Синтия Хэррод-Иглз
Черный жемчуг

Книга первая
Лев стоящий

О, как прекрасна в юности любовь!

Томит нас первое и чистое желанье,

Боль мимолетна, лишь волнует кровь,

Не предвещая нового страданья...

Со временем боль кажется нам слаще,

И сердце рвется к ней все чаще…

Джон Драйден, «Деспотическая любовь»

Глава 1

Двор заполонили лошади и слуги; дамы одна за другой поднимались на румбу, с которой садились верхом, когда подводили их лошадей. Две пожилые служанки наблюдали эту сцену из окна верхнего этажа. Двор окутывала прохладная тень, витал легкий, волнующий аромат июньского рассвета. Солнце уже поднялось над крышами строений, согревая верхнюю часть дома, поэтому служанки отворили оконную раму и оперлись локтями о подоконник, наслаждаясь теплом.

Внизу, во дворе, Аннунсиата Морлэнд оттеснила свою кузину Кэти и заняла место на тумбе, махнув рукой груму, держащему под уздцы ее пони. Маневр был проделан так ловко, что остался незамеченным для всех во дворе, кроме самой Кэти, но Кэти уже привыкла к тому, что к Ней относятся пренебрежительно. Однако обе служанки отлично видели все, и одна из них досадливо покачала головой.

– Молодая леди определенно заслуживает порки – слишком уж дерзко она ведет себя, а бедняжка мисс Кэти...

Эллин метнула на свою соседку раздраженный взгляд. «Бедняжка мисс Кэти», некрасивая и болезненная, не пользовалась вниманием и любовью у слуг дома Морлэндов, более расположенных к здоровым и крепким ребятишкам. У самой Лии никогда не хватало времени для Кэти, и на протяжении всего детства той доставались только, шлепки и ругань – причем никому и в голову не приходило назвать ее «бедняжкой Кэти». Эллин знала, что причиной неожиданного сочувствия была просто зависть. Обычно Эллин не позволяла никому, кроме себя, осуждать Аннунсиату, но не далее, как сегодня утром в Шоузе Эллин потерпела поражение в одной из постоянно учащающихся размолвок со своей молодой госпожой, поэтому сейчас только пробурчала что-то неразборчивое себе под нос.

Они наблюдали, как грациозно Аннунсиата уселась в седло и подобрала поводья, пока слуга поправлял ее пышные юбки. Аннунсиата одевалась просто, по моде того времени – без кружев, перьев и тому подобных украшений, но при этом ей удавалось держаться так, что ее черная суконная амазонка походила на придворный наряд, а коренастый пони серой масти – на молочно-белого сказочного коня. Ее блестящие темные локоны выбивались из-под черного капюшона, как будто ничто было не в силах сдержать их поток, и сердце Эллин забилось от гордости при виде того, как ловко ее госпожа отъехала в сторону, уступая место поднявшейся на тумбу Кэти. Контраст между девушками был поразителен, и Эллин забыла о своем недовольстве молодой хозяйкой, невольно подумав, почему бы Аннунсиате не занять положение этого уродливого пугала, Кэти?

– А тут и порка не поможет, – пробормотала она. Лия разозлилась. Она была старше Эллин, к тому же ее положение воспитательницы и старшей над горничными Морлэндов ставило ее неизмеримо выше Эллин, которая занимала такую же должность в Шоузе – обветшавшем доме маленького, почти не приносящего дохода поместья.

– Если что и нужно твоей мисс Аннунсиате, – строго произнесла она, с достоинством приосаниваясь, – так это замужество. Четырнадцать лет – это немало. Моя хозяйка в четырнадцать была уже замужем, и ей это не повредило.

– Так ведь твоя хозяйка была неученой, – заметила Эллин. – Моя госпожа умна, ее мозг ловок, как угорь.

– На мой взгляд, дамам ученость ни к чему – от нее нет никакой пользы, – возразила Лия.

– Старая хозяйка была ученой, – с удовольствием напомнила ей Эллин.

Лицо Лии омрачилось. Прошло уже десять лет с тех пор, как умерла Мэри Эстер Морлэнд – в тот же год, как убили короля, – а Лия все еще горевала о ее смерти. Лия нянчила Мэри Эстер ребенком, была возле нее всю жизнь – сначала в качестве няньки, потом горничной, домоправительницы и компаньонки и, наконец, воспитательницы детей Мэри Эстер. Потеря хозяйки для Лии была равнозначна потере зрения.

– Ну и что! Таких, как старая хозяйка, больше нет, – возразила она, отметая этот довод. – А твоя мисс должна была выйти замуж за Кита-младшего – так решили, когда она только родилась. Об этом все знают, так чего же она тянет? Ей уже четырнадцать, а жениху девятнадцать – почему бы им не пожениться и покончить с этим? Кит-младший – завидный жених, и если мисс не будет вести себя разумно, ей не видать его как своих ушей.

– А может, у моей хозяйки другие планы, – таинственно проговорила Эллин, и Лия смерила ее пронизывающим взглядом.

– Она не найдет лучшей партии, чем эта, – решительно заявила Лия. – Киту-младшему досталось наследство отца и имение Баттсов от матери, это не считая земельных владений в Шотландии. А теперь, когда его мать умерла, Киту необходимо жениться.

– Ему пришлось продать Уотермилл, чтобы заплатить пени «круглоголовых», – перебила Эллин. – Айберледи сожжен после битвы при Данбаре, Берни захвачен пресвитерианами, и только Господу известно, получит ли Кит-младший его обратно, так что моей хозяйке стоит хорошенько подумать о таком замужестве. В конце концов, если вспомнить, кто такая Аннунсиата...

Эллин запнулась, поняв, что допустила непростительную оплошность. Лия прищурилась.

– Ну и кто же она такая? – не дождавшись ответа, Лия продолжала: – При всем уважении к положению и красоте Аннунсиаты, она всего лишь незаконнорожденная, и этим все сказано. Никому не известно, кто был ее отцом.

– Может, да, а может, и нет, – строго заметила Эллин.

– Хочешь сказать, тебе это известно? – требовательно спросила Лия.

– Известно или нет – какая разница, – Эллин была страшно рассержена. – Главное, Шоуз пока никому не отказан, и мисс Руфь может оставить его в наследство кому угодно. Поскольку моя госпожа, как самая красивая и умная девушка в графстве, больше всех годится в наследницы, мисс Руфь не станет спешить с ее замужеством.

Лия тяжело вздохнула, подозревая, что Эллин говорит правду. Хотя Шоуз и был небольшим поместьем по сравнению с остальными владениями Морлэндов, он считался отличным наследством, к тому же владелице Шоуз принадлежали пакгаузы королевской пристани. Лия понимала, что при таком раскладе к красоте Аннунсиаты прибавляется и богатство. Лия вновь взглянула на двор и увидела, что Кит-младший и Эдуард – младший сын Мэри Эстер – болтают с Аннунсиатой, дожидаясь, пока все присутствующие будут в седле. Аннунсиата заигрывала с обоими юношами, слегка поддразнивая их, а тем временем в другом углу двора в полном одиночестве скучали Кэти и ее десятилетняя кузина Элизабет Хобарт. Это повторялось постоянно – так, во время танцев все юноши добивались права пригласить Аннунсиату, и только неудачники вспоминали о других девушках.

Наконец, в седло уселась последняя из дам – госпожа Лии, хозяйка дома Морлэндов, жена хозяина, Ральфа Морлэнда. Помимо гордости за хозяйку, Лия испытывала беспокойство, ибо хозяйка была в положении, а Лия не одобряла в таких случаях верховые прогулки. Беспокойство прибавило ей язвительности, и она отвернулась от окна, желая высказать последнее колкое замечание и кивая в сторону Аннунсиаты со свитой ее преданных поклонников.

– Мисс Руфь хочет убедиться, не станет ли вынужденной спешка с замужеством этой девицы.

– Что ты такое болтаешь? – свирепо возмутилась Эллин, но Лия уже ушла, молчаливая и исполненная чувства собственного достоинства, так что Эллин осталось только пробормотать: – Пусть лучше убедится, не ядовита ли твоя слюна, старая карга.

Когда кавалькада проехала через ворота и подвесной мост, Мэри Моубрей вздохнула с облегчением, хотя и не без чувства вины. Она знала, что должна считать дом Морлэндов своим собственным домом, а не темницей, и понимала, что сердце ее мужа будет разбито, если он узнает о ее мыслях. Однако Мэри не могла сдержать радость по поводу того, что вырвалась на свободу, и постаралась только сделать эту радость по возможности менее заметной.

Они направлялись в Харвуд-Вин за листьями священного дерева. Такие экспедиции совершались постоянно и часто поручались слугам, но Ральф, всегда желающий угодить Мэри и стремящийся доставить домашним хоть какое-то развлечение, задумал превратить обряд в увеселительную прогулку. За последние десять лет законы становились все более суровыми, пока, наконец, правительство пуритан не запретило все, что хоть сколько-нибудь напоминало развлечение. Сначала законами пытались пренебрегать, но потом генерал Кромвель – или, как он именовал себя, лорд-протектор, – установил надзор. Вооруженные отряды следили за соблюдением законов, налагая на ослушников огромные пени (штрафы) или даже подвергая их тюремному заключению.

Дом Морлэндов претерпел немало страданий. Большая часть поместья была конфискована в наказание за роялистскую деятельность его хозяев, пени возросли по той же самой причине и за продолжение запрещенных англиканско-католических служб в домовой церкви Морлэндов. Большую часть фамильного столового серебра и драгоценностей продали для уплаты пеней, и теперь было бы трудно наскрести еще что-нибудь. Страшнее всего оказалось нападение на церковь, совершенное несколько лет назад, когда вооруженные солдаты ворвались в нее во время ранней обедни. Они разрушили алтарь, забрали сосуды и из скамей устроили во дворе костер, на котором сожгли ризы, напрестольники и молитвенники.

Все это было ужасно, но еще хуже оказались последствия для членов рода. Хозяина дома Морлэндов, Эдмунда, разбил паралич, когда он пытался спасти старинную деревянную статую Благословенной Девы. Он еще хромал, не оправившись от первого удара, поразившего его в прошлом году, и второй удар убил его: Эдмунда нашли в церкви Богородицы, он лежал ничком и собственным телом прикрывал статую. Старый священник, отец Майкл Мойз, был заключен в подземелье, и никакие уговоры и деньги не помогли освободить его. Для этого старика тяготы жизни в заточении оказались слишком суровыми – на следующую зиму он умер.

Немедленно последовала еще одна смерть. Хиро Гамильтон, мать Кита-младшего, была настолько потрясена случившимся, что в ужасе ожидала второго нападения на церковь в Шоузе. Она умерла во сне две недели спустя, и все в доме были убеждены, что ее погубил страх. У самой Мэри, в то время беременной, начались преждевременные роды. Ребенок родился очень слабым и прожил менее двух лет. В этих испытаниях и постоянном страхе Ральфу удавалось всех поддерживать. Страшные события оборвали его радостную, беззаботную юность – началась обремененная ответственностью зрелость. Отец Ральфа покинул поместье Морлэндов после смерти Мэри Эстер; препоручив дела сыну, он переселился в Лондон. Когда умер Эдмунд, Ральф стал полноправным хозяином поместья Морлэндов. Ответственность была тяжкой, но Ральф всегда сохранял свою природную жизнерадостность, и постепенно члены семьи стали все больше полагаться на Ральфа, поддерживающего в них надежду в эти трудные времена. Сам Ральф не проявлял ни малейшего признака боязни или напряжения, кроме одного раза, в прошлом году, когда он услышал весть о смерти лорда Кромвеля: при этих словах Ральф воскликнул «Слава Богу!», упал на колени, закрыл лицо руками и зарыдал.

Мэри взглянула, как он скачет рядом с ней на Рыжем Лисе – крупном гнедом жеребце. Ральф был высоким, больше шести футов, крепко скроенным мужчиной, с широкими плечами и длинным, сильным телом, и при этом не казался грузным, обладая кошачьей гибкостью и грациозностью движений. Своей внешностью он во многом напоминал деда – такими же серебристыми волосами, большими серыми глазами, тонким греческим профилем и золотистой кожей, но если Эдмунд походил на холодную, надменную статую, то лицо Ральфа светилось мягким юмором. В его серых глазах мерцали золотые искры, взгляд был по-кошачьи таинственным, длинные линии морщинок вокруг глаз свидетельствовали о смешливости, а уголки чувственных губ постоянно приподнимала улыбка.

Когда Мэри Моубрей впервые увидела Ральфа, ей было четырнадцать лет. Через месяц они поженились. Мэри родилась и выросла на границе Англии и Шотландии; ее дом стоял у Эмблхоупа, на унылой и бесплодной равнине между Северным Тайндейлом и Редесдейлом. Отцу Мэри принадлежало большое поместье; сам он погиб в последнем бою войны, близ Карлайла. Мать Мэри приходилась сводной сестрой Сэмюэлу Симондсу, который женился на старшей дочери Мэри Эстер Морлэнд, Анне. Когда мать Мэри умерла, Сэм Симондс стал опекуном девочки, привез ее в свое поместье Белл-Хилл в Кокетдейле – место более обжитое, чем Эмблхоуп, но такое же дикое и пустынное.

Мэри исполнилось четырнадцать, когда вся ее жизнь неожиданно изменилась, и настолько круто, что почти год девушка пребывала в состоянии замешательства, доходящего до шока. Сэм весьма деликатно сообщил ей, что подыскал неплохую партию. Как единственное дитя своего отца, Мэри наследовала его состояние, и найти жениха для нее не составило труда. Мэри предстояло выйти замуж за Ральфа Морлэнда, возможного наследника всего громадного состояния Морлэндов. Сама по себе новость не огорчила девушку, ибо она всегда знала, что когда-нибудь ей придется выйти замуж; потрясение вызвали слова о том, что утром она должна будет уехать в Йоркшир, а свадьба состоится уже через месяц.

Сэм и вооруженный отряд сопровождали Мэри до Йорка. В те неспокойные времена, отправляясь в долгий путь по дикой земле, необходимо было брать с собой охрану, но Мэри в ее смятении показалось, что эти вооруженные люди везут ее в темницу. Эта мысль преследовала Мэри весь первый год в Йоркшире. Здесь все казалось девушке чужим – зеленая, болотистая земля, незнакомые люди; Мэри чувствовала себя подавленной и ненавидела Йоркшир. Всю прежнюю жизнь она провела на дикой, открытой всем ветрам равнине, пустынной и молчаливой, а теперь ей приходилось привыкать к густонаселенным низменностям. До сих пор ее ничего не заставляли делать, и Мэри проводила время в верховых и пеших прогулках и охоте на равнине и холмах. Теперь же ей приходилось постоянно сидеть дома, выполняя умопомрачительное количество дел. Одним махом Мэри превратили из беззаботной девчонки в хозяйку огромного дома со всеми обязанностями, которые налагало это звание.

Ее выдали замуж за огромного, шумного, сильного мужчину, который пугал Мэри. Какой бы несчастной она ни была, деваться оказалось некуда, и она ушла в себя, укрылась за неподвижной маской, погребла свой страх и смущение под плитой надменного достоинства, приличествующего ее новому положению и удерживающего всех окружающих людей на почтительном расстоянии. Странно, но единственным человеком в доме, который понимал ее чувства, оказался Эдмунд. Хотя он сам родился и вырос в доме Морлэндов, его отец приехал из Нортумберленда, из Тодс-Нов, от которого был только час езды до Эмблхоупа, а мать Эдмунда привезли с диких торфяников Берни, из Стирлингшира. Эдмунд унаследовал любовь своих родителей к одиночеству и сам был чрезвычайно скрытен. Между ним и Мэри зародилась странная молчаливая симпатия, и девушка обнаружила, что в моменты, когда она чувствовала себя особенно подавленной и несчастной, она находила утешение у Эдмунда, ибо с ним она могла спокойно посидеть и помолчать, не опасаясь, что кто-нибудь потревожит ее. Ральф заметил ее взгляд и улыбнулся.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался он. – Обязательно скажи мне, если почувствуешь недомогание.

Она кивнула, не улыбнувшись в ответ, ибо ее надменное выражение лица стало привычным.

– Мне хорошо, – проговорила Мэри.

– Отлично! Я знаю, Лия не хотела, чтобы ты ехала с нами, но мы не будем спешить, к тому же мы так давно не были на прогулке! Не думаю, чтобы тебе это повредило.

– Я рада, что смогла поехать, – ответила она, и это прозвучало вполне искренне – глаза Мэри сверкнули от удовольствия. Ральф знал, что она рада, – он постепенно учился распознавать мимолетные выражения на лице жены.

– Если хочешь, завтра мы могли бы устроить соколиную охоту на торфяниках. Знаю, Лия ни за что не разрешит тебе поехать, но мы встанем пораньше и сбежим – только ты, я и несколько слуг. Как ты думаешь, дорогая?

Мэри кивнула, но в глазах ее блеснули искры. Муж всегда был добр к ней, сразу чувствовал, что ей хочется, и старался выполнить ее желание. В первые годы замужества она была слишком смущена и несчастна, чтобы заметить это, и обвиняла мужа во всех своих бедах – ведь именно он женился на ней, а значит, он и обрек ее на заточение в доме и постоянные беременности. Но со временем Мэри поняла, что Ральф был волен жениться или не жениться на ней не более чем она сама – о браке договорились Эдмунд и Сэм Симондс, – и теперь делал все возможное, чтобы облегчить участь жены.

Мэри переносила бы беременности легче, если бы они не ограничивали ее свободу. Она была высокой, крепкой женщиной и носила детей легко – Лия говорила, что так бывает со всеми, кто родился на равнине, так как у них сильные мышцы и прямая осанка. Но по той же самой причине роды у Мэри проходили тяжело, ее муки бывали продолжительными и изнуряющими. Первый ребенок Мэри, Эдуард, родился в январе 1653 года, и, едва успев оправиться, она вновь понесла. Эдмунд родился в декабре в том же году, а Ральф-младший – в октябре 1654 года. Четвертый ребенок появился в ноябре 1655 года, на месяц раньше срока. Ральф и его назвал Эдуардом, так как это имя было родовым, и надеялся, что мальчик переживет остальных детей.

После этих преждевременных родов Мэри получила пару благодатных месяцев передышки, но в начале следующего года вновь забеременела. Ее первая дочь родилась в сентябре 1656 года, ее назвали Сабиной. В ту зиму Ральф должен был уехать в Лондон, уладить кое-какие дела со своим отцом, который от имени семьи распоряжался ее собственностью в Лондоне. Мэри всю зиму радовалась охоте, верховым прогулкам и свободе. Однако она с удивлением обнаружила, что скучает по Ральфу, что ей не хватает его большого горячего тела рядом, в постели, поэтому, когда Ральф вернулся в середине февраля, Мэри встретила его настолько радостно, что вскоре вновь забеременела. Прошлым летом умер ее четвертый сын, Эдуард, а одиннадцатого ноября, в день святого Мартина, родился еще один, окрещенный Джеймсом Мартином. Шестой сын Мэри появился на свет в ноябре 1658 года и также был назван Эдуардом, но прожил всего месяц и умер после Рождества. Теперь, в июне, Мэри была беременна на четвертом месяце.

Ральф любил своих детей и обожал жену, родившую их, но Мэри хотела бы, чтобы между родами и следующей беременностью случались более длительные промежутки, дающие ей относительную свободу. Она гордилась своими детьми, радовалась, что они появились на свет – конечно, ведь бесплодная женщина считалась бесполезной, ее обычно презирали – но в действительности Мэри не питала к детям глубокой любви, кроме, пожалуй, Мартина. Только Мартин был похож на свою мать. Нед, Эдмунд, Ральф-младший и Сабина представляли точные уменьшенные копии своего отца – ширококостные, белобрысые и светлоглазые – и были красивыми детьми, которых любили все, особенно слуги, с радостью хлопочущие над ними и балующие всеми способами, когда этого не видела бдительная Лия.

Но Мартин, растущий за двоих, был хрупким, черноволосым и сморщенным при своем рождении и постепенно становился все больше похожим на мать. Это было изящно сложенное дитя с неожиданно темной кожей, блестящими черными волосами и темно-синими глазами маленького котенка. Он не так часто капризничал, как остальные дети в этом возрасте, на его личике с тонкими чертами часто появлялось чувствительное и задумчивое выражение, что в сочетании с хрупкостью заставляло думать, будто этот ребенок чужой в семье. Слуги иногда говорили, что Мартина подменили эльфы, но не могли нарадоваться на него, ибо он был самым очаровательным крошкой в мире, а воспитатель Ламберт часто хвалил его живость и сообразительность. Нед не умел читать, пока ему не исполнилось три года, Эдмунд до сих пор писал отвратительным почерком, а малютка Мартин, которому еще не было и двух лет, отлично читал, писал и уже знал три французские песенки.

Кавалькада проехала поворот на Тен-Торп и уже находилась за пределами владений Морлэндов, так как северную часть этих владений конфисковал Парламент. Земля теперь принадлежала хозяину Макторпу, твердому стороннику пуритан и Парламента. Он исполнял обязанности местного мирового судьи, и соседство с ним не радовало Морлэндов, так как им было хорошо известно, что Макторпу не терпится отхватить себе еще чужой земли. Руфь и Ральф сходились во мнении, что именно Макторп затеял нападение на церковь, но они держали свои мысли при себе из страха за своих родных.

Солнце начинало сушить росу в травах к тому времени, как кавалькада достигла Харвуд-Вин – дремучего, глухого леса, через который протекал чистый ручей. Здесь водились барсуки, лисы и олени, а в незапамятные времена – и зайцы; в лесу сохранилось множество древних и священных деревьев. Именно из Харвуд-Вин Морлэнды приносили домой майский шест, омелу и падуб на Святки. Здесь охотились с соколами и собаками, здесь играли дети и встречались влюбленные, забывая обо всем на свете.

Всадники ехали шагом по заросшей травой тропе и вскоре должны были спешиться и вести лошадей на поводу, так как низко растущие ветви не позволяли проехать под ними. В середине леса росло громадное старое дерево, вокруг которого было всегда сумрачно и таинственно. Как только они приблизились к нему, Мэри ощутила все очарование странного места. Все шли молча, в лесу стояла тишина, которую не нарушал ни один птичий крик, поэтому звуки шагов, шорох листьев, треск сучков под каблуками, звон шпор, случайный стук подков по корням казались неестественно гулкими. Впереди, между деревьями, показался просвет – поляна, на которой росло дерево, прозванное «великой старицей».

Ральф знаком приказал слугам отвести коней в сторону и подозвал Клема, сына дворецкого, который нес гирлянды. Ему не пришлось призывать всех к молчанию – никто не говорил, не смеялся, соблюдая тишину, и даже Аннунсиата стояла с широко раскрытыми глазами, позабыв поправить свои кудри или оглянуться на Эдуарда. «Великая старица» была самым древним деревом в лесу и обладала способностью с равной силой приносить добро или зло. Ее листья, плоды, цветы и даже кора использовались для приготовления множества целебных настоев и мазей, а побеги отгоняли злых духов. Но если старица бывала недовольна, она губила детей, и ходили слухи, что именно из такого дерева был вырезан крест, а на ветвях повесился предатель Иуда.

Клем выступил вперед, снял шляпу и трижды почтительно поклонился дереву, а потом громким голосом прочитал молитву матери-старице, восхваляя ее добрые силы и прося позволить украсить ее листьями и цветами. Чтобы умилостивить дерево, Морлэнды принесли ему гирлянды медоносов и дикого чеснока, и Клем обвил ими те ветки, с которых предполагалось сорвать листву. Проделав все это, он отступил, прихватив корзинку, и оглянулся на Эдуарда. Мэри внезапно вздрогнула. В этом тенистом месте было прохладно. Она порадовалась, что ей не понадобится самой рвать листья – слишком уж многими детьми пришлось бы тогда рисковать. Клем был женат, имел двух сыновей, и его престарелая мать жила в лесу возле дороги на Уилстроп, так что Клем крайне неохотно согласился выполнить возложенную на него задачу, и об этом хорошо знал Ральф. Поэтому Ральф попросил собрать листья холостяка Эдуарда. Тот охотно, но неторопливо выступил вперед, взяв нож и ножницы. Он не слишком верил в старые обряды, магию и языческие божества, но все же снял шляпу и поклонился дереву, прежде чем начать свое дело.

Когда корзина наполнилась, двое мужчин вновь поклонились. Ральф вознес дереву благодарственную молитву, и все радостно поспешили уйти. Они торопливо проходили по северному краю леса, а когда наконец вышли на открытую местность, все вздохнули с облегчением, будто избежав опасности.

– Позавтракаем здесь? – предложил Ральф, приостановившись на травянистом берегу ручья. – Куда нам спешить? Клем, постели скатерть там, на ровном берегу. Варнава, отведи коней в тень и привяжи их.

Сразу послышались голоса и шум, как будто слова Ральфа разбудили остальных. Слуги засуетились, расстилая скатерти, Доставая еду, привязывая коней и указывая дамам самые удобные места. Ральф расстелил на земле свой камзол, приглашая Мэри присесть.

– Здесь трава еще сырая, ты можешь простудиться.

Мэри позволила мужу поухаживать за ней, оказавшись на свежем воздухе. По другую сторону ручья простирались пустынные и ровные торфяники, тянущиеся до самого Хиссея, а за ним начиналась низменность Марстон, где в бою погибло так много членов рода Морлэндов. Мэри услышала, как Кит-младший говорит Аннунсиате:

– Оттуда родом мой отец. Вы ведь никогда не бывали так далеко, правда? Когда-нибудь мы съездим туда.

Мэри оглянулась, успев заметить короткую схватку между ним и Эдуардом, на камзоле которого сидела Аннунсиата – схватку, в которой победил Эдуард, как побеждал почти каждый раз. Эдуард был красивым юношей и таким же озорным, как Аннунсиата, и Мэри знала, как опасен он может быть. Приходясь Ральфу дядей, Эдуард был четырьмя годами младше и настолько похожим на своего племянника, что люди всегда принимали их за братьев. Волосы Эдуарда были того же светлого оттенка; такой же сероглазый и привлекательный, с классическими чертами лица, он был пониже и потоньше. Той зимой, когда Ральф уезжал в Лондон, Мэри часто оставалась в обществе Эдуарда. Он брал ее с собой на охоту и на прогулки, танцевал с ней в длинном зале, играл в карты, аккомпанировал на лютне песням Мэри в длинные зимние вечера. Несмотря на то, что Мэри скучала о Ральфе, она чуть было не влюбилась в Эдуарда.

В него было немудрено влюбиться – в такого привлекательного, умного, внимательного мужчину, с неожиданно женским взглядом на многие вещи, что позволяло ему легко находить с женщинами общий язык. Впоследствии, по мере того как Мэри взрослела, она понимала, что Эдуард добивался ее любви, и ему удалось бы это даже сейчас, если бы он пожелал. Эта мысль показалась ей одновременно приятной и возмутительной, ибо такое распутство не очень-то сочеталось с остальными качествами характера Эдуарда. Он не был жесток и не враждовал с Ральфом – напротив, они были лучшими друзьями. И в то же время Эдуард постоянно мучил Кита-младшего, пытаясь привлечь внимание Аннунсиаты к себе, несмотря на то, что они с Китом выросли вместе и учили уроки, сидя бок о бок за партой. В детстве Эдуард защищал более робкого Кита от припадков ярости несдержанного наставника, часто совершая какую-нибудь шалость, чтобы обратить на себя его гнев. В свою очередь Кит, как более сообразительный из них двоих, делал уроки за Эдуарда, которые ему самому мешала сделать лень или тупость.

Сейчас Мэри видела, насколько Кит уязвлен действиями своего лучшего друга, но пытается оправдать Эдуарда тем, что он делает это отнюдь не из дурных побуждений. Мэри также была задета этим. Она не думала, что Эдуард влюблен в Аннунсиату, не считала, что эта влюбленность такого же свойства, которую прошлой зимой он питал к самой Мэри. Она сомневалась, способен ли Эдуард любить вообще. В нем была какая-то странность – что-то тревожное и подозрительное, Мэри не смогла бы определить точнее. Когда-то в детстве у нее был щенок, однажды он попал в капкан и повредил лапу. Тогда он был еще слишком мал, и кость срослась, так что пес казался совершенно здоровым и хромал только тогда, когда слишком увлекался погоней. Лапа срослась так хорошо, что трудно было поверить, что она когда-то была сломана. В поведении Эдуарда что-то заставляло Мэри вспомнить о своем щенке. В душе юноши так же что-то было повреждено, а потом постепенно срослось, оставив в напоминание только необъяснимые странности поведения.

Слуги разносили еду, а тем временем Мэри услышала, как Эдуард говорит Киту:

– Наверное, кому-нибудь из нас следует помочь Кэти и Элизабет. За ними некому поухаживать.

– Да, конечно, – откликнулся Кит, и после короткой паузы, поняв, что Эдуард не собирается двигаться с места, устроился рядом со своими двумя кузинами, не слишком усердно помогая им. Эдуард со странной усмешкой поудобнее уселся рядом с Аннунсиатой и заговорил о чем-то так тихо, что Мэри не смогла расслышать. Казалось, Аннунсиата ничего против этого не имеет, судя по взглядам, которые она бросала из-под опущенных ресниц, и милым улыбкам, посланным ее кавалеру.

– Вот и я, дорогая, – сказал Ральф, появляясь рядом с салфеткой и чашкой и подзывая Клема. – Что тебе принести – холодного мяса? Пудинга? Вон те пирожки неплохо удались. Налейте хозяйке немного вина, Клем.

Дождавшись, пока Ральф примется за еду, Мэри вполголоса проговорила:

– Вам не кажется, что необходимо побеседовать с Эдуардом? В последние дни он уделяет слишком много внимания Аннунсиате.

Ральф удивленно поднял глаза, пожал плечами и улыбнулся.

– Не думаю, что она против. Кажется, Аннунсиате это даже нравится.

– Зато Кит против, – коротко отозвалась Мэри.

– Кит, как и Эдуард и все остальные, знает, что Аннунсиата обещана ему в жены с тех пор, как она родилась. Когда наступит подходящее время, они поженятся, так что Киту не о чем беспокоиться.

– Аннунсиата поощряет Эдуарда, – заметила Мэри, и Ральф посмотрел на молодую пару. Аннунсиата смеялась над какими-то словами Эдуарда, слегка порозовев и возбужденно сверкая глазами. При виде ее красоты Ральф улыбнулся.

– Она просто маленькая озорница, прекрасная, как весенние цветы. Конечно, ей льстит внимание Эдуарда. Но она знает, что должна выйти замуж за Кита. У Эдуарда нет состояния, и Аннунсиата не сможет выйти за него, даже если сама этого захочет. При всех своих шалостях плутовка отлично знает себе цену как богатой наследнице – она не выйдет замуж за бедняка. Нет, дорогая, это всего лишь ее забавы – здесь не о чем тревожиться.

Мэри оставалось только промолчать. Ни к чему было рассказывать Ральфу о той зиме, проведенной в обществе Эдуарда, но ничем другим ей не удалось бы убедить мужа в том, что Аннунсиате угрожает опасность. Поэтому она позволила Ральфу переменить разговор и ела в молчании.

– При виде этой мирной картины, – начал Ральф, указывая куском ячменного хлеба на обширные поля, залитые солнцем, – трудно поверить, что хаос так близок. Помнишь, я благодарил Бога за смерть протектора? – Мэри кивнула. – Ну вот, а теперь я был бы рад, если бы Кромвель воскрес.

Мэри вопросительно взглянула на мужа.

– Да, – продолжал он, – каким бы дурным он ни был, он был силен и мог удержать своих людей в повиновении. А теперь нами правит его немощный сын, а шайка еще более немощных прихлебателей поделила власть между собой и определяет нашу судьбу силой своей армии. Долгий парламент вновь созван! – воскликнул он с отвращением. – Это сборище ничтожеств, злобных, самоуверенных, невежественных и порочных! Когда же все это кончится? Любой человек с отрядом солдат может захватить чужую собственность, а закон и правосудие будут просто забыты!

Услышав эти слова, Эдуард оставил беседу с Аннунсиатой и заметил:

– Так было всегда, и теперь времена ничем не хуже, чем прежде.

– Нет, не всегда! – возразил Ральф. – Прежде у нас был король и церковь.

– Я слишком молод, чтобы помнить это. Подозреваю, что и ты тоже, – ответил Эдуард. – С тех пор как началась война, действует только один закон – закон силы. Так почему же теперь что-то должно измениться? Этот сатана Кромвель умер, раздоры усилились, и мы должны призвать войска, чтобы решить, кто будет нашим следующим правителем. Вероятно, это лучший способ – начнется настоящая война, с битвами и походами, наступлениями и отступлениями. Что хорошего в нашей теперешней жизни? На войне мы найдем себе настоящее дело.

Ральф замер, пораженный горечью в голосе Эдуарда, и порадовался, что никто его не слышал, кроме Мэри и Аннунсиаты. Не следовало поднимать панику и зря тревожить людей.

– Не говори так, Эдуард. Еще одна война просто немыслима.

– Нет, вполне возможна и даже нужна, – возразил Эдуард.

Нахмурившись, Аннунсиата спросила:

– Вы и в самом деле думаете, что будет еще одна война? Вы пойдете воевать?

– Почему бы и нет? – беспечно отозвался Эдуард. – Жизнь наемника, как я слышал, не так уж плоха. Вам бы она тоже понравилась, Нэнси. Там, где война, всегда хватает балов и вечеринок.

– В самом деле? – просияла Аннунсиата. – Замечательно! Сейчас жить так скучно – ни танцев, ни пения, ничего хорошего.

– Война – как раз то, что надо, – торжественно продолжал Эдуард, и Ральф расслабился, видя, что он шутит и опасности больше нет. – Вы будете королевой всех балов, за вас будут поднимать тосты, вы вволю натанцуетесь с храбрыми и галантными воинами, сознавая, что они, уходя на смерть, унесут с собой самые приятные воспоминания.

По лицу Аннунсиаты было видно, что описанная сцена полностью завладела ее воображением, и Эдуард продолжал еще более торжественным тоном:

– А я – я буду самым храбрым и галантным из всех них, и погибну как герой. Когда найдут мой труп, в моих руках будет сжат ваш миниатюрный портрет, который с последним вздохом я подносил к холодеющим губам.

Аннунсиата вздрогнула, ее глаза наполнились слезами, и она поспешила отогнать от себя грустную картину.

– А вы будете оплакивать меня, милая Нэнси, и поймете, что теперь ваша искренняя любовь мне не нужна. Вы навсегда отречетесь от мира и уедете во французский монастырь.

Он зашел слишком далеко. Возбуждение исчезло с лица Аннунсиаты, ее губы сжались, когда девушка поняла, что над ней просто насмехаются.

– Нет, я этого не сделаю, – решительно возразила она. – Я только порадуюсь, что такой негодяй, как вы, получил по заслугам, и выйду замуж за первого, кто попросит моей руки.

Эдуард расхохотался.

– Держу пари, что так оно и будет. Ваша вспыльчивость, милая моя кузина, не доведет до добра.

– Ну хватит, Эдуард, не надо больше дразнить ее. Не следует играть чувствами девушек.

– О, я знаю, он не может без насмешек, – беззаботно отозвалась Аннунсиата.

Мэри почувствовала тревогу. Наблюдая за лицом Эдуарда, она все сильнее изумлялась, ибо горечь, выплеснувшаяся из него, так и осталась в глазах юноши – даже когда он весело смеялся.

Глава 2

Обратно возвращались длинной дорогой – солнце так припекало, что все предпочли обогнуть лес вместо того, чтобы продираться через него. Пока кавалькада объезжала лес с восточной стороны, две большие пестрые борзые Ральфа, Брен и Ферн, внезапно насторожили уши и заворчали, и спустя несколько минут впереди раздался шум. По мере приближения он становился более отчетливым, ясно слышались голоса. Брен и Ферн залаяли и бросились вперед, Ральф и Эдуард пустили лошадей галопом, когда из леса донесся чей-то вопль.

Как только они свернули за поворот тропы, им пришлось туго натянуть поводья: лошади внезапно влетели в самую середину стада свиней, мечущихся возле тропы и упорно не желающих идти туда, куда их гнали двое коренастых мужчин. Ральф и Эдуард с радостью поняли, что именно свиньи издавали те душераздирающие вопли. Однако неподалеку находилось четверо вооруженных мужчин, двое из которых не обращали внимания на свиней, а стояли рядом со стариком и крошечной девочкой. Старик казался испуганным, но яростно спорил с ними, а девочка плакала, и даже издалека Ральф увидел, что слезы промыли светлые дорожки на ее неимоверно грязном лице.

– Эй, вы! Что происходит? – крикнул Ральф. Мужчины оглянулись на его крик, но не сдвинулись с места, а свиньи, движимые новым испугом, шарахнулись в сторону от лошадей. Услышав пронзительный визг, Рыжий Лис раздул ноздри и поднялся на дыбы, но Ральф сумел удержать его, натянув поводья и покрепче сжав шпоры. Лошади ненавидят свиней: вскоре оба коня бешено завертелись на месте, фыркая и брыкаясь, пока черные свиньи разбегались подальше от их копыт, вопя как резаные. Шум и суматоха достигли пика – мужчины изрыгали проклятия, ребенок плакал, старик почти кричал, что-то доказывая, собаки лаяли, а Ральф громко приказывал кавалькаде повернуть назад, пока не взбесились все лошади. Он обливался потом и чертыхался, пытаясь удержать своего буйного жеребца, с ужасом представляя себе, как Мэри падает с лошади.

Наконец Ральфу удалось отвести Лиса подальше и спешиться, передав поводья подоспевшему Варнаве. Лис вращал глазами и рыл копытом землю, тряс головой и фыркал, как будто неосторожно наступил на муравейник. Эдуард тоже передал поводья своего коня Варнаве, и оба мужчины пошли вперед, окликая Брена и Ферн. Собаки подбежали и встали рядом, угрожающе рыча.

– Что здесь происходит? – спросил Ральф, пробиваясь среди свиней, которые немного успокоились и принялись рыть землю в поисках корешков. Старик повернулся на звук его властного голоса. Ральф узнал старика – это был крестьянин из Раффорта, ближайшей деревушки.

– Хозяин, слава Богу, вы здесь! Рассудите по справедливости, скажите им все. Уже шестьдесят лет я пасу здесь свиней, а до меня стадо пригонял сюда мой дед. Никогда еще такого не слышал! Скажите им, хозяин, вы же знаете!

– Знаю что? – терпеливо переспросил Ральф, а потом обратился к мужчинам: – Чьи вы люди?

– Мы – слуги Макторпа, – ответил один из них коротко, как будто его слова объясняли все.

– Да, мастер Макторп послал их, – сердито проговорил старик. – Он здесь чужак, и думает, что может приказывать нам, а в этом лесу все пасли скот всегда, испокон веку, вы же знаете, хозяин.

– Конечно, – подтвердил Ральф. – В этом лесу всем разрешено пасти скот, крестьяне всегда пригоняли сюда свиней. Так в чем же дело?

– Они говорят, чтобы я убирался вместе со своими свиньями! – пожаловался старик.

– Верно, – заявил один мужчина. – Это земля хозяина Макторпа, он купил ее, а ты нарушил границу, старик, вместе со своими чертовыми свиньями. А вам, хозяин, лучше убраться вместе со своими людьми и не совать нос в дела, которые вас не касаются.

– Постойте, о чем разговор? – изумленно уставился на него Ральф. – Макторп не покупал этот лес.

– Нет, покупал, – упрямо повторил мужчина. – Этот лес и все земли до самого торфяника – так сказано в купчей. А лес находится по эту сторону торфяников.

– Но даже если он купил эту землю, существуют еще права общины, и Макторп не может нарушать их.

– Вот как? – усмехнулся другой мужчина, пнув носком сапога свинью, попавшуюся ему под ноги. – Лучше уведи свой скот отсюда, старик. Я люблю жареную свининку на ужин.

– Нельзя запретить крестьянам пасти скот в этом лесу, – твердо повторил Ральф. – Права общины остаются неизменными, даже если эта земля продана.

– Мы можем запретить и сделаем это, – заявил второй. – А кто нас остановит – вы, хозяин, или, может быть, ваш брат? Вместе с двумя псами?

К говорящему подошли другие мужчины и без страха посмотрели на Морлэндов. Эдуард осторожно тронул Ральфа за локоть. Что могли они сделать вдвоем против четырех вооруженных мужчин?

– Я найду на вас управу, – жестко проговорил Ральф.

Второй мужчина почти дружелюбно улыбнулся.

– Здесь закон и управа – сам хозяин Макторп, – сказал он, а потом повернулся к старику: – Ступай отсюда, дед. Забирай своих свиней и девчонку и иди домой. И передай всем, чтобы впредь держались подальше от леса, а то всякое бывает, понимаешь? Иди, иди отсюда.

Ральф и Эдуард отправились к ждущей вдали кавалькаде. Ральф в ярости сжимал кулаки.

– Будь он проклят! Хотел бы я проучить его! Он не смеет поступать так с моими людьми!

– Ты знаешь, что он смеет, – напомнил Эдуард, и его голос вновь наполнился горечью. – Вот об этом я и говорил тебе – любой человек, у которого есть вооруженный отряд, может делать все, что ему захочется. И это только начало, Ральф. Верно сказал тот парень – Макторп здесь закон и управа. Кто же станет сочувствовать тебе? Кто встанет на твою сторону и на сторону бедняков? Не Макторп – это ясно. Ему нет дела ни до людей, ни до справедливости – для него все это пустой звук. Он знать не желает о долге хозяина. Наступают совсем иные времена.

Ральф приостановился, глядя в землю и пытаясь обдумать ситуацию. Он не часто задумывался и, благодаря неспокойным временам, вырос, так и не получив должного образования, но твердо запомнил принципы Мэри Эстер, заменившей ему мать.

– Так что нам делать, Эдуард? Не можем же мы оставить людей этому зверю.

– Сейчас нам нечего делать. Вероятно, времена переменятся, но теперь у нас нет выхода. Вот если дело дойдет до войны, тогда мы можем выступить в поход.

– Но такое бездействие отвратительно! – проговорил Ральф сквозь зубы.

Эдуард рассмеялся.

– Понимаю, мой старый вояка. В тебе жив дух моей матери. Помнишь, как она защищала церковь от Фэрфакса и всего его войска?

– Мама не допустила бы этого, – произнес Ральф, хорошо помня, о чем говорит Эдуард.

– Тогда были другие времена – еще был жив король, за которого надо сражаться, да и Фэрфакс был джентльменом. Боже, как я рад тому, что мама не видит, до чего мы дошли! Ее бы хватил удар. Вспомни, погибли все мужчины рода – Кит, Малахий, Фрэнк и Гамиль! – в молчании они смотрели друг на друга, вспоминая умерших. Затем Эдуард мягко проговорил: – Мы с тобой родились слишком поздно. Мы должны были тоже сражаться и погибнуть – по крайней мере, не пришлось бы терпеть нынешнего позора!

Ральф выпрямился. Предаваясь размышлениям меньше, чем Эдуард, он жил настоящим, и его спокойный темперамент не позволял ему отчаиваться. Кроме того, он любил жизнь.

– Нет, не говори так, – возразил он. – Все еще переменится к лучшему. А пока наши женщины ждут и, вероятно, уже беспокоятся. Мы что-нибудь придумаем, мы найдем способ справиться с этим. Ну же, Эдуард, взбодрись! Я не хочу волновать Мэри.

Они вернулись домой как раз к обеду. Мэри и Элизабет унесли корзину с листьями в кладовую, а остальные направились в дом. В это время у детей закончились утренние уроки, и они помчались вниз по лестницам. Они разбегались от лестничной площадки, подобно реке с пятью притоками, детские голоса звенели от вынужденного молчания все утро, а Брен и Ферн прыгали вокруг них, стараясь лизнуть разрумянившиеся детские личики.

Четверо старших детей были похожи друг на друга, как горошины из одного стручка, особенно потому, что всех их одевали одинаково – в коричневые шерстяные платьица, передники и белые льняные шапочки. Из-под шапочек спадали светлые волосы, прямые и блестящие, как брызги воды; четыре одинаковых личика с медовым оттенком кожи сияли от улыбок; четыре пары больших серых глаз над широкими скулами смотрели на мир с искренней живостью. Только по возрасту дети немного отличались, хотя разница в возрасте между Недом и Эдмундом была так мала, что родственники часто говорили, что этим мальчикам следовало явиться в мир близнецами. Ральф, отставший от них на одиннадцать месяцев, старался нагнать упущенное, подрастая быстрее, чем остальные.

Заметив, что отец смотрит на них, дети притихли, как по мановению волшебной палочки. В этот день они в первый раз видели отца, поэтому почтительно подошли к нему и опустились на колени. Ральф по очереди возложил руки на головки детей и благословил их. Молчание продолжалось еще минуту, а затем ребятишки поднялись и снова защебетали, пытаясь рассказать отцу, чем занимались утром. Ральф посмеивался, не пытаясь различить голоса. Все дети брали уроки у Ламберта, причем с одинаковым нежеланием.

– Бедные мои дети, – насмешливо проговорил Ральф. – Боюсь, вам в наследство достались мозги вашего отца. Вы будете такими же невежами!

Сквозь голоса мальчиков настойчиво пробился голос Сабины:

– Папа, почему я должна учиться вместе с мальчиками? Женщины не обязаны уметь читать и писать. Когда я вырасту, то выйду замуж, и мне уже никогда не придется читать. Можно, я брошу учиться, папа?

Ральф погладил девочку по голове.

– Хорошо, что Лия не слышит твоих слов, милочка. Нет, тебе нельзя бросить уроки. Разве ты не хочешь стать настоящей леди?

– Нет. Я хочу быть богатой и иметь много лошадей, как у тебя.

Эдуард рассмеялся:

– Она поддела тебя, Ральф. Ральф усмехнулся.

– Малышка, чтобы быть богатой, надо выйти замуж за богатого человека, а он захочет, чтобы ты была умна и образована, и могла бы управлять его домом. Женщины Морлэндов всегда были образованными. Как ты собираешься быть знатной леди, если не умеешь даже читать и писать?

– Мама тоже не умеет ни читать, ни писать, – рассудительно заметила Сабина. – Но разве она не настоящая леди?

Чтобы ответить на такой прямой вопрос, требовалось подумать. К счастью, в этот момент Ральф обратил внимание на своего последнего отпрыска, стоящего чуть в стороне от остальных детей, держась за руку наставника и спокойно наблюдая за происходящим.

– А, вот и мой младшенький! – с облегчением воскликнул Ральф. – Иди сюда, Мартин, я благословлю тебя.

Мартин отпустил руку Ламберта и прошел мимо детей и собак к отцу, рядом с которым встал на колени. Даже в своей мешковатой детской одежде этот хрупкий малыш держался прямо и с достоинством, живо напомнив Ральфу манеры матери Мартина. Мэри обладала гордой осанкой жителей равнин, всегда держала голову, как королева, двигаясь так легко и грациозно, что казалось, будто она не касается земли. Ральф понял, что Мартин, когда подрастет, станет держать себя так же. Он осторожно положил ладони на маленькую головку. Волосы Мартина под белой льняной шапочкой были темно-каштановыми, на вид почти черными, вьющимися мягкими кудрями, в которые погрузились пальцы отца. Ральф благословил мальчика, и Мартин поднял лицо, оглядев отца глубокими синими глазами.

– Ты – настоящий сын своей матери, – пробормотал Ральф, нагнулся и взял мальчика на руки, так что их лица оказались на одном уровне. Мартин смотрел на отца серьезно, без улыбки. – Сегодня утром ты хорошо поработал? Выучил уроки?

– Да, сэр, – ответил Мартин. Ральф усмехнулся.

– Тогда я не понимаю, в кого ты уродился – оба твоих родителя невозможные тупицы. Должно быть, тебя и в самом деле подменили эльфы, – Мартин, не понимая этих слов, но, чувствуя, что отец шутит, вдруг улыбнулся своей очаровательной, способной растрогать любое сердце, улыбкой. Ральф поцеловал ребенка в щечку и опустил его на пол, а потом обратился к наставнику: – Все ли дети хорошо занимались сегодня, Ламберт?

– В целом – да, сэр. Сегодня мне не пришлось никого наказывать.

Ламберт был темноволосым уроженцем Уэльса с бледной кожей. Он выглядел таким изможденным и тощим, что казалось, будто он способен умереть в любую минуту. Он был католиком, утратил свой приход из-за ужесточившихся законов, и с тех пор бродил по стране, переходя из дома в дом, чудом умудряясь не попасть в тюрьму. Страх и лишения подорвали его здоровье; ему постоянно приходилось скрываться и спасаться бегством. Только благодаря уговорам Мэри ему удалось занять его теперешнее положение, ибо он пришел в дом Морлэндов однажды ночью с рекомендательным письмом от семейства, живущего в Редесдейле. Мэри, как и большинство жителей приграничных равнин, была католичкой, и она умолила Ральфа принять Ламберта в дом. Ральф опасался за свою семью, но в дальнейшем было решено, что Ламберт станет наставником, и его прошлое католического священника скрывали даже от слуг. Поскольку в доме не было никого из тех мест, тайна не раскрылась, хотя, должно быть, у многих новый наставник вызывал подозрения.

– Не пришлось наказывать? – полