Лиза Клейпас
Сладкий папочка

Моему мужу, Грегу.

Он – моя истинная любовь, мой лучший друг, мое приключение, опора и ориентир на карте моего сердца.

За самые крепкие объятия, зато, что заставил почувствовать себя красивой, за остроумие и за то, что с ним весело, зато, что выбирает отличное вино, заботится о семье, и за то, что он всегда самый интересный человек в компании.

Глава 1

Когда мне было четыре года, мой отец погиб в результате несчастного случая на буровой вышке. Папа там даже не работал. Как представитель компании он в костюме и при галстуке инспектировал эксплуатационные и буровые платформы. Все произошло, когда установка еще не была завершена, – он оступился, зацепившись ногой за проем в полу, упал с шестидесятифутовой высоты на нижнюю платформу и сломал шею. Смерть наступила мгновенно.

Я долго не могла понять, что папа никогда больше не вернется. Не один месяц я ждала его возле окна в нашем доме в Кейти, что к северу от Хьюстона. Иногда я стояла в конце подъездной дорожки, провожая взглядом каждый проезжавший мимо автомобиль. Как ни уговаривала меня мама не ждать его, все без толку. Наверное, мне тогда казалось, что, если очень сильно хотеть, папа обязательно вернется.

Воспоминаний об отце у меня сохранилось немного. Это, скорее, даже впечатления. Помню ощущение его твердой груди под моими икрами – должно быть, раз или два он носил меня на плечах. Я покачиваюсь высоко в воздухе, а он крепко держит меня за ноги. В моих руках – жесткие пряди его волос, блестящих черных волос, подстриженных лесенкой. Я почти слышу, как он поет «Вверх на небо», мексиканскую колыбельную, которая всегда навевала мне сладкие сны.

На моем комоде стоит папина фотография в рамке, она у меня единственная. На ней он в ковбойке и джинсах со стрелками, подпоясанный тисненым кожаным ремнем с пряжкой из серебра и бирюзы размером с тарелку для завтрака. В уголках губ затаилась улыбка, на смуглой щеке обозначилась ямочка. Все говорят, папа был человеком умным, романтиком, очень трудолюбивым и с высокими устремлениями. Будь ему отпущено побольше времени, думаю, он многого добился бы в жизни. Я крайне мало знаю о своем отце, но уверена, что он любил меня. Мне дают это почувствовать даже очень скудные обрывки связанных с ним воспоминаний.

Мама так и не нашла мужчину, который мог бы занять место папы. Или точнее сказать, она находила на его место много мужчин. Однако почти никто из них не задерживался у нее надолго. Мама была красивой женщиной – счастливой, правда, ее не назовешь, – и привлечь мужчину ей никогда не составляло труда. Другое дело удержать. К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, она сменила столько любовников, что я сбилась со счета. И когда она наконец нашла того, с кем, по ее мнению, могла бы ужиться, я испытала нечто вроде облегчения.

Они решили поселиться на востоке Техаса в городке под названием Уэлком – там где-то рядом вырос мамин друг. Вышло так, что для меня Уэлком стал тем местом, где я все потеряла и все обрела вновь. Там моя жизнь сделала крутой поворот, направив меня по такому пути, о котором я и помыслить не могла.

Был первый день после нашего переезда на стоянку жилых трейлеров. Я брела по улице, заканчивающейся тупиком, по обеим сторонам которой, как клавиши пианино, тянулись ряды трейлеров. Собственно, вся стоянка представляла собой сеть пыльных улиц, заканчивающихся тупиками. При этом левая часть парка трейлеров была заключена в кольцо недавно построенной дороги. Каждый дом на колесах стоял на отдельной забетонированной площадке либо в алюминиевой, либо в деревянной, либо в сетчатой конструкции. Перед некоторыми фургонами на клочках земли были разбиты палисадники. В нескольких из них в центре красовался креповый мирт с высохшими бледно-коричневыми цветами и растрескавшейся от жары корой.

Круглое и белое предвечернее солнце висело над головой, как пришпиленная к небу бумажная тарелка. Зной, казалось, шел не только сверху, но и снизу, поднимаясь от сухой земли почти видимыми волнами. Время в Уэлкоме ползло еле-еле. По мнению тамошних жителей, за все, что требует спешки, браться и вовсе не стоит. Кошки и собаки большую часть дня дремали в жаркой тени, вставая лишь затем, чтобы слизать несколько капель теплой воды, сочащейся из стыков водопроводных труб. Даже мухи летали как-то лениво.

В кармане моих отрезанных выше колен джинсов похрустывал конверт с чеком. Мама велела мне отнести его управляющему ранчо Блубоннет, мистеру Луису Сэдлеку, который жил в красном кирпичном доме у самого въезда на стоянку.

Я тащилась по асфальту вдоль разбитого бордюра, и мне казалось, будто мои ноги в кроссовках сейчас просто испекутся. Впереди в расслабленных, небрежных позах стояли девчонка-подросток и пара мальчишек постарше. Девчонка была блондинкой с собранными в хвост длинными волосами и пышно взбитой с помощью лака челкой. Свой темный загар она демонстрировала, нацепив короткие шорты и крошечный пурпурный лифчик от купальника, что и объясняло крайнюю степень заинтересованности мальчишек разговором с ней.

Один из парней был в шортах и майке без рукавов, другой, темноволосый, в «рэнглерах» и заляпанных грязью ковбойских сапогах, стоял, опершись на одну ногу, засунув палец одной руки в карман джинсов, а другой рукой жестикулируя во время разговора. В его стройной костистой фигуре и резко очерченном профиле было нечто такое, что притягивало взгляд. А его бьющая через край энергия резко контрастировала с атмосферой сонного знойного затишья.

Техасцы всех возрастов – народ общительный и без стеснения заговаривают на улице с незнакомыми, но тут было очевидно, что я миную троицу незамеченной. Меня это совершенно устраивало.

Я тихо шла себе по другой стороне дороги, как вдруг почувствовала за спиной какое-то яростное движение и услышала шум. На меня неслась пара бешеных питбулей. Они лаяли и рычали, скаля неровные острые желтые зубы. Я никогда не боялась собак, но те две зверюги явно жаждали крови.

Инстинкт самосохранения взял верх, и я бросилась наутек. Лысые подошвы старых кроссовок заскользили по камешкам, нога уехала в сторону, и я грохнулась на четвереньки. Вскрикнув, я закрыла голову руками, ожидая, что меня сейчас растерзают на части. Но тут надо мной, перекрывая шум крови в моих ушах, послышался гневный окрик, и вместо зубов, вонзающихся в мою плоть, я почувствовала пару схвативших меня сильных рук.

Я взвизгнула. Меня перевернули, и перед моими глазами оказалось лицо того темноволосого парня. Он бросил на меня быстрый оценивающпй взгляд и отвернулся, чтобы что-то крикнуть питбулям. Собаки отступили на несколько ярдов, их лай стих до ворчливого рычания.

– Пошли вон отсюда, – рявкнул на них мальчишка. – Ну-ка валите домой, нечего тут людей пугать, пара заср... – Снова метнув на меня быстрый взгляд, он сдержался.

Питбули, настрой которых поразительно переменился, сразу же притихли и крадучись направились прочь, высунув розовые языки, болтавшиеся, как наполовину скрученные ленты праздничных украшений.

С раздражением наблюдая за ними, мой спаситель обратился к мальчишке в майке:

– Пит, отведи собак назад, к мисс Марвс.

– Сами дойдут, – заартачился парень, не желая расставаться со светловолосой девочкой в лифчике.

– Отведи их, – последовал властный приказ, – да скажи Марвс, чтобы она впредь не оставляла свои чертовы ворота открытыми.

Пока происходил этот обмен репликами, я взглянула на свои коленки и обнаружила, что они ободраны в кровь и припорошены пылью. К тому времени мой шок прошел, и я, уже достигнув самого дна малодушного смущения, заплакала. Чем больше усилий я прилагала, чтобы справиться с судорогами, сжимавшими мое горло, тем сильнее они становились. Из-под моих больших очков в пластмассовой оправе хлынули слезы.

– Ах что б тебя... – услышала я, как пробормотал парень в майке. Тяжко вздохнув, он подошел к собакам и взял их за ошейники. – Ну, пошли, обормоты. – Животные послушно потрусили за ним, живо семеня по обеим сторонам от него, точно проходили отбор на выставку элитных собак штата.

Темноволосый парень снова обратил свое внимание на меня, и его голос смягчился.

– Ну-ну... все в порядке. Не плачь, зайка.

Он выдернул из своего заднего кармана носовой платок и принялся вытирать мне лицо. Ловко промокнув глаза и нос, он велел высморкаться. От платка, плотно прижатого к моему носу, исходил едкий запах мужского пота. В то время мужчины всех возрастов в заднем кармане джинсов носили красный носовой платок. Я была свидетелем того, как платки использовали в качестве сита, фильтра для кофе, маски от пыли, а однажды – и в качестве детского подгузника.

– Никогда не убегай от собак. – Мальчишка убрал платок в задний карман. – Как бы ни было страшно. Просто отведи глаза в сторону и очень медленно уходи, поняла? И еще громко, с угрозой крикни: «Фу».

Глядя в его озабоченное лицо, я шмыгнула носом и кивнула. На его губах играла такая улыбка, от которой у меня сладко затрепетало под ложечкой, а пальцы в кроссовках поджались сами собой.

Чтобы быть по-настоящему красивым, ему не хватало какой-то малости. Черты его лица были излишне резкими и броскими. Переносица слегка искривлена на месте перелома. Зато нельзя было оторвать взгляда от его волнующей, чуть заметной улыбки и голубых-преголубых глаз, которые казались еще ярче на фоне вызолоченной солнцем кожи и спутанной шевелюры блестящих, как мех норки, волос.

– Этих собак нечего бояться, – продолжал он. – Вид уних, правда, устрашающий, но на моей памяти они еще никого не покусали. Вставай.

Потянув за руку, он поставил меня в вертикальное положение. Коленки у меня горели огнем. Но, оглушенная бешеным стуком своего сердца, я почти не чувствовала боли. Парень крепко сжимал мою руку, его пальцы были сухими и теплыми.

– Ты где живешь? – спросил он. – Это вы вселяетесь в новый трейлер внутри нового кольца?

– Угу. – Я смахнула с подбородка непрошеную слезу.

– Харди... – сладким вкрадчивым голоском пропела светловолосая девочка. – Она уже в порядке. Пойдем, проводишь меня. Я хочу кое-что тебе показать у себя в комнате.

Харди. Вот как его звали. Все еще стоя ко мне лицом, он опустил глаза в землю. Девочка не могла видеть затаившейся в уголках его губ усмешки. Он, судя по всему, хорошо представлял себе, что такое она собирается ему показать.

– Не могу, – весело ответил он. – Нужно позаботиться о крошке.

Мне не понравилось, что обо мне отозвались как о ребенке, едва начавшем ходить, по мое раздражение мигом сменилось ликованием от того, что мне было отдано предпочтение перед блондинкой. Хотя я совершенно не понимала, отчего это он не ухватился за ее приглашение пойти с ней.

Нельзя сказать, чтобы я была некрасива в детстве, но и к таким детям, на которых заглядываются, как на картинку, не относилась. От отца-мексиканца я унаследовала темные волосы, тяжелые брови и рот, который, по моему мнению, вдвое больше того, что нужно. От мамы же мне достались худощавое телосложение и светлые глаза, но только не цвета морской волны, как у нее, а карие. Мне ужасно хотелось, чтобы и у меня была такая же, как у мамы, кожа цвета слоновой кости и ее светлые волосы, но папина смуглость победила.

Я не пыталась преодолеть свою застенчивость и носила очки. Никогда не выделялась из толпы. Предпочитала не быть на виду. И лучше всего чувствовала себя, когда оставалась одна с книгой. Все это, а также хорошие оценки в школе не оставляли мне ни малейшего шанса завоевать авторитет среди сверстников. Отсюда напрашивается вывод: мальчики вроде Харди никогда не обратят на меня внимания.

– Идем со мной, – позвал он, направляясь к желтовато-коричневому четырнадцатифутовому трейлеру с бетонными ступеньками сзади. В походке Харди было что-то преувеличенно важное, придававшее ему вид самодовольного пса – обитателя свалки.

Я осторожно последовала за ним, представляя, как рассердилась бы мама, если бы узнала, что я пошла с незнакомым человеком.

– Это твой? – спросила я, утопая ногами в хрусткой бурой траве на пути к фургону.

– Я живу здесь с мамой, двумя братьями и сестрой, – ответил он через плечо.

– Многовато народу для четырнадцатифутового дома, – заметила я.

– Да, многовато. Я скоро должен переехать: здесь для меня нет места. Мама говорит, я так быстро расту, что скоро разнесу стены.

Мысль о том, что этому созданию еще предстоит расти вызывала почти опасение.

– И много тебе еще расти? – поинтересовалась я.

Парень, издав смешок, приблизился к крану, от которого тянулся пыльный серый садовый шланг. Несколькими проворными движениями открутив его, он пустил воду и взял шланг.

– Не знаю. Я уже почти всю свою родню перерос. Сядь-ка на нижнюю ступеньку и вытяни ноги.

Я повиновалась и опустила глаза на свои тощие икры, разглядывая темный детский пушок на ногах. Несколько раз я пробовала их брить, но эта процедура еще не вошла у меня в привычку. Я не могла не сравнить свои ноги с ногами светловолосой девочки, и меня захлестнула жаркая волна смущения.

Подступив ко мне со шлангом, Харди присел на корточки и предупредил:

– Возможно, чуть-чуть пощиплет, Либерти.

– Ничего, я... – Недоговорив, я от изумления выпучила глаза: – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он чуть заметно улыбнулся:

– Твое имя написано у тебя сзади на ремне.

В тот год были популярны именные ремни, и я упросила маму заказать один такой для меня. Мы с ней выбрали светло-розовый кожаный ремень, где было красным цветом вытеснено мое имя.

Я резко вдохнула: Харди пустил на мои колени струю тепловатой воды, смывая с них кровь и песок. Это оказалось больнее, чем я ожидала, особенно когда он провел большим пальцем по нескольким застрявшим частичкам гравия, пытаясь отлепить их от моей распухшей коленки. Я поморщилась, он пробормотал что-то успокаивая меня, а затем заговорил, чтобы отвлечь:

– Сколько тебе лет? Двенадцать?

– Почти пятнадцать.

Его голубые глаза заблестели.

– Что-то ты маленькая для пятнадцати лет.

– Ничего не маленькая, – возмутилась я. – Я в этом году в девятый класс перехожу. А тебе сколько лет?

– Семнадцать.

Уловив в его ответе насмешку, я вся подобралась, но, встретившись с Харди взглядом, заметила в его глазах озорные искорки. Никогда еще мне не доводилось испытывать на себе такое сильное обаяние, такое тепло и интерес ко мне со стороны другого человеческого существа. Все это, смешиваясь, рождает невысказанный вслух вопрос, который повисает в воздухе.

Такое случается, возможно, пару раз в жизни. Встречается тебе посторонний человек, и ты понимаешь, что тебе во что бы то ни стало нужно знать об этом человеке все.

– Сколько у тебя братьев и сестер? – спросил он.

– У меня никого нет. Я живу с мамой и ее бойфрендом.

– Завтра, если получится, я приведу к тебе познакомиться свою сестру Ханну. Она познакомит тебя с местными ребятами и расскажет, от кого держаться подальше. – Харди перестал лить воду на мои колени, которые теперь были розовыми и сияли чистотой как новенькие.

– А та девочка, с которой ты только что разговаривал? От нее нужно держаться подальше?

Мимолетная улыбка.

– Это Тамрим. Да, держись от нее подальше. Она не очень-то жалует других девчонок. – Он отошел выключить воду, а потом вернулся и встал рядом, возвышаясь надо мной, сидящей на ступеньке. Темно-каштановые волосы Харди упали ему на лоб. Мне захотелось откинуть их назад. Захотелось дотронуться до него, но то был не чувственный порыв, а удивление.

– Ну что, теперь домой? – спросил Харди, протягивая мне руку. Наши ладони встретились. Он поднял меня и, прежде чем отпустить, убедился, что я твердо стою на ногах.

– Пока нет. У меня поручение. Надо отнести чек мистеру Сэдлеку. – Я пощупала свой задний карман, проверяя, на месте ли чек.

Услышав это имя, Харди хмуро сдвинул свои темные брови.

– Я с тобой.

– Не надо, – ответила я, хотя его предложение вызвало во мне волну робкого восторга.

– Нет, пойду. Не следовало твоей маме посылать тебя в контору одну.

– Не понимаю почему.

– Поймешь, когда его увидишь. – Харди взял меня за плечи и внушительно проговорил: – Если тебе когда-нибудь понадобится зачем-либо пойти к Луису Сэдлеку, позови меня.

От его рук по моим плечам распространялось электричество. Я ответила, слегка задыхаясь:

– Мне не хотелось бы затруднять тебя.

– Ты меня этим не затруднишь. – Он еще с минуту продолжал смотреть на меня с высоты своего роста, а потом отступил на шаг.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, – отозвалась я.

– Черт. – Он покачал головой и с язвительной ухмылкой ответил: – Никакой я не милый. Но и во всех остальных случаях, не связанных с питбулями мисс Марвы и Сэдлеком, за тобой должен кто-то присматривать.

Мы тронулись вдоль главной дороги. Подлаживаясь под меня, Харди делал короткие шажки. Когда же мы наконец стали попадать в ногу, я внезапно ощутила глубокое внутреннее удовлетворение. Вот так, бок о бок с ним, я могла бы идти вечно. Только считанное количество раз в моей жизни случались моменты, которые я проживала с такой полнотой, без затаившегося где-то ощущения одиночества.

Когда я снова заговорила, собственный голос показался мне каким-то томным, как будто мы лежали в сочной траве в тени дерева.

– А почему ты говоришь, что ты не милый?

Тихий горестный смешок.

– Потому что я нераскаявшийся грешник.

– И я тоже. – Это было, разумеется, неправдой, но если этот мальчик оказался нераскаявшимся грешником, то я тоже хотела быть такой.

– Нет, ты не такая, – сказал он с ленивой уверенностью.

– Как ты можешь это утверждать, когда не знаешь меня?

– Сужу по твоему виду.

Я бросила на него взгляд исподтишка. Меня так и подмывало спросить, что еще он заключил по моему виду, но побоялась, что и так уже знаю это. Растрепанные волосы, собранные в хвост, скромная длина моих шорт, большие очки и невыщипанные брови... в картину необузданных мальчишеских фантазий это, само собой, не вписывалось. Я решила переменить тему.

– А что, мистер Сэдлек такой противный? – спросила я. – Поэтому мне не следует ходить к нему одной?

– С тех пор, как эта стоянка трейлеров лет пять назад перешла к нему в наследство от родителей, он здесь женщинам проходу не даст, домогается каждой, которая только встречается ему на пути. Раз или два пытался приставать к моей матери, так я сказал ему: еще одно поползновение, и от него останется одно большое мокрое место отсюда и до самого Шугар-Ленда, уж я об этом позабочусь.

Я ни минуты не усомнилась в серьезности его заявления. Несмотря на свой юный возраст, Харди был достаточно рослым, чтобы здорово отметелить кого угодно.

Мы достигли красного кирпичного хозяйского дома, цеплявшегося к засушливому плоскому участку, как олений клещ. На стене, обращенной к главной дороге, была прибита большая черно-белая вывеска, возвещавшая: ПЕРЕДВИЖНЫЕ ДОМА РАНЧО БЛУБОННЕТ. Из-за вывески по бокам торчали пучки выцветших пластмассовых люпинов[1]. Вдоль по обочине дороги, как раз перед вывеской, тянулась процессия изрешеченных пулями садовых фигур розовых фламинго.

Мне тогда еще предстояло узнать, что некоторые обитатели прицепов, в том числе и сам мистер Сэдлек, имеют обыкновение ходить на соседское поле, чтобы попрактиковаться в стрельбе. Они палили в садовые фигуры фламинго, которые при каждом попадании качались и прогибались назад. Когда же какой-нибудь из фламинго превращался в бесполезное решето, его из стратегических соображений помещали у главного входа на стоянку как наглядное свидетельство меткости местных жителей.

В маленьком боковом окошке у входной двери висела табличка «ОТКРЫТО». Ободряемая надежным сопровождением Харди, я подошла к двери, предварительно постучалась и толкнула ее.

Уборщица-латиноамериканка драила пол у входа. Из кассетника в углу вырывались задорные, в ритме польки, звуки техасской музыки. Уборщица, подняв на нас глаза, быстро затараторила по-испански:

– Cuidado, el piso es mojado.

По-испански я знала всего несколько слов, а потому, совершенно не понимая, что она хочет сказать, виновато покачала головой. Но Харди не замедлил с ответом.

– Gracias, tendremos cuidados. – Он положил ладонь мне на спину. – Осторожно, пол мокрый.

– Ты говоришь по-испански? – слегка удивилась я. Его темные брови приподнялись.

– А ты нет?

Я сконфуженно покачала головой. Тот факт, что я вопреки происхождению не говорю на языке своего отца, у всех всегда вызывал смутное удивление.

В дверях конторы возникла высокая, тяжеловесная фигура. Луис Сэдлек на первый взгляд казался привлекательным мужчиной. Однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это лишь остатки былой красоты: на его лице и на теле лежала печать разложения – следствие привычки потворствовать своим слабостям. Полосатую ковбойку он носил навыпуск, пытаясь скрыть складку на талии. Ткань на его штанах выглядела дешевым полиэстером, однако сапоги были сшиты из окрашенной в синий цвет змеиной кожи. Ровные, правильные черты его лица портили багровые отеки вокруг шеи и на щеках.

Сэдлек посмотрел на меня с небрежной заинтересованностью, и его губы растянулись в сальной улыбочке. Сначала он обратился к Харди:

– Что за черномазенькая?

Краем глаза я увидела, как девушка-уборщица насторожилась и перестала тереть пол. Ей, наверное, достаточно часто приходилось слышать это слово в свой адрес, чтобы понимать, что оно значит.

Заметив, как Харди стиснул зубы и сжал кулаки, я поспешила заговорить:

– Мистер Сэдлек, я...

– Нe называйте ее так, – сказал Харди таким тоном, что мне стало не по себе.

Они с Сэдлеком твердо смотрели друг на друга с почти осязаемой враждебностью. Мужчина, уже давно переживший свой расцвет, и мальчишка, который еще не вступил в эту пору. Но завяжись драка, сомнений в ее исходе у меня не было.

– Я Либерти Джонс, – сказала я, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. – Мы с мамой въезжаем в новый трейлер, – Я выудила из заднего кармана конверт и протянула его Сэдлеку. – Она просила меня передать вам.

Сэдлек взял у меня конверт и спрятал его в карман рубашки, неспешно ощупывая меня взглядом с головы до ног.

– Диана Джонс – твоя мама?

– Да, сэр.

– Как это у такой женщины родилась такая смуглая девчонка? Должно быть, у тебя отец мексиканец.

– Да, сэр.

Сэдлек, презрительно усмехнувшись, покачал головой. По его лицу снова поползла улыбка.

– Скажи своей маме, чтобы в следующий раз сама занесла чек за ренту. Скажи ей, мне нужно кое о чем с ней потолковать.

– Хорошо. – Торопясь как можно скорее отделаться от него, я потянула Харди за неподатливую руку. В последний раз бросив на Луиса Сэдлека угрожающий взгляд, Харди наконец последовал за мной к двери.

– Зря ты, девочка, водишься с такими, как Кейтсы, – бросил Сэдлек нам вслед. – От них одни неприятности. И Харди – худший из всех.

Пообщавшись с ним лишь минуту, я чувствовала себя так, словно погрузилась по уши в кучу мусора. Обернувшись, я с изумлением посмотрела на Харди.

– Вот придурок, – сказала я.

– Да уж.

– А у него жена и дети есть?

Харди покачал головой:

– Насколько я знаю, он дважды разведен. Некоторые женщины в городе его как будто считают завидным женихом. Так, глядя на него, не скажешь, но кое-какие деньжата у него водятся.

– Доходы от стоянки трейлеров?

– Да, и еще кое-какой побочный бизнес, а может, и не один.

– Какой побочный бизнес?

Харди невесело рассмеялся:

– Лучше тебе не знать.

В задумчивом молчании мы подошли к перекрестку внутри нового кольца. Теперь, с наступлением вечера, сквозь тонкие стены фургонов наружу просачивались голоса и звуки работающих телевизоров, запахи готовящейся еды. Белое солнце, медленно истекая кровью, легло на линию горизонта, постепенно пропитывая все небо насквозь пурпуром, оранжевыми и малиновыми тонами.

– Здесь? – спросил Харди, останавливаясь перед нашим белым прицепом с аккуратной окантовкой из алюминия.

Я кивнула, не дожидаясь, пока в окне кухоньки появится абрис маминого профиля.

– Да, здесь, – с облегчением подтвердила я. – Спасибо.

Я стояла, глядя на Харди снизу вверх сквозь свои очки в коричневой оправе, а он протянул руку и откинул выбившуюся из моего хвоста прядь волос. Огрубелый кончик его пальца с жесткой нежностью прошелся по моим волосам, как щекочущее прикосновение шершавого кошачьего языка.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь? – сказал он, разглядывая меня. – Сычика-эльфа.

– Такого не бывает, – сказала я.

– Бывает. Они водятся в основном на юге в долине реки Рио-Гранде. Но нет-нет да и доберется какой-нибудь сычик до наших краев. Я одного такого видел. – Харди, раздвинув большой и указательный пальцы, показал расстояние в пять дюймов. – Они вот такусенькие. Прелестные такие маленькие птички.

– Я не маленькая, – запротестовала я.

Харди улыбнулся. На меня легла его тень, закрывая глаза от слепящих лучей заходящего солнца. Я чувствовала внутри какое-то незнакомое волнение. Хотелось шагнуть в эту тень глубже, так чтобы прикоснуться к его телу, ощутить на себе его руки.

– А Сэдлек, знаешь ли, был прав, – проговорил Харди.

– Насчет чего?

– От меня одни неприятности.

Я это знала. Это знали мое разбушевавшееся сердце, мои подгибающиеся колени и тело, по которому разливалось тепло.

– Я люблю неприятности, – выдавила из себя я, и в воздухе тут же заклубился его смех.

Широко, грациозно шагая, он двинулся прочь, постепенно превращаясь в одинокий темный силуэт. Я вспомнила его сильные руки, которые почувствовала, когда он поднимал меня с земли. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду. В сведенном судорогой горле запершило, как после ложки теплого меда.

Закат завершился длинной расщелиной в небе на горизонте, через которую проникал свет, будто небо – огромная дверь, приоткрыв которую Господь бросает на Землю последний взгляд. «Спокойной ночи, Уэлком», – сказала я про себя и вошла в фургон.

Глава 2

Дома приятно пахло новой пластмассой и новым ковровым покрытием. Это был четырнадцатифутовый прицеп с двумя спальнями и забетонированным патио позади. Мне разрешили самой для своей комнаты выбрать обои – букетики розовых роз с вплетенными в них синими ленточками по белому полю. Мы никогда прежде не жили в доме на колесах и до переезда в Уэлком снимали дом в Хьюстоне.

Мамин друг Флип, как и прицеп, был новым приобретением Он получил это прозвище благодаря привычке постоянно перескакивать с одного телеканала на другой[2], что поначалу не беспокоило, но некоторое время спустя стало просто бесить. В присутствии Флипа смотреть передачу дольше пяти минут было невозможно.

Я так никогда и не поняла, зачем мама пустила его к нам жить: Флип абсолютно ничем не отличался от ее остальных любовников. Он напоминал дружелюбного огромного ленивого пса-симпатягу с наметившимся пивным брюшком, с лохматыми длинными патлами на шее и безмятежной улыбкой. С самого первого дня мама содержала его на свою зарплату рецепционистки в местной компании, занимающейся проверкой полноценности права собственности на недвижимость. Флип же никогда не работал, и хоть никаких возражений против работы не имел, мысль о том, чтобы ее искать, вызывала в нем стойкое отвращение – обычное дело среди реднеков[3].

Но Флип все равно мне нравился, потому что мог рассмешить маму. Звуки ее ускользающего смеха были очень дороги мне. Если б только можно было поймать ее смех, заключить его в керамический сосуд и хранить там вечно!

Я вошла в дом. Флип валялся на диване с пивом, а мама расставляла банки в кухонном шкафу.

– Привет, Либерти, – приветствовал меня Флип.

– Привет, Флип. – Я прошла в кухню, чтобы помочь матери. Ее гладкие светлые волосы сияли, освещенные дневной лампой. Мама была блондинкой с тонкими чертами лица, загадочными зелеными глазами и трогательным ртом. О ее поразительном упрямстве намекала лишь резкая, четкая линия подбородка, заостренного, как нос старинного корабля.

– Либерти, ты отдала чек мистеру Сэдлеку?

– Да. – Взяв пакеты с пшеничной и кукурузной мукой и сахаром, я убрала их в буфет. – Мам, он конченый придурок. Обозвал меня черномазой.

Мама резко развернулась ко мне лицом. Ее глаза метали молнии, лицо пошло красными пятнами.

– Вот скотина! – воскликнула она. – Надо же! Флип, ты слышал, что говорит Либерти?

– Нет.

– Он назвал мою дочь черномазой.

– Кто?

– Луис Сэдлек. Управляющий ранчо. Флип, оторви наконец от дивана свою задницу и пойди поговори с ним. Сейчас же! Скажи, что если он еще хоть раз сделает это...

– Милая, сейчас это слово уже ничего такого не означает, – запротестовал Флип. – Так уже все говорят. Без всякой задней мысли.

– Не смей оправдывать его! – Мама обняла и прижала меня к себе, словно бы защищая. Удивленная ее бурной реакцией (ведь меня, в конце концов, так обзывали не в первый раз и, уж конечно, не в последний), я еще с минуту оставалась в ее объятиях, а потом высвободилась.

– Да я не переживаю, мам, – сказала я.

– Всякий, кто так говорит, доказывает лишь, что сам он тупая скотина, – отчеканила она. – В мексиканцах ничего дурного нет. Ты сама знаешь. – Мама огорчилась за меня больше, чем я.

Я всегда остро сознавала, что не похожа на маму. Стоило нам с ней где-нибудь появиться, как нас начинали с любопытством разглядывать. Мама беленькая, словно ангелочек, а я – черноволосая, явно из латиносов. Я уже давно смирилась с этим. Быть мексиканкой наполовину – все равно что быть ею на сто процентов. А потому меня неизбежно будут обзывать черномазой, хотя я коренная американка и Рио-Гранде толком не видела.

– Флип, – не унималась мама, – ты идешь или нет?

– Не надо, – сказала я, жалея, что рассказала ей. Трудно было представить себе, как это Флип будет утруждаться из-за того, что явно считает ерундой.

– Милая, – запротестовал Флип, – не вижу смысла ссориться с хозяином в первый же день...

– Смысл в том, что ты должен быть мужиком и постоять за мою дочь. – Мама метнула в него гневный взгляд. – Я сама сделаю это, черт возьми.

С дивана донесся протяжный страдальческий стон, но никакого движения, кроме нажатия большим пальцем на кнопку пульта дистанционного управления, не последовало.

Я забеспокоилась:

– Мам, ну не надо. Флип прав, это ничего такого не значило. – Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что маму следует держать от Луиса Сэдлека подальше.

– Ничего, я быстро, – с каменной непреклонностью сказала мама, разыскивая свою сумочку.

– Мам, ну пожалуйста, ну я прошу тебя. – Я лихорадочно пыталась придумать способ отговорить ее от этой затеи. – Пора ужинать. Я хочу есть. Я действительно ужасно хочу есть. Давай поедим, а? Давайте разведаем, где в городе кафетерий. – Я знала, что все взрослые, в том числе и мама, любят ходить в кафетерий.

Мама, остановившись, взглянула на меня. Ее лицо смягчилось.

– Ты же терпеть не можешь питаться в кафетерии.

– А я стала входить во вкус, – не сдавалась я. – Мне уже нравится есть с подносов с разными отделениями. – Заметив обозначившуюся на ее лице улыбку, я прибавила: – Если повезет, сегодня для пожилых будут скидки, и нам удастся накормить тебя за полцены.

– Ах ты, нахалка! – воскликнула мама, внезапно расхохотавшись. – Да я чувствую себя пожилой после переезда. – Решительно войдя в большую комнату, она выключила телевизор и заслонила собой гаснущий экран. – Флип, подъем.

– Я же пропущу «Рестлингманию», – запротестовал он, садясь на диване. Его косматые патлы с одной стороны примялись от лежания на подушке.

– Ничего, от начала до конца ты все равно ее не посмотришь, – сказала мама. – Немедленно вставай, Флип... а не то я спрячу от тебя пульт на целый месяц.

Тяжко вздохнув, Флип поднялся с дивана.

На следующий день я познакомилась с сестрой Харли Ханной, на год младше меня, но почти на целую голову выше. У нее были по-атлетически длинные руки и ноги – характерная для всех Кейтсов черта. Она была скорее яркой, чем красивой.

Все Кейтсы были физически развитыми, любили соревнования и озорные выходки – полная мне противоположность. Ханну, единственную дочь в семье, приучили ничего не бояться и не жалея головы ввязываться в любую авантюру, какой бы невероятной она ни представлялась. Подобное безрассудство вызывало во мне восхищение, хотя сама я была далека от этого. Ханна наставляла меня, что там, где жизнь лишена приключений, их нужно искать.

Своего старшего брата Ханна просто обожала и говорить о нем любила почти так же, как я любила о нем слушать. Она сообщила, что Харди закончил учебу в прошлом году, но встречался со старшеклассницей по имени Аманда Татум. Девчонки за ним бегали уже с двенадцати лет. Харди занимался изготовлением и починкой колючей проволоки для местных фермеров и оплатил в рассрочку мамин пикап. До того как порвать какие-то там коленные связки, он играл защитником в футбольной команде, а дистанцию в сорок ярдов преодолевал за 4,5 секунды. Он умел подражать почти любой, какую ни назови, птице в Техасе от синицы до дикой индейки. И по-доброму относился к Ханне и двум своим младшим братьям.

Ханну, имеющую такого брата, как Харди, я считала самой счастливой девчонкой на свете. Я завидовала ей, несмотря на нужду, в которой жила их семья. Быть единственным ребенком мне никогда не нравилось. Всякий раз, как меня приглашали на обед в дом каких-нибудь друзей, я ощущала себя пришельцем на чужой земле, примечала, что и как делается, жадно ловила каждое сказанное слово. Наша с мамой жизнь текла скучно и однообразно, и, хоть мама уверяла, будто два человека это тоже семья, мне это казалось ненормальным.

Я всегда тосковала по настоящей полноценной семье. Все мои знакомые общались с дедушками и бабушками, троюродными и четвероюродными братьями и сестрами и даже с совсем дальними родственниками, с которыми раза два в год собирались вместе. Я своих родственников не знала. Папа, как и я, был единственным ребенком, а его родители умерли. Их род Хименесов из поколения в поколение жил в округе Либерти. Собственно, так я и получила свое имя – я родилась в городе Либерти, что на северо-востоке от Хьюстона. Хименесы обосновались там еще в девятнадцатом веке, когда мексиканские территории стали доступны для поселенцев. Позже Хименесы переименовали себя в Джонсов, и кто-то умер, а кто-то, распродав владения, переехал.

Таким образом, родственники у нас оставались только с маминой стороны. Но каждый раз, как я спрашивала ее о них, она замыкалась в себе и отмалчивалась, а порой резко обрывала меня, отсылая пойти погулять. Как-то после этого я даже видела, как она плакала, сидя на кровати и ссутулив плечи, словно под тяжестью какого-то невидимого груза. Больше я ее о родственниках не расспрашивала. Но ее девичья фамилия была мне известна – Труитт. Интересно, думала я, знают ли Труитты о моем существовании.

Больше всего, однако, меня интересовало, что такого натворила мама, что ее собственная семья от нее отвернулась.

Невзирая на мои опасения, Ханна настаивала, чтобы я пошла познакомиться с мисс Марвой и ее питбулями. Не помогли даже мои уверения, что я из-за этих собак от страха чуть жизни не лишилась.

– Тебе лучше подружиться с ними, – предупредила Ханна. – Они еще раз могут вырваться и выбежать за ворота, но, уже познакомившись с тобой, тебя не тронут.

– Хочешь сказать, они съедают только посторонних?

Свою трусость в данных обстоятельствах я считала вполне обоснованной, но Ханна только закатила глаза:

– Не будь трусихой, Либерти.

– Ты знаешь, чем грозит собачий укус? – с возмущением спросила я ее.

– Нет.

– Кровопотерей, повреждением нерва, столбняком, бешенством, инфекцией, ампутацией...

– Ужас, – восхищенно отозвалась Ханна.

Мы шли по главной дороге стоянки, поднимая кроссовками облачка пыли и расшвыривая камешки. Наши непокрытые головы нещадно палило солнце, оставляя в местах проборов тонкие полоски ожогов. Когда мы приблизились к участку Кейтсов, я увидела Харди. Он мыл свою старую синюю машину, и его голая спина и плечи блестели, точно новенькое пенни. На нем были джинсовые шорты, вьетнамки и «авиаторские» солнечные очки. Он улыбнулся, на его загорелом лице сверкнули белые зубы, и у меня где-то в солнечном сплетении сладко заныло.

– Привет, – поздоровался Харди. Он смывал с машины хлопья мыльной пены, слегка прикрывая большим пальцем выходное отверстие шланга, чтобы увеличить напор. – Что думаете делать?

Ханна ответила за нас обеих:

– Я хочу, чтобы Либерти подружилась с питбулями мисс Марвы, но она боится.

– Ничего не боюсь, – возразила я, слукавив, но уж очень мне не хотелось выставлять себя перед Харди трусихой.

– Ты же только что расписывала, к чему может привести собачий укус, – заметила Ханна.

– Это еще не значит, что я боюсь, – защищалась я. – Это значит, что я просто хорошо информирована.

Харди предостерегающе посмотрел на сестру:

– Ханна, нельзя принуждать человека к такому делу, пока он не готов. Пусть Либерти сама решит, когда сделать это.

– Я хочу сейчас, – настаивала я, в угоду собственной гордости игнорируя всякий здравый смысл.

Харди отошел в сторону завернуть кран шланга, затем снял с располагавшейся рядом вешалки для белья белую футболку и натянул се на себя.

– Я с вами. Мисс Марва тут все ходила за мной, упрашивала, чтобы я отвез кое-какие ее работы в картинную галерею.

– Она художница? – поинтересовалась я.

– О да, – ответила Ханна. – Мисс Марва рисует люпины. У нее здорово получается, правда, Харди?

– Да, – подтвердил он, тихонько дернув сестру за одну из косичек.

Я наблюдала за Харди и ощущала все ту же непонятную тоску, что и раньше при встрече с ним. Хотелось стать к нему поближе, почувствовать запах его кожи под выцветшей джинсовой тканью.

Когда Харди заговорил со мной, его голос, как мне показалось, чуть изменился.

– Как твои коленки, Либерти? Болят?

Я молча отрицательно помотала головой, в ответ на проявленный им интерес чуть не задрожав, словно потревоженная гитарная струна.

Он протянул ко мне руку и, помедлив мгновение, снял с моего обращенного к нему лица очки в коричневой оправе. Линзы, как всегда, были грязные и залапанные.

– Как ты через них что-то еще видишь? – удивился он. Я пожала плечами и улыбнулась, глядя на притягательное расплывчатое пятно его лица надо мной.

Харди протер стекла краем своей футболки и, прежде чем вернуть мне, придирчиво осмотрел их.

– Ну, пойдемте, провожу вас к мисс Марве. Интересно посмотреть, как она встретит Либерти.

– Она добрая? – Я двинулась по правую сторону от него, а Ханна – по левую.

– Добрая, если ты ей нравишься, – ответил Харди.

– А старая? – спросила я, вспоминая злобную тетку у нас в Хьюстоне, которая гонялась за мной с палкой, если моя нога наступала на ее тщательно возделываемый палисадник. Не очень-то я любила стариков. Те немногие, которых я знала, были либо вредные и неповоротливые, либо хлебом не корми обожали поговорить о своих болячках.

Вопрос рассмешил Харди.

– Точно не знаю. Сколько ее помню, ей все пятьдесят девять.

Пройдя четверть мили по дороге, мы подошли к трейлеру мисс Марвы, который я узнала бы и без посторонней помощи: с заднего двора за оградой из рабицы доносился лай двух дьявольских отродий. Они чуяли, что я иду. Мне тут же сделалось не по себе, по спине пробежал холодок, тело покрылось испариной, а сердце так оглушительно стучало, что я ощущала его биение даже в своих покрытых ссадинами коленках.

Я остановилась как вкопанная, и Харди, задержавшись, насмешливо улыбнулся:

– Либерти, не из-за тебя ли собаки так разошлись?

– Они не могут учуять страх, – ответила я, прикованная взглядом к углу обнесенного оградой двора, где рвались и метались с пеной у рта питбули.

– Ты же вроде говорила, что не боишься собак, – сказала Ханна.

– Обычных – не боюсь. Но злые бешеные питбули – совсем другое.

Харди рассмеялся. Он положил свою теплую руку мне на шею сзади и, успокаивая, сжал ее.

– Пойдем к мисс Марве. Она тебе понравится. – Харди снял солнечные очки и обратил на меня улыбающиеся голубые глаза. – Обещаю.

В фургоне сильно пахло табачным дымом, цветочной водой и еще чем-то вкусным из духовки. Казалось, каждого квадратного дюйма жилища коснулась рука художника. Расписанные вручную вентиляторы в крыше, сплетенные из акриловой пряжи крышки матерчатых коробок, рождественские узоры, вязаные коврики и всех размеров и форм холсты без рам с изображениями люпинов.

Посреди всего этого хаоса стояла полная маленькая женщина с начесом-муравейником идеальной формы. Волосы были выкрашены в какой-то красноватый цвет, аналогов которого я никогда не встречала в природе. Лицо женщины покрывала сетка мелких и глубоких морщин, которые находились в постоянном движении, подстраиваясь под ее оживленную мимику. Взгляд был живой и настороженный, как у ястреба. Мисс Марва, может, и была старой, но уж неповоротливой ее точно не назовешь.

– Харди Кейтс, – проскрежетала она огрубевшим от никотина голосом, – я ждала, что ты заберешь мои картины два дня назад.

– Да, мэм, – кротко сказал Харди.

– Ну, мальчик мой, и что ты скажешь в свое оправдание?

– Я был очень занят.

– Если уж заявляешься с опозданием, Харди, то потрудись хотя бы изобрести нестандартное объяснение. – Ее внимание переключилось на нас с Ханной. – Ханна, что это за девочка с тобой?

– Это Либерти Джонс, мисс Марва. Они с мамой только что въехали в новый трейлер внутри новой дороги.

– Вы с мамой вдвоём? – спросила мисс Марва, поджав рот, словно только что проглотила горсть жареных пикулей.

– Нет, мэм. С нами еще мамин друг. – Поощряемая расспросами мисс Марвы, я рассказала все о Флипе, о том, что он вечно переключает телевизор с одного канала на другой, о том, что мама овдовела, и о том, что я пришла заключить мир с питбулями после того, как они, убежав из-за ворот, до смерти напугали меня.

– Негодники, – без выражения проговорила мисс Марва. – От них больше беспокойства, чем толку. Но они нужны мне для компании.

– А чем вас не устраивают кошки? – спросила я.

Мисс Марва решительно покачала головой:

– Я давно отказалась от кошек. Кошки привязываются к месту, собаки – к людям.

Мисс Марва, слегка подталкивая, повела нас троих в кухню и перед каждым поставила тарелку с большущим куском торта «Красный бархат». Харди с набитым ртом сообщил мне, что мисс Марва готовит лучше всех в Уэлкоме. По его словам, торты и пирожные мисс Марвы каждый год выигрывали трехцветную ленточку на выставке в округе, пока руководство не попросило ее отказаться от участия, чтобы дать другим шанс на победу.

Такого вкусного торта «Красный бархат», как у мисс Марвы, я никогда не пробовала. На пахте, с какао и добавлением красных пищевых красителей, он горел, как красный светофор, а сверху был покрыт слоем крема толщиной с дюйм.

Мы поглощали этот торт, как голодные волки, и, подбирая крошки, так яростно скоблили вилками желтые тарелки, что чуть не сковырнули с них слой. Я еще чувствовала во рту сладкий вкус крема, когда мисс Марва подвела меня к банке с собачьими печеньями, стоявшей на краю кухонной стойки.

– Отнеси пару печений собакам, – проинструктировала меня она, – и скорми их им через ограду. Покормишь их – они мигом к тебе проникнутся.

Я с трудом сглотнула. Торт в желудке разом превратился в кирпич. Видя выражение моего лица, Харди тихо сказал:

– Не бойся.

Перспектива оказаться лицом к лицу с питбулями не очень-то вдохновляла, но если это обещало еще несколько минут рядом с Харди, то я и к стаду разбушевавшихся лонгхорнов вышла бы. Запустив руку в банку, я взяла два печенья в форме косточки, которые в моей влажной ладони сразу же стали липкими. Ханна осталась в прицепе помочь мисс Марве сложить ее работы в коробку, принесенную из винного магазина.

Как только Харди подвел меня к воротам, воздух наполнился сердитым лаем. Собаки скалили зубы и рычали, прижав уши к пулевидным головам. Кобель был черно-белым, а сука желтовато-коричневой. Интересно, недоумевала я, неужели их так тянет изводить меня, что они ради этого даже покинули тень возле трейлера.

– А они не вырвутся из-за ограды? – спросила я, держась так близко к Харди, что он почти спотыкался об меня. Энергия собак била фонтаном. Они так неистовствовали, что казалось, хотели перепрыгнуть через ворота.

– Ни за что, – с ободряющей уверенностью сказал Харди. – Я сам делал эти ворота.

Я с опаской покосилась на разъяренных собак.

– Как их зовут? Псих и Киллер?

Харди покачал головой:

– Кекс и Твинки[4].

Я от изумления раскрыла рот:

– Шутишь.

По губам Харди пробежала улыбка.

– Нисколько.

Если мисс Марва дала им имена десертов, пытаясь придать привлекательности, то ее надежды не оправдались. Глядя на меня, собаки истекали слюной и клацали зубами, точно перед связкой сосисок.

Тоном, не допускающим возражений, Харди приказал им замолчать и вести себя прилично, если они не хотят неприятностей, а также сесть. Последняя команда была выполнена лишь частично: Кекс с неохотой опустил зад на землю, а Твинки с вызывающим неповиновением осталась стоять. Тяжело дыша и открыв пасти, парочка смотрела на нас глазами, похожими на черные пуговицы.

– А теперь, – начал Харди, – протяни на ладони печенье черному псу. В глаза ему не смотри. И не делай резких движений.

Я переложила печенье в левую ладонь.

– Ты левша? – спросил Харди с дружеским интересом.

– Нет. Но если эту руку откусят, то останется правая, чтобы писать.

Низкий смешок.

– Тебя не укусят. Смелее.

Я остановила взгляд на блошином ошейнике на шее у Кекса и начала протягивать руку с печеньем к железной сетке, разделявшей нас с псом. Собака увидела угощение и напружинилась в ожидании. Правда, что его привлекало – печенье в моей руке или что другое, – к сожалению, оставалось под вопросом. В последний момент, смалодушничав, я отдернула руку.

В горле Кекса засвистел жалобный вой, а Твинки несколько раз коротко гавкнула. Я бросила на Харди смущенный взгляд, думая, что он посмеется надо мной. Но он, не говоря ни слова, одной рукой твердо обхватил меня за плечи, а другой поймал мою ладонь и аккуратно сжал ее в своей, как птичку колибри. Вместе мы протянули печенье ожидавшей его собаке, которая моментально с чавканьем заглотнула его и завиляла прямым, как карандаш, хвостом. От собачьего языка на моей ладони остался слюнявый след, и я вытерла руку о шорты. Когда я давала печенье Твинки, Харди тоже держал меня за плечи.

– Вот и умница, – тихо похвалил меня он. Коротко пожав мои плечи, он выпустил меня, но я и после этого продолжала ощущать давление его руки. Бок, которым я прижималась к нему, был теплым. Мое сердце забилось в новом ритме, и каждый вдох вызывал в легких приятную боль.

– Все равно я их боюсь, – сказала я, глядя, как пара зверюг вернулась к трейлеру и тяжело шлепнулась на землю в тени.

Продолжая стоять ко мне лицом, Харди положил руку поверх ограды, слегка на нее облокотившись. Он смотрел на меня так, словно его что-то притягивало в моем лице.

– Бояться не всегда плохо, – мягко сказал он. – Страх может способствовать продвижению вперед. Помогает справиться с задачей.

Мы замолчали, но наступившее молчание было не таким, как бывало раньше, – оно было каким-то теплым и выжидающим.

– А чего боишься ты? – осмелилась спросить я.

В глазах Харди мелькнуло удивление, точно ему такого вопроса никогда прежде не задавали. Мне на мгновение показалось, он не ответит. Но Харди медленно выдохнул и, оторвав от меня глаза, принялся блуждать взглядом по стоянке.

– Оставаться здесь, – наконец сказал он. – Оставаться здесь до тех пор, пока я уже не смогу прижиться где-нибудь еще.

– А где ты хочешь прижиться? – почти шепотом проговорила я.

Его выражение мигом изменилось, и в глазах заплясали веселые искорки.

– Везде, где я не нужен.

Глава 3

Почти все лето я провела с Ханной, участвуя в ее разнообразных затеях, которые в итоге оказывались ерундой, но удовольствия от этого доставляли ничуть не меньше. Мы гоняли на велосипедах в город, исследовали овраги и поля, входы в пещеры или, сидя в комнате у Ханны, слушали «Нирвану». Харди, к моему разочарованию, я видела редко: он все время работал. Или бедокурил, как, сокрушаясь, говорила мисс Джуди.

Желая знать, как это можно набедокурить в таком городке, как Уэлком, я вытянула у Ханны всю возможную информацию. Мнение о том, что Харди Кейтс – бедовый парень и рано или поздно нарвется на крупные неприятности, разделяли, кажется, все. Его грехи до сих пор едва ли были серьезными и ограничивались небольшими шалостями и мелкими проделками, которые выдавали дремлющий в нем взрывоопасный темперамент, скрывавшийся под его добродушной внешностью. Ханна взахлеб сообщила, что Харди видели с девочками много старше его, поговаривали даже о его связи с какой-то взрослой женщиной в городе.

– Он когда-нибудь влюблялся? – не выдержала и поинтересовалась я, на что Ханна ответила отрицательно: любовь, по словам Харди, последнее, что ему нужно. Она помешала бы претворению в жизнь его намерения – уехать из Уэлкома, как только Ханна с братьями подрастут и смогут реально помогать матери, мисс Джуди.

Уму непостижимо, как это у такой женщины, как мисс Джуди, родились такие дети, с которыми сладу нет. Это была дисциплинированная женщина, и создавалось впечатление, что к любым удовольствиям она относится с подозрением. При взгляде на ее костлявое лицо вспоминались весы из инвентаря старого золотодобытчика, на чашах которых балансировали, уравновешивая друг друга, кротость и болезненная гордость. Мисс Джуди была высокой и хрупкой на вид, с запястьями, которые, казалось, можно было переломить, как тополиные веточки. И являлась живым доказательством того, что тощим поварам доверять нельзя. Приготовить обед, по ее представлению, означало вскрыть банки консервов и выбрать из холодильника все оставшиеся там огрызки овощей. Ни увядшая морковка, ни превратившийся в окаменелость стебелек сельдерея не оставались за пределами ее внимания.

После одного такого угощения, состоявшего из объедков болонской колбасы, смешанных с зеленой консервированной фасолью и поданных на подогретых хлебцах, а также десерта из тостов, намазанных сладкой пастой, я стала, едва заслышав громыхание сковородок на кухне, сразу же исчезать. Самое удивительное заключалось в том, что младшие Кейтсы, по всей видимости, даже не замечали, до чего ужасна эта еда. Каждый флюоресцирующий завиток макарон, каждый непонятный застывший в желе кусок, каждая капелька жира и каждый хрящик сметались с тарелок в пять минут.

По субботам Кейтсы обедали вне дома, но не в местном мексиканском ресторане или кафетерии. Они ходили в мясную лавку Эрла, где мясник сваливал не распроданные за день остатки и обрезки – сосиски, хвосты, ребра, внутренности поросячьи уши – в одну большую металлическую бочку. «Все что хочешь, только не хрюкает», – с улыбкой говорил Эрл – необъятный мужчина с ручищами размером с бейсбольные рукавицы и красным, точно свежая ветчина, лицом.

Так вот, собрав в кучу все то, что не удалось продать, Эрл наполнял бочку водой и все это варил, после чего за двадцать пять центов оттуда можно было выбирать себе все, что душа пожелает. Эрл клал облюбованный вами кусок на обрывок толстого пергамента с ломтиком хлеба от миссис Берд, и вы поедали свою порцию за покрытым линолеумом столиком в углу. В мясной лавке все шло в дело. Когда же из металлической бадьи выбиралось все возможное, Эрл в очередной раз собирал остатки, перемалывал их, добавив туда ярко-желтой кукурузной муки, и продавал это в качестве корма для собак.

Кейтсы были бедны как церковные мыши, но белой голытьбой их никто никогда не называл. Мисс Джуди была уважаемой набожной женщиной, сумевшей поднять свое семейство до уровня белых бедняков. Разница между белой голытьбой и белыми бедняками весьма зыбкая, но если вы белый бедняк, в Уэлкоме перед вами открыты многие двери, которые закрыты перед белой голытьбой.

Жалованья мисс Джуди, служившей делопроизводителем у единственного в Уэлкоме дипломированного бухгалтера, вместе со скудным доходом Харди едва хватало, чтобы платить за крышу над головой. Когда я поинтересовалась у Ханны, где же их папа, она ответила, что он сидит в тюрьме города Тексаркана, правда, выяснить, за что, мне так и не удалось.

Возможно, тяжелое прошлое семьи и явилось причиной, заставившей мисс Джуди установить бесспорный рекорд по посещениям храма. Каждое воскресное утро и вечер среды ее можно было видеть в церкви на одной из первых трех скамей, где присутствие Господа ощущалось с наибольшей силой. Подобно многим обитателям Уэлкома, мисс Джуди судила о человеке на основе его вероисповедания. Поэтому мое признание в том, что мы с мамой в церковь не ходим, привело ее в замешательство.

– Да, но кто ты все-таки? – пытала меня она, пока я не выдала, что, по-моему, я отошедшая от церкви баптистка.

Это признание повлекло за собой другой коварный вопрос:

– Из прогрессивных или реформатов?

Смутно представляя себе разницу между первым и вторым, я брякнула, что, по-моему, мы с мамой прогрессивные баптисты. Лоб мисс Джуди нахмурился. Она сказала, что в таком случае нам следует ходить в Первую Баптистскую церковь на Мейн, хотя, насколько она поняла, у них во время воскресной службы на первом плане выступления рок-групп и хора девочек.

Позже, пересказывая этот разговор мисс Марве, я возмущалась: «Я же сказала «отошедшая от церкви», а это означает, ходить в церковь я не обязана». Однако мисс Марва на это возразила, что в Уэлкоме не существует такого понятия, как «отошедшая от церкви», и что я могу ходить с ней и ее другом Бобби Рэем во внеконфессиональную церковь «Агнец Божий» на Саут-стрит, поскольку хоть там играют на гитаре вместо органа и практикуется открытое причащение, зато потлак[5] у них самый лучший в Уэлкоме.

Мама против моих посещений церкви с мисс Марвой и Бобби Рэем не возражала, заметив, правда, что сама она, пожалуй, еще какое-то время побудет «отошедшей от церкви» Вскоре у меня вошло в привычку по воскресеньям ровно в восемь приходить к трейлеру мисс Марвы, съедать на завтрак запеканку с колбасой или блинчики с орехами пекан, а затем с мисс Марвой иБобби Рэем отправляться в «Агнец Божий».

Живя в одиночестве, без детей, мисс Марва решила взять меня под свое крыло. Узнав, что единственное мое хорошее платье мне стало мало, она предложила сшить новое. Целый час я с удовольствием копалась в отрезах дешевой ткани, которые она хранила в своей швейной комнате, пока не отыскала рулон красной материи в мелкий желто-белый цветочек. За каких-то пару часов мисс Марва соорудила мне на скорую руку простенькое платьице без рукавов с овальным вырезом. Я примерила его перед продолговатым зеркалом на двери ее спальни. Платье, к моему восторгу, выгодно подчеркивало изгибы моего еще не оформившегося юношеского тела и немного взрослило.

– О, мисс Марва, – радостно воскликнула я, обвивая руками ее крепкую фигуру, – вы лучше всех! Огромное вам спасибо. Тысяча благодарностей.

– Пустяки, – отозвалась она. – Не могу же я взять в церковь девочку в штанах.

Неся платье домой, я по наивности думала, что мама обрадуется подарку. Но она вместо этого завелась и разразилась целой тирадой по поводу благотворительности и сующих свой нос куда не следует соседей. Она буквально тряслась от злости и вопила, пока я не разрыдалась, а Флип не вышел из прицепа за пивом. Я протестовала, говоря, что это подарок, что у меня нет ни одного платья и что я ни за что на свете, хоть режь меня, с ним не расстанусь. Но мама вырвала у меня подарок из рук, запихнула его в пластиковый пакет из бакалеи и, возмущенная до глубины души, вышла из дома и решительно направилась к трейлеру мисс Марвы.

Я плакала в три ручья, до изнеможения, решив, что мне теперь запретят ходить к мисс Марве. Ну почему, думала я, почему у меня самая эгоистичная на свете мама, для нее гордость важнее душевного благополучия собственной дочери. Ведь каждый знает: девочкам появляться в храме в брюках нельзя, а стало быть, я из-за этого навсегда останусь нехристем, буду жить без Бога и – что самое скверное – без самого лучшего в городе потлака.

Однако с мамой за то время, что она отсутствовала, что-то произошло. Когда она вернулась, ее лицо обрело умиротворенное выражение, а голос стал спокойным. С красными, будто от слез, глазами, она держала в руках мое новое платье.

– Вот, Либерти, – смущенно сказала она, всучив мне хрустящий пакет. – Можешь взять платье. Иди сунь его в стиральную машину да добавь ложку питьевой соды, чтобы отбить запах сигаретного дыма.

– Ты... ты разговаривала с мисс Марвой? – робко спросила я.

– Да, разговаривала. Она славная женщина, Либерти. – Ее губы чуть тронула грустная улыбка. – Чудаковатая, но славная.

– Значит, мне можно ходить с ней в церковь?

Мама подобрала свои длинные белокурые волосы сзади на шее и перехватила их резинкой. Затем, повернувшись, прислонилась к углу спиной и задумчиво посмотрела на меня.

– Ничего дурного от этого, конечно, не будет.

– Да, мэм, – согласилась я.

Мама развела в стороны руки, и я тут же, повинуясь ее безмолвному призыву, поспешила крепко прильнуть к ней всем телом. Нет на свете ничего лучше маминых объятий. Я чувствовала, как ее губы прижались к моей макушке и как нежно задвигалась ее щека, расплываясь в улыбке.

– У тебя папины волосы, – тихо сказала мама, поглаживая мои чернильные спутанные космы.

– Жаль, что не твои, – отозвалась я приглушенным голосом, который тонул в хрупком мягком теле мамы. Я с упоением вдыхала исходящий от нее восхитительный аромат чая, кожи и какой-то душистой пудры.

– Не говори так, у тебя прекрасные волосы, Либерти.

Я стояла тихо, прижимаясь к ней, желая, чтобы так было всегда. Мамина грудь под моим ухом вздымалась и опускалась, а голос отдавался низким приятным гудением.

– Малыш, я знаю, ты не поняла, почему я так взвилась из-за этого платья. Просто... не нужно, чтобы люди думали, будто ты нуждаешься в чем-то, чего я не могу тебе дать.

Меня так и подмывало сказать: «Но ведь я действительно в нем нуждаюсь». Но я только сжала губы и, не говоря ни слова, кивнула.

– Я решила, что Марва дала тебе его из жалости, – продолжила мама. – Но теперь я знаю, что это дружеский подарок.

– Не понимаю, что в этом такого, – буркнула я.

Мама немного отстранила меня и не мигая пристально посмотрела мне в глаза.

– Где жалость, там презрение. Запомни это хорошенько, Либерти. Нельзя ни от кого принимать подачки и помощь, потому что это дает людям право смотреть на тебя свысока.

– А если помощь действительно нужна?

Мама, ни минуты не раздумывая, уверенно покачала головой:

– В какой бы передряге ты ни оказалась, выпутываться из нее ты всегда должна сама. Нужно просто побольше работать и думать головой. У тебя такая хорошая голова... – Она замолчала и теплыми ладонями сжала мое лицо, сплющив щеки – Я хочу, чтобы ты, когда станешь взрослой, всегда рассчитывала только на себя. Из женщин это мало кому доступно, и поэтому они вечно от всех зависят.

– А ты полагаешься только на себя?

На мамином лице проступила краска смущения, и она, выпустив мое лицо из рук, ответила не сразу.

– Пытаюсь, – почти шепотом сказала она с горькой усмешкой, от которой у меня начало покалывать руки.

Когда мама занялась обедом, я пошла погулять. Добравшись до трейлера мисс Марвы, я от адского дневного пекла уже напрочь обессилела.

В ответ на мой стук за дверью послышалось приглашение мисс Марвы войти. Вставленный в оконную раму, рокотал допотопный кондиционер, выбрасывая струю холодного воздуха по направлению к дивану, на котором с пяльцами в руках сидела мисс Марва.

– Здрасьте, мисс Марва. – После совершенного ею магического укрощения взрывоопасного маминого темперамента я смотрела на нее новыми глазами, с уважением.

Мисс Марва жестом пригласила меня сесть рядом с ней. Диванная подушка со скрипом прогнулась под тяжестью нашего веса.

Работал телевизор. Женщина-репортер с аккуратной, коротко стриженной головой, стоя перед картой какой-то страны, что-то вещала. Я слушала ее вполуха, не испытывая интереса к тому, что происходит так далеко от Техаса. «...До настоящего времени самые тяжелые бои разворачивались во дворце эмира. Королевская служба безопасности сдерживала натиск иракских захватчиков до тех пор, пока королевской семье не удалость скрыться... обеспокоенность судьбами тысяч иностранных граждан западных стран, которые до последнего времени не имели возможности покинуть Кувейт...»

Я сосредоточила взгляд на круглых пяльцах в руках мисс Марвы. Она мастерила подушку для сиденья в форме гигантского ломтика помидора. Заметив мой интерес, мисс Марва спросила:

– Либерти, ты умеешь вышивать по канве?

– Нет, мэм.

– Значит, надо научиться. Ничто так не успокаивает нервы, как вышивка.

– Я не нервничаю, – ответила я, на что мисс Марва сказала, что ничего, все еще впереди. Она положила мне на колени канву и показала, как втыкать иголку в маленькие квадратики. Ее теплые, с выпуклыми венами руки касались моих. От нее пахло печеньями и табаком.

– У хорошей вышивальщицы, – говорила мисс Марва, – изнанка выглядит так же, как и лицевая сторона. – Мы вместе склонились над кружком помидора, и мне удалось сделать несколько ярко-красных стежков. – Получается чудесно, – похвалила мисс Марва. – Гляди-ка, как хорошо затянула нить – не слишком туго и не слишком слабо.

Я продолжила вышивать. Мисс Марва терпеливо следила за мной, сохраняя спокойствие, даже когда несколько стежков я испортила. Я вышивала светло-зеленой ниткой крошечные квадратики того же цвета. Когда я приближала глаза к канве, точки и цветные пятна казались хаосом. Но стоило лишь посмотреть на работу издалека, как все обретало смысл, выстраиваясь в целостную картину.

– Мисс Марва? – обратилась я, отодвинувшись в угол пружинистого дивана и обхватив колени руками.

– Если хочешь забраться на диван с ногами, сними обувь.

– Да, мэм. Мисс Марва... а что было, когда мама сегодня к вам приходила?

Одна из особенностей мисс Марвы, которая мне импонировала, заключалась в том, что она всегда откровенно отвечала на мои вопросы.

– Твоя мама пришла сюда, изрыгая пламя, она была просто вне себя из-за платья, которое я тебе сшила. Я сказала, что не хотела ее обидеть, и забрала платье назад. Потом я налила ей холодного чаю со льдом, и мы разговорились. Я мигом смекнула, что она в таком раздражении вовсе не из-за платья.

– Не из-за платья? – с сомнением переспросила я.

– Нет, Либерти. Ей просто нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто посочувствовал бы ей, вынужденной тащить на своих плечах такой груз.

В первый раз я говорила о маме со взрослым человеком.

– Какой груз?

– Она работающая мать-одиночка и хуже этого мало что может быть.

– Она не одинокая. У нее есть Флип.

Мисс Марва, развеселившись, закудахтала.

– Ну и много ли, скажи, мама видит от него помоши?

Я задумалась об обязанностях Флипа, которые прежде всего состояли в том, чтобы добыть пива, а потом выбросить пустые банки. Еще много времени у него уходило на чистку ружей: время от времени он с другими мужчинами выходил со стоянки пострелять по фламинго. Но в основном Флип служил в нашем доме украшением.

– Не очень, – призналась я. – Но ради чего тогда мы его держим, если от него никакого толку?

– Ради того же, ради чего я держу Бобби Рэя. Иногда женщине нужен мужчина для компании, независимо от того, есть от него какой толк или нет.

Бобби Рэй, насколько я его успела узнать мне нравился. Это был дружелюбный старичок, от которого постоянно пахло аптечным одеколоном и смазкой «ВД-40». Хоть Бобби Рэй официально и не проживал в доме мисс Марвы, застать его там можно было почти всегда. Они с ней очень походили на престарелую супружескую чету, и я заключила, что они любят друг друга.

– Вы любите Бобби Рэя, мисс Марва?

Мой вопрос вызвал на ее лице улыбку.

– Иногда люблю. Когда он водит меня в кафетерий или растирает ступни во время просмотра воскресных передач. Пожалуй, минут десять в день я его люблю.

– И все?

– Ну, деточка, это же целых десять минут.

Вскоре после этого мама выгнала Флипа. Неожиданностью это ни для кого не стало. К мужчинам-лентяям обитатели стоянки относились весьма терпимо, но Флип по части безделья не имел себе равных, к тому же всем было известно, что мама заслуживает лучшего. Всех только интересовало, что станет последней каплей.

Никому бы тогда и в голову не пришло, что такой каплей станет эму.

Эму в Техасе не аборигенный вид, хотя, если бы вы, судя по их распространению в штате – и домашних, и диких, – были бы уверены в обратном, никто бы вас за это не упрекнул. Техас и сейчас является международным центром разведения эму. Все началось в 1987 году, когда какие-то фермеры завезли в штат несколько крупных нелетающих птиц, вознамерившись заменить их мясом говядину. Язык у этих фермеров, надо думать, был здорово подвешен: им удалось убедить почти всех, что скоро жир, кожа и мясо эму пойдут нарасхват. Фермеры занялись разведением птиц, стали продавать их другим для этих же целей, и на определенном этапе дело дошло до того, что пара птиц-производителей достигла в цене тридцати пяти тысяч долларов.

Позже, когда выяснилось, что идея заменить «Большой гамбургер» – то есть биг-мак – на «Большую птицу» капризную общественность не увлекла, цены прошли уровень поддержки и начали падать, в результате чего десятки фермеров, выращивавших эму, выпустили своих бесценных питомцев на волю. В разгар этого помешательства на огороженных пастбищах можно было видеть множество выпущенных птиц, и, как любое животное в пространстве, где его продвижение ограничено, они искали и часто находили способ выбраться за ограду.

Насколько мне удалось восстановить те давние события, встреча Флипа с эму произошла на одной из узких загородных дорог, где-то у черта на рогах, когда Флип возвращался домой с охоты на голубей, которую ему кто-то разрешил на своей земле. Сезон охоты на голубей длится с начала сентября по конец октября. Если у вас нет нескольких акров собственной земли, то можете заплатить кому-то за право поохотиться в чужих владениях. Как правило, самые лучшие из сдаваемых в аренду участки засажены подсолнухами или кукурузой и имеют водоем. Это привлекает голубей, которые, мелькая крыльями, быстро летают над самой землей.

Аренда Флипа составляла семьдесят пять долларов, которые мама заплатила за него, лишь бы он хоть на несколько дней убрался куда-нибудь из трейлера. Мы рассчитывали, что Флипу повезет и он подстрелит несколько голубей, а мы их пожарим с беконом и перчиками халапеньо. Но Флипу, без труда поражавшему неподвижную мишень, попасть в движущийся объект, к сожалению, сноровки не хватало.

Возвращаясь домой с пустыми руками (дуло его ружья еще не остыло после пальбы по голубям), Флип был вынужден остановиться: путь ему преградил эму шести футов высотой, с синей шеей. Флип посигналил и крикнул ему, чтобы тот убирался прочь с дороги, но эму и не думал пошевелиться. Страус стоял, неподвижно уставившись на него круглыми и блестящими желтыми глазами-бусинами. Птица не сдвинулась с места, даже когда Флип вытащил из кузова ружье и выстрелил в воздух. Эму был либо слишком упрямый, либо мозги у него были куриные, короче, он не испугался.

Должно быть, во время этого противостояния Флипу и пришло в голову, что птица очень похожа на цыпленка, только с длинными ногами. Он также, видно, подумал, что мяса в ней почти в тысячу раз больше, чем в горстке крошечных голубиных грудок. Но главное было в том, что эму стоял неподвижно. Решив восстановить свою уязвленную мужскую гордость, Флип, отточивший мастерство стрелка многочасовой пальбой по фламинго, вскинул ружье и отстрелил эму голову.

Он вернулся домой с огромной тушей в кузове пикапа, как герой-победитель в расчете на восторженную шумную встречу.

Когда послышались знакомое тарахтение с трудом тащившейся машины Флипа и звук заглушаемого мотора, я сидела в патио с книгой. Обойдя наш прицеп, я пошла к Флипу поинтересоваться, удалась ли охота. Вместо голубей я увидела в кузове огромную тушу в темных перьях. Вся камуфляжная рубашка и джинсы Флипа были заляпаны кровью, точно он вернулся с бойни, а не с охоты на голубей.

– Ну-ка погляди, – широко улыбаясь, поманил он меня, приподнимая козырек своей кепочки.

– Что это? – изумленно спросила я, с опаской приближаясь к кузову, чтобы осмотреть добычу.

Флип подбоченился:

– Да вот, страуса пристрелил.

От запаха свежей крови, поднимавшегося вверх густой сладковатой струей, я наморщила нос.

– По-моему, это не страус, Флип. По-моему, это эму.

– Какая разница? – Флип пожал плечами. Его улыбка стала еще шире, когда к двери трейлера подошла мама. – Привет, дорогая... смотри-ка, что привез папочка.

Никогда еще я не видела таких больших глаз на мамином лице.

– Мать моя женщина, – проговорила она. – Флип, где ты взял этого эму?

– Подстрелил на дороге, – с гордостью ответил тот, по ошибке принимая мамин шок за восхищение. – Сегодня нас ждет знатный обед. Это мясо, говорят, на вкус как говядина.

– Этот обед стоит по меньшей мере пятнадцать тысяч долларов, – воскликнула мама, прижимая руку к сердцу, словно оно готово было выпрыгнуть из груди.

– Теперь уже не стоит, – не удержавшись, вставила я свое слово.

Мама метнула гневный взгляд на Флипа.

– Ты покусился на частную собственность.

– Никто ничего не узнает, все шито-крыто, – ответил Флип. – Ну давай, открой же мне дверь, дорогая, нужно занести тушу внутрь и разделать ее.

– В мой трейлер ты, кретин, этого не занесешь! Забери. Забери это немедленно! Ты нас обеих под монастырь подведешь.

Флип, поняв, что его подарок не оценили, был явно сбит с толку. Предчувствуя бурю, я что-то невнятно пробормотала, мол, пойду-ка я в патио, и поспешно ретировалась, спрятавшись за трейлером. В последующие десять минут, наверное, все ранчо Блубоннет слышало мамины крики о том, что с нее довольно, что она ни за какие коврижки ни минуты не будет больше его терпеть. Скрывшись в прицепе, она порылась там и, появившись вскоре с охапкой джинсов, ботинок и мужского белья в руках, швырнула все это прямо на землю.

– Забирай свое барахло и убирайся отсюда немедленно!

– Это я кретин? – возмутился Флип. – Да ты, мать моя, совсем чокнулась! Прекрати бросать мои вещи, как... Эй, не очень-то! – На него обрушился дождь футболок, охотничьих журналов, держателей для пивных банок – миазмов Флиповой праздной жизни. Ругаясь и возмущенно пыхтя, Флип собрал вещи с земли и метнул их в грузовик.

Не прошло и десяти минут, как он уехал, скрипя колесами и разметая во все стороны гравий. Все, что от него осталось, – это громада безголового эму, сваленная прямо перед нашей дверью.

Мама тяжело дышала, лицо ее налилось кровью.

– Бестолковый болван. – пробормотала она. – Давно надо было от него избавиться... эму, видите ли, он привез, чтоб его черти взяли...

– Мама. – спросила я, подходя к ней, – Флип больше не вернется?

– Нет, – с чувством ответила она.

Мой взгляд остановился на громадной туше.

– Что нам с этим делать?

– Понятия не имею. – Мама провела руками по светлым взлохмаченным волосам. – Но нам непременно нужно избавиться от улики. Эта птичка очень дорого кому-то стоила... и платить за нее я не собираюсь.

– Кто-то должен ее съесть, – сказала я.

Мама, покачав головой, простонала:

– Это же почти то же самое, что сбить кого-то на дороге.

Я с минуту поразмыслила, и меня осенило.

– Кейтсы, – проговорила я.

Наши с мамой глаза встретились, и сердитое выражение на ее лице постепенно нехотя сменилось улыбкой.

– Точно. Сходи-ка за Харди.

Как потом рассказывали Кейтсы, такого пиршества они еще не помнят. И длилось оно не один день. Стейки из эму, жаркое из эму, сандвичи с эму и «чили кон карне» с эму. Харди отвез птицу в мясную лавку Эрла, где мясник, пообещав ему строгую конфиденциальность, повеселился от души, превращая его в филе и фарш.

Мисс Джуди даже прислала нам с мамой тушеного эму с драниками и полуфабрикатом «гамбургер». Попробовав ее стряпню, я решила, что это одна из самых удачных кулинарных попыток мисс Джуди, но мама, с сомнением следившая за мной, внезапно позеленела и вылетела из кухоньки. Я услышала, как ее тошнит в ванной.

– Мам, прости меня. – взволнованно говорила я, стоя за дверью – Я не буду есть это мясо, если тебе так тошно от этого. Я выброшу его. Я...

– Дело не в мясе, – проговорила мама сдавленным голосом. Было слышно, как она отплевывается и булькает сливаемая в унитазе вода. Потом открылся кран: мама начала чистить зубы.

– А в чем тогда? Ты чем-то отравилась?

– Ага.

– Тогда...

– Поговорим об этом позже, солнышко. Мне сейчас нужно немного... – Она замолчала, снова отплевываясь. «Тьфу! Тьфу!» – Побыть одной.

– Слушаю, мэм.

Меня озадачило то, что в первую очередь о своей беременности мама сообщила мисс Марве, когда об этом еще никто не знал, в том числе и я. Несмотря на всю существовавшую между ними разницу, они с ней сразу же подружились. Видеть их вместе было все равно что видеть лебедя в компании рыжеволосого дятла. Однако несмотря на то что они были так не похожи друг на друга внешне, их обеих роднил стальной характер. Обе они были сильными женщинами, которые готовы были платить за свою независимость.

Я разгадала мамин секрет, услышав, как однажды вечером у нас на кухоньке мама разговаривала с мисс Марвой, которая принесла восхитительный персиковый пирог с пропитанными соком прослойками. Сидя перед телевизором с тарелкой и ложкой на коленях, я уловила несколько произнесенных шепотом слов, которыми они обменялись.

– ...не понимаю, зачем сообщать ему об этом... – сказала мама мисс Марве.

– Но он ведь должен тебе помогать...

– О нет... – Мама снова понизила голос, и мне удалось расслышать только обрывки фраз. – ...мой и не имеет к нему никакого отношения...

– Тебе нелегко придется.

– Я знаю. Но мне есть к кому обратиться на худой конец, если уж совсем станет невмоготу.

Я поняла, о чем речь. На это указывали некоторые признаки: и то, что маму постоянно тошнило, и то, что она дважды за неделю ходила к врачу. Все мои мольбы и тоска по ком-то кого бы я любила, по нормальной семье наконец были услышаны. Я почувствовала, как в горле у меня защипало что-то похожее на слезы. Захотелось тут же вскочить на ноги, так я была счастлива.

Но я сидела смирно, стараясь услышать как можно больше, и сила моих чувств, должно быть, каким-то образом передалась маме. Ее взгляд упал на меня, и она, прервав беседу с мисс Марвой, беспечно бросила мне:

– Либерти, тебе пора в ванную.

Мой голос прозвучал так же спокойно, как и мамин, как ни в чем не бывало, я даже сама себе удивилась.

– Мне не нужно в ванную.

– Ну тогда пойди почитай чего-нибудь. Иди, иди.

– Слушаю, мэм. – Я с неохотой отправилась в ванную, а в голове у меня так и крутились вопросы, «...есть к кому обратиться...» Кто это? Какой-то старый друг? Кто-то из родственников, о котором она никогда не упоминала? Я понимала, что это как-то связано с неизвестным мне периодом маминой жизни, еще до моего рождения. Когда я вырасту, поклялась я себе, я обязательно узнаю о ней все возможное.

Я с нетерпением ждала, когда мама сообщит новость мне, но прошло шесть недель, а ею не было сказано ни слова, и я решилась спросить ее напрямую. На серебристой «хонде-сивик», которая была у нас с незапамятных времен, мы ехали в супермаркет «Пиггли-Уиггли» кое-что купить в бакалейном отделе. Незадолго до этого мама «хонду» отремонтировала и отрихтовала, корпус был заново покрашен, поставлены новые тормозные колодки, так что машинка стала как новенькая. А еше мама прикупила мне кое-какую одежду, столик с зонтиком от солнца и стульчики для патио, а также новенький телевизор. Она объяснила, что получила премию.

У нас всегда так было: то мы считали каждое пенни, а то вдруг как снег на голову нам сваливались какие-то деньги – либо премии, либо небольшие выигрыши в лотерею, а то и неожиданное наследство от какого-нибудь дальнего маминого родственника. Я никогда не осмеливалась спрашивать ее об этих деньгах. Но, повзрослев, стала замечать, что деньги появлялись всегда после ее очередного таинственного исчезновения. Каждые несколько месяцев, может, дважды в год она оставляла меня ночевать у соседей и уезжала на целый день, иногда возвращаясь только на следующее утро. Приехав, она пополняла запасы в кухонной кладовой и холодильнике, покупала новую одежду, оплачивала все счета, и мы могли снова ходить куда-нибудь обедать.

– Мама, – спросила я, глядя на утонченно строгую линию ее профиля, – у тебя будет ребенок, да?

Машина чуть вильнула. Мама бросила на меня изумленный взгляд, а потом снова обратила внимание на дорогу, крепче вцепившись в руль.

– Боже мой, я из-за тебя чуть машину не разбила.

– Так у тебя будет ребенок или нет? – не отставала я.

Она с минуту молчала, а когда заговорила, голос у нее слегка подрагивал.

– Да, Либерти.

– Мальчик или девочка?

– Пока не знаю.

– А Флипу расскажем?

– Нет, Либерти, этот ребенок ни к нему, ни к какому другому мужчине отношения не имеет. Он только наш с тобой.

Я с облегчением откинулась на спинку сиденья, а мама молча то и дело украдкой поглядывала на меня.

– Либерти... – с усилием проговорила она. – Наша с тобой жизнь изменится. Нам обеим придется чем-то жертвовать. Мне жаль. Я этого не планировала.

– Я понимаю.

– Понимаешь ли? – Невеселый смешок. – Я не уверена даже, что сама это понимаю.

– Как мы назовем его? – спросила я.

– Я об этом еще и не думала.

– Нам нужно купить книгу с именами для детей. – Я собиралась изучить в ней каждое имя. Ребенок должен был получить длинное, значительное имя. Что-нибудь из Шекспира. Что-то, что всем будет говорить, какой он необыкновенный.

– Я не думала, что ты примешь это известие с радостью, – сказала мама.

– Я очень рада, – ответила я. – Я правда очень рада.

– Почему?

– Потому что теперь мы будем не одни.

Машина въехала на парковку и заняла место в одном из рядов перегретых автомобилей. Мама повернула ключ зажигания. И я пожалела о том, что сказала, потому что мамины глаза после этого сразу как-то потухли. Она медленно протянула ко мне руку и пригладила мои волосы. Мне захотелось уткнуться в эту самую руку, как кошка, которую приласкали. Но мама была убеждена, что каждый имеет право на свое собственное пространство – и она, и все остальные – а потому не любила, когда кто-то нарушал его границы.

– Ты не одна, – сказала она.

– Мам, я знаю. Но ведь у всех есть братья и сестры. Мне всегда хотелось, чтобы и у меня был кто-то, с кем можно было бы играть и о ком можно было бы заботиться. Из меня выйдет хорошая нянька. И тебе не придется даже мне платить.

Своими словами я заслужила еще несколько ласковых поглаживаний по голове, и мы вышли из машины.

Глава 4

Начался учебный год, и обнаружилось, что мои рубашки поло и мешковатые джинсы – это диагноз. Тогда в моде был грандж – все рваное, мятое и в пятнах. Помоечный шик, говорила мама с отвращением. Но я, отчаянно стремясь вписаться в ряды одноклассниц, умоляла ее сходить со мной в ближайший магазин. Мы купили для меня несколько тонких прозрачных блузок и длинных маек без рукавов, вязаную крючком жилетку, юбку до пола, а также грубые тяжелые ботинки «Док Мартенс». Ценник на потертых джинсах поверг маму в ступор – «Шестьдесят долларов, и это при том, что они уже в дырках?» Но она все равно мне их купила.

В девятых классах средней школы Уэлкома было не более сотни учащихся. Футбол был всем. Каждую пятницу вечером весь город собирался посмотреть футбольный матч, а если игра шла на чужом поле, вся работа в Уэлкоме останавливалась, чтобы болельщики могли последовать за «Пантерами». Матери, сестры и подруги сохраняли полную невозмутимость, пока их мужчины участвовали в побоищах, которые, случись они за пределами стадиона, квалифицировались бы как покушение на убийство. Для большинства игроков это была борьба за место под солнцем, их единственный шанс прославиться. Эти парни были знаменитостями, которых узнавали на улицах, а тренера, всякий раз как тот выписывал чек, просили убрать водительские права, нарочито демонстрируя уважение: документа, удостоверяющего личность, ему предъявлять не требовалось.

Поскольку статья бюджета, отведенного на спортивные нужды, превышала любую другую статью расходов, школьная библиотека в лучшем случае отвечала самым элементарным требованиям. Там-то я и проводила почти все свое свободное время. У меня и в мыслях не было пробиться в капитаны болельщиков, и не только потому, что, на мой взгляд, это выглядело глупо, а потому, что требовало денег и связей, которые одержимые родители использовали, лишь бы обеспечить своим дочерям место в команде.

Мне посчастливилось быстро обзавестись подругами. Я подружилась с тремя девочками, которым не удалось примкнуть к какой-либо из популярных группировок. Мы ходили друг к другу в гости, экспериментировали с косметикой, крутились перед зеркалом, подражая позам моделей на подиуме, и копили деньги на керамические выпрямители для волос. В качестве подарка на пятнадцатилетие мама наконец-то позволила мне носить контактные линзы. До чего это было странное чувство – видеть мир, не ощущая на носу тяжести толстых очков. Моя лучшая подруга, Люси Рейз, объявила, что в честь моего дня рождения выщиплет мне брови. Люси, смуглая португалка со стройными бедрами, в свободное от занятий в школе время с жадностью штудировала журналы мод и потому всегда была в курсе последних веяний.

– Может, не такие уж мои брови и плохие? – воспротивилась я, когда Люси подступила ко мне, вооружившись лосьоном с гамамелисом, щипчиками и, что меня особенно обеспокоило, тюбиком анестезирующего крема. – Скажешь, нет?

– Ты действительно хочешь услышать мой ответ? – спросила Люси.

– Думаю, нет.

Люси подтолкнула меня к стулу у туалетного столика в ее спальне:

– Сядь.

Я с тревогой глянула в зеркало, остановив взгляд на волосках на переносице, где, как сказала Люси, должна быть промежуточная зона. Девочке со сросшимися бровями счастья в жизни не видать, это всем известно, а потому мне не оставалось ничего другого, как только довериться умелым рукам Люси.

Возможно, это чистое совпадение, но на следующий день я неожиданно столкнулась с Харди Кейтсом, что, по-видимому, служило доказательством правдивости заявления Люси о волшебной силе выщипывания бровей. Я в одиночестве упражнялась на общей баскетбольной площадке на задворках нашего квартала, потому что до этого, на уроке физкультуры, продемонстрировала перед всем классом свою совершенную неспособность сделать свободный бросок. После того как девочек разделили на две команды, возник спор о том, какая возьмет меня. И я не винила их за это: я и сама на их месте не приняла бы себя в свою команду. Уроки физкультуры на улице длятся до конца ноября, и потому, если сейчас не усовершенствовать навыки, я еще не раз буду обречена терпеть этот прилюдный позор.

Осеннее солнце сильно припекало. Для вызревания дынь погоды лучше не придумаешь: жаркие дни и холодные ночи насыщали кассабы и канталупы сахаром. Через пять минут я с ног до головы покрылась пылью, а по моему телу побежали струйки пота. После каждого удара мяча об асфальтированную площадку с земли поднимались столбы огненной пыли.

Ни одна грязь в мире не пристает так, как красная глина Техаса. Ветер разносит ее над головой, и во рту начинает ощущаться сладковатый привкус. Глина залегает под рыжевато-коричневым верхним слоем легкой почвы толщиной в фут, и поэтому она, быстро распространяясь, вызывает такое пересыхание земли, что в самые засушливые месяцы по ней во все стороны разбегаются красные марсианские трещины. Хоть неделю держи носки в отбеливателе, все без толку – так красными и останутся.

Пока я пыхтела, силясь заставить ноги и руки работать слаженно, за спиной у меня послышался голос:

– Никогда еще не видел такого отвратительного броска.

Часто и тяжело дыша, я взяла мяч под мышку и повернулась к Харди лицом. Выбившаяся из моего хвоста прядь волос упала мне на глаз.

Мало кто умеет превратить дружескую насмешку в начало приятного разговора. Харди был из таких. В его широкой улыбке заключалось озорное обаяние, лишавшее его слова всякой колкости. Он явился передо мной весь растрепанный и покрытый пылью, как и я, в джинсах и белой рубашке с оторванными рукавами. А еще на нем была ковбойская шляпа. Некогда белая, она со временем приобрела серовато-оливковый оттенок. Он смотрел на меня так, что мое сердце сделало кульбит.

– Будут полезные замечания?

Когда я заговорила, Харди пристально вгляделся в мое мнцо, и глаза его расширились.

– Либерти? Это ты?

Он не узнал меня. Просто удивительно, чего можно добиться, выщипав себе половину бровей. Я быстро прикусила щеки изнутри, чтобы не рассмеяться. Откинув с лица волосы, я спокойно ответила:

– Конечно, я. А ты думал кто?

– Если б я знал, черт побери. Я... – Он сдвинул шляпу на затылок и осторожно приблизился ко мне, точно я была какой-то взрывоопасной субстанцией, готовой в любой момент взорваться. Правда, чувствовала я себя именно так. – А где гвои очки?

– У меня линзы.

Харди встал передо мной, своими широкими плечами заслонив меня от солнца.

– У тебя зеленые глаза. – Его голос прозвучал смущенно. Пожалуй, даже недовольно.

Я упиралась взглядом в его загорелую, гладкую, влажно поблескивающую шею. Он стоял так близко, что я уже чувствовала характерный запах пота. Полумесяцы моих ногтей вонзились в пупырышки на поверхности баскетбольного мяча. Пока Харди Кейтс стоял так, глядя на меня и, по сути, видя меня в первый раз, мне казалось, что Земля перестала вращаться, остановленная чьей-то невидимой рукой.

– Я хуже всех в школе играю в баскетбол, – сказала я. – А может, даже хуже всех в Техасе. Я не могу забросить мяч в эту штуковину.

– В корзину?

– Ну да, в нее.

Харди еще одно долгое мгновение разглядывал меня. На его губах играла легкая улыбка.

– Несколько полезных советов я могу тебе дать. Хуже, чем ты, играть невозможно, ей-богу.

– Мексиканцы не играют в баскетбол, – ответила я. – Меня с учетом моего происхождения следовало бы освободить от этой игры.

Не отрывая взгляда от моих глаз, Харди взял у меня мяч и несколько раз ударил его об пол. Затем плавно повернулся и выполнил отличный бросок в прыжке. Это движение имело целью произвести на меня впечатление и вышло еще эффектнее от того, что Харди был в этой ковбойской шляпе. Он посмотрел на меня, выжидательно улыбаясь, и тут уж я не смогла удержаться от смеха.

– Что, я теперь должна тебя похвалить?

Харди снова взял мяч и медленно повел его вокруг меня.

– Да, момент подходящий.

– Это было потрясающе.

Одной рукой ведя мяч, другой Харди снял свою видавшую виды шляпу и запульнул ее в сторону. Подхватив мяч и держа его на ладони, он подошел ко мне.

– Чему ты хочешь научиться в первую очередь?

Опасный вопрос, подумала я.

Близкое присутствие Харди снова заставило меня ощутить ту сладкую тяжесть в теле, лишавшую всякой охоты шевелиться. Теперь, чтобы насытить легкие кислородом, мне, казалось, нужно было дышать вдвое чаще обычного.

– Свободному броску, – все-таки выговорила я.

– Ну ладно. – Харди поманил меня к белой черте в пятнадцати футах от баскетбольного щита. Расстояние выглядело громадным.

– У меня никогда не получится, – сказала я, принимая у него из рук мяч. – У меня слабый плечевой пояс.

– Нужно задействовать прежде всего ноги, а не руки. Ну-ка повернись к кольцу, солнце мое, прими правильную позицию перед броском... ноги примерно на ширину плеч. А теперь покажи, как ты... Черт, если ты так держишь мяч, неудивительно, что ты не можешь забросить его.

– Мне никто никогда не показывал, как его нужно держать, – запротестовала я, пока он устраивал мою руку на мяче. Его загорелые пальцы на миг накрыли мои, и я почувствовала их силу и загрубелую кожу. Его ногти были коротко острижены и, выгорев на солнце, стали белыми. Рука рабочего человека.

– Я тебе показываю, – сказал он. – Вот так его держи. А теперь согни колени и целься в щит. Посылай мяч, распрямляя колени и вкладывая в бросок всю силу ног. Постарайся бросить его одним плавным движением. Поняла?

– Поняла. – Я прицелилась и бросила со всей силы. Мяч улетел далеко в сторону, до смерти напугав броненосца, который так некстати решился выбраться из норы, чтобы исследовать брошенную Харди шляпу. Когда мяч приземлился в угрожающей близости от него, броненосец пискнул и бросился назад в укрытие, оставив на расплавленном асфальте отметины длинных когтей.

– Ты прикладываешь слишком много усилий. – Харди побежал за мячом. – Расслабься.

Вытянутыми руками я поймала брошенный Харди мяч.

– Прими позицию перед броском. – Я снова встала у черты, а Харди рядом со мной. – Левая рука – опора, правая... – Он, не договорив, тихо засмеялся. – Да нет же, черт побери, не так.

Я бросила на него сердитый взгляд.

– Слушай, я знаю, ты хочешь помочь, но...

– Ну ладно, ладно. – Харди мигом принял серьезный вид. – Стой, не двигайся. Я встану сзади. Я ничего не буду делать, только положу свои руки на твои.

Замерев, я почувствовала, как eго твердая грудь прижалась к моей спине. Его руки протянулись по обеим сторонам от меня, и от того, что я почувствовала себя в окружении его теплой силы, у меня между лопатками пробежала дрожь.

– Спокойно, – тихо пробормотал он, и я, закрыв глаза, ощутила, как его дыхание колышет мои волосы.

Его руки поставили меня в нужное положение.

– Твоя ладонь должна быть здесь. Кончики этих трех пальцев на шве мяча. Так, а теперь прокати мяч по кончикам пальцев, а затем резко опусти руки. Вот так. Так посылается крученый мяч.

Его руки полностью накрыли мои. Кожа у нас оказалась почти одного цвета, только у Харди это было от загара, а у меня от природы.

– Мы с тобой сейчас бросим его вместе, чтобы ты смогла прочувствовать движение. Согни колени и смотри на щит.

В тот миг, когда его руки обвились вокруг меня, я совершенно перестала что-либо соображать. Я стала сгустком инстинктов и чувств, каждый мой вздох и каждое движение были настроены на Харди. С Харди за спиной я бросила мяч, который уверенно полетел по дуге. Однако вместо желанного попадания в корзину мяч отскочил от кольца. Но если вспомнить, что я раньше и до щита не могла добросить, это было большим успехом.

– Уже лучше, – сказал Харди с улыбкой в голосе. – Прогресс налицо, детка.

– Я не детка. Я всего на пару лет младше тебя.

– Ты совсем еще крошка. Ты даже не целовалась.

Слово «крошка» меня больно ранило.

– Откуда ты знаешь? Только не говори, что тебе одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять это. Если я скажу, что целовалась с целой сотней мальчишек, ты все равно не сможешь доказать обратного.

– Если ты хоть раз целовалась, это меня очень удивит.

И меня вдруг охватило невероятное сожаление оттого, что Харди прав. Мне бы хоть немножко опыта и уверенности, и я бы выдала что-то вроде: «Тогда готовься удивиться», – а потом подойти и влепить ему такой поцелуй, чтобы ему крышу начисто снесло.

Но этот сценарий никуда не годился. Во-первых, Харди был намного выше меня, и, чтобы достать до его губ, мне пришлось бы карабкаться по нему вверх. А во-вторых, я не имела ни малейшего представления о технике поцелуев: как это следует делать? Разомкнув губы или сжав их? А куда девать язык? Когда закрывать глаза?.. И хоть я не стеснялась, когда Харди смеялся над моими неуклюжими попытками забросить мяч в корзину – ну, разве что самую малость, – я бы просто умерла от стыда, если б он посмеялся над моей беспомощной попыткой поцеловать его.

А потому я только пробормотала:

– Ты знаешь не так много, как тебе кажется, – и пошла за мячом.

Люси Рейз спросила, не хочу ли я подстричься у Бауи – в модном хьюстонском салоне, где стриглись они с мамой. Придется, конечно, раскошелиться, предупредила она, но как только Бауи раз сделает мне хорошую стрижку, я потом, возможно, смогу уже найти себе парикмахера в Уэлкоме, чтобы поддерживать эту прическу. Получив добро от мамы и собрав всю мелочь, которую я накопила, нянчась с соседскими детьми, я сказала Люси, чтобы она звонила парикмахеру. Через три недели мама Люси отвезла нас в Хьюстон на белом «кадиллаке» с желтовато-коричневой обивкой, кассетником и стеклами, которые поднимались и опускались одним нажатием кнопки.

Семья Рейзов по меркам Уэлкома была состоятельной благодаря приносящему хороший доход ломбарду, который они держали. Он назывался «Трикл даун». Я всегда думала, что в ломбард приходят только изгои и доведенные до отчаяния люди, но Люси уверила меня, что за ссудой обращаются исключительно добропорядочные граждане. Однажды после школы она повела меня в «Трикл даун», дела в котором вели ее старший брат, дядя и отец. Ломбард был заставлен рядами сияющих ружей и пистолетов, больших страшных ножей, микроволновых печей и телевизоров. Мама Люси, к моему восторгу, позволила мне примерить несколько золотых колечек из стеклянных, окантованных бархатом футлярчиков... которых там было тысячи, и все они сверкали и переливались самыми разнообразными камнями.

– Мы делаем большие деньги на расторгнутых помолвках, – бодро сообщила мама Люси, вытаскивая бархатный поднос, словно галькой, усеянный бриллиантовыми кольцами. Мне нравился ее сильный португальский акцент, у нее получалось «рашторгнутых».

– Печально, – сказала я.

– Вовсе нет. – Мама Люси бросилась объяснять, какой поддержкой становятся для женщины деньги, полученные за отданное в залог помолвочное кольцо после того, как она была обманута женихом-подлецом. – Он ощтавил ее, ты кинул его, – авторитетно заявила она.

Процветающий «Трикл даун» давал семье Люси средства на покупку одежды, маникюр и обслуживание в парикмахерской в самой престижной части Хьюстона. Я никогда не была в шикарном районе торгового центра «Галерея» – центре города, окруженном рядом ресторанов и магазинов. Парикмахерская «У Бауи» располагалась как раз там, где Уэстреймер пересекает опоясывающую центр улицу, застроенную роскошными магазинами. Когда мама Люси подъехала к служащему парковки и отдала ему ключи, я с трудом скрыла свое изумление. Парковка с обслуживанием ради стрижки!

Салон «У Бауи» был весь в зеркалах и буквально набит хромированным экзотическим оборудованием, в воздухе стоял густой резкий запах активатора для перманентной завивки. Хозяином салона оказался мужчина лет тридцати пяти, блондин с длинными, ниспадавшими по спине волнистыми волосами. Для южного Техаса это редкость, и это позволило мне предположить, что Бауи, должно быть, чертовски крутой. Выглядел он прекрасно. Стройный и мускулистый, в черных джинсах и черных ботинках, в белой рубашке с галстуком боло в виде замшевого шнурка с зажимом из необработанной бирюзы, он так и шнырял по всему салону.

– Идем, – тянула меня Люси, – посмотрим новый лак для ногтей.

Но я, покачав головой, осталась ждать в холле в одном из глубоких черных кожаных кресел. Я была слишком потрясена, чтобы выговорить хоть слово. Никогда еще я не бывала в таком роскошном заведении, как «У Бауи». Потом я ознакомлюсь с ним поближе, но пока мне хотелось посидеть спокойно и проникнуться окружающей атмосферой. Я наблюдала, как работают стилисты, подрезая волосы бритвой, укладывая их феном, умело накручивая тоненькие прядки на пастельных тонов палочки для перманента. На стеллажах из дерева и хромированного железа демонстрировались возбуждающие любопытство баночки и тюбики с косметикой, а также похожие на медицинские бутылочки с мылом, лосьоном, бальзамами и духами.

Каждая женщина в салоне, подвергаясь ряду процедур, преображалась прямо у меня на глазах: там колдовали над ее волосами, раскрашивали, шлифовали и обрабатывали до тех пор, пока она не приобретала ухоженный лоск, который я раньше видела только на страницах глянцевых журналов. Пока мама Люси сидела за маникюрным столом, где ей наращивали ногти, а Люси ковырялась в косметике, ко мне подошла женщина в черно-белом костюме и пригласила к стойке Бауи.

– Сначала вы получите консультацию, – сказала она. – Мой вам совет – предоставьте Бауи делать все, что он сочтет нужным. Он гений.

– Мама мне не велела отрезать все... – начала было я, но женщина уже удалилась.

Следом за ней передо мной возник Бауи, харизматичный, красивый и немного искусственный. Мы обменялись рукопожатиями, и я услышала позвякивание: его пальцы унизывали серебряные и золотые кольца с бирюзой и бриллиантами.

Ассистентка накрыла меня черным блестящим балахоном и вымыла голову какими-то снадобьями с невообразимо дорогим ароматом. Потом волосы сполоснули, расчесали, и меня снова повели к рабочему месту Бауи, который уже стоял наготове с опасной бритвой в руке. В последующие полчаса мою голову поворачивали во всевозможных ракурсах, пока Бауи, натягивая стратегически важные пряди, срезал бритвой дюйм за дюймом. Бауи трудился молча, сосредоточенно хмуря брови. К тому времени, как его работа была закончена, моя голова столько раз наклонялась вниз и откидывалась назад, что я чувствовала себя автоматом. А на полу образовалась гора из моих волос.

Их быстро подмели, и Бауи начал делать укладку, демонстрируя чудеса мастерства. Длинным концом фена он поднимал волосы и накручивал их на круглую щетку, словно полоски сладкой ваты. Он показал мне, как нужно несколько раз сбрызнуть корни спреем для волос, и повернул мое кресло к зеркалу.

Я просто глазам своим не поверила. Вместо копны курчавых черных волос у меня была длинная челка и градуированная стрижка до плеч, блестящие волосы тяжело колыхались при каждом движении головы.

– О, – только и смогла выговорить я. Бауи расплылся в улыбке Чеширского кота.

– Красавица, – сказал он, приподнимая мои волосы и перебирая их у меня на затылке. – Настоящее перевоплощение, не правда ли? Я попрошу Шерлин показать вам, как накладывать макияж. Я, как правило, беру за это отдельную плату, но на сей раз хочу сделать подарок.

Не успела я подобрать слова благодарности, как появилась Шерлин, которая повела меня к высокому хромированному табурету у стойки с зеркалом.

– У вас хорошая кожа, счастливая вы девочка, – сказала она, взглянув на мое лицо. – Я научу вас делать макияж за пять минут.

Мой вопрос, как сделать губы поменьше, вызвал в ней несказанное удивление.

– Милочка, вам вовсе не нужно уменьшать губы. Сейчас в моде экзотика. Вспомните Кимору.

– А кто такая Кимора?

Мне на колени приземлился потрепанный журнал мод. На обложке красовалась потрясающая молодая женщина с медовой кожей, с длинными руками и ногами в естественно-небрежной позе. У нее были раскосые глаза, а губы оказались еще полнее, чем мои.

– Новая модель дома Шанель, – сказала Шерлин. – Четырнадцать лет, можете себе представить? Говорят, она будет лицом девяностых.

Это что-то новенькое – чтобы черноволосую девушку с экзотической внешностью, обычным носом и толстыми губами взяли моделью в известный Дом моды, всегда ассоциировавшийся у меня с худыми белыми женщинами. Пока я разглядывала фотографию, Шерлин обвела мои губы розово-коричневым контуром. Покрасила их матовой розовой помадой, чуть тронула щеки сухими румянами и наложила два слоя туши на ресницы.

В руку мне вложили зеркальце, и я осмотрела конечный результат. Нужно признать, я была поражена той переменой, которая произошла в моей внешности благодаря новой прическе и макияжу. Мне, конечно, в идеале хотелось бы не этого... но ведь классической американской голубоглазой блондинкой я все равно никогда не стану. В зеркале была я, такая, какой я однажды могу стать, и я впервые в жизни испытала гордость за свою внешность.

За спиной возникли Люси с мамой. Они изучали меня с таким вниманием, что я в смущении склонила голову.

– О... Боже... мой! – воскликнула Люси. – Нет, не прячь лицо, дай мне как следует разглядеть тебя. Ты такая... – Она покачала головой, словно не находила нужного слова. – Да ты будешь самой красивой девчонкой в школе.

– Не надо крайностей, – тихо сказала я, чувствуя, как мое лицо до самых корней волос заливает краска. Такой я прежде и представить себя никогда не осмеливалась, но теперь чувствовала скорее неловкость, чем восторг. – Спасибо, – прошептала я.

– На здоровье, – тепло ответила она, пока ее мама болтала с Шерлин. – Не надо так нервничать. Ведь это по-прежнему ты, балда. Это просто ты.

Глава 5

Самое удивительное в перевоплощении не то, как, преобразившись, ты чувствуешь себя, а то, как меняется к тебе отношение окружающих. Я привыкла ходить по школьным коридорам, не привлекая внимания. И теперь, когда шла по тем же самым коридорам, а на меня со всех сторон пялились мальчишки, вспоминали мое имя, догоняли и шли рядом, это выбивало меня из колеи. Они ждали поодаль, пока я возилась с кодовым замком на своем шкафчике, а на уроках, где разрешалось занимать любые места, или в столовой они старались сесть рядом со мной. Я же, всегда разговорчивая с подружками, в компании ищущих моего общества мальчишек молчала, словно язык проглотив. Моя застенчивость, казалось, должна была бы отбить у них охоту ухаживать за мной. Но они продолжали назначать мне свидания.

Я приняла предложение наиболее безобидного из них, конопатого мальчишки по имени Гилл Минеи, моего одноклассника, чуть повыше меня ростом. Мы с ним вместе сидели на уроке «Наука о Земле». Когда нам обоим поручили написать доклад на тему «Фитоэкстракция» – об экстракции тяжелых металлов из почв с помощью растений, – Гилл позвал меня заниматься к себе домой. Дом Минеи оказался недавно отремонтированным старинным особняком в викторианском стиле с жестяной крышей и комнатами на любой вкус.

Когда мы сидели, обложенные книгами по садоводству, химии и биоинженерии, Гилл нагнулся и поцеловал меня теплыми и легкими губами. Отклонившись назад, он ждал, как я отреагирую на это.

– Эксперимент, – сказал он, как будто оправдываясь, а когда я рассмеялась, поцеловал меня еще раз. Подкупленная нетребовательностью этих поцелуев, я отодвинула учебники в сторону и положила руки на его узкие плечи.

За этой встречей последовали и другие свидания за учебниками, во время которых мы ели пиццу, болтали и целовались. Я с самого начала знала, что не влюблюсь в Гилла. И он, должно быть, чувствовал это, потому что никогда не предпринимал попыток пойти дальше. Я жалела, что не могу загореться страстью к нему. Я жалела, что этот застенчивый, добрый мальчик не мог занять в моем сердце того места, которое я приберегала на будущее.

Позже, в том же году, я открыла для себя, что жизнь иногда исполняет желания, но не в том виде, в котором ты этого ждешь.

Если мамина беременность – пример того, что однажды может случиться со мной, то я решила: дети того не стоят. Мама клялась, что никогда в жизни не чувствовала себя лучше, чем будучи беременной мной. Теперь должен был родиться мальчик, уверяла она, потому что сейчас все шло совсем по-другому. А может, дело просто в том, что на сей раз она была намного старше. Но как бы то ни было, а тело ее бунтовало против ребенка в утробе, как будто это было какое-то страшное новообразование. Маму все время тошнило. Она с трудом заставляла себя поесть и после еды отекала так, что даже легкое прикосновение к ее коже пальца оставляло на ней заметные вмятины.

Постоянное плохое самочувствие и мощные гормональные атаки сделали маму капризной и раздражительной. Все вызывало в ней ужасное раздражение. Пытаясь ее поддержать, я заказала в библиотеке кучу книг о беременности и стала зачитывать ей из них полезные сведения.

– В журнале «Акушерство и гинекология» написано, что утренняя тошнота является показателем правильного развития плода. Мам, ты слышишь? Тошнота по утрам связана с регуляцией уровня инсулина и замедлением жирового обмена, что обеспечивает ребенку большее количество питательных веществ. Разве это не здорово?

Мама сказала, что, если я не прекращу читать ей эти полезные цитаты, она возьмет в руки прут и выдерет меня как следует, на что я ответила, что мне сначала придется помочь ей подняться с дивана.

Каждый раз, возвращаясь от врача, мама произносила тревожные слова вроде «предэклампсия» и «гипертензия». О ребенке, о сроке его появления на свет, об ожидаемой дате его рождения в мае, о своем декретном отпуске она говорила без радостного предвкушения. Узнав, что родится девочка, я была на седьмом небе от счастья, хотя моя радость в свете предстоящего маминого ухода с работы выглядела неуместной.

Мама становилась прежней только в те минуты, когда к нам заглядывала мисс Марва. Врач велел ей бросить курить, иначе, сказал он, она умрет от рака легких. И его предостережение так ее перепугало, что она подчинилась. Вся в никотиновых пластырях, с набитыми никотиновыми жвачками карманами, мисс Марва приходила к нам вечно подавленная и сетовала на то, что не может отделаться от желания спустить с какой-нибудь зверюшки шкуру.

– Плохая из меня компания, – объявляла мисс Марва, появляясь с пирогом или тарелкой еще чего-нибудь вкусненького и усаживаясь рядом с мамой на кушетку. Так они сидели и жаловались друг другу на все, что действовало им в этот день на нервы, пока обе не прыскали со смеху.

По вечерам, покончив с уроками, я сидела с мамой, растирала ей ноги, приносила содовую. Мы вместе смотрели телевизор, в основном вечерние «мыльные» сериалы о богатых с их чудными проблемами, как то: появление сына, о существовании которого они не подозревали, амнезия и ночь в постели не с тем человеком или поход на шикарную вечеринку и падение в бассейн прямо в вечернем наряде. Я все время украдкой поглядывала на мамино отрешенное лицо, на ее остававшийся всегда печальным рот и понимала: мне никогда не избавить маму от ее одиночества. Ей предстоит пройти через все самой, независимо от того, насколько я хочу быть к этому причастной.

Стоял холодный ноябрьский день. Я несла мисс Марве прозрачную тарелку из-под пирога. Чувствовался морозец. Щеки саднило от хлестких ударов ветра, не встречавшего на своем пути преград в виде стен, зданий или существенных размеров деревьев. Зимой здесь бывало дождливо вплоть до ливневых паводков, или, как называли их сердитые обитатели Уэлкома, которые постоянно протестовали против отвратительного состояния канализационной сети, «дерьмовых паводков». В тот день, однако, было сухо, и я, шагая по дороге, придумала для себя игру – идти так, чтобы не наступать на трещины.

Приблизившись к трейлеру мисс Марвы, я увидела рядом с ее домом пикап Кейтсов. Харди грузил в кузов коробки с ее работами, чтобы везти их в городскую галерею. Дело у мисс Марвы в последнее время шло бойко, и это доказывало, что популярность среди техасцев символа штата – люпина – нельзя недооценивать.

Я с упоением всматривалась в резко очерченный профиль Харди, наблюдала, как он откидывал назад свою темноволосую голову. Я обожала его. По моему телу прокатилась волна желания. Так случалось всегда при встрече с ним. По крайней мере со мной. Мои робкие опыты с Гиллом Минеи пробудили во мне чувственность, с которой я не знала что делать. Но одно я знала точно: я не хочу Гилла, как и всех остальных знакомых мальчишек. Мне нужен Харди. Он был мне нужен больше, чем воздух, вода и пища.

– Привет, – непринужденно поздоровался он.

– Привет.

Я с тарелкой, не останавливаясь, прошла мимо к двери мисс Марвы. Марва была занята – что-то готовила – и потому, слишком увлеченная своим занятием, чтобы разговаривать, встретила меня каким-то невнятным мычанием.

Выйдя на улицу, я обнаружила, что Харди ждет меня. Его голубые глаза были словно бездонные омуты, в которых можно утонуть.

– Как баскетбол? – поинтересовался он.

Я пожала плечами:

– По-прежнему ужасно.

– Нужна тренировка?

– С тобой? – спросила я глупо, застигнутая врасплох.

Он улыбнулся:

– Да, со мной.

– Когда?

– Сейчас. Вот только переоденусь.

– А как же работы мисс Марвы?

– Отвезу попозже. Я должен встретиться кое с кем.

Кое с кем? С девушкой?

Я колебалась, испытывая жгучую ревность и неуверенность. И что за охота ему возиться со мной, спрашивала я себя, если у него в голове засела нелепая мысль, будто мы можем оставаться друзьями. Должно быть, по моему лицу пробежала тень отчаяния. Харди сделал шаг навстречу, морща лоб под взъерошенными шелковистыми волосами.

– В чем дело? – спросил он.

– Ни в чем, я... я просто вспоминала, все ли сделала уроки. – Я вздохнула, наполнив легкие колючим воздухом. – Да, мне, пожалуй, стоит еще потренироваться.

Харди деловито кивнул:

– Неси мяч. Я подойду через десять минут.

Когда я пришла к баскетбольной корзине, он уже ждал. Мы оба были в тренировочных штанах, футболках с длинными рукавами и сбитых кроссовках. Я ударила мячом по земле, передала его Харди, и он продемонстрировал безупречный свободный бросок.

Подбежав к корзине, он поднял мяч и передал его мне.

– Не подкидывай слишком высоко, – посоветовал он. – Истарайся не смотреть на мяч, пока его ведешь. Ты должна все время смотреть на других игроков.

– Если я не буду смотреть на мяч, когда его веду, я его потеряю.

– Все равно попытайся.

Я попыталась, но мяч постоянно выходил у меня из-под контроля.

– Вот видишь?

Обучая меня азам, Харди был неизменно спокоен и терпелив. Своими движениями он напоминал большого кота, вальяжно ступающего по тротуару. Мои габариты позволяли мне без труда двигаться вокруг него, но он, используя свой рост и длину рук, блокировал почти все мои броски. Он в очередной раз воспрепятствовал моему броску в прыжке и, когда я крикнула с досады, улыбнулся, задыхаясь от напряжения.

– Отдохни минуту, – сказал он, – потом я научу тебя обманному броску.

– Чему научишь?

– Используя этот прием, ты сможешь избавиться от противника на какое-то время, которое даст тебе возможность бросить мяч без помех.

– Класс. – С наступлением сумерек похолодало, но я от физических упражнений вся взмокла и запарилась. Засучив рукава футболки, я прижала руку к боку, где стало колоть.

– Я слышал, ты с кем-то гуляешь, – как бы между прочим заметил Харди, вращая мяч на кончике указательного пальца.

Я подняла на него глаза.

– Кто тебе это сказал?

– Боб Минеи. Он говорит, ты гуляешь с его младшим братом Гиллом. Минеи – хорошая семья. Тебе повезло, все могло быть хуже.

– Я не «гуляю» с Гиллом. – Я пальцами в воздухе нарисовала кавычки. – В общепринятом смысле. Мы просто... – Я запнулась, затрудняясь объяснить свои отношения с Гиллом.

– Но он тебе все же нравится? – спросил Харди. В его голосе прозвучала теплая забота старшего брата, и это вызвало во мне раздражение, похожее на раздражение кошки, которую тащат через дыру в изгороди.

– Я вообще представить себе не могу, чтобы Гилл хоть кому-то не нравился, – отчеканила я. – Он очень милый. – Я наконец-то отдышалась. – Ну ладно, показывай твой ложный бросок.

– Слушаю, мэм. – Харди поманил меня к себе и, немного согнувшись, повел мяч. – Предположим, надо мной стоит защитник, готовый заблокировать мой бросок. Мне нужно его обмануть. Я делаю вид, что собираюсь бросить мяч, и, когда противник оказывается дезориентированным, я пользуюсь удобным случаем. – Харди поднял мяч на уровень груди, сделал обманное движение и красиво забросил мяч в корзину. – Ну, теперь ты попробуй.

Мы повернулись друг к другу лицом, и я повела мяч. Харди направлял меня, а я, вместо того чтобы сосредоточиться на мяче, не отрываясь смотрела ему в глаза.

– Он меня целует, – сказала я, не переставая ударять мячом о землю.

Увидев, как глаза Харди расширились, я почувствовала удовлетворение.

– Что?

– Гилл Минеи. Когда мы занимаемся вместе. Он часто целует меня. – Я двигалась из стороны в сторону, пытаясь обойти Харди, а он не отставал от меня.

– Ну и прекрасно, – сказал он необычно резко. – Так ты собираешься бросать или нет?

– И мне кажется, у него это получается совсем неплохо, – продолжала я, увеличивая частоту ударов по мячу. – Но есть одна проблема.

Настороженный взгляд Харди встретился с моим.

– Что за проблема?

– Я ничего не чувствую. – Я подняла мяч и, сделав обманное движение, бросила его в корзину. Мяч, к моему изумлению, с мягким свистом прошел сквозь кольцо. Он отскакивал от земли, постепенно теряя силу и уменьшая амплитуду, не замечаемый нами. Я стояла на месте, холодный воздух обжигал мою разгоряченную шею. – Это неинтересно. Ну, то есть целоваться. Это нормально? Я так не думаю. Гиллу, кажется, не скучно. Не знаю, со мной что-то не так или...

– Либерти... – Харди приблизился и медленно обошел вокруг меня, словно я находилась в огненном кольце. Его лицо блестело от испарины. Казалось, ему стоило больших усилий выговаривать слова. – С тобой все в порядке. Если между вами не возникло химии, это не твоя вина. И не его. Это просто значит, что... кто-то другой тебе больше подойдет.

– А у тебя со многими девочками возникает химия?

Харди не взглянул на меня, просто потер шею сзади, чтобы ослабить напряжение мышц.

– Это не тема для нашего с тобой разговора.

Теперь, когда начало было положено, я уже не могла остановиться.

– А если бы я была постарше, что бы ты чувствовал по отношению ко мне?

Он отвернул лицо.

– Либерти, – пробормотал он, – не надо меня провоцировать.

– Я просто спросила.

– Не надо. Бывают такие вопросы, которые могут изменить все. – Он прерывисто выдохнул. – Продолжай практиковаться с Гиллом Минеи Я слишком взрослый для тебя во многих смыслах. И ты не та девочка, которая мне нужна.

Он, конечно же, не имел в виду мое мексиканское происхождение. Насколько я знала Харди, в нем не было и намека на расовые предрассудки. Он никогда не употреблял слов из лексикона расистов, никогда не презирал человека за то, что от него не зависит.

– А какая тебе нужна? – непослушным языком выговорила я.

– Такая, которую можно бросить без сожаления.

Таков был Харди, он все говорил прямо в лицо, ни в чем не оправдываясь. Однако в подтексте произнесенной им фразы я уловила признание факта, что я не та, кого ему было бы легко оставить. И не могла удержаться от того, чтобы не принять это как поощрение, хотя это не входило в его намерения. Наконец он перевел на меня взгляд.

– Ничто и никто не удержит меня здесь, понимаешь?

– Понимаю.

Он прерывисто вздохнул.

– Это место, эта жизнь... Я только недавно начал понимать, отчего мой отец озлобился и стал таким бешеным, что кончил в тюрьме. Меня здесь ждет та же участь.

– Нет, – мягко возразила я.

– Да, ждет. Ты меня не знаешь, Либерти.

Заставить его отказаться от желания уехать я не могла. Но и себя не могла заставить отказаться от него.

Я переступила разделявший нас невидимый барьер.

Его руки поднялись, как бы защищаясь, что выглядело довольно комично, если учесть разницу в наших с ним габаритах. Я дотронулась до его ладоней, до напряженных запястий, где неистовствовал пульс, и подумала: «Раз у меня с ним ничего быть не может, кроме этой минуты, пусть будет хотя бы она». Воспользоваться ею сейчас или потом потонуть в море сожалений.

Харди резко поймал меня за руки, и его пальцы наручниками сомкнулись вокруг моих запястий, не позволяя приблизиться к нему. Я смотрела на его рот, на его губы, казавшиеся такими мягкими.

– Пусти, – сказала я хрипло. – Пусти.

Часто дыша, он чуть качнул головой. Каждый нерв моего тела был напряжен. Мы оба знали, что я сделаю, если он меня отпустит.

И вдруг его руки разжались. Я подошла и прижалась к нему всем телом. Я обняла его за шею и, ощутив руками жесткость его мускулов, наклонила его голову вниз так, чтобы дотянуться до него губами. Его руки так и остались на полпути – наполовину поднятыми в воздухе. Его сопротивление длилось секунду, а потом оно рухнуло, и он, резко вздохнув, обнял меня.

Это так отличалось от того, что я чувствовала с Гиллом. Харди был намного сильнее и в то же время намного нежнее. Его ладонь скользнула по моим волосам, остановившись у меня на затылке. Он наклонился надо мной, свободную руку положил мне на спину и прижал к себе так, словно хотел вдавить меня в свое тело. Он целовал и целовал меня, пытаясь показать все возможные способы соединения наших губ. Ветер холодил спину, но как только я прикасалась к Харди, внутри меня поднимался жар.

Харди пробовал вкус моего рта, горячие потоки его дыхания обжигали щеку. Его запах обволакивал меня желанием. Еще крепче прильнув к нему, я дрожала от возбуждения, я желала, чтобы это никогда не кончалось, и отчаянно ловила каждое ощущение, пытаясь сохранить его как можно дольше.

Харди оторвал от себя мои цепляющиеся за него руки и с силой отстранил меня.

– Вот черт, – прошептал он, вздрогнув. Он отступил от меня и, схватившись за столб ограждений, прислонился к нему лбом, словно ощущение холодного металла приносило ему ни с чем не сравнимое наслаждение. – Вот черт, – снова пробормотал он.

Я вдруг почувствовала сонливость и оцепенение. Внезапно лишившись опоры в виде Харди, я пошатнулась и потерла ладонями глаза.

– Этого больше не будет, – резко сказал он, не поворачиваясь. – Я не шучу, Либерти.

– Я знаю. Прости, мне жаль. – На самом деле я ни о чем не жалела. Должно быть, в моем голосе не было особого сожаления, потому что Харди бросил на меня через плечо язвительный взгляд.

– Больше никаких тренировок, – сказал он.

– Ты имеешь в виду баскетбол или... то, что мы только что делали?

– И то и другое, – отрезал он.

– Ты злишься на меня?

– Нет, я злюсь на себя.

– Не нужно. Ты ничего такого не сделал. Я сама хотела, чтобы ты меня поцеловал. Это я...

– Либерти, – перебил Харди, поворачиваясь ко мне. И стало видно, как он устал и расстроен. Он потер глаза точно так же, как это сделала я. – Солнце мое, заткнись. Чем больше ты болтаешь, тем хуже для меня. Иди-ка лучше домой.

Я жадно впитывала его слова, всматриваясь в суровую гримасу на его лице.

– Ты... ты не хочешь больше меня видеть? – Сквозившая в моем голосе робость была мне ненавистна.

Харди бросил на меня жалкий взгляд.

– Нет. Просто я не доверяю себе, когда я с тобой.

На меня опустилась печаль, потушив еще тлевшие во мне искры желания и эйфории. Я не знала, как все это объяснить – влечение ко мне Харди, его нежелание подчиняться своему влечению, силу моего чувства, и то, что теперь я знала точно я никогда больше не буду целоваться с Гиллом Минеи.

Глава 6

В конце мая с недельным опозданием у мамы наконец начались схватки.

Весна в юго-восточном Техасе – довольно гнусное время года. Хотя, конечно, красиво: ослепительные поля цветущих люпинов, роскошь мексиканских каштанов и багряника, зеленеющие луга. Но весна – это также время, когда от зимней спячки пробуждаются огненные муравьи, которые начинают сооружать насыпи, и время, когда в заливе начинают зарождаться бури. Они несут с собой град, молнии и смерчи. Торнадо – бич нашего региона. Здесь следы торнадо повсюду. Смерчи внезапно возвращаются тем же путем, которым пришли, как лобзиком, взрезая реки и главные улицы, забираются в такие места, куда торнадо, казалось бы, не может проникнуть. Случаются у нас и белые торнадо – это несущие смерть пенные вихри, возникающие в солнечную погоду, когда люди решили, что буря миновала.

Над ранчо Блубоннет угроза торнадо висела постоянно: говорят, существует закон природы, в соответствии с которым стоянки трейлеров неодолимо притягивают к себе торнадо. Ученые считают, что все это сказки, что стоянки трейлеров подвержены нашествиям торнадо ничуть не больше, чем любые другие места. Но обитателей Уэлкома не проведешь. Как только в городе или где-нибудь поблизости появлялся смерч он направлялся либо к ранчо Блубоннет, либо к другому кварталу Уэлкома под названием Хэппи-Хиллз. Как Хэппи-Хиллз получил такое название[6] – загадка, потому что земля там плоская, как тортилья, и находится на высоте не более двух футов над уровнем моря.

Как бы то ни было, Хэппи-Хиллз был районом новеньких двухэтажных зданий, которые остальные жители Уэлкома, вынужденные ютиться на ранчо в жилищах в один этаж, называли «хоромами». Так вот, несмотря на это, квартал пережил столько же нашествий торнадо, сколько и ранчо Блубоннет. Некоторые приводили это обстоятельство как доказательство того, что от торнадо не застрахован никто – ни стоянка домов на колесах, ни богатый район.

Но житель Хэппи-Хиллз, мистер Клем Коттл, когда белый торнадо прошел аккурат по его палисаднику, так переполошился, что навел некоторые справки относительно своей недвижимости и раскопал-таки один грязный секрет: оказывается, Хэппи-Хиллз построен на месте стоянки прицепов. По мнению Клема, продажа ему здесь участка была самым настоящим свинством, потому что по своей воле он никогда бы не приобрел дом, построенный там, где когда-то располагалась стоянка жилых трейлеров. Это и стало причиной обрушившихся на район бедствий. Ведь строить жилище на месте стоянки прицепов также недопустимо, как и на месте индейского кладбища.

Оставшись мыкаться со своими домами, не защищенными от торнадо и, более того, притягивающими их как магнит, домовладельцы Хэппи-Хиллз примирились со своим положением и сделали для своего благополучия все возможное – объединили средства в общий фонд и построили общее укрытие от бури. Оно представляло собой бетонное помещение, наполовину врытое в землю и со всех сторон обнесенное валом, в результате чего в Хэппи-Хиллз наконец-то появился холм.

На ранчо Блубоннет между тем не было ровно ничего, даже отдаленно напоминавшего убежище от урагана. В случае нашествия торнадо на нашу стоянку нам всем была бы крышка. И сознание этого заставляло нас относиться к природным катаклизмам более или менее философски. Как и во многом остальном, мы никогда не были готовы к беде.

Когда же она приходила, мы просто спешили как можно скорее унести ноги.

Схватки у мамы начались среди ночи. Часа в три я услышала, что она встала и начала ходить по дому. Я тоже поднялась. Спать все равно не было никакой возможности: шел дождь. До переезда на ранчо Блубоннет я считала, что шум дождя успокаивает, однако если дождь стучит по жестяной крыше четырнадцатифутового прицепа, децибелы получаются такие, будто это не прицеп, а целый ангар для самолетов.

С помощью таймера от плиты я измерила частоту схваток, и когда они начали происходить с интервалом в восемь минут, мы позвонили акушеру, после чего я сделала звонок мисс Марве с просьбой отвезти нас в семейную клинику, в местное отделение хьюстонской больницы для нуждающихся.

Я тогда только что получила водительские права и считала себя довольно неплохим водителем, но мама заявила, что ей будет спокойнее, если нас отвезет мисс Марва. Хотя я про себя думала, что было бы гораздо безопаснее, если б за рулем сидела я, поскольку манера вождения мисс Марвы в лучшем случае бывала творческой, а в худшем провоцирующей ДТП. Мисс Марва ехала, то и дело пересекая разделительную полосу, она поворачивала не из того ряда, ускорялась и замедлялась в зависимости от темпа разговора и, едва завидев желтый свет, вдавливала педаль газа в пол. Лично я предпочла бы, чтобы нас отвез Бобби Рэй, но они с мисс Марвой за месяц до этого разошлись на почве ревности. «Как только определится, в какой сарай забивать свои гвозди, пусть возвращается», – сказала мисс Марва. После их разрыва мы с ней ездили в церковь вдвоем, мисс Марва вела машину, а я всю дорогу туда и обратно молилась.

Мама была спокойна, но разговорчива, ей пришла охота вспомнить тот день, когда на свет появилась я.

– Когда у меня начались схватки, твой папа так разнервничался, что споткнулся о чемодан и, упав, чуть не сломал ногу. А потом гнал как сумасшедший, а я всю дорогу кричала, чтобы он ехал помедленнее, грозя перебраться на его место за руль и самостоятельно отвезти себя в больницу. В родильной палате он со мной не остался – видно, не хотел путаться под ногами. А когда впервые увидел тебя, Либерти, прослезился и сказал, что ты – любовь всей его жизни. Никогда прежде я не видела, чтобы он плакал.

– Это очень мило, мама, правда, – сказала я, извлекая заранее приготовленный мной список, чтобы проверить по нему, все ли уложено в сумку. Я собрала ее еще месяц назад и проверяла уже, наверное, раз сто, но все равно боялась, как бы чего не забыть.

Непогода усиливалась, весь прицеп сотрясался от громовых раскатов. Хоть времени было только семь, темень стояла как ночью.

– Вот дерьмо, – вырвалось у меня при мысли, что предстоящая поездка на машине с мисс Марвой за рулем в такую погоду – серьезный риск для наших жизней. Начнется потоп, и ее низкий «пинто-вэгон» до семейной клиники просто не доползет.

– Либерти, – удивленно и с осуждением сказала мама, – я никогда раньше не слышала, чтобы ты ругалась. Надеюсь, твои друзья в школе не оказывают на тебя дурного влияния.

– Прости, – извинилась я, пытаясь сквозь залитое дождем окно разглядеть хоть что-нибудь.

По крыше внезапно забарабанил град, с неба посыпались тяжелые белые льдинки, и мы обе вздрогнули. Грохот начался такой, словно кто-то сыпал на наш дом монетки. Я побежала к двери и, распахнув ее, увидела отскакивающие от земли шарики.

– Размером с шарики для игры в марблз, – сказала я. – И несколько с мячики для гольфа.

– Вот дерьмо, – выругалась мама, обнимая свой напряженный живот.

Зазвонил телефон, и мама взяла трубку.

– Да? Привет, Марва, я... Что? Сейчас? – С минуту она слушала. – Хорошо. Да, ты, наверное, права. Ладно, увидимся там.

– Ну что? – спросила я в нетерпении, когда она повесила трубку. – Что она сказала?

– Она говорит, что главная дорога скорее всего уже затоплена и ее «пинто» там не пройдет. Она велела позвонить Харди, и он отвезет нас в пикапе. Поскольку места у него в машине только для нас троих, он сначала довезет нас, а потом вернется за Марвой.

– Слава Богу, – с облегчением вздохнула я. Пикап Хард и где хочешь проедет.

Я ждала, глядя в щель приоткрытой двери. Град прекратился, но только не дождь. Холодной пеленой через узкий дверной проем он заливался внутрь. Я то и дело оглядывалась на маму. Та притихла, забившись в угол дивана. Ясно было, что боли усиливаются, – она перестала разговаривать и ушла в себя, сосредоточившись на неумолимом процессе, который происходил в ее теле.

Я расслышала, как она тихо выдохнула имя моего отца. Мое горло иглой пронзила боль. С именем моего отца на устах она рожала ребенка от другого мужчины.

Это большое потрясение – видеть кого-нибудь из родителей в беспомощном состоянии, чувствовать, что меняешься с ним местами. Теперь я была в ответе за маму. Папы, чтобы позаботиться о ней, не было, но я знала, он хотел бы, чтобы за него это сделала я. И я решила, что не подведу ни его, ни ее.

Перед домом остановился голубой пикап Кейтсов. Харди решительно направился к двери. На нем была куртка на шерстяной подкладке со школьным логотипом в виде пантеры на спине. Большой и надежный, он вошел в наш прицеп, плотно притворив за собой дверь. Он скользнул по моему лицу оценивающим взглядом. И поцеловал меня в щеку. Я удивленно заморгала. Потом он подошел к моей матери, опустился перед ней на корточки и мягко спросил:

– Как насчет того, чтобы ехать на пикапе, миссис Джонс?

Мама, собравшись с силами, слабо рассмеялась:

– Думаю, придется воспользоваться твоим предложением, Харди.

Он встал и снова повернулся ко мне:

– Отнести что-нибудь в машину? У меня над кузовом натянут верх, так что там должно быть сухо.

Я сбегала за сумкой и передала ее Харди. Он направился к двери.

– Нет, постой, – окликнула его я, продолжая нагружать разными вещами. – Нам понадобится магнитофон и вот это... – Я вручила ему большой цилиндр с приспособлением, похожим на отвертку.

Харди посмотрел на него с неподдельной тревогой.

– Что это?

– Ручной насос.

– Зачем? Ладно, не важно, не говори.

– Чтобы надувать родовой мяч. – Я бросилась в спальню и вынесла оттуда огромный полусдутый резиновый мячик. – Его тоже возьми. – Заметив его недоумение, я пояснила: – Мы надуем его по дороге в клинику. Он помогает во время родовых схваток, когда на него садишься, он давит на...

– Ясно, ясно, – поспешно перебил Харди. – Не нужно объяснять. – Он вышел, погрузил вещи в машину и сразу же вернулся. – Буря немного утихла, – сказал он. – Нужно трогаться, пока не началось по новой. Миссис Джонс, у вас есть плащ?

Мама покачала головой. С ее животом плащ на ней бы не сошелся. Харди без слов снял с себя куртку с пантерой и одел маму, как ребенка, вдев ее руки в рукава. Молния у нее на животе не застегнулась, но большая часть тела все же оказалась прикрыта.

Харди повел маму к машине, а я с охапкой полотенец последовала за ними. Я решила подготовиться заранее, пока воды не начали отходить.

– А это для чего? – спросил Харди, усадив маму на переднее сиденье. Нам приходилось напрягать голос, чтобы перекричать шум бури.

– Полотенца могут понадобиться в любой момент, – ответила я, избавляя Харди от более подробных объяснений, которые могли бы вызвать у него ненужные переживания.

– Когда моя мать рожала Ханну и мальчишек, она брала с собой только бумажный пакет, зубную щетку и ночную рубашку.

– А зачем бумажный пакет? – вдруг забеспокоилась я. – Сбегать взять, что ли?

Он со смехом помог мне забраться на переднее сиденье рядом с мамой.

– Для того чтобы положить в него зубную щетку и ночную рубашку. Давай трогаться, радость моя.

Паводок уже превратил Уэлком в цепочку маленьких островков. Штука заключалась в том, чтобы хорошо знать местность, тогда можно оценить, через какие потоки воды можно перебраться, а через какие нет. Практически любой машине достаточно двух футов, чтобы, оторвавшись от земли, оказаться на плаву. Харди имел большой опыт по передвижению в Уэлкоме и, безошибочно выбирая обходные маршруты, объезжал низины. Он ехал окольными путями, сокращал путь, пересекая парковки и потоки, так что из-под рассекавших реки воды колес извергались фонтаны.

Я поражалась самообладанию Харди, отсутствию в нем видимого напряжения, тому, как непринужденно он разговаривал с мамой, пытаясь отвлечь ее. О совершаемом им усилии свидетельствовала лишь складка, обозначившаяся меж его бровей. Ничто так не любят техасцы, как борьбу с природой. Упрямые, они даже гордятся суровой погодой штата. Грандиозные бури, удушающая жара, ветры, способные, кажется, содрать с человека кожу, бесконечная череда смерчей и ураганов. Как бы ни была ужасна погода и какие бы невзгоды ни обрушивались на их голову, техасцы принимают все это, лишь задавая друг другу один и тот же вопрос в разных вариантах... «Не очень жарко для вас?»... «Не очень сыро для вас?»... «Не очень сухо для вас?»... и так далее.

Я разглядывала руки Харди, легко и умело управлявшиеся с рулем, мокрые пятна на его рукавах. Я так любила его, его бесстрашие и силу, даже его амбиции, которые, я знала, когда-нибудь отнимут его у меня.

– Еще несколько минут, – пробормотал Харди, почувствовав на себе мой взгляд. – Доставлю вас обеих в целости и сохранности.

– Знаю, что доставишь, – отозвалась я, пока дворники беспомощно мотались в потоках дождя, барабанящего в стекло.

Как только мы прибыли в клинику, маму тут же, усадив в кресло-каталку, повезли готовить к родам, а мы с Харди понесли вещи в родильную палату. Она оказалась буквально набита всякой техникой, мониторами. Имелась там и похожая на детский космический корабль грелка для новорожденного. Однако шторы в оборках, бордюр на обоях с гусями и утятами, а также кресло-качалка с полосатыми подушками несколько смягчали интерьер.

По палате ходила дородная седоволосая медсестра. Она проверяла оборудование, устанавливала нужный наклон кровати. Увидев нас с Харди, она строго объявила:

– В родильную палату допускаются только будущие матери и мужья. Вам придется пройти по коридору в зону ожидания.

– Мужа нет, – сказала я, вставая в оборонительную позицию при виде ее приподнятых почти к самой линии волос бровей. – Я останусь помогать маме.

– Ясно. Но ваш бойфренд должен уйти.

Кровь бросилась мне в лицо.

– Он не...

– Нет проблем, мэм, поверьте, – непринужденно перебил меня Харди. – Я не желаю ни у кого путаться под ногами.

Суровое лицо медсестры, оттаяв, расплылось в улыбке. Женщины всегда так реагировали на Харди.

Вытащив из сумки цветную папку, я передала ее медсестре.

– Будьте любезны, мэм, посмотрите это.

Женщина с недоверием покосилась на желтую папку. На ней я вывела слова «ПЛАН РОДОВ» и украсила ее наклейками в виде детских бутылочек и аистов.

– Что это?

– Я записала здесь наши пожелания, – пояснила я. – Нам хотелось бы, чтобы при родах были созданы приглушенное освещение, как можно более тихая и спокойная обстановка, а еще мы собираемся включить звуки природы. Мы считаем необходимым, чтобы мама до самой перидуральной анестезии сохраняла подвижность. Теперь что касается обезболивания... маме годится деморол, но мы хотели бы попросить у доктора нубаин. И пожалуйста, не забудьте прочитать замечания относительно эпизиотомии.

Медсестра с раздражением взяла план родов и исчезла. Я передала ручной насос Харди и включила в сеть магнитофон.

– Харди, ты не мог бы накачать родовой мяч, пока не ушел? Только не до конца. Лучше всего процентов на восемьдесят.

– Конечно, – ответил он. – Что-нибудь еще?

– Там в сумке лежит носок с рисом. Будь добр, найди где-нибудь микроволновую печь и погрей его две минутки.

– Непременно. – Когда Харди склонился, чтобы накачать родовой мяч, я заметила, что его щека растянута в улыбке.

– Что тут смешного? – спросила я, но он ничего не ответил, лишь покачал головой и продолжал улыбаться, выполняя мои указания.

К тому времени, как маму привезли в палату, свет был приглушен согласно моим пожеланиям, а окружающее пространство наполняли звуки леса Амазонки во время дождя. Это был успокаивающий стук дождевых капель, перемежавшийся с кваканьем древесных лягушек и редкими криками попугая ара.

– Что это за звуки? – спросила мама, потрясенно оглядываясь по сторонам.

– Кассета с записью звуков леса во время дождя, – ответила я. – Тебе нравится? Тебя это успокаивает?

– По-моему, да, – ответила она. – Хотя, если я услышу слонов и обезьян-ревунов, тебе придется это выключить.

Я издала приглушенный крик Тарзана, и мама засмеялась. Седая медсестра вернулась помочь маме встать с кресла-каталки.

– Ваша дочь все время будет здесь? – спросила она маму. Что-то в ее тоне подсказывало мне, что она ожидает отрицательного ответа.

– Все время, – твердо сказала мама. – Я без нее не могу.

В семь часов вечера родилась Каррингтон. Я взяла это имя из одного «мыльного» сериала, который мы с мамой любили смотреть по вечерам. Медсестра вымыла ребенка, запеленала его наподобие маленькой мумии и вложила мне в руки, пока врач занимался мамой, зашивая места разрывов.

– Семь фунтов семь унций, – объявила медсестра, с улыбкой глядя на проступившее на моем лице выражение. За время родов мы с ней немного прониклись друг к другу симпатией. Я не только не мешала, как она предполагала вначале, но нам трудно было не почувствовать связь друг с другом, пусть и временную, рожденную чудом появления новой жизни.

«Счастливая семерка», – подумала я, разглядывая свою младшую сестренку. Мне раньше нечасто доводилось иметь дело с грудничками, и я никогда не держала на руках новорожденного младенца. Сморщенное личико Каррингтон было ярко-розового цвета, с серо-голубыми и идеально круглыми глазками. Голову ее, словно голову мокрого цыпленка, покрывали светлые волосики. Весила она примерно как большой пакет сахара, только была хрупкой и мягкой на ощупь. Стараясь сделать так, чтобы ей было удобно, я неловко устраивала ее в руках, пока она не оказалась на моем плече. Круглый мячик ее головы лег точно возле моей шеи. Я чувствовала, как ее спина то поднимается, то опускается в ритм дыханию, точно у котенка, но потом она успокоилась.

– Мне нужно взять ее на минуту, – сказала медсестра, улыбаясь мне. – Ее осмотрят и помоют.

Но я, охваченная восторгом обладания, не хотела ее отдавать. Мне казалось, это мой ребенок, часть моего тела и моей души. Я так разволновалась, что отвернулась в сторону и прошептала ей:

– Ты любовь моей жизни, Каррингтон. Любовь моей жизни.

Мисс Марва привезла маме букет розовых роз и коробку вишни в шоколаде, а новорожденной – обвязанное по краю крючком одеяльце, которое сама сшила из мягкой желтой овечьей шерсти. Повосторгавшись и понянчив ребенка несколько минут, мисс Марва снова передала его мне. И сосредоточила свое внимание на маме. Когда медсестра опаздывала, она подавала ей лед в грелке, регулировала кровать, водила в туалет.

На следующий день, к моему облегчению, за нами приехал Харди на большом седане, который он позаимствовал у соседа. Пока мама подписывала документы и получала у медсестры папку с послеродовыми предписаниями, я одевала ребенка в дорогу в малюсенькое голубое платьице с длинными рукавами. Харди стоял рядом с больничной койкой и смотрел, как я безуспешно пытаюсь поймать крошечные, как у морской звезды, ручки и осторожно продеть их в рукавчики. Ее пальчики цеплялись за ткань, препятствуя моим усилиям.

– Это все равно что пытаться есть вареные спагетти через трубочку, – заметил Харди.

Пока я просовывала ее руку через рукав, Каррингтон недовольно пыхтела и ворчала. Я начала с левой руки, но в это время правая снова вылезла из рукава. Я сердито вздохнула. Харди издал смешок.

– Может, ей не нравится платье, – предположил он.

– Хочешь попробовать? – спросила я.

– Нет, черт возьми. Я девчонок привык раздевать, а не одевать.

Никогда прежде он не позволял себе подобных замечаний в моем присутствии, и мне это не понравилось.

– Полегче в выражениях при ребенке, – строго осадила я его.

– Слушаюсь, мэм.

Раздражение придало мне смелости в обращении с ребенком, и Каррингтон наконец была одета. Собрав ее волосики на макушке, я перехватила их ленточкой на липучке. Пока я меняла подгузник размером с коктейльную салфетку, Харди тактично отвернулся.

– Я готова, – послышался за моей спиной мамин голос, и я взяла Каррингтон на руки.

Мама сидела в кресле-каталке в новом голубом халате и такого же цвета тапочках, держа на коленях цветы от Марвы.

– Ты возьмешь ребенка, а я понесу цветы? – спросила я с неохотой.

Мама покачала головой:

– Неси ее ты, солнышко.

Машинное сиденье для ребенка было опутано ремнями безопасности, которых с лихвой хватило бы, чтобы удержать летчика-истребителя в F-15. Я осторожно уложила извивающегося ребенка на сиденье. Но как только попыталась застегнуть на ней ремни, Каррингтон завопила.

– Это же система безопасности пятой степени, – объяснила я ей. – В «Отчетах для потребителей»[7] говорится: это сиденье – самое лучшее из того, что есть.

– Думаю, ребенок этот выпуск не читал, – сказал Харди, забираясь в машину с другой стороны, чтобы помочь мне.

Я хотела сказать ему, чтобы он не очень-то умничал, но, вовремя вспомнив об установленном мной же правиле не выражаться при Каррингтон, промолчала. Харди улыбнулся мне.

– Ну вот, – сказал он, ловко развязывая ремешок. – Эту застежку сюда, а сверху другую.

Наконец общими усилиями мы все-таки пристегнули Каррингтон к сиденью. Она начала расходиться, вопила что есть мочи, протестуя против того, чтобы ее пристегивали. Я накрыла рукой ее вздымающуюся грудку.

– Все в порядке, – проговорила я. – Все хорошо, Каррингтон. Не плачь.

– Попробуй ей спеть, – предложил Харди.

– Я не умею петь, – ответила я, поглаживая ее круговыми движениями. – Спой ты.

Харди покачал головой:

– Упаси Боже. Мое пение – это вопль кошки, которую переехал каток.

Я попробовала напеть что-то из вступления к передаче «По соседству с мистером Роджерсом»[8], которую я в детстве смотрела каждый день. Когда я допела до заключительных слов «не будешь ли моим соседом ты?», Каррингтон перестала плакать и удивленно уставилась на меня близорукими глазками.

Харди тихо засмеялся. Его пальцы скользнули по моим, лежавшим на ребенке, и на мгновение мы замерли в таком положении. Глядя на руку Харди, я думала, что ни при каких обстоятельствах ее не спутаешь ни с чьей другой. Его загрубевшие от работы пальцы были испещрены шрамами в виде звездочек от удара молотком, гвоздей и колючей проволоки. В этих пальцах было достаточно силы, чтобы запросто согнуть шестнадцатипенсовый гвоздь.

Я высвободила свою руку и увидела, что Харди опустил ресницы, стремясь скрыть то, что было у него в голове.

Внезапно он отпрянул и вышел из машины, направившись к маме, чтобы помочь ей забраться на пассажирское сиденье. Оставив меня бороться с моими чувствами к нему, которые, казалось, уже стали такой же частью меня, как рука или нога. Что ж, если Харди не хотел меня или не позволял себе меня хотеть, то у меня теперь появился человек, на которого можно было направить всю мою любовь. Я продолжала держать руку на ребенке всю дорогу домой, привыкая к ритму ее дыхания.

Глава 7

За первые шесть недель жизни Каррингтон у нас выработались привычки, отказаться от которых впоследствии оказалось уже невозможно. Некоторые останутся с нами на всю жизнь.

Мама восстанавливалась очень медленно – и морально, и физически. Рождение ребенка непонятным для меня образом истощило ее. Она по-прежнему смеялась и улыбалась, по-прежнему обнимала меня и интересовалась, как прошел день в школе. Постепенно сбрасывая вес, она уже приблизилась к своей прежней форме. Однако что-то все-таки было не так. Я не могла точно определить, в чем дело: исчезло нечто неуловимое, что было в ней раньше.

Мисс Марва говорила, что это от усталости. В течение девяти месяцев тело беременной женщины претерпевает множество изменений, и почти столько же ей нужно потом, чтобы вернуться в прежнее состояние. Главное, сказала она, в отношениях с мамой – это максимум понимания и всевозможная помощь.

Я стремилась помочь, и не только ради самой мамы, а потому что страстно любила Каррингтон. Я любила в ней абсолютно все: шелковую детскую кожу, платиновые кудряшки и то, как она, точно маленькая русалочка, плескалась в ванне. Ее глаза приобрели голубовато-зеленоватый оттенок зубной пасты «Аквафреш». Она повсюду следовала за мной взглядом, а в ее головке роились мысли, которые она пока не умела выразить.

Друзья и развлечения отступили для меня на второй план. Я катала Каррингтон в коляске, кормила ее, играла с ней и укладывала спать. Это не всегда было просто. Каррингтон оказалась таким беспокойным ребенком, что ее поведение иногда давало повод заподозрить у нее приступы колик.

Но педиатр сказал, что диагностировать колики можно лишь в том случае, когда ребенок плачет не меньше трех часов в день. Каррингтон плакала около двух часов и пятнадцати минут, а остальное время просто вела себя беспокойно. В аптеке приготовили какую-то микстуру – «укропную воду», так она называлась, – похожую по цвету на молоко, жидкость с запахом лакрицы. Я давала ее Каррингтон по несколько капель до и несколько после кормления, и это, кажется, немного помогало.

Кроватка ее стояла в моей комнате, и поэтому, услышав ее первая, я обычно сама вставала к ней по ночам. Каррингтон просыпалась по три-четыре раза за ночь. Вскоре я приучилась перед тем, как лечь спать, заранее готовить бутылочки и ставить их в ряд в холодильнике. Мой сон сделался чутким, одно ухо на подушке, другое – в ожидании сигнала от Каррингтон. Едва лишь заслышав ее сопение и ворчание, я мигом вскакивала с постели, бежала греть бутылочку в микроволновке и спешила назад. Следовало все делать быстро, иначе Каррингтон так могла разойтись, что успокоить ее потом было не так просто.

Я обычно сидела в кресле-качалке, постепенно наклоняя бутылочку, чтобы Каррингтон не всосала воздух, а она в это время своими крошечными пальчиками теребила мои руки. Я так уставала, что чувствовала себя как в бреду, ребенок тоже, и мы обе всецело сосредоточивались на том, чтобы поскорее наполнить ее желудок молочной смесью и снова уснуть. Пока она поглощала около четырех унций питания, я держала ее у себя на коленях в сидячем положении, и ее тельце безвольно висло на моей руке, как набитая шариками мягкая игрушка. Как только Каррингтон срыгивала, я клала ее обратно в кроватку и сама, как раненое животное, заползала в постель. Никогда не думала, что могу дойти до такой степени физического изнеможения, которое граничит с болью, или до того, что сон может приобрести для меня такую ценность, что за один лишний его час я буду готова продать душу.

Неудивительно, что мои успехи в школе не впечатляли. По предметам, которые всегда давались мне легко – по английскому, истории и обществознанию, – я по-прежнему успевала. Но по математике мое положение было просто аховым. Каждый день я скатывалась все дальше и дальше вниз. Очередной пробел в знаниях накладывался на следующий, каждый урок становился труднее предыдущего, и в конце концов дошло до того, что я начала приходить на уроки математики с нервными спазмами в желудке и частотой пульса чихуахуа. Итоговая контрольная в середине полугодия являлась решающей: получив на ней плохую отметку, я была обречена пребывать с клеймом отстающей все оставшееся полугодие.

За день до контрольной я чувствовала себя полной развалиной. Мое беспокойство передалось Каррингтон, которая плакала, когда я брала ее на руки, и вопила, когда я клала ее в кроватку. Так совпало, что в тот день маму пригласили поужинать друзья с работы, и это означало, что часов до восьми-девяти ее дома не будет. Я собиралась попросить мисс Марву посидеть с Каррингтон лишних пару часов, но та, когда я пришла к ней за ребенком, встретила меня с прижатым к голове пузырем со льдом. Она сказала, что у нее началась мигрень, и как только я забрала у нее Каррингтон, сразу же собралась, приняв таблетку, лечь в постель.

Мне не было спасения. Даже если б у меня и нашлось время позаниматься, толку от этого вышло бы мало. В состоянии безысходности и в невыносимом отчаянии я прижимала Каррингтон к груди, а та не переставая орала мне в ухо. Хотелось во что бы то ни стало заставить ее замолчать. Так и тянуло заткнуть ей рот рукой, сделать все равно что, лишь бы этот крик прекратился.

– А ну перестань, – выкрикнула я в бешенстве, ощущая, как у меня самой щиплет глаза от слез. – Перестань плакать сейчас же.

Почувствовав прозвучавшую в моем голосе злость, Каррингтон закатилась с новой силой, захлебываясь от плача. Любой, услышав в этот момент с улицы ее крик, определенно решил бы, что тут происходит смертоубийство.

В дверь постучали. Ничего не видя перед собой, я потащилась к двери, моля Бога, чтобы это оказалась мама, у которой не состоялся ужин и она вернулась домой. С извивающимся ребенком на руках я открыла дверь и сквозь туман слез увидела на пороге высокую фигуру Харди Кейтса. Господи! Я не могла решить, был ли он тем, кого я больше всего хотела видеть, или, напротив, тем, кого я хотела видеть в последнюю очередь.

– Либерти... – Он вошел, озадаченно глядя на меня. – Что происходит? С ребенком все в порядке? Тебя кто-то обидел?

Я помотала головой и собралась было заговорить, но вместо этого вдруг заревела так же горько и безудержно, как Каррингтон. У меня из рук взяли ребенка, и я вздохнула с облегчением. Харди прижал девочку к своему плечу, и она мгновенно успокоилась.

– А я думаю, дай зайду узнаю, как ты тут, – сказал он.

– О, у меня все просто замечательно, – отозвалась я, вытирая рукавом глаза, из которых градом катились слезы.

Харди свободной рукой привлек меня к себе.

– Ну-ка, – пробормотал он в мои волосы, – расскажи мне, в чем дело, детка.

Я, рыдая, залепетала о математике, о грудных детях и о том, что недосыпаю, а ладонь Харди медленно двигалась по моей спине. Две воющие женщины в руках, казалось, не смутили его, и он прижимал нас обеих к себе до тех пор, пока в трейлере все не стихло.

– У меня в заднем кармане носовой платок, – сказал он, скользнув губами по моей мокрой щеке.

Я запустила пальцы в карман Харди и, коснувшись его крепкого зада, покраснела. Затем поднесла платок к носу и резко высморкалась. А Каррингтон громко рыгнула. Я удрученно покачала головой, слишком усталая, чтобы стыдиться из-за того, что мы с сестрой своим видом способны внушить отвращение, причиняем другим беспокойство и совершенно себя распустили.

Харди издал смешок. Слегка наклонив мою голову назад, он заглянул в мои покрасневшие глаза.

– Ну и видок у тебя, – откровенно сказал он. – Ты болеешь или просто устала?

– Устала, – прохрипела я. Он пригладил мои волосы.

– Иди полежи, – сказал он.

Предложение звучало так заманчиво и так невероятно, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать новый поток рыданий.

– Я не могу... ребенок... контрольная по математике.

– Иди приляг, – мягко повторил Харди. – Я разбужу тебя через час.

– Но...

– Не спорь. – Он тихонько подтолкнул меня по направлению к спальне. – Иди, иди.

Переложив свою ответственность на другого, я ощутила ни с чем не сравнимое облегчение. Я обессиленно, как будто пробираясь по зыбучим пескам, побрела в спальню и свалилась на кровать. Мое истерзанное сознание настойчиво повторяло, что не следовало обременять своими заботами Харди. По крайней мере нужно было объяснить, как готовить молочную смесь, где лежат подгузники и влажные салфетки. Но я заснула, едва моя голова коснулась подушки.

Казалось, прошло не более пяти минут, когда я почувствовала руку Харди на своем плече. Со стоном повернувшись, я посмотрела на него затуманенными глазами. Каждая клеточка моего тела протестовала против необходимости просыпаться.

– Час прошел, – прошептал Харди.

Он наклонился надо мной. Спокойный и свежий, он был полон жизненных сил, которые казались неисчерпаемыми, и я подумала, что было бы неплохо, если б он немного ими со мной поделился.

– Я помогу тебе, – сказал он. – Я хорошо секу по математике.

– Не утруждайся. Мне уже ничем не поможешь, – ответила я угрюмо, словно наказанный ребенок.

– Неправда, – возразил он. – Когда я с тобой позанимаюсь, ты усвоишь все, что тебе требуется.

Тут до меня дошло, что в доме тихо – уж слишком тихо, – и я подняла голову.

– А где ребенок?

– Она с Ханной и моей матерью. Они с ней посидят пару часов.

– Они... они... но этого нельзя! – Одной мысли о том, что моя беспокойная сестра находится на попечении миссис Джуди Кейтс, по прозвищу Пожалеешь розгу – испортишь дитя, хватило бы, чтобы спровоцировать у меня сердечный приступ. Я села на кровати.

– Да ладно тебе, – сказал Харди. – Я отнес им с Каррингтон пакет подгузников и две бутылочки молочной смеси. С ней все будет в порядке. – Он широко улыбнулся, глядя мне в лицо. – Либерти, не волнуйся. Она не умрет, побыв день с моей матерью.

Стыдно признаться, но, чтобы заставить меня встать с постели, Харди потребовались уговоры и даже угрозы. Ему, без сомнения, думала я, куда привычнее уговаривать девчонок ложиться в постель, чем вставать с нее. Пошатываясь, я добралась до стола и шлепнулась на стул. Передо мной лежали аккуратная стопка учебников, миллиметровки и три недавно отточенных карандаша. Харди зашел в кухоньку и вернулся оттуда с чашкой сладкого кофе, щедро сдобренного сливками. Моя мама была заядлой кофеманкой, но я его не выносила.

– Я не пью кофе, – проворчала я.

– Сегодня будешь, – сказал Харди. – Пей.

Сочетание кофеина, тишины и беспощадного терпения Харди сотворило чудо. Харди методично и последовательно проходил со мной тему за темой, подробно объясняя все нюансы, пока я наконец не начинала их понимать, и снова и снова отвечал на одни и те же вопросы. За один день я усвоила больше, чем за многие недели уроков математики. Постепенно хаос информации, не укладывавшейся в моей голове, стал проясняться.

Во время занятий Харди устроил перерыв, чтобы сделать пару звонков. Первый – заказ большой пиццы пепперони с доставкой в течение сорока пяти минут. Второй же оказался более любопытным. Я склонилась над учебником и листом миллиметровки, притворяясь поглощенной построением логарифма, пока Харди, расхаживая по большой комнате, тихо говорил по телефону.

– ...сегодня вечером не получится. Нет, точно. – Он сделал паузу, слушая голос в трубке. – Нет, не могу объяснить, – сказал он. – Это важно... придется поверить мне на слово... – Затем, должно быть, последовали какие-то выражения недовольства, потому что Харди пробормотал что-то, что звучало как утешение, пару раз проскользнуло слово «зайка».

Закончив разговор, Харди вернулся ко мне, старательно сохраняя непроницаемое выражение на лице. Я знаю, мне бы почувствовать себя виноватой за то, что из-за меня сорвались его планы на вечер, тем более что они были связаны с девушкой. Но я своей вины не чувствовала. Я все про себя знала: я бессовестная и мелочная, потому что до смерти была рада тому, как все обернулось.

Занятия математикой продолжились. Мы склонились над столом, почти касаясь друг друга головами. На улице сгущались сумерки, а мы сидели в трейлере, словно в каком-то коконе. Отсутствие Каррингтон было мне как-то непривычно, но зато без нее было очень спокойно.

Нам доставили пиццу, и мы быстро ее съели, загибая края дымящихся треугольников, чтобы удержать тягучие полоски сыра.

– Ну как... – сказал Харди как-то уж слишком небрежно, – все еще гуляешь с Гиллом Минеи?

Я не разговаривала с Гиллом уже несколько месяцев, не из-за неприязни к нему, а потому, что наша хрупкая связь с началом лета распалась сама собой. Я отрицательно покачала головой:

– Нет, мы просто друзья. А ты как? С кем-нибудь встречаешься?

– Да так, ничего особенного. – Харди сделал глоток холодного чаю и остановил на мне задумчивый взгляд. – Либерти... ты обращала внимание мамы на то, сколько времени ты проводишь с ребенком?

– Что ты имеешь в виду?

Он укоризненно посмотрел на меня.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. То, что с ребенком нянчишься ты. То, что ты с ней ночи не спишь. Такое впечатление, что она тебе дочь, а не сестра. Эта нагрузка тебе не по силам. Тебе нужно время на себя... на развлечения... на то, чтобы общаться с девочками. И с мальчиками. – Он, протянув руку, коснулся моего лица, скользнул большим пальцем по розовеющему холмику моей щеки. – У тебя очень усталый вид, – прошептал он. – Мне от этого хочется... – Он остановился на полуслове.

Между нами установилась мертвая зыбь молчания. На поверхности тревога, а внизу – стремнина. Мне хотелось так много сказать ему.... Как меня беспокоит мамина холодность по отношению к ребенку, спросить, не виновата ли я перед ней в том, что каким-то образом отняла у нее Каррингтон, или я просто заняла пустующее место? Хотелось, чтобы он знал о моих желаниях и моем страхе никогда не встретить человека, которого бы я любила так же, как люблю его.

– Пора идти за ребенком, – сказал Харди.

– Хорошо. – Я смотрела, как он идет к двери. – Харди...

– Да? – Он остановился, не оборачиваясь.

– Я... – Мой голос дрогнул, и мне, прежде чем продолжить, пришлось сделать глубокий вдох. – Не всегда же я буду для тебя слишком мала.

Он продолжал стоять ко мне спиной.

– К тому времени, как ты достаточно повзрослеешь, меня здесь уже не будет.

– Я буду ждать тебя.

– Я не хочу, чтобы ты меня ждала. – Дверь с тихим щелчком закрылась.

Я выбросила пустую коробку от пиццы и пластмассовые стаканчики, вытерла стол и кухонные стойки. На меня снова наваливалась усталость, но на сей раз у меня была надежда благополучно пережить следующий день.

Харди вернулся с Каррингтон, притихшей и зевающей. Я бросилась навстречу, чтобы взять ее у него.

– Ты моя сладкая, сладенькая маленькая Каррингтон, – заворковала я. Она устроилась на моем плече в своей обычной позе, и я почувствовала сладкую тяжесть ее головки возле моей шеи.

– С ней все в порядке, – сказал Харди. – Ей, наверное, нужно было отдохнуть от тебя, как и тебе от нее. Мама с Ханной искупали ее и дали бутылочку, теперь она может ложиться спать.

– Слава тебе Господи! – воскликнула я с чувством.

– Тебе тоже надо поспать. – Харди коснулся моего лица, большим пальцем погладив край моей брови. – Ты напишешь контрольную, все будет хорошо, малыш. Только не паникуй. Следуй шаг за шагом, и все получится.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Все же не стоило тебе обо мне так беспокоиться. Не знаю даже, зачем ты это сделал. Я действительно...

Кончики его пальцев легко, как перышко, дотронулись до моих губ.

– Либерти, – шепнул Харди, – неужели ты не видишь, что я все для тебя готов сделать?

Я сглотнула мешавший мне в горле комок.

– Но... ты же не подпускаешь меня к себе.

Он знал, о чем я.

– Я делаю это и для твоего блага тоже. – Он медленно опустил голову, коснувшись моего лба своим, так что ребенок оказался между нами.

Я закрыла глаза, повторяя про себя: «Позволь мне любить тебя, Харди, позволь».

– Если понадобится помощь, звони, – пробормотал он. – Я могу быть с тобой. В качестве друга.

Я повернула лицо так, что мои губы коснулись его выбритой гладкой кожи. Харди затаил дыхание и замер. Я тыкалась в его мягкую щеку, в его твердый подбородок, испытывая наслаждение от прикосновения к его коже. Несколько мгновений мы еще стояли так, без поцелуев, но в полной мере ощущая нашу близость. Я никогда ничего подобного не чувствовала ни с Гиллом, ни с кем-либо еще из мальчишек, когда кажется, будто кости плавятся, а тело сотрясается от страстных желаний, которые не с чем сравнить. Желание быть с Харди отличалось от желания быть с кем-то другим.

Потеряв счет времени, я не сразу отреагировала на шум открывшейся двери. Вернулась мама. Харди отпрянул назад, на его лицо тут же опустилась непроницаемая завеса, но атмосфера была заряжена эмоциями.

Мама вошла в трейлер, неся в охапке куртку, ключи, коробку с недоеденной едой из ресторана. Она с одного взгляда оценила ситуацию и растянула губы в улыбку.

– Привет, Харди. Что ты здесь делаешь?

Я встряла, опередив его:

– Он помогал мне готовиться к контрольной по математике. Как ужин, мама?

– Превосходно. – Она оставила вещи на стойке в кухоньке и подошла ко мне, чтобы взять у меня ребенка. Каррингтон запротестовала против смены рук, ее голова резко качнулась, лицо покраснело.

– Ш-ш, – успокоила ее мама, тихонько покачивая на руках, пока девочка не затихла.

Пробормотав «до свидания», Харди направился к двери. Мама заговорила, точно подобрав тон:

– Харди, спасибо, что пришел помочь Либерти с уроками. Но мне кажется, тебе не следует больше оставаться с моей дочерью наедине.

Я шумно вдохнула. Попытка вбить клин между мной и Харди, при том что ничего такого между нами не произошло, показалась мне отвратительным лицемерием со стороны женщины, которая недавно родила ребенка без мужа. Я хотела высказать ей это и еще кое-что.

Но Харди опередил меня. Его холодный взгляд встретился с маминым.

– Думаю, вы правы.

И вышел из трейлера.

Мне хотелось закричать на мать, осыпать ее градом острых, как стрелы, слов. Она была эгоисткой. Она хотела, чтобы я платила за детство Каррингтон моим собственным детством. Сама не имея мужчины, она ревновала меня к тому, кому я могла стать небезразлична. И она, вместо того чтобы сидеть дома со своей новорожденной дочерью, поступает очень некрасиво, бегая на вечеринки с друзьями. Мне так хотелось сказать ей все это, что я едва не задохнулась под тяжестью этих невысказанных слов. Однако мне всегда было свойственно загонять свой гнев внутрь подобно техасскому сцинку, поедавшему свой собственный хвост.

– Либерти... – мягко начала мама.

– Я иду спать, – оборвала ее я. Мне не хотелось выслушивать ее мнение о том, что для меня лучше. – У меня завтра контрольная. – Я стремительно ушла к себе в комнату и трусливо, с негромким стуком захлопнула за собой дверь, тогда как нужно было найти в себе смелость хлопнуть ею со всей силы. Но по крайней мере я получила злорадное, хоть и мимолетное, удовлетворение, услышав детский плач.

Глава 8

Теперь ориентирами во времени мне стали служить события жизни Каррингтон, а вовсе не моей: вот она в первый раз перевернулась, в первый раз сама сидела, в первый раз ела яблочное пюре с рисовой мукой, ее первая стрижка, ее первый зуб. Я была тем человеком, к кому она со слюнявой улыбкой тянула свои ручки в первую очередь. Маму поначалу это забавляло и смущало, а потом все стали воспринимать это как должное.

Связь между Каррингтон и мной была теснее, чем связь между сестрами, и напоминала скорее связь матери и дочери. Я не добивалась этого специально... просто так было, и все тут. То, что я каждый раз сопровождала маму с ребенком к врачу, казалось совершенно естественным: о проблемах и поведении Каррингтон я была осведомлена как никто другой. Когда мы пришли делать прививки, мама отступила в угол кабинета, а я, стоя у стола врача, удерживала ребенка за ручки и ножки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Блубоннет (blucbonnet) в переводе с англ. означает «люпин, василек».

Вернуться

2

Флип (Flip) – англ. глагол, одно из значений которого – «переключать».

Вернуться

3

Реднек (redneck) – обиходное название белых американцев из южных штатов, часто уничижительное, ассоциируется с малообразованными представителями низших социальных слоев, особенно реакционно настроенными.

Вернуться

4

Твинки (Twinkie) – бисквитное пирожное с кремом.

Вернуться

5

Потлак (potluek) – совместные обеды или ужины вскладчину, куда каждый приносит какую-нибудь еду.

Вернуться

6

Хэппи-Хиллз (Happy Hills) в переводе с англ. значит «счастливые холмы».

Вернуться

7

«Отчет для потребителей» – периодическое издание Союза потребителей США.

Вернуться

8

«По соседству с мистером Роджерсом» – детская программа на американском телевидении.

Вернуться