспокойные поиски закончились?» – подумалось ему.

Глава 1

Наше время

– Опять кошмары?

Дайана Бриско сунула озябшие руки в карманы рабочего халата и насупилась.

– С чего вы так решили?

– По твоему рисунку. – Бо Рафферти кивнул в сторону стоящего перед ней мольберта, где на мрачном черном холсте были разбросаны резкие разноцветные неровные полосы.

Дайана перевела взгляд на холст, с минуту рассматривала его, затем пожала плечами:

– Нет, кошмары меня не мучают. Здесь, по крайней мере. Наверное, просто настроение неважное.

– Да, очень неважное, – согласился Рафферти.

– Вы же просили нас изобразить свои ощущения, – попыталась оправдаться Дайана. – Вот я их и нарисовала.

Он улыбнулся, отчего его почти ангельской красоты лицо сделалось еще привлекательнее. У Дайаны перехватило дыхание.

– Да, все правильно. Впечатляюще у тебя получилось. Знаешь, Дайана, меня не беспокоит твоя работа. Она прекрасна, как и все, что ты рисуешь. Меня волнует твое состояние.

Она мысленно стряхнула почти гипнотический эффект его физического присутствия и, не обращая внимания на покровительственный тон комплимента, ответила:

– Я в порядке. Спала, правда, плохо, но это не из-за кошмаров. Просто... – Она осеклась, поежилась, не желая признаваться, что полночи просидела на подоконнике, глядя на темную долину. С момента своего приезда в Лежэ она почти все ночи проводила у окна. Все что-то высматривала, чего-то ждала... Бог знает чего. Она не знала.

Рафферти произнес мягким, но уверенным голосом:

– Хотя эта студия предназначена не для терапии, а для самовыражения, я хотел бы дать тебе один совет, Дайана. Как только закончишь, займись активным отдыхом. Погуляй по лесу, покатайся верхом или поплавай. Ну или посиди в саду, почитай книгу.

– Другими словами – «перестань думать обо мне». Так?

– Перестань думать. На некоторое время.

– Хорошо. Спасибо за совет. – Дайана чувствовала, что говорит слишком бесцеремонно, и хотела бы извиниться. Рафферти всего лишь выполняет свою работу, делает то, для чего его сюда позвали. И он, конечно же, не знает, что все это она уже выслушивала, и не раз. Однако прежде чем Дайана сформулировала фразу, он тихо улыбнулся и перешел к следующему из десятка «учеников».

Все так же держа руки в карманах халата, Дайана осталась стоять возле своего полотна. Она недовольно осмотрела его. «Да уж, ничего не скажешь, потрясная картинка. Как курица лапой. Ребенок шестилетний и тот лучше нарисует».

О качестве живописи в данном случае говорить не приходилось, но работа в студии и не предполагала выявление таланта.

Заключалась она совсем в другом – в выяснении того, что творится в ее мозгу, где все перепуталось.

Дайана оторвала взгляд от картины и посмотрела на Бо Рафферти, продолжавшего переходить от мольберта к мольберту. Вначале ей показалось очень странным, что художник его уровня решил поставить крест на творчестве и заняться обучением таких, как она, но через неделю занятий она вдруг обнаружила, что у Бо есть не только педагогический дар, но и умение и желание помочь людям, обеспокоенным внутренними проблемами.

Ну уж если не ей, то по крайней мере другим. Дайана видела, что многие из тех, кто вместе с ней посещал студию, изменились. Напряженность на их лицах уступила место улыбке, разгладились морщины, гримаса недовольства появлялась все реже и реже. Некоторые, как заметила Дайана, даже начали посещать бассейн, кататься на лошадях и ходить на экскурсии.

Но Дайана оставалась все той же. Когда она уставала настолько, что засыпала (это случалось крайне редко), ее, как и раньше, мучили кошмары. Развлечения, которые предлагались постояльцам в Пансионе, ее нисколько не прельщали, и несмотря на очевидный талант Рафферти и его способность находить подход к людям, она не верила, что ее художественные способности улучшились. По ее мнению, они оставались в том же зачаточном состоянии, что и прежде.

Оставаясь здесь, она попросту транжирит свое время и отцовские деньги.

Дайана в очередной раз глянула на свое произведение, сделала еще один кроваво-красный мазок в нижнем левом углу. «Ну вот. Теперь вроде нормально». Она сама не знала, что изобразила и что бы ее картина могла означать, просто сочла ее законченной – и все.

Машинально она вымыла кисти, стараясь сконцентрироваться на действии, чтобы не думать о постороннем.

Основной проблемой Дайаны была неспособность задержать на чем-то внимание надолго. Мысли в ее голове скакали и прыгали как мячики. Иной раз они так быстро проносились в ее мозгу, что она сама удивлялась и пугалась. Иногда она пыталась вспомнить, о чем только что думала, – и не могла, а оттого еще больше терялась.

Рассеянное внимание. Такой диагноз ей поставили доктора. Они утверждали, что это не очень страшно, хотя Дайана дважды проходила специальный курс лечения от потери концентрации. Все врачи, как один, заявляли, что физическо-химические процессы в ее мозгу протекают нормально, что мозг работает отлично, если не считать немного повышенного уровня электрической активности, и что проблема не в нем, а в мышлении.

Пока ни один из докторов не только не назвал проблему, но даже не обрисовал ее. Какие только методики Дайана не пробовала. Коучинг и традиционная психиатрия оказались бессильными, гипноз – тоже. Дайану не удавалось ввести в состояние, когда подсознание становится открытым. Сознание ее тоже не поддавалось никакому воздействию. Пробовали с ней и групповую терапию, и массажную, и еще какие-то, включая новомодную, с ошарашивающим названием «Медицина XXI века». Все было напрасно. И вот теперь врачи решили проверить ее на рисунках, под руководством и наблюдением одаренного художника и педагога. По замыслу врача, наблюдавшего в последнее время Дайану, Рафферти предстояло взглянуть на внутренний мир Дайаны и выяснить, что там с ним такое неладное творится. В душе она полагала, что хитрый эскулап направляет ее сюда небескорыстно, а наверняка за определенный процент от Пансиона.

Отец, желая видеть свое единственное чадо здоровым, не жалел денег на лечение. Он побаивался, что дочь, подобно многим страдающим психическими заболеваниями, сопьется, или начнет принимать наркотики, или, того хуже, совершит самоубийство.

Напрасно он этого опасался – Дайану не тянуло ни к бутылке, ни к наркотикам, даже очень легким. Прежде всего потому, что ей не нравилось состояние потери контроля над собой; она знала, что алкоголь и наркотики не снимают, а усугубляют проблемы. Напротив, Дайана хотела бы сконцентрироваться. Но вот беда – чем сильнее она напрягала внимание, тем быстролетнее и путанее становились ее мысли. Что только Дайана не предпринимала, чтобы угомонить их и привести в порядок, – ничего у нее не выходило. Что же касается самоубийства, то о нем она вообще не помышляла.

Вот чем Дайана действительно обладала, так это упорством. Поэтому она и оказалась здесь, втайне надеясь на чудодейственность очередной терапии.

– До свидания. Увидимся завтра, – сказал Рафферти.

Еще он говорил: «Желаю успехов», – но каждому в отдельности.

Дайана сняла халат, повесила его на угол мольберта и хотела уже выйти за остальными, но Бо окликнул ее:

– Дайана.

Она немного удивилась. Рафферти подошел к ней.

– Возьми с собой вот это. – Он протянул альбом и набор цветных карандашей.

Нахмурившись, она взяла их.

– А зачем? Что, снова какие-то тесты?

– Нет, не тесты. Держи это поблизости и, как только почувствуешь тревогу, страх или беспокойство, начинай рисовать. Ни о чем не думай, просто рисуй.

Дайана попыталась возразить, но Рафферти остановил ее:

– Дайана, рассуждать не нужно. Берешь в руки карандаш и рисуешь. Все очень просто.

– Понимаю. А к моей мазне вы примените всякие разные фрейдовские методики и узнаете, что у меня в голове творится, так?

– Нет, Дайана. Не для меня ты должна рисовать, а для себя. Тебе это поможет. Ну а если решишь показать мне свои рисунки – я с удовольствием взгляну на них.

Ей снова, не в первый уже раз, захотелось расспросить художника обо всем, что ему стало известно о ней, но она сдержалась. Только согласно кивнула. Дайана еще никогда не рисовала свои ощущения, так почему бы не попробовать?

– Хорошо. Увидимся завтра, – проговорила она.

– Счастливо, – улыбнулся Рафферти.

Дайана вышла из оранжереи и направилась к садам. Нет, они ее не привлекали, а цветы она не любила; просто не хотелось возвращаться в коттедж. Сады в Пансионе были очаровательные: открытые, где цветы распускались уже сейчас, в середине апреля, и закрытые, вмещавшие в себя удивительное разнообразие хризантем.

Дайана миновала сады, не обращая внимания на все их цветочное великолепие. Она шла по выложенным восьмиугольными плитками тропинкам, затем по небольшому каменному арочному мостику пересекла искусственный ручей с резвящимися золотыми рыбками и очутилась в саду дзен[1], где все – и аккуратно подстриженные небольшие кустики, и карликовые деревья, и с особым смыслом положенные на песке камни, – располагало к тихим размышлениям. Дайане он вдруг показался большой игрушкой.

Она села на низкую каменную скамейку в тени плакучей ивы, решив не оставаться здесь долго: солнце уже клонилось к закату – еще немного, и оно зайдет за макушки гор; к тому же становилось прохладно. Поднимавшийся туман медленно обволакивал долину, подползал к Пансиону и укутывал сады. В такие минуты Дайана всегда испытывала смутную тревогу – возвращение домой в сырой молочной дымке, по многочисленным путаным тропинкам, могло превратиться для нее в довольно неприятное путешествие.

Такая перспектива Дайане вовсе не нравилась, но она заставила себя побыть в саду дольше, чем хотела. Она перевела рассеянный взгляд на блокнот, взяла его в руки, открыла коробку с карандашами, вытянула из нее первый попавшийся. Как и остальные, он был уже заточен. В голове по-прежнему проносились мысли, и Дайана попыталась сконцентрироваться на одной.

Она раскрыла блокнот и безразлично, не думая, провела карандашом, пробуя его. Дайане вдруг показалось, что ей удалось утихомирить сумятицу мыслей. Почему ей так трудно засыпается? Нет, бессонные ночи случались и раньше, но почему, как только она приехала сюда, в Пансион, бессонница стала постоянной?

Бывало, что и раньше Дайану мучили кошмары, но здесь они стали постоянным явлением. Более того, сделались явственнее, еще насыщеннее и страшнее. Всякий раз она просыпалась ночью, до рассвета, задыхаясь от ужаса, но любая попытка вспомнить, что же ее так напугало, ни к чему не приводила.

Оказалось, что гораздо спокойнее и безопаснее проводить ночи на подоконнике, у окна в форме ниши: свернуться на нем калачиком, закутавшись в большой плед, и смотреть на долину и грозно темнеющие вдалеке горы.

Что-то высматривать. Но что?

Чего-то ждать...

Дайана, вздрогнув, пришла в себя и сразу же почувствовала, как ноют ее озябшие пальцы. Она продолжала держать карандаш, остальные лежали рядом. Грифели у всех были почти полностью стерты. Ей казалось, что она просидела здесь очень долго, но сколько точно, знать не хотелось.

Именно это Дайане и было нужно – чтобы к ней вернулось ощущение, не посещавшее ее вот уже несколько месяцев. Ощущение пустоты. Затмение.

Дайана опасливо посмотрела на раскрытый блокнот, лежавший на коленях, и, к своему удивлению, увидела нарисованное мужское лицо – худое, с выдающимися скулами и живыми голубыми глазами в обрамлении чуть спутанных волос каштанового цвета с золотистым отливом. Волевой подбородок, решительный разрез рта, слегка изогнутого в насмешливой озорной улыбке.

Казалось, что он смотрит на нее – и взгляд этот был любопытный, пронизывающий, всезнающий.

Дайана в изумлении не отрывала глаз от портрета. Ей не верилось, что она способна нарисовать такое. Может, она только держала карандаши, а рисовал, водил ее рукой кто-то другой? Дайана могла поклясться, что никогда не видела этого человека. От беспокойных мыслей у нее по спине поползли мурашки.

– Господи, – прошептала она. – Может быть, я и вправду чокнутая?

– Квентин, ну сколько раз можно повторять: нет у нас ничего нового, – упавшим голосом проговорил Нат Макдэниэл и покачал головой. – Вот уже несколько лет, с тех пор как ты и... ну... Бишоп, что ли, нашли потерявшуюся девочку, мы живем совершенно спокойно. Ни одного несчастного случая, не говоря уже об убийствах. У нас тут тишь да гладь да Божья благодать.

– Ну что ж, хорошо, если бы так продолжалось и дальше, – сухо заметил Квентин. – Ладно, благодать так благодать. – Он продолжал сидеть, невозмутимо глядя перед собой, только пальцы его беспокойно постукивали по столу. Нат это заметил и слегка удивился. Он, да, впрочем, и остальные полицейские городка, знал Квентина как человека спокойного и упорного. Недаром он столько лет все ездит сюда и настойчиво ищет ответы на свои вопросы.

Макдэниэл вздохнул.

– Послушай, Квентин, «висяки» не реанимируешь копанием в бумажках. Ты их хоть десять раз перелопать, ничего интересного в них уже не отыщешь. До тех пор пока не появится новая информация, новые улики, дело с мертвой точки не сдвинется – это тебе любой новичок скажет. Двадцать пять лет прошло, а ты все роешься в папках! Не надоело?

– Пока нет.

– И ты надеешься найти ключ к старой разгадке?

– Не знаю, к старой или к новой, но найду.

– Может быть, пора все забыть, а? – Макдэниэл сочувственно взглянул на Квентина.

– Нет, забыть я пока не готов.

– Да только вспомни, какой уже год ты отпуск проводишь тут, в конторской пыли! Ты все наши дела, наверное, наизусть выучил, фотографии всех мерзавцев запомнил.

Квентин хмуро посмотрел на Макдэниэла.

– А куда мне еще ехать в отпуск? Ты же сам говоришь, что места у вас замечательные. Вот я и отдыхаю.

– Так отдыхай, а не тут сиди! Я знаю, ты снял квартиру в городе. Зачем? Езжай в Пансион, поселись там, в номере или в коттедже. Хотя бы воздухом чистым подышишь. – Он заметил, как вдруг изменилось выражение лица Квентина, и прибавил тише: – Я, конечно, понимаю почему ты избегаешь Пансиона, но не разумнее ли охотиться за призраками не издалека, а там, где они появляются?

– Надеюсь, под «призраками» ты имеешь в виду не бесплотные тени, – пробормотал Квентин.

Макдэниэл помялся и неуверенно произнес:

– Ну это уж тебе лучше знать...

Брови Квентина удивленно поползли вверх.

– Не обижайся, Квентин. Ваше спецподразделение заслужило высокую репутацию в правоохранительных кругах. Я не из тех, кто принимает за чистую монету все, что слышит... но ведь очевидно, что вы имеете дело со всякими странностями. Черт подери, меня всегда удивляло, как вы с Бишопом нашли ту малышку – вы ведь шли точно на то место, где она находилась! Нет, мне тоже за годы службы удавалось находить нескольких людей, но только это занимало уйму времени.

– Нам повезло, – холодно заметил Квентин.

– Э нет, Квентин. Здесь дело не в везении, тут что-то совсем другое. И не пытайся меня разубеждать.

– Хорошо, не буду, – ответил Квентин, немного помолчав. – Но что в том толку? Ни то, что мы проявили тогда, ни то, что я могу проявить сейчас, не поможет проникнуть в прошлое. Я не медиум.

– Медиум? Это тот, кто разговаривает с умершими? – спросил Макдэниэл, стараясь говорить серьезным тоном, но легкая усмешка выдавала его недоверие.

– Да, – вздохнул Квентин. – Медиумы контактируют с умершими. Но, как я тебе уже сказал, я не медиум.

«Тогда кто ты?» – едва не выпалил Макдэниэл, но сдержался, подумав, что вопрос прозвучит неуклюже. Вместо этого он просто заметил:

– Возможно, в Пансионе и нет никаких привидений. Я имею в виду, что ходят, конечно, разговоры... мол, это место проклято, но подобные истории рассказывают и о других старых зданиях, сам знаешь. Хотя все необычные происшествия случались почему-то именно там.

– Четверть века назад, – задумчиво произнес Квентин. – Сколько раз за это время здание переделывали или ремонтировали? Сколько за это время людей там перебывало? А прислуги там – горстка, и со всеми я уже не раз говорил.

– Странно, что ты упомянул о прислуге. Кстати, совсем забыл – недавно там появился еще один работник. И что интересно – он служил там двадцать пять лет назад. Конюх, следит за лошадьми. Спустя четверть века делает то же самое.

Квентин почувствовал, как у него вдруг забилось сердце.

– Я не помню его, – услышал он собственный голос. – Хотя я много чего не помню о том лете...

– Ничего удивительного. Сколько тебе тогда было-то? Лет десять?

– Двенадцать.

– Понятно. Ладно, может быть, Руппе расскажет тебе то, о чем ты не знаешь.

– Может быть, может быть, – медленно произнес Квентин. Он поднялся. – Если мне вдруг снова захочется покопаться в вашем архиве...

– Всегда пожалуйста, – не дал ему договорить Макдэниэл. – Когда мы тебе отказывали? Но... Квентин, сколько ты уже у нас роешься, а пока ничего интересного не обнаружил...

– Не обнаружил, – подтвердил Квентин. – Спасибо, Нат.

– Не за что. Удачи.

Выйдя из полицейского участка, Квентин отправился на арендованной машине за пятнадцать миль от города, в Пансион. Угрюмую петляющую дорогу он отлично знал, но никогда прежде она не вызывала в нем чувство странного беспокойства, которое испытывает человек, удаляющийся от цивилизации. Дорога поднималась почти на самую вершину горы, затем спускалась в долину, где располагался Пансион. Никакого другого жилья в округе не было.

Работал Пансион круглый год. В лыжный сезон постояльцев обеспечивали прекрасным инвентарем, но самым лучшим временем здесь считался период с раннего апреля до начала ноября.

Когда регистраторша ответила ему, что хотя он не резервировал номер, таковой для него все равно найдется, Квентин подумал о своем крупном везении. «Или это рука судьбы?»

Злой судьбы.

– Рододендроновый номер будет свободен две недели, сэр, – сообщила девушка и прибавила: – Он находится в северном крыле.

Квентин, заполнявший регистрационную карточку, вдруг застыл и поднял голову.

– Северное крыло, вы сказали? Оно вроде бы сгорело.

– Да, когда-то давно там случился пожар. Лет двадцать, а то и тридцать назад.

Девушка явно была здесь новенькой. Квентин не помнил, разговаривал он с ней или нет во время приезда сюда с Бишопом. Во всяком случае, ее, похоже, вовсе не смутил факт пожара в части здания.

– Понятно, – пробормотал Квентин. Он не имел ничего против того, чтобы пожить две недели в северном крыле. По крайней мере, не воспринимал это обстоятельство как нечто из ряда вон выходящее.

– Нашему Пансиону более ста лет, – охотно рассказывала девушка. – Ничего странного, что за такое время где-то случился пожар. Мне говорили, что возник он случайно, из-за чьей-то неаккуратности, а не из-за неисправностей в электропроводке. А крыло перестроили, и оно стало еще лучше, чем прежде.

– Разумеется, – согласился Квентин. Он знал, каким оно было до пожара, ведь он столько раз ходил по нему. А вот потом, после того как крыло возвели заново, он не был в нем ни разу.

Впервые в жизни Квентин вдруг спросил себя, верит ли он в привидения, – и не смог ответить. Вопрос оказался для него неожиданно трудным.

Девушка молча рассматривала его лицо.

– Извините, сэр, но на две ближайшие недели других комнат у нас нет. Поживите недельку, потом мы вам подыщем что-нибудь другое...

– Нет-нет, – оборвал ее Квентин. – Рододендроновый номер меня вполне устраивает.

Не прошло и десяти минут, как он уже устраивался в уютном красивом номере, не очень большом, но обставленном не без роскоши. Номер состоял из уютной гостиной и просторной спальни, в которой Квентин обнаружил открытку с веселым описанием «исторических» причин названия номера, основанных на «некоторых источниках».

Несмотря на натянутый юмор текста, вникнув в его смысл, он снова почувствовал холод прикосновения руки судьбы.

«Следует быть осторожным», – подумал Квентин и пробормотал:

– Теперь уж никто не скажет, что меня не предупреждали.

Нат Макдэниэл сделал этот звонок только в конце рабочего дня. Не потому, что не хотел, а просто день выдался загруженный. Поэтому только ближе к пяти вечера он порылся на столе и среди множества бумаг отыскал вырванный из блокнота листок с наспех записанным номером сотового телефона.

Ему ответили почти сразу, что совсем не удивило Ната: он знал, что до пяти в участке работали единицы.

– Слушаю вас, лейтенант.

Нат хорошо понимал, что сверхъестественными способностями здесь и не пахнет: в аппарате его собеседника просто сработал определитель, – и тем не менее инстинктивно поежился, сбитый с толку. Тон его стал заметно агрессивнее.

– Вы просили меня оказать вам любезность, – резко заговорил он, – и я вам ее оказал. Я предполагал, что Квентин захочет отправиться в Пансион, теперь же я уверен, что он там.

– Ценю вашу помощь, лейтенант.

– Я польщен. Только не нужно меня благодарить. Мне не нравится поездка Квентина. Он может столкнуться с неприятными неожиданностями. А если с ним что-нибудь случится, я буду чувствовать себя паршиво. Получается, что это я спровоцировал его отправиться туда. Кроме того, Квентин неплохой парень, он мне нравится.

– Идею-то предложил вам я – значит, и вины за вами никакой нет.

Нат подсознательно почувствовал неладное.

– Вы что-то знаете и не говорите. Что вы задумали?

– Квентину пора покончить со своим прошлым. А большего я вам сказать не могу.

Нат едва сдержался, чтобы не назвать нагловатого фэбээровца лжецом.

– Это вы принимаете подобные решения?

– К сожалению, не я. Очень бы хотелось, но нет.

– Ну ладно. Надеюсь, ваше начальство понимает, что делает.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил Бишоп.

«Дайана».

Дайана резко открыла глаза, испуганно осмотрела спальню. Было еще темно, но не настолько, чтобы она не смогла разглядеть каждый угол комнаты. Кроме нее, в спальне никого не было. «Ну конечно. Это опять голоса», – подумала она.

Дайана не любила, отказывалась их слушать, потому что они наводили на нее галлюцинации, сводили с ума, и девушка это прекрасно сознавала.

Она их и не слушала. Мало ли какие мысли или их обрывки мелькали в ее воспаленном мозгу? Ну и что, что в этих обрывках она угадывает свое имя?

За окном во тьме деревьев послышалось отрывистое пение птиц. Наступал серый туманный рассвет. Дайана подумала, что ей удалось-таки поспать час, а то и два. На подоконнике, в оконной нише, согнувшись и прижав голову к коленям, укутавшись в теплый верблюжий плед.

Она потянулась, поерзала, спустила затекшие ноги с подоконника, стянула с себя плед. «Какая глупость – взрослая женщина спит на холодном подоконнике, когда рядом стоит удобная кровать. Неудивительно, что прислуга считает меня чокнутой...»

«Дайана».

«А может быть, так оно и есть».

Напрягая слух, Дайана застыла в ожидании.

«Смотри».

Впервые за все последнее время Дайана была уверена, что голос, вот этот самый голос, звучал не внутри ее. Он шел откуда-то снаружи. Он напоминал еле слышный шепот, в самое ухо. Слышался он слева, из окна.

Дайана медленно повернула голову.

Стекло в центре окна было покрыто легкой дымкой, словно кто-то старательно надышал на него. Только оно одно, все остальные стекла были чистыми и прозрачными. И на нем Дайана прочитала буквы, большие, четкие, будто кто-то вывел их пальцем. Всего два слова:

ПОМОГИ НАМ

У Дайаны перехватило дыхание. Она не мигая смотрела на умоляющие слова. Несмотря на охвативший ее холодный страх, она нашла в себе силы медленно приблизиться к окну и провести ладонью по стеклу. С трудом она поняла, что слова на нем написаны с другой стороны.

Вздрогнув, Дайана отдернула руку, резко повернулась и бросилась к тумбочке, на которой стоял ночник. Она включила его, поморгала от заполнившего комнату света, снова взглянула на окно и не увидела ни дымки, ни слов. Только темнели сквозь него высокие сосны, бесформенные в предрассветной мгле.

Не было выведенной на стекле мольбы.

– Конечно, – пробормотала Дайана, постояв с минуту в раздумье. – Откуда им там быть? Наверное, я все-таки немного не в себе.

Дайана несколько раз повторила про себя, что все это только ее воображение, отголосок неспокойного сна, остатки сновидений.

– Скорее всего, так, – прошептала она.

Дайана включила каждую лампу в коттедже, проверила замки на дверях – все были закрыты. Только после этого она отправилась в ванную и приняла горячий душ.

На самом деле ей очень хотелось верить, что за окном ее коттеджа кто-то действительно был, потому что в этом случае ее видение имело бы вполне материальное объяснение, за которым стоял бы некто из плоти и крови. Это была бы реальность. Какая цель при этом преследовалась – напугать или позабавить ее, пусть глупо, или даже попросить о помощи, – уже не важно. Главное, ей не пришлось бы снова думать о странностях, происходящих в ее голове.

К тому времени, когда Дайана оделась, показавшееся над горами солнце быстро выжгло остатки тумана, но все равно было еще рано. В привычку Дайаны вошло пить утренний кофе в коттедже. Она либо готовила его сама в кофеварке на крошечной кухоньке, либо звонила прислуге. Сегодня, после пережитого страха, она не хотела оставаться одна и стала собираться.

Дайана подхватила блокнот и карандаши, сунула их в большую холщовую сумку. Туда же бросила кошелек и карточку-ключ. Его Дайана теряла с десяток раз за две недели, чем привела в изумление администрацию Пансиона.

Облегченно вздохнув, она вышла из коттеджа и, торопливо шагая к главному зданию, обнаружила, что туман почти полностью исчез и на территории Пансиона уже кипит жизнь. В оранжереях копошились рабочие, а в открытом бассейне с теплой водой, мимо которого она проходила, уже плавали двое отдыхающих. Дайане показалось, что купаются они уже давно. По звукам, доносящимся с конюшни, она определила, что и там кипит работа.

За последними тремя столиками на веранде, откуда открывался вид на сады, сидели зевающие постояльцы с чашками кофе и утренними газетами. Дайана предполагала сесть там и заказать себе завтрак, но вдруг неожиданно для себя пересекла веранду и направилась к главному зданию.

На башню обозрения.

Именно туда шла Дайана, осознав это только когда начала подниматься по лестнице. Внутренний голос убеждал девушку вернуться на веранду, хотя бы только для того, чтобы влить в организм немного кофеина, но заставить себя подчиниться ему у Дайаны не было сил.

И этот факт сам по себе тревожил ее.

– Черт подери, – тихо произнесла она, поднимаясь на башню. – Не хочу я осматривать окрестности, я кофе хочу.

– Пожалуйста, пожалуйста. Вот кофе, наливайте.

Дайана взошла на последнюю ступеньку и, увидев мужчину, который произнес эти фразы, вздрогнула, но едва заметно, хотя внешность незнакомца должна была произвести на нее гораздо большее впечатление. Она увидела его.

Он стоял, опершись плечом на стену, возле одного из окон, ставни на котором в отличие от других, расположенных по окружности башни, были уже открыты. В руке мужчина держал чашку кофе и, несмотря на ранний час, выглядел так, будто поднялся уже давно. Одет он был в обычные синие джинсы и темного цвета хлопковую рубашку.

– Служанка принесла две чашки. Наверное, знала что-то, чего не знал я. А возможно, просто ошиблась. Однако, как бы то ни было, прошу вас, присоединяйтесь. На двоих здесь вполне хватит. – Незнакомец указал на стоявший недалеко от него маленький столик.

Дайана увидела серебряный поднос с кофейником, сахарницей, чашкой со сливками и тарелку с разнообразной выпечкой.

– Я... – Дайана помялась. – Вам, наверное, хотелось бы побыть здесь одному, – наконец выдавила она.

– Чего мне хотелось бы, не имеет к вам никакого отношения, – ответил мужчина. – Большинство ранних пташек встают на рассвете по разным причинам. Одних тянет гольф, другие повинуются своему обычному ритуалу – чтению утренних газет под чашку крепкого кофе. Я просто не мог уснуть. А сюда поднялся, чтобы встретить рассвет. Ну а вы почему поднялись в такую рань?

С минуту Дайана помедлила с ответом, подошла к столику, налила себе кофе, с легким удивлением обнаружив, что руки у нее не трясутся от волнения.

– Мне тоже не спалось, – сказала она. – Я подумала, что, возможно, это место проклято. Как вы считаете, тут могут быть призраки?

Она хотела, чтобы собеседник счел ее шутку неуклюжей, но он ответил не сразу, и это насторожило Дайану. Она подняла на него глаза и заметила в его взгляде выражение, которое инстинктивно определила как боль. «Значит, и он тоже так думает. Призраки здесь водятся. И это его призраки».

– Бессонная ночь может заставить меня поверить во что угодно, – ответил он, мягко улыбаясь. – Но днем, при свете солнца, когда мир становится таким, каким он и должен быть, всякая вера в призраков пропадает. Да, кстати, меня зовут Квентин Хейз.

– А меня Дайана Бриско.

– Рад познакомиться. – Квентин подошел к ней, протянул руку. Дайана колебалась лишь секунду, прежде чем пожать руку человеку, лицо которого вчера нарисовала.

Портрет мужчины, которого она прежде никогда не видела, оказался невероятно точным.

Глава 2

Мэдисон Симс была «ребенком с богатым воображением». Так, во всяком случае, называла девочку мать. Сама Мэдисон понимала это определение очень хорошо. Оно означало, что ни ее мать, ни другие взрослые не верили ни единому слову из того, что она им рассказывала о своих, как они говорили, «вымышленных друзьях». Для самой Мэдисон они были самыми что ни на есть настоящими, пусть не из плоти и крови, но все равно живыми.

Мэдисон, смышленая восьмилетняя девочка, очень быстро осознала, что, рассказывая о них, вносит дискомфорт и в жизнь взрослых, и в свою собственную. Взрослые начинают волноваться, разговаривать шепотом, смотреть на нее печальными глазами и таскать по разным докторам. Кроме того, на нее начинают смотреть подозрительно все взрослые, не только ее родители.

Поэтому она как-то вдруг перестала рассказывать о своих воображаемых друзьях. Когда же мать пыталась расспросить ее о них, Мэдисон не моргнув глазом лгала ей.

Видела ли она снова детей, одетых как в исторических фильмах? Разговаривала ли она с детьми, способными проходить сквозь стены? Слышит ли она их веселые голоса?

Нет, конечно. Нет, ничего такого странного она не слышит и не видит.

Конечно, скажи Мэдисон мамочке правду, та вовсе не ругала бы ее, она это знает, отлично знает. Но несмотря на свой юный возраст, девочка успела осознать, что правды бывают разные и некоторые из них лучше держать при себе.

Кроме того, не так уж и часто она видит тех, иных детей. Во всяком случае, в их просторном, почти новом доме у океана она их никогда не видела, и очень редко – в домах своих родственников и друзей. А вот в старинных зданиях, ну вот в таких, как тут, в Пансионе, она их видит и слышит частенько.

Мэдисон нравился Пансион, хотя некоторые места вызывали у нее печаль. Нравились ей сады, где, как она выяснила на днях, можно часами гулять с подаренным ей маленьким щенком, йоркширским терьером Анджело, и не бояться, что садовник будет ругать ее за то, что они топчут цветы.

И те, другие, дети тоже любили играть там.

Несмотря на ранний час, ей разрешили встать из-за стола еще до окончания завтрака и отправиться гулять. Родители остались на веранде, а Мэдисон, окликнув своего Анджело, побежала в сторону садов. Не все из них она успела осмотреть вчера.

– Не выходи за забор, Мэдисон, – предупредила мама.

– Не буду, – бросила на бегу девочка.

Всем постояльцам Пансиона давали карту величиной с почтовую открытку. Была такая и у Мэдисон, и на нее девочка посмотрела сразу же, как только скрылась от родительского взгляда. Пока она изучала карту, ее четвероногий друг, повизгивая, крутился рядом. Розарий она видела позавчера, сразу после того как они приехали сюда, оранжерею с теплицей – тоже. Вчера она гуляла по саду камней. Мэдисон не видела сада дзен, а судя по таинственному названию, на него точно нужно бы посмотреть.

Девочка обернулась, посмотрела в сторону Пансиона, обвела взглядом башню обозрения, на которую успела забраться вчера. Зрение у Мэдисон было очень хорошее, и она заметила мужчину и женщину. Они смотрели вниз, на нее.

– Иди скорей сюда, Мэдисон.

Она повернулась в сторону сада. Маленькая улыбающаяся девочка звала ее к себе. Мэдисон, ощутив внезапный прилив счастья, обернулась и весело помахала мужчине и женщине, после чего вслед за своей новой подругой стремглав помчалась в сад дзен.

– Ваша дочь? – спросила Дайана, кивая в сторону девочки, помахавшей им рукой и скрывшейся затем в кустах.

– Нет, впервые вижу ее. – Квентин слегка нахмурился и продолжал: – Первый ребенок, которого я здесь вижу. Хотя я заехал только вчера... Не самое безопасное место для детей.

– Да? А почему?

Он повернулся к Дайане и попытался улыбнуться, что получилось у него легко.

– Ну, я имею в виду пруды... Сильные ручьи... Лошади... Змеи с гор могут приползти.

Теперь уже нахмурилась Дайана. Ее темно-зеленые глаза задумчиво смотрели на Квентина.

– Мне кажется, вы подразумеваете совсем другое.

Квентин не имел привычки раскрываться перед незнакомыми, поэтому удивился своему порыву сразу все ей выложить. Он почувствовал к ней неожиданную симпатию. Было что-то притягивающее в зеленых глазах Дайаны Бриско, в изгибе губ. Она казалось ранимой и беззащитной.

Девушка заметная, но далеко не красавица, с медными волосами и очень белой кожей, свойственной всем рыжеволосым, и проникновенными зелеными глазами. Вместе с тем черты лица у нее были вполне обычными, разве что в них чувствовалось напряжение, как у человека, подавленного своими мыслями. Возможно, фотограф из журнала мод и нашел бы ее стройной, но Квентину она показалась худышкой, которой дополнительных фунтов десять – пятнадцать совсем не помешали бы.

Одним словом, это был не его тип женщин, и тем не менее, как только он услышал голос Дайаны и увидел ее, им овладело странное чувство. Именно поэтому Квентин предложил ей обменяться рукопожатиями. Правда, в этом жесте не было ничего странного – обычное приветствие даже между незнакомыми людьми, случайно встретившимися на отдыхе. К Дайане же у Квентина был профессиональный интерес.

Ему требовалось прикоснуться к ней, убедиться, что она – реальность, что она – здесь. И вот она наконец-то рядом.

Занятно, если не сказать большего.

Сейчас, стоя на расстоянии полуметра от Дайаны, Квентин явственно ощущал мягкий запах мыла и цветочного шампуня. Он видел золотистые искорки в зеленых глазах, даже слышал дыхание. Ему казалось, что он слышит и биение сердца.

Он приказал себе отключить свое «паучье чутье», но сделать это было невозможно – в моменты напряжения и концентрации его дополнительное чувство включалось само и до боли усиливало остальные. И ничего с этим нельзя было поделать. Одного Квентин не понимал – зачем он с такой силой концентрируется на Дайане, с какой целью?

– Думаю, это не мое дело.

Молчание длилось слишком долго.

– А я не знаю, мое это дело или нет, – проговорил он задумчиво. – Обычно я приезжаю сюда раз-два в году, и вот... просто заинтересовался его историей. Интересное место. Здесь вроде бы произошло несколько несчастных случаев, по большей части с детьми.

Дайана повернулась к окну, окинула взглядом дорожку, по которой убежала девочка, затем снова посмотрела на Квентина.

– Понятно, – сказала она. – Ничего об этом не знала. Я здесь впервые и с историей этого места еще не успела познакомиться.

– А я провожу здесь отпуск. – Квентин и сам не знал, зачем уводит разговор в сторону от мрачной истории Пансиона. Возможно, одного намека на его опасность для детей было на первый раз более чем достаточно. – Вы тоже отдыхаете?

Она отхлебнула немного кофе и чуть помедлила с ответом. Всего какую-то долю секунды, но Квентин сразу уловил ее нерешительность.

– Я хожу в студию. Рисую. Уроки нам дает довольно известный художник.

– Так вы художница?

– Нет... Это не совсем уроки рисования. Скорее терапия. – Дайана снова помолчала, затем прибавила почти безразличным тоном: – Я приехала сюда по рекомендации своего врача.

Квентин, привыкший читать между строк и видеть больше, чем хотят показать, решил, что врач – это скорее всего психиатр или психотерапевт. Правда, в отличие от многих, с кем сталкивалась Дайана, он не имел никаких предубеждений и не чувствовал никакого дискомфорта в обсуждении проблем, связанных с нарушением психики. Более чем кто-либо другой Квентин понимал, насколько чуток может быть мозг человека.

Особенно мозг экстрасенса.

И в особенности того, кто пока не догадывается о своих способностях.

Дайана заинтересовала Квентина, но он решил действовать очень осторожно, главным образом потому, что просто не знал, как вести себя в этой ситуации. Он, правда, смутно сознавал, что пару раз раньше уже ощущал нечто подобное – уверенность, что находится в нужном месте в нужное время, – и приобретенный опыт подсказывал ему, что самым правильным будет следовать интуиции.

Поэтому, вместо того чтобы вежливо поддакнуть или незаметно уйти от разговора, Квентин решил действовать прямо.

– Начальство заставляет нас раз в году брать отпуск, хотим мы того или нет, – откровенно сказал он. – Кроме того, мы регулярно проходим тесты или просто садимся все вместе и делимся всем, что нас беспокоит.

Дайана ответила не сразу.

– Сейчас многие компании заботятся о психическом и эмоциональном состоянии своих сотрудников, – медленно произнесла она.

– Но некоторые – особенно, – кивнул Квентин. – У нас вся работа держится на эмоциях. Чуть что – сразу стресс. Я из ФБР.

– Никогда бы не догадалась. В смысле...

Он тихо рассмеялся.

– Понимаю. Я мало похож на телегероя. Что делать? Судьба. Я работаю в необычном подразделении. Мы не обязаны носить костюмы и галстуки, но тоже ведем расследования, разыскиваем преступников, доказываем их вину. Врачи и различные терапии помогают нам работать эффективнее.

Дайана опустила голову, посмотрела в свою чашку и отрывисто спросила:

– Ну и как? Помогает ваша терапия?

– Думаю, да. По крайней мере, ни у кого из нас не было нервных срывов. Хотя мы имеем дело с самыми ужасными преступлениями – убийствами, изнасилованиями, похищениями детей. Следовательно, терапия помогает.

Рот ее болезненно скривился.

– А я не могу справиться даже с повседневной жизнью, – выдавила Дайана.

– Я бы не сказал, – ответил Квентин. – По-моему, вы с ней прекрасно справляетесь.

– Нет. – Она замотала головой. – Я могу сконцентрироваться максимум минут на двадцать, ну или на полчаса. Я могу поддержать разговор, если тема меня интересует. А потом...

– Что потом? – спросил Квентин. – Дайана, что происходит потом?

Она заметно вздрогнула и вежливо кивнула с безразличным видом:

– Ничего. Вы отдыхаете, а я тут, можно сказать, лечусь. Надеюсь, этот метод мне поможет. Благодарю за кофе. Была рада познакомиться с вами, Квентин.

Он хотел было остановить ее, но что-то подсказало ему, что делать этого не нужно: будет лучше, если Дайана уйдет. Еще не время.

– Приятно было познакомиться. Увидимся. – Квентин улыбнулся.

– Конечно.

Дайана говорила вежливым тоном, с холодной улыбкой. Такой отчужденной она ушла с башни обозрения.

Некоторое время Квентин смотрел ей вслед, затем перевел взгляд на расстилавшийся за окном вид.

Бишоп как-то говорил ему, что несколько лет назад, когда подразделение существовало только на бумаге, а он сам искал экстрасенсов, ему встречались одаренные, но хрупкие люди, неспособные выдерживать реалии полицейской работы. Одни справлялись со своими обязанностями, выматывались, но продолжали работать, другие...

А других, исходя из своего странного опыта, убедили в том, что они психически больны.

Потому как ни у кого не было иного объяснения звучавшим в головах голосам, посещавшим их ярким необычным видениям, впадению в забытье или ужасным головным болям. В общепринятом смысле слова они не были «нормальными», и доктора сделали их больными.

За неимением других объяснений традиционная медицина объявляла все непонятное для себя «симптомами», требующими медикаментозного или иного лечения. И никому из врачей не пришло в голову убедить пациента в том, что фактически он человек абсолютно нормальный, но обладает одной-двумя психическими способностями, которых другие люди лишены.

Все эти потенциальные сотрудники кончили тем, что утвердились в мысли о своей ненормальности и начали лечиться. Но поскольку все их «проблемы» имели органический характер, для них вполне естественный, то медикаменты и терапии попросту добили людей. Те, кому удалось пережить «лечение», превратились в развалины, в людей эмоционально и психически опустошенных. Так они и тащились по жизни, не находя ни покоя, ни радости.

Повезло только тем, кому удалось найти врача, умеющего думать, чьи познания выходили за рамки традиционных представлений. Были единицы, которым повезло больше – они встретили экстрасенсов, способных им помочь.

Квентин был уверен, что Дайана Бриско – экстрасенс. Он, правда, не знал, какими именно экстрасенсорными способностями она обладает, но ясно видел, что они есть. Уж что-что, а определить экстрасенса Квентин всегда умел. Он не мог проникнуть в мысли своих собеседников, но эмоции улавливал точно.

Квентину трудно было сказать, насколько сильны экстрасенсорные способности Дайаны. Девушка в попытке излечиться как минимум вторично проходила «самоанализ».

«Скорее всего, она неоднократно, в разные периоды своей жизни, подвергалась медикаментозному лечению. У нее очень сильные способности, ведь в своем возрасте, а ей где-то под тридцать, она остается спокойной, хотя по ней ясно видно, что стресс для нее – состояние обыденное. Просто удивительно, как ей удалось сохранить рассудок! Это же невероятно трудно – жить с постоянной мыслью, что с тобой что-то не так. М-да... в характере ей не откажешь», – размышлял Квентин.

Дайана действительно была девушкой очень сильной, способной использовать свой дар, знай она о нем. И она оказалась здесь, рядом с Квентином. Сама судьба привела ее в Пансион, в нужное место и в нужное время.

И более того – с рассветом она пришла на башню обозрения, не сумев даже объяснить, зачем поднялась сюда и что ее привело. В Пансионе нашлось бы много более подходящих мест для утреннего кофе.

– Причина должна быть, – прошептал Квентин. – Совпадения и случайности исключаются. Многое происходит так, как происходит, потому что иначе не может быть.

Не для того Квентин приехал в Пансион, чтобы помочь экстрасенсу с расшатанной нервной системой. Не будучи законченным фаталистом, он задолго до сегодняшнего дня успел убедиться в том, что некоторые явления и события в жизни человека предопределены, размечены и воистину высечены в камне. Основные вехи заранее известны – перекрестки и ответвления, места, где осуществляется выбор или принимаются важные решения.

Он думал, что и сейчас стоит на одном из своих предначертанных перекрестков. Все, что он сделал или не сделал до этого времени, сейчас определит его дальнейший путь, а возможно, даже далекое будущее.

«Вселенная помещает тебя туда, где ты должен находиться, – вспомнил он фразу, которую ему и другим следователям часто повторяли Бишоп и Миранда. – И ваша задача – воспользоваться предоставленной возможностью».

Только вот вопрос – как?..

Элли Уикс твердо знала, что ее уволят. Обязательно уволят. Да какое там уволят – вышибут с треском. Список ее провинностей был велик, и первым пунктом в нем числился тайный страстный роман с одним из постояльцев Пансиона, уехавшим около месяца назад.

Пункт второй – она забеременела.

Страх клубком свернулся в животе Элли с сегодняшнего утра, когда тест на беременность дал положительный результат. Третий за неделю. Все три теста – положительные.

Если два теста можно списать на ошибку, то три положительных теста подряд – это уже точно беременность. Элли понимала, что притворяться и врать самой себе теперь бессмысленно.

Незамужняя девушка с ребенком, отец которого в последний день отдыха сообщил ей, что женат и счастлив в браке. Счастлив.

«Он счастлив? Вот сволочь!»

Для Элли все мужчины были сволочами, даже самый последний замухрышка. Ее отец был сволочью, и все мужчины, с которыми она встречалась, тоже рано или поздно оказывались сволочами.

– Тебе просто не везет с мужиками, – сочувственно сказала Элли ее подруга и напарница по работе в Пансионе, Эдисон, которой та шепотом призналась, что «подзалетела», правда, не упомянув, от кого и где. – Вот мой Чарлз – прекрасный мужчина. Кстати, у него есть брат.

Элли, ослабев от волнений и утренней тошноты, снедаемая горечью, ответила подружке, что плевать она хотела на мужиков – как с братьями, так и без, и что до конца жизни ни к одному из них больше не прикоснется.

Убирая Имбирную комнату в северном крыле, толкая перед собой по ковру громко жужжащий пылесос, Элли мучительно раздумывала о том, что с ней будет. По ее расчетам выходило, что месяца через три-четыре беременность станет заметной. Вот тогда-то Элли и вышибут. Пинок под зад – и до свидания. Денег у нее нет, за помощью обратиться не к кому. А потом она родит.

Не будь девушка такой трусихой, она бы связалась с отцом ребенка, но останавливало то, что он был не только богат и известен, но еще и политик. Элли смутно подозревала, что политики умеют избавляться от маленьких проблем в виде назойливых экс-любовниц, причем не с помощью выплаты отступных, а другим, более кардинальным образом. От этого ей становилось еще страшнее.

Одним словом, Элли крупно не повезло.

Неожиданно из пылесоса раздалось громкое металлическое клацанье, и Элли быстро нажала на кнопку. Похоже, она не заметила на ковре какой-то металлический предмет – монетку, например, – а пылесос заглотил ее. Элли присела на корточки, наклонила пылесос, осмотрела щетку, покрутила ее. Вращалась она легко – значит, предмет попал внутрь. Элли сильно тряхнула пылесос, и из него выпал небольшой серебряный медальончик в виде сердца, по размеру явно детский. Так, по крайней мере, подумалось Элли. Она попробовала ногтем открыть его, но он упорно не открывался. В конце концов оставив свои попытки, девушка сунула его в карман.

Она могла, конечно, оставить медальон в комнате – положить на тумбочку или на полку, но решила поступить иначе. Элли вышла в коридор, к своей тележке, взяла конверт – ими администрация снабжала прислугу как раз для таких случаев, – написала на нем дату, время, название номера, сунула туда медальон и заклеила. Затем она бросила его на нижнюю полку тележки.

– Вот и все, малышка, – пробормотала она. – Теперь твой медальончик попадет в стол находок. Там ты его и получишь, в целости и сохранности.

Затем она снова вернулась в Имбирный номер и продолжила уборку.

– Что делать? Что мне делать? – громко причитала она, и жужжание пылесоса заглушало ее плачущий голос.

Дайана торопилась на занятия в студию. Сегодня она была рада им. Встреча с Квентином потрясла ее больше, чем девушка себе в этом признавалась, она заставила ее задуматься. Дайану как громом поразило его сходство с портретом, который она нарисовала. Мысли стрелами проносились в ее голове. Она шла по запутанным дорожкам, куда ноги несли, не особенно заботясь о направлении.

Очнулась она, как ни странно, в оранжерее, где проходили занятия, в углу, у своего мольберта. Дайана с удивлением посмотрела на приколотый к нему чистый лист бумаги, не понимая, как он сюда попал. Услышав приятный воркующий голос Бо Рафферти, она вдруг нахмурилась. Маэстро давал наставление ученикам. Сегодня он предлагал им поработать угольным карандашом, попробовать изобразить то, что их беспокоит или занимает больше всего, – мысль, ситуацию, чувство или проблему; все, что угодно.

– Не думай о том, что делаешь, – говорил он, – а просто рисуй. Пусть мысли текут свободно.

Дайана вспомнила, что то же самое он говорил ей пару дней назад. Да-да, именно так и сказал: «Не думай, а просто рисуй. И пусть твои мысли текут свободно».

У нее вновь возникло желание нарисовать портрет Квентина, но Дайана усилием воли отбросила его.

Вдруг она вспомнила о том, что произошло с ней утром. Но что это было? Полусон-полуявь? Действительно ли она видела на стекле мольбу о помощи, или это ей только приснилось?

«Помоги нам».

«Нам»? Кому это «нам»? Ладно, если это был сон, всего лишь сон. Странный и страшный. А может быть, очередной симптом? Еще один признак того, что ей становится не лучше, а хуже?»

Дайане сделалось страшно. Болезнь превратила ее жизнь в кошмар. Первые признаки заболевания обнаружились, когда ей было всего восемь лет. Целых двадцать пять лет Дайана боролась с ним. Правда, в последнее время все потихоньку начало выправляться. Раньше ей приходилось тяжелее – мучили кошмары, среди разрозненных мыслей в голове вдруг звучали чьи-то незнакомые голоса, словно кто-то находился поблизости; иногда перед глазами мелькали странные предметы и туманные человеческие лица; порой краем глаза Дайана замечала какое-то движение, которое тут же исчезало, стоило лишь повернуться.

Отец ее сильно переживал, когда Дайана говорила ему о своих тревожных ощущениях. Но то было в далеком детстве. Серьезно болезнь вторглась в ее жизнь, когда Дайана вступила в период юности.

Самым страшным были моменты забытья: девушка вдруг оказывалась в каком-либо странном месте или делала что-то такое, часто очень опасное, чего бы никогда не сделала осознанно. Однажды, открыв глаза, она с ужасом обнаружила, что зашла в озеро, которое находилось недалеко от их дома. В одежде. Ночью. Вода доходила ей до пояса, а Дайана двигалась дальше, к середине озера. В то время она еще не умела плавать.

Школьные учителя называли это «расстройством», и оно привело к тому, что девушке пришлось обучаться на дому, под присмотром врачей, старавшихся сочетать медикаментозное лечение с терапией.

Случались моменты, когда Дайану накачивали лекарствами до такой степени, что она превращалась в зомби, вследствие чего определенные периоды жизни просто выпали из ее памяти. Нередко лекарства имели побочный эффект куда более сильный, чем симптомы, от которых они были призваны избавлять. А затем появлялись новые доктора с новыми методиками. Сначала они давали надежду, но заканчивалось все одним и тем же – признанием полного поражения.

Проведя последние двадцать пять лет в окружении врачей, испытав действие множества медикаментов и терапий, Дайана изучила все правила врачебной игры с медиками. Страшный метод проб и ошибок помог ей выяснить, какие ответы сулят еще больше лекарств, а какие свидетельствуют об «улучшении».

Она научилась обманывать врачей.

Нет, это не значит, что девушка не стремилась к тому самому улучшению. Дайана внимала врачам, прислушивалась к рекомендациям и добросовестно их выполняла, но в меру, предварительно взвешивая все «за» и «против» и прикидывая, чем может закончиться для нее выбор.

Она обманывала потому, что, несмотря на тревожные симптомы, происходящие с ней странные или пугающие события, сумятицу в мозгу и путаницу в эмоциях, в глубине души Дайана считала себя совершенно нормальной.

Что страшило ее больше всего.

Приближаясь к месту, где работала Дайана, Бо переходил от ученика к ученику: одного хвалил, другому ободряюще улыбался. Его интересовало, понимает ли сама Дайана смысл неосознанно поданного ею сигнала, заключавшегося в сознательном отстранении от остальной группы. Дайана стояла в самом углу, спиной к стене, защищаясь от мира своим мольбертом. Это был своего рода вызов. Несмотря на все усилия, врачам не удалось лишить ее самоуважения и уверенности. Она обладала и склонностью к самоанализу, хотя врачи-традиционалисты годами вбивали ей в голову мысль: думать надлежит только о том, как бы понять себя и побыстрее вылечиться.

Дайане не требовалось понимать себя. Ей нужно было понять свои способности и принять их как данность, потому что для нее они являлись такой же нормой, как для других людей – их отсутствие.

Ей следовало перестать верить в то, что она сумасшедшая.

Бо с удовлетворением, смешанным с легкой тревогой, заметил, что Дайана о чем-то задумалась. Взгляд ее был далекий, рассеянный, лицо бесстрастное. Некоторое время она стояла недвижимо, затем рука с угольным карандашом быстро поднялась и заскользила по бумаге. Дайана рисовала уверенно, так, словно всю жизнь умела это делать и, кроме того, хорошо знала, что именно она рисует.

Бо не стал подходить к Дайане, а тихонько двинулся вдоль стены и покосился на мольберт. Он рассмотрел начатый рисунок, затем перевел взгляд на Дайану, отметил ее расширенные зрачки и так же тихо отошел.

Примерно через пару минут он начал по одному отпускать учеников. Никто этому не удивился – такова была обычная практика Рафферти. После короткого разговора с каждым из них, обсудив работу или настроение, выслушав просьбу или пожелание, если таковые были, Бо желал ученику или ученице доброго дня и провожал до входа в оранжерею. На ходу он советовал, в зависимости от состояния пациента, хорошенько прогуляться, просто посидеть и подышать свежим воздухом или помечтать о чем-либо приятном в одном из садов.

К Дайане он не подошел.

Напротив, чтобы ей случайно кто-нибудь не помешал, Бо загородил собой вход в оранжерею. Опершись на косяк, он смотрел на раскинувшийся неподалеку розарий, вслушиваясь в скрип угольного карандаша за спиной. Бо терпеливо ждал, когда Дайана закончит рисунок.

Если Квентин и вынес что-либо ценное из опыта многолетней работы в спецподразделении под руководством Бишопа, так это уверенность в том, что никаких совпадений не существует. Даже между самыми бессистемными фактами и разрозненными событиями есть связь. Всегда.

Дайана Бриско находится в Пансионе, лихорадочно ищет ответы на свои вопросы; Квентин также здесь и тоже в поисках. Не исключено, что они смогут помочь друг другу.

Пока он не знал как. Ему казалось странным предположение, будто Дайана имеет отношение к произошедшему в Пансионе двадцать пять лет назад, тем более она сама ему сообщила, что здесь впервые. Однако инстинкт и тихий внутренний голос упорно твердили Квентину: какая-то связь все-таки есть.

Оставалось только выяснить ее.

Другой человек встал бы в тупик, бросил бы все, но не Квентин. После многих лет копания в одних и тех же документах и отсутствия ответов он не только не оставил надежду, но обрел дополнительные силы продолжить начатое. Правда, следовало быть предельно осторожным. Квентин понимал, что Дайана эмоционально уязвима и подталкивать ее не следует...

Поэтому, как ни тяжело было сдерживаться, он не бросился искать Дайану сразу после ее ухода. Только через несколько часов он решил посмотреть на студию, в которой работала девушка. Сначала Квентин позавтракал, а потом отправился на конюшню в надежде переговорить с Калленом Руппе, работавшим в Пансионе двадцать пять лет назад.

У Руппе был выходной.

Опять вмешалась злая судьба.

Квентину ничего не оставалось, как просто пройтись вдоль конюшен, а затем прогуляться в садах. Только потом он решил отправиться на поиски Дайаны. Оранжерею, в которой располагалась студия, он нашел с большим трудом, и то благодаря предусмотрительной администрации, благоразумно снабжавшей постояльцев подробной картой-схемой территории Пансиона.

Подойдя к оранжерее и раздумывая над тем, как начать разговор с Дайаной, Квентин был сбит с толку неожиданным обстоятельством.

– А ты какого черта тут делаешь? – спросил он; правда, вполне миролюбиво.

Бо Рафферти усмехнулся:

– Преподаю живопись.

Квентин подозрительно оглядел его.

– Понятно... С каких это пор Бишоп занялся художественным промыслом?

– Здесь у меня не совсем художественная, скорее художественно-терапевтическая студия, – ответил Бо своим обычным приятным голосом. – Я ее открыл несколько лет назад. Опыт оказался настолько успешным, что мы решили заниматься как минимум два раза в год, но в разных местах. Работают профессиональные художники. Все добровольцы. Заранее согласовываем график – время и место. Все проходят специальную подготовку, учатся общению с людьми с расстроенной психикой.

– А ты когда примкнул? – продолжал расспрашивать Квентин самым дружеским тоном.

– Примерно полгода назад.

– Решил провести апрель в Теннеси? Молодец, правильно погодку выбрал.

– Да, погодка здесь замечательная. Только я сюда не напрашивался. Мне предложили поехать в Пансион, сказали, что здесь можно не только отдохнуть, но и порисовать для себя.

– Понятно. – Квентин вздохнул. – Значит, Бишоп точно в этом деле замешан.

– Если ты относительно моего направления сюда, то – да. А об остальном – сам знаешь, что каждый следующий шаг зависит от нас. Во всяком случае, мои функции здесь ограничены занятиями в терапевтической студии.

– Ты здесь для того, чтобы помочь Дайане? – Квентин даже не старался скрыть звучавшего в голосе разочарования.

Бо мягко улыбнулся:

– Квентин, повторяю: я всего лишь учу Дайану живописи. Мои уроки не помогут ей найти ответы на вопросы, которые мучают ее, и мы с тобой это хорошо понимаем. Скорее всего они приведут к появлению новых вопросов.

Квентин нахмурился, посмотрел в глубь оранжереи. В дальнем углу он увидел стоящую перед мольбертом Дайану. Лицо ее было безмятежно, правая рука торопливо скользила по бумаге. Квентин не видел, что она рисует. Поза девушки и странный отсутствующий взгляд заставили его насторожиться...

– Мои глаза меня не обманывают? – подозрительно щурясь, спросил он. – Она действительно рисует?

– Именно. На автопилоте. Вот уже полчаса. Об автоматическом письме слышал, надеюсь? Вот это то же самое, только в рисунке. Человек отключен от реального мира, все чувства заблокированы, работает одно подсознание.

Квентин метнул на художника недовольный взгляд:

– Бо, но ты же сам говорил мне, что это опасно.

– Опасно, – признался Бо. – Но в некоторых случаях просто нет другого способа открыть запертую дверь.

– А что, если она заперта по каким-то причинам?

– Причины есть всегда, Квентин. Только рано или поздно наступает момент, когда дверь следует открыть. – Он помолчал, затем прибавил: – Бишоп просил передать тебе, что время пришло.

– Ты имеешь в виду...

Бо перебил его:

– Я имею в виду то, что все детали мозаики находятся здесь, у тебя под рукой. Так что бери и собирай картину.

Квентин уставился на него:

– Почему все вокруг меня говорят метафорами?

– Может быть, для того, чтобы полюбоваться твоим удивленным видом? – спросил в ответ Бо и тихо рассмеялся.

– Не смешно, – нахмурился Квентин. – Лучше ответь – не передавал ли Бишоп для меня какой-нибудь мудрый совет? Чем и как я могу помочь Дайане?

– Нет, не передавал.

– Ну, как знаешь.

– Каждый из нас делает собственный выбор и идет своим путем. Даже Бишоп не в состоянии предусмотреть все возникающие ситуации. Мало ли что и как вдруг развернется. – М-да... – Бо замолчал, внимательно посмотрел на Дайану. Та продолжала старательно рисовать. – А похоже, что-то начинает разворачиваться. Квентин, девушка в любую минуту может выйти из этого состояния. Надеюсь, мне не нужно говорить, что при виде незнакомца она будет... ну, скажем, огорчена. Сбита с толку. Дайана не захочет довериться человеку, которого ни разу не видела. Осторожнее, приятель. Не суетись, Квентин, – несколько раз повторил Рафферти, неторопливо удаляясь от оранжереи.

Квентин не имел представления, как следует действовать в сложившихся обстоятельствах, но это его не остановило. Он расправил плечи, сделал несколько глубоких вдохов и вошел в оранжерею.

Проходя мимо мольбертов, он без особого интереса смотрел на странные рисунки. Он подумал, что если они действительно отражают внутреннее состояние, то Бо имеет дело с явно эмоционально расстроенными типами.

Подойдя к Дайане, Квентин сразу обратил внимание на ее бесстрастное, спокойное лицо и расширенные зрачки. Пока он раздумывал, как ему лучше поступить – заговорить или дотронуться до нее, она вдруг отчаянно заморгала и тряхнула головой. В ту же секунду разжались ее пальцы, сжимавшие угольный карандаш, и он упал на пол. Пальцы девушки снова сжались, словно их свела судорога.

– Дайана, – шепнул Квентин.

Она хмуро покосилась на него и спросила тихо и невнятно, будто сквозь сон:

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел пригласить тебя на ленч.

– Да? – Она посмотрела на свой мольберт, затем перевела взгляд на Квентина, потом снова вернулась к рисунку и стала внимательно его рассматривать. Лицо Дайаны заметно побледнело и исказилось страхом, глаза расширились.

Все так же повинуясь интуиции, Квентин подошел к ней, взял за руку и только сейчас увидел рисунок. То, что он испытал, было даже больше, чем шок.

Рисунок был удивительно хорош, особенно для угольного карандаша. Дайана изобразила окно, подоконник, весенний сад под ним, прекрасно выписав черно-белыми пятнами цветы и кустарник. Напротив окна стояла маленькая девочка лет восьми-девяти. На шее у нее висел крошечный медальончик в виде сердечка.

Очнувшись, Квентин хриплым голосом произнес:

– Боже мой... Ведь это же Мисси.

Глава 3

– Мисси? – переспросила Дайана. Она повернулась и посмотрела на Квентина. – Ты ее знаешь? В смысле, это реальная девочка? – Голос Дайаны дрожал. Сама она напряглась, словно готовилась убежать.

Квентин, справившись с волнением, вдруг почувствовал, что, непроизвольно схватив Дайану за руку, стиснул ее слишком сильно. Девушка, правда, этого не замечала. Улыбнувшись через силу, Квентин разжал пальцы.

– Прекрасный рисунок, – сказал он и ободряюще кивнул. – Особенно тебе удались глаза. Этот печальный взгляд трудно забыть.

– Но... Я не знаю ее. И я первый раз в жизни слышу имя Мисси.

– Возможно, ты просто забыла, – предположил он. – Ты видела ее очень давно.

– Что?

Квентин выругался про себя и решил сменить подход:

– Послушай, Дайана, давай поговорим обо всем за ленчем.

– А почему бы не поговорить обо всем здесь? – резко ответила она. Девушка опустила глаза, почувствовав его пальцы на своем запястье, и отдернула руку. – Квентин, кто такая эта Мисси?

Он заставил себя снова посмотреть на рисунок и получше разглядеть его, думая о том, есть ли на самом деле сходство портрета и Мисси. Сходство, несомненно, было, так что притворяться перед Дайаной не имело смысла.

Разве что... Нет, сомнений быть не может. Дайана изобразила Мисси, причем великолепно, потрясающе. Девочка стояла как живая – большие печальные глаза, длинные темные волосы, овальное лицо со вздернутым подбородком, упрямо сжатый рот. Она стояла, скрестив ноги.

Именно такой она навсегда запечатлелась в памяти Квентина.

– Квентин, – услышал он голос Дайаны.

Он посмотрел на девушку, совершенно не заботясь о том, чтобы скрыть свои чувства.

– Может быть, у меня просто разыгралось воображение? – проговорил он.

– Кто эта девочка? – снова спросила Дайана медленно, растягивая слова.

Несколько минут Квентин молча смотрел на нее.

– Это Мисси Тернер. Она погибла, когда ей было восемь. Здесь, в Пансионе. Двадцать пять лет назад.

Дайана ахнула и отшатнулась, но быстро пришла в себя.

– Понимаю, – прошептала она. – Наверное, я где-то видела ее фотографию.

– Ты не вспомнишь где?

– Даже не буду пытаться. У меня плохая память. Одно время меня пичкали такими сильными лекарствами, что я просто теряла чувство времени.

Дайана проговорила это буднично, бесстрастным тоном. Квентин смотрел на нее с жалостью: он-то понимал, что ничего страшнее по отношению к людям придумать невозможно. Он несколько раз кашлянул, прежде чем снова заговорить:

– Тебе не надоело стоять здесь? Мое приглашение на ленч остается в силе. Пойдем? Сядем на веранде, поговорим при солнечном свете. Здесь у вас несколько темновато.

Девушка явно не хотела уходить, но и Квентин решил не отступать. Не давая Дайане опомниться, он принялся убеждать ее.

– Ты приехала сюда с определенной целью – пройти курс самоанализа. Ты же сама мне об этом говорила, помнишь? В процессе занятий ты рисуешь изумительный портрет девочки, которая погибла здесь двадцать пять лет назад. Ее убили. Вот уже много лет я пытаюсь раскрыть это убийство. Все эти факты не случайное совпадение. Я уверен – нам нужно объединить усилия. Как ты думаешь, стоит это разговора за ленчем?

– Наверное, да, – согласилась она.

– Спасибо, Дайана. Пойдем?

Она еще с полминуты смотрела на портрет, затем открепила его, скатала в трубочку и сунула в свою огромную сумку, висевшую на углу мольберта. Затем скинула халат, повесила на другой угол, а сумку перекинула через плечо.

Квентин краем глаза заметил, что в сумке лежит альбом, но не стал интересоваться, зачем постоянно носить его с собой. Он улыбнулся и кивнул, показывая, что готов следовать за Дайаной.

У входа в оранжерею она вдруг остановилась, словно вспомнила о чем-то, что забыла сделать.

– Послушай, Квентин, а где Бо? Разве я была одна в оранжерее, когда ты вошел?

– Он ушел, как только я тут появился, – ответил Квентин, надеясь, что она не станет подробно расспрашивать о Рафферти.

Дайана безразлично пожала плечами и двинулась дальше. До веранды они шли молча, молча сели за столик. Предупредительная официантка взяла у них заказ, ушла и через несколько минут вернулась с холодным чаем и тарелкой пирожных.

Дайана ни до чего не дотронулась.

– Ты сказал, что много лет пытаешься раскрыть убийство этой девочки. Зачем? – спросила она. – Ведь двадцать пять лет прошло. Тебе самому в то время сколько было?

– Двенадцать.

– Ты был здесь, когда ее убили?

Квентин кивнул:

– Я родился и вырос в Сиэтле, но тем летом мы переехали сюда. Мой отец был инженером, его пригласили в Лежэ руководить постройкой главного моста. Жили мы здесь, в Пансионе, в одном из коттеджей.

– То есть, лето ты провел здесь. А Мисси? Она тоже здесь жила?

– Да. Ее мать работала прислугой. У них была маленькая комнатка в северном крыле. Многие служащие Пансиона там жили. – Он помолчал. – В то лето детей здесь было немного. Мы держались вместе, играли, катались на лошадях, плавали. Рыбу удили. В общем, были предоставлены сами себе. Взрослые не обращали на нас особого внимания, они были довольны, что мы не путаемся у них под ногами. – Он усмехнулся.

Дайана не помнила, какой она была в восемь лет, поэтому спросила:

– Она тебе нравилась?

Квентин задумался:

– Знаешь, сейчас мне кажется, что да. Хотя тогда я воспринимал ее просто как приятеля, который был младше меня. Она была единственной девочкой среди нас, причем самой маленькой. Скромная приятная девчушка, которая не боялась жуков и охотно играла в наши мальчишеские игры. Постепенно я привык к ней...

– Ты был единственным ребенком в семье, – сказала Дайана задумчиво.

Квентин не удивился ее догадке.

– Да. Поэтому в окружении других детей я чувствовал себя несколько... необычно. Но мне нравилось играть с ними. К концу лета Мисси стала для меня как сестра. Я всегда хотел, чтобы у меня была сестра.

– Это случилось в конце лета?

Квентин кивнул:

– Да. В августе. Скоро исполнится двадцать пять лет с тех пор, как она погибла.

– А что случилось?

Лицо его посуровело, глаза блеснули.

– То лето мне с самого начала показалось странным. Было в нем что-то неуловимо зловещее, – медленно произнес он. – Сначала я подумал, что виной всему старинные здания. Такие места всегда навевают страх. Я это заметил еще до того, как приехал в Пансион. Нам доводилось жить в старинных домах, и я всегда чувствовал себя в них неуютно. Кроме того, мы частенько сидели вечерами у костра и пугали друг друга ужасными рассказами о привидениях. Но мои тогдашние ощущения были вызваны не разыгравшимся воображением. Мы все ощущали какое-то беспокойство.

– Какого рода беспокойство?

– Снились странные сны с кошмарами. Иногда на стенах мелькали какие-то таинственные тени, предметы смещались. Незаметно, по чуть-чуть. Поздними вечерами слышались какие-то звуки, непонятно откуда исходящие. В некоторых частях зданий и кое-где на территории Пансиона мы просто не могли играть, нас всех вдруг охватывал безотчетный страх... – Квентин помолчал, поморщился и вздохнул. – Дети зачастую не могут выразить свои чувства. Ну или я по крайней мере не умел. Я чувствовал: в Пансионе что-то не то. Но мы молчали, ничего не говорили взрослым. А нужно было бы сказать.

– Ты винишь себя в том, что тогда произошло? – спросила Дайана натянутым тоном. – Думаешь, ты мог бы спасти Мисси? Вот почему ты занимаешься этим делом?

– Нет, не поэтому. – Квентин покачал головой. – Мисси боялась больше всех. Она иногда пыталась рассказать мне о своих страхах, но я ее не слушал. Она дважды подходила ко мне, сначала за два дня до трагедии, потом в тот день. Это был последний раз, когда я видел ее живой.

К полудню Мэдисон обследовала почти все сады или по крайней мере те, что ее интересовали. Она прекрасно провела время, только пролетело оно уж слишком незаметно. Мэдисон, помня об обещании, данном маме, покорно вернулась в главное здание, присоединилась к родителям, сидевшим за ранним ленчем, и неохотно кивнула, когда мама попросила ее не выходить на улицу, так как надвигалась буря.

Мэдисон была девочкой независимой, но не до такой степени, чтобы своим поведением навлекать на себя неприятности. Поэтому она сообщила родителям, что будет осматривать здание. Они не возражали.

– Только помни главное правило, – предупредил ее папа. – Не заходи в чужие комнаты. Кстати, почему бы тебе не отправиться в библиотеку или игровую комнату?

– Хорошо, папочка, – сказала Мэдисон и, позвав Анджело, вышла из комнаты. Их Орхидеевый номер состоял из двух спален, гостиной, ванной с туалетом и маленькой кухоньки.

Первым делом Мэдисон зашла в игровую комнату, где какой-то мальчик лет десяти сидел за видеоигрой. Поглощенный своим занятием, он не замечал ничего вокруг себя. Были в комнате и несколько взрослых – одни играли в пул, другие – в карты, два пожилых джентльмена раздумывали над шахматной доской. Все они тоже были заняты игрой и не обратили внимания на вошедшую девочку.

Мэдисон хмыкнула, пожала плечиками, взяла с полки коробку с головоломкой и, подойдя к одному из столов, начала складывать картинку. Пожилая леди окликнула ее и попросила подать упавшую карту. Мэдисон охотно выполнила просьбу. Леди рассмотрела свои карты и вздохнула.

– Что-то у меня сегодня игра не ладится, – проговорила она скрипучим голосом, затем повернулась к Мэдисон, продолжавшей стоять рядом с ее креслом. – Спасибо, милочка, иди поиграй.

Девочка сразу отошла; не потому, что ей не нравились старушки, а просто она хотела продолжить осмотр здания. Мэдисон предстояло провести здесь целую неделю, и нужно было обязательно узнать, где и как она сможет развлечься в непогоду.

Девочка двинулась из комнаты. Анджело отстал и тихонько поскуливал.

– Ну какой же ты капризный. – Мэдисон укоризненно посмотрела на щенка. – Ты и в садик дзен идти не хотел. А ведь мы там с тобой так здорово поиграли. Пошли.

Щенок продолжат скулить, но когда его хозяйка, самый лучший человек на свете, вышла из комнаты, нехотя поплелся за ней. Он семенил, опустив голову, ушки и хвостик его безрадостно болтались.

– Идем, идем, – подбадривала его Мэдисон. – Не нужно их бояться. Ведь они никогда не делали нам с тобой ничего плохого, правда?

Если Анджело и задумывался над словами Мэдисон, то мысли свои держал при себе. Он перестал скулить, покорно семеня рядом с хозяйкой. Он старался не отходить от нее, поэтому иногда путался в ногах. Они обошли две комнаты отдыха, миновали два небольших коридора, затем поднялись по лестнице на следующий этаж.

– Мэдисон! – послышался негромкий голос. Маленькая девочка, стоявшая в другом конце коридора, поманила ее к себе.

Мэдисон улыбнулась и заторопилась к ней.

– Приветик, – сказала она. – А я уж думала, что не найду тебя.

– Ну что ты. Я же обещала, что буду ждать, – радостно проговорила ее новая подруга.

– Да, но ты не сказала где. – Мэдисон подошла к девочке, стоявшей на пересечении двух небольших коридоров, покрутила головой вправо-влево. Анджело отчаянно заскулил. – Тихо, Анджело! – Она наклонилась и погрозила щенку пальцем.

– Здесь есть одна секретная комната, – сообщила девочка. – Хочешь посмотреть?

– Конечно, хочу! – воскликнула Мэдисон. Глаза ее загорелись. – А где она?

– Иди за мной. – Новая подруга Мэдисон повела ее к темно-зеленому коридору.

Анджело, не переставая жалобно скулить, понуро брел за ними.

* * *

Дайана отодвинула от себя тарелку и раздраженно произнесла:

– Не могу есть. Мне надоело притворяться. Квентин, расскажи, чем закончилась та история.

Квентин и сам не притронулся ни к чаю, ни к пирожным – не было аппетита.

– Дайана, убийство – не самая приятная тема для разговора за ленчем, – спокойно ответил он.

– Об этом нужно было думать до того, как ты пригласил меня сюда.

– Совершенно верно, – согласился он. – Но в другой обстановке, не такой мирной, ты бы разговаривать отказалась. А здесь спокойно, солнечно, кругом люди. Не нужно забиваться в угол, отгораживаться от воображаемой толпы, которая теснит тебя и мешает сконцентрироваться.

– Откуда тебе известно, как я себя чувствую в оранжерее?

– Я не знаю. Просто мне показалось, что ты кого-то сторонишься. Может быть, меня? – Квентин в упор посмотрел на девушку.

– Ты очень хорошо знаешь Пансион, – ответила она уклончиво. – Наверное, не только его.

Квентин, не возражая против смены темы, продолжал осторожно искать подход к Дайане.

– Многие люди, в разной степени, конечно, очень чувствительны к среде, к окружению и месту, – сообщил он, отодвигая тарелку. – Наш мозг представляет собой мириады электродов, улавливающих электрические и магнитные импульсы. Кстати, миллионы людей об этом даже не подозревают.

– Как так? – спросила Дайана, вращая в ладонях чашку с чаем.

– Да очень просто, – улыбнулся Квентин. – Тебе ничего не известно о работе мозга? Странно. Мозг передает электрические импульсы, то есть энергию. Все вокруг нас насыщено энергией. Только одни люди улавливают ее лучше других. О таких говорят, что они восприимчивы к энергетике. Я, конечно, имею в виду среднестатистического человека, Дайана, а не гениев или несомненных талантов, таких как Моцарт или Эйнштейн. У них мозг работал иначе, чем у обычных людей, но и они тоже оставались людьми. – Он вздохнул. – Полагаю, мы только сейчас начинаем понимать, как на самом деле работает мозг человека. Кто знает, что для нас будет нормой через несколько лет?

– Значит, ты ощущаешь энергетику мест, – сказала задумчиво Дайана. – А энергетику людей?

– Немного, – ответил он, решив быть до конца открытым. – Я специализируюсь не на людях. Что касается Пансиона, то у него очень долгая история, и энергетика здесь настолько сильная, что даже я ее нередко улавливаю. Хотя медиум или ясновидящий, несомненно, почувствуют больше.

Дайана удивленно заморгала.

– Ты говоришь об экстрасенсорном восприятии?

– Да, – кивнул Квентин. – Мы, правда, называем его не экстрасенсорным, а паранормальным. Сама идея экстрасенсорных способностей, – продолжал он, стараясь говорить как можно спокойнее, – даже сейчас отвергается многими традиционалистами. Но исследования продолжаются, ставятся эксперименты, и с каждым годом растет уверенность, что нет таких вещей, которые бы не были подвластны человеческому мозгу. Возможности его поистине безграничны.

– Похоже, ты в этом деле не одну собаку съел, – усмехнулась Дайана.

Инстинкт подсказывал Квентину, что на этот раз он выбрал правильное направление.

– Отдел, в котором я работаю, был организован группой профессионалов, считающих, что экстрасенсорные способности можно использовать в качестве инструмента раскрытия преступлений. Прошло несколько лет, мы накопили порядочный опыт – эмпирический опыт, как сказали бы ученые, – и теперь знаем, что и как нужно делать. Разумеется, до полного научного подтверждения наших идей еще далеко, но мы продолжаем двигаться в этом направлении.

– Ты веришь, что ты экстрасенс?

Квентин почувствовал напряжение в ее голосе, поэтому ответил мягко и осторожно:

– Скорее, я умею контролировать свои пять чувств лучше, чем другие. Ничего сверхъестественного здесь нет, все достигается тренировкой и практикой. Конечно, у меня есть и дополнительные способности, которых у остальных либо нет, либо есть, но они об этом не догадываются.

– Какие способности?

Квентин пожал плечами:

– Иногда я чувствую, что скоро произойдет какое-либо событие.

Глаза Дайаны широко раскрылись, она резко откинулась на спинку стула и быстро проговорила:

– Так ты видишь будущее? Квентин, скажи, что со мной будет?

– Ты меня не поняла, Дайана. Я не предсказатель и не гадалка. Я не раскидываю карты таро и не вожу пальцем по ладоням, выискивая линии. – Голос его звучал сухо. – Я всего лишь чувствую приближение какого-либо события.

– Всего лишь... – повторила она.

– Ничего экстраординарного, Дайана. Обычное человеческое качество, хотя и редкое.

– Очень странно. Как ты можешь знать, что что-то произойдет? Это очень странно.

– Пока мы не можем этого объяснить научно, – кивнул он. – Точнее, с помощью сегодняшней науки. Если, как мы полагаем, время линейно, то действительно мозг не способен воспринять то, что еще не случилось. Ну а если время не линейно? Может быть, мы его не понимаем, точно так же, как не понимаем работу собственного мозга.

Дайана тяжело вздохнула:

– Нет уж, спасибо. Я не собираюсь с тобой голову ломать. Мне с моей реальностью забот хватает. Даже если бы я поверила в то, что ты говоришь...

– Хорошо. Тогда объясни свой рисунок, – предложил Квентин.

Дайана пожала плечами:

– Я уже говорила тебе. Возможно, я где-то видела фотографию этой девочки.

– Ты не могла ее нигде видеть, Дайана. У Мисси и ее матери не было родственников. Здесь они поселились, когда Мисси исполнилось года три-четыре. Все их вещи уничтожил пожар. Все фотографии, какие были, сгорели. Я пятнадцать лет занимаюсь этим делом, просмотрел горы документов, и ни разу мне не попалось ни одной фотографии Мисси. Я имею в виду прижизненных. Те, что сделал судмедэксперт, я видел.

Дайана сидела понуро, слушая с тревожным выражением лица.

– Ты нарисовала ее именно такой, какой она была тем летом, – продолжал Квентин. – Даже медальон в форме сердечка изобразила. Это я подарил его Мисси на день рождения. Он исчез в тот день, когда ее убили. Его так никто и не нашел.

– Ну как в рисунке, сделанном угольным карандашом, можно узнать – тот это медальон или нет? Квентин, я не профессиональная художница... – Девушка осеклась на полуслове, увидев подходящую к ним официантку; попросила принести десерт и кофе. Та кивнула, долго собирала чашки и тарелки и наконец отошла. – Не художница я, понимаешь? – повторила Дайана. – Не воспринимай мою мазню слишком серьезно. Я представления не имею, откуда я взяла образ Мисси, но рациональное объяснение этому есть. Должно быть.

– Согласен, – ответил Квентин. – Только мы с тобой по-разному понимаем значение слова «рациональный».

– Ну, если ты веришь в паранормальные явления, то да. – Дайана тряхнула волосами. – Но для меня все это чушь собачья, и... мистицизм не существует, – заявила она. – Медицина умеет объяснить, почему люди вдруг начинают видеть несуществующие объекты, слышать несуществующие голоса и что там еще есть... И они в этом не виноваты. Они просто больны.

– А если нет?

Дайана в упор посмотрела на Квентина.

– Дайана, а что, если они вовсе не больны? Что, если вся твоя медицина ошибается? Давно ли медицина использовала только пиявок и не имела представления, что причина так называемых психических болезней кроется в химическом дисбалансе мозга?

– Квентин, как ты можешь такое говорить?

– Ты газеты читаешь? Тогда наверняка знаешь, как часто сейчас опровергаются медицинские факты. То, что всего несколько лет назад считалось непреложным, сегодня рассматривается как заблуждение! Благодаря новым открытиям и современным технологиям мы вдруг обнаруживаем, что сегодня знаем гораздо больше, чем знали вчера. В результате меняются наши представления. Мы проводим более точные эксперименты и получаем неожиданные свидетельства, мы изучаем явления с новых позиций. Невозможное становится не только возможным, но и предсказуемым.

– Все равно многое остается непонятым и маловероятным.

– Да? Ну а твои экстрасенсорные способности – это что? Тоже невероятное?

– Да, – уверенно ответила Дайана.

– Но почему? – Квентин понял, что начинает горячиться, и замолчал, затем снова заговорил, уже тише и спокойнее. – Ты предпочитаешь видеть себя больным человеком, потому что так тебе легче жить, правильно?

– Мы говорим не обо мне, – резко оборвала его Дайана.

– Разве? Ну а кто из нас нарисовал портрет девочки, которую ни разу в жизни не видел, – я или ты? Дайана, с тобой все в порядке. Ты совершенно здорова. Именно поэтому все медикаменты и лечебные методики не нанесли тебе никакого вреда. И напрасно ты пытаешься выправить то, что никогда не было нарушено.

– Но ты же меня совсем не знаешь!

– Я знаю одно: ты – экстрасенс. И этого мне достаточно. А дальше я могу предположить и многое другое. Либо ты родилась, уже обладая экстрасенсорными способностями, либо они проявились в тебе в очень юном возрасте в результате эмоционального срыва или травмы. Ты пыталась рассказать о своих экстрасенсорных опытах взрослым, возможно, своему отцу. Ты говорила ему, что видишь странные сны, слышишь голоса, чувствуешь иную реальность. Не исключено, что ты впадала в забытье, теряла чувство времени. Но взрослые не поняли тебя, они сочли все твои рассказы проявлением психического заболевания. И тогда в твоей жизни появились врачи и лечебные методики. Правильно я говорю?

– Квентин, ты где обучался медицине? – спросила девушка все тем же напряженным голосом.

– Вспомни, Дайана, сколько врачей безуспешно пытались помочь тебе? – продолжал Квентин, не обращая внимания на ее вопрос. – Понимаешь, если тебя лечат уже столько лет и все никак не вылечат, может быть, пришло время дать всему, что с тобой происходит, более разумное объяснение? Сколько еще можно ждать? Неделю? Месяц? Год? А что потом? Излечение? Но от какой болезни?

Уже потом, анализируя весь разговор, Квентин думал, как ему повезло. Дайана могла просто встать и уйти, но по каким-то причинам не сделала этого. Он понимал, что действовал слишком напористо, но у него не было выбора – много лет врачи вдалбливали девушке, что она психически больна.

Дайана не ушла. Квентин видел по ее глазам, что она не хочет больше говорить о своей болезни, какой бы мнимой он ее ни считал. Некоторое время девушка сидела неподвижно, скрестив на груди руки, затем потянулась к своей чашке с кофе. Квентин заметил, что пальцы Дайаны дрожат.

– Послушай, Квентин. Ты пригласил меня сюда, чтобы поговорить об этой девочке, Мисси. Что с ней случилось? Мне очень любопытно. Раз уж мой рисунок так тебя заинтриговал, расскажи о ней. Если, конечно, она вообще существовала.

– Не понял? – Квентин удивленно посмотрел на Дайану.

– Ты сказал мне, что я нарисовала Мисси такой, какой она была тем летом. Но прости, как я могу тебе поверить, если у тебя самого нет ее фотографий? Чем ты докажешь, что она жила здесь? И почему я должна слушать тебя, человека, которого знаю всего несколько часов? Я даже не уверена, что ты действительно из ФБР.

– Все верно, ты можешь меня и не слушать, – согласился он. – Я оставил свое удостоверение в номере, – Квентин вздохнул, – но обещаю тебе принести его в следующий раз. Нет, Дайана, я не вру. Какой мне смысл обманывать тебя? Что я от этого выигрываю?

– Так ты собираешься рассказать, что произошло с Мисси?

– Да, конечно. Все, что знаю сам. – Квентин замолчал, затем, повинуясь странному порыву, такому же, что охватил его в башне обозрения, наклонился и легонько коснулся руки девушки. – Прости, я не хотел тебя обидеть...

Дайана вдруг перестала слышать Квентина. Она выпала из настоящего, словно кто-то отключил ее – как электроприбор. Только что она сидела на теплой, освещенной солнцем веранде, за столом, с приятным мужчиной, до ее слуха долетали приглушенные разговоры других постояльцев, а в следующую минуту все внезапно изменилось.

Нет, Дайана никуда не унеслась, она осталась на веранде, просто все последующее стало для нее серым пятном, которое то и дело, будто молнией, прорезывалось вспышками яркого белого света. В воздухе появился странный аромат. Дайана пыталась определить, что это так приятно пахнет, но не смогла. Она начала замерзать. Ей стало холодно, страшно холодно.

В свете молний она разглядывала лицо Квентина, сидевшего напротив и задумчиво рассматривавшего ее, а потом он исчез.

Дайана опустила голову, увидела в ярком белом свете свою руку, сжимающую чашку с остывшим чаем так сильно, словно только она связывала девушку с жизнью.

Потемнело, потом снова была вспышка, и Дайана с удивлением увидела, что в руке у нее ничего нет, что она хватается за... пустоту.

В кромешной тьме она была одна, совершенно одна.

«Дайана».

Она не хотела ничего слышать, но помимо своей воли медленно повернулась вправо. На лестнице, ведущей на нижнюю террасу и оттуда на испещренную тропинками лужайку перед зданием, качали листьями две пальмы в бочках. Это первое, что она увидела.

Последовала очередная вспышка, и между пальмами появилась маленькая девочка с печальными глазами на бледном овальном лице и с длинными темными волосами.

Дайана узнала Мисси.

Девочка исчезла в сером пятне, разделившем вспышки. Но вот опять вспыхнул яркий белый свет, похожий на луч прожектора, и Мисси снова возникла. Она стояла там же, в потоке сильного света.

«Помоги нам».

Губы ее не шевелились, но Дайана отчетливо слышала голос. С каждой следующей вспышкой Мисси перемещалась все ближе и ближе к Дайане. Лицо девочки исказилось страшной болью, глаза округлились и наполнились ужасом.

Она умоляюще тянула руки к Дайане...

«Дайана».

Она вздрогнула, повернулась к Квентину, удивленно заморгала. Возвращение в реальность, в тепло веранды ошеломило ее. В следующий момент раздался оглушительный раскат грома, мрачные тучи разошлись, и сквозь них полился солнечный свет. Повеяло легкой прохладой.

– Нам лучше зайти внутрь, – предложил Квентин. Он говорил громко, чтобы Дайана услышала его сквозь стук отодвигаемых стульев и голоса постояльцев, тоже решивших покинуть веранду. – Непонятно, откуда только взялась эта буря, – проговорил он.

– Да? – спросила Дайана. Она чувствовала себя очень странно. – И давно она началась?

– Ты о чем? – Квентин с интересом посмотрел на нее.

Только теперь она ощутила, что держит его за руку. Дайана с трудом разжала пальцы.

– Я? Нет, я так, просто, – пробормотала девушка. – Не обращай внимания.

– Давай войдем внутрь, – повторил Квентин, хмурясь.

Дайана кивнула, машинально поднялась. Теперь ей было не только холодно, но еще и страшно. Все ее тело охватила странная дрожь, она чувствовала в себе необъяснимый прилив энергии. В то же время ощущение казалось очень знакомым, оно напоминало далекое эхо приглушенной памяти.

– Почему это называется вторым зрением? – неожиданно для себя произнесла девушка. – Потому что начинаешь видеть то, что скрывается под поверхностью. Как будто смотришь через рифленое стекло. Сначала ничего не разбираешь, а потом...

Квентин обошел вокруг стола, приблизился к ней и обхватил за плечи.

– Дайана, послушай меня. Ты никакая не сумасшедшая.

– Ты же не знаешь, кого я только что видела!

– Не важно кого, Дайана. Главное, что это была реальность. – Квентин недовольно поморщился: начал накрапывать дождь, первые капли ударили по столу, падали на лица. Он взял Дайану под руку и повел в здание.

Дайана шла как слепая. Позже она подумала, что не ушла к себе, возможно, потому, что не хотела оставаться одна. А может быть, ответы Квентина пугали ее меньше, чем открывшаяся перед ней глубина собственного безумия.

Заслышав первые удары грома, Мэдисон оторвала взгляд от старинной куклы, которую нашла в пыльном чемодане, и подняла голову.

– Папа говорил, что будет буря, – сказала она.

– Здесь они часто случаются, – кивнула ее новая подруга.

– Мне нравится, когда гром гремит. А тебе?

– Иногда.

– А мне всегда. – Мэдисон оглядела уютную красивую комнатку, явно предназначенную для девочки, обставленную старомодной мебелью, с кружевными занавесками на окнах. – Ты сказала, что это тайная комната. Но почему?

– Потому что они никогда не поймут.

– Кто они? – Мэдисон насупилась и, нагнувшись, погладила Анджело – щенок, свернувшись клубком и слегка подрагивая, лежал у ее ног. – Ты имеешь в виду моих родителей?

– Да.

Мэдисон насторожилась:

– Это точно твоя комната? В смысле, кроме тебя, тут никто не живет? А то мои родители запрещают мне входить в комнаты без приглашения.

– Не беспокойся, сюда ты можешь заходить, когда захочешь.

Столь уклончивое объяснение не успокоило Мэдисон, и она задала своей новой подруге вопрос, требующий точного ответа:

– Ты мне не сказала своего имени. Как тебя зовут?

– Бекки.

– Красивое имя.

– Спасибо. И Мэдисон – тоже красивое.

– Значит, это и есть твоя комната?

– Была, – поправила Мэдисон подруга.

– Теперь уже нет? – удивилась девочка.

Бекки слабо улыбнулась:

– Я прихожу сюда иногда. Особенно когда надвигается буря.

– Мне тоже нравится находиться в комнате, когда идет буря. В ней намного безопаснее.

– Здесь всегда безопасно, Мэдисон. Запомни это. В моей комнате тебе не грозит никакая опасность.

Мэдисон неуверенно посмотрела на девочку:

– Даже буря?

– Не только. – Бекки наклонилась к самому лицу Мэдисон и, ласково улыбнувшись, прошептала: – Оно приближается.

Глава 4

Дайана маленькими глотками пила крепкий горячий чай, заказанный Квентином. Допив, она поставила чашку на столик и сухо произнесла:

– Испытанное средство против стресса.

Квентин пожал плечами:

– Мы не допили кофе.

Они сидели в полупустой гостиной главного здания, где, кроме них, было еще несколько постояльцев, решивших не мокнуть под дождем, возвращаясь в свои коттеджи, а переждать непогоду здесь. Между расставленными там и сям столиками и креслами были разбиты небольшие клумбы, стояли пальмы в бочонках или раскладные ширмы. Умело созданный интерьер располагал к тихим уединенным беседам, но в то же время никто не чувствовал себя одиноким.

Снаружи продолжала бушевать буря, рокотал гром. Дул порывистый сильный ветер, дождь лил как из ведра. Квентин сказал, что подобная погода для здешних мест не редкость.

Дайана еще не вполне оправилась от шока, который испытала на веранде, увидев Мисси. Ей вдруг подумалось, что она едва ли от него когда-либо оправится. Ей хотелось самой для себя проанализировать случившееся, но Квентин отвлекал ее, отчего девушка чувствовала себя усталой и недовольной. И чем дольше Дайана сидела в гостиной, тем больше росла в ней уверенность, что она просто не сможет вспомнить своих ощущений. От этого девушка еще сильнее нервничала.

– Наш разговор мы тоже не закончили, – вызывающе сказала она.

– Что ты там увидела, Дайана? – спросил Квентин, не обращая внимания на резкость в ее голосе.

– Ничего, – ответила она. Как ни была девушка возбуждена, ей хватило сообразительности не рассказывать Квентину об увиденном на террасе. Или ей просто показалось, что она кого-то видит? Не важно, чему он там верит, а опыт подсказывал Дайане, что, начни она говорить, он набросится с новыми расспросами. А Дайане очень не хотелось, чтобы в его глазах мелькнул такой же интерес, смешанный с сочувствием, как и у тех врачей, с которыми она всю жизнь сталкивалась. Потому что уж кто-кто, а она-то знает, что за этим интересом скрывается убежденность в ее сумасшествии. Дайана полагала, что Квентин ей все равно не поверит, и решила попросту промолчать.

– Дайана...

– Утром ты говорил, что это место небезопасно для детей, упоминал какие-то трагедии. Думаю, ты имел в виду не только Мисси. Ты обещал рассказать.

Он помолчал, вздохнул, внимательно посмотрел в глаза Дайане:

– Да, здесь происходит нечто странное. Чаще всего с детьми. Несчастные случаи, внезапные тяжелые заболевания. Несколько детей умерло, несколько пропало без вести.

– Такое происходит везде, – пожала плечами Дайана.

– Да, к сожалению. Только здесь это случается намного чаще, чем где-либо.

– И ты считаешь, что смерть Мисси имеет какую-то связь с твоими выводами?

– Опыт подсказывает мне, что не бывает простых совпадений, – ответил Квентин.

Нахмурив брови, Дайана пристально смотрела на него:

– Разве?

– Да, – уверенно ответил Квентин. – Во всем есть определенные закономерности, их нужно только увидеть. Чаще мы их не замечаем, ну разве что только постфактум. Иногда они очевидны, бьют в глаза неоновым светом. К примеру, я и ты.

– И какая же здесь закономерность? – осторожно произнесла Дайана.

– То, что мы оба оказались здесь в одно время, не случайность. Ты нарисовала точный портрет Мисси, над разгадкой убийства которой я столько лет бьюсь, – и это тоже не совпадение. Я увидел твой рисунок – это не совпадение. Даже твой приход на башню обозрения на рассвете и наша первая встреча не совпадение.

– Ты хочешь сказать, что это детали какого-то плана, да?

– Детали закономерности, которые легко соединяются вместе, потому что между ними есть связь. Думается мне, что связь – Мисси.

Дайана вспомнила о другом рисунке, том, что лежал свернутым в трубочку в ее большой сумке, – о портрете Квентина. Она Квентина ни разу не видела, но нарисовала. Может, он прав. Ей было нечего возразить, и все же она попыталась:

– Лично я не усматриваю тут никаких связей и закономерностей. Повторяю – я не знаю никого под именем Мисси. Девочку эту я ни разу в жизни не видела. Я никогда раньше не была в Теннеси. Скорее всего, я что-то видела в газетах; может быть, там был ее рисованный портрет...

– Нет, – перебил Квентин. Он говорил спокойным ровным голосом. – Никаких статей о Мисси не было. Так, промелькнуло сообщение в несколько строчек; безо всяких портретов, естественно. К тому же в одной газете, в местной. Ни по национальному радио, ни по телевидению о случившемся не упоминалось. Я уже говорил тебе, что изучаю дело о ее гибели полтора десятка лет. Я нашел все, что можно, а искать я умею: уж чему-чему, а этому нас в ФБР учат неплохо, можешь мне поверить.

Дайана неподвижно сидела, опустив голову. Монолог Квентина ее не убедил.

– Ты видела ее, да? Там, на веранде.

Дайана молча кивнула.

– Все, что ты видела, явилось для тебя полной неожиданностью. Понимаю. Это результат бури.

– Результат чего? – удивилась Дайана.

– Помнишь, я говорил тебе об энергии? В бурю воздух перенасыщается энергетикой – электрическими и магнитными потоками. Человеческий мозг реагирует на них. Мы, экстрасенсы, к ним очень чувствительны. Иногда они блокируют наши способности, но чаще, напротив, обостряют, особенно перед бурей.

– Я обычно ощущаю приближение бури. Но там, на веранде... – пробормотала Дайана скорее себе, чем Квентину.

– Мы были слишком заняты разговором, и буря захватила нас врасплох, – кивнул Квентин. – Я тоже обычно чувствую. Как правило, мои способности обостряются. Ну вот как у тебя сейчас.

Дайана с неохотой вынуждена была признать, что Квентин разбирается в ней лучше, чем она предполагала. Всего за несколько часов он изучил ее достаточно для того, чтобы безошибочно определять ее состояние и настроение. Врачам для того же самого требовались месяцы и даже годы.

«Поневоле призадумаешься».

Девушка чувствовала себя неуютно под взглядом Квентина, ее продолжали грызть сомнения. «Ну хорошо, определять мое состояние он умеет. Согласна. А все остальное, что он говорит, – правда или ложь? Какие-то возможности, закономерности... Верить или нет?»

Годы лечения не прошли бесследно. Дайане было трудно решиться и признать, что она – вполне нормальный человек. Такой ответ всем врачам казался ей слишком простым.

«А что же здесь простого? Как раз все становится еще сложнее», – раздумывала она.

– Да, я видела ее. Мисси, – с трудом проговорила девушка и, коря себя за податливость, внутренне напряглась, ожидая насмешливых комментариев.

К ее удивлению, Квентин повел себя совсем не так, как врачи. Он не стал иронизировать и сочувственно успокаивать. Он молчал, оставаясь спокойным – по крайней мере, внешне.

– А ты можешь рассказать поподробнее, что именно видела? – спросил он, наконец.

Этот вопрос напомнил Дайане одного из врачей, которого она особенно ненавидела, – бесчувственного толстомордого чурбана с красной непроницаемой физиономией. Он всегда сидел неподвижно, глазел на нее, как на засушенную бабочку на булавке, мысленно классифицируя ее неврозы. Девушка с негодованием сжала зубы, несколько минут молчала, потом торопливо заговорила бесцветным голосом:

– Сначала я увидела вспышки света, словно кто-то включал и выключал мощный прожектор. Внезапно в этих вспышках появилась Мисси, она приближалась ко мне. Губы ее не шевелились, но я отчетливо слышала голос девочки. Она все время повторяла: «Помоги нам». Мне было страшно холодно. – Дыхание Дайаны стало быстрым. – Потом я увидела тебя в одной из вспышек. А может быть, мне показалось – ведь я сидела, вцепившись в твою руку. Но это я только потом поняла.

– Мы все время оставались на веранде? – спросил Квентин.

Девушка внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь определить, не смеется ли он над ней, как те врачи. Квентин не смеялся. Дайана вконец запуталась, не зная, радоваться ей или тревожиться.

– Да, – кивнула она.

– И никого больше там не было? Только мы трое?

– Да.

– А во время вспышек ты никого больше не видела? Только Мисси?

– Знаешь, кто-то был, я чувствовала чье-то присутствие, но рассмотреть ничего не могла – нас окружала серая мгла. Я в ней никого не видела – ни ее, ни тебя.

Квентин вдруг нахмурился:

– Похоже, ты одна смогла проникнуть в мир Мисси. Такое редко случается, чаще они проникают в наш. Я всегда знал, что медиумы нащупывают дверь, но впервые слышу, чтобы кто-то входил в нее. Хорошо бы получше узнать, что за ней скрывается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Японский сад камней – планомерное расположение объектов, используемое для организации ландшафтов и архитектурных пространств. Сад камней – это вид пространства, которое связано с расположением наблюдателя и образует поле зрения, где наблюдатель воспринимает гармоническое расположение объектов.

Вернуться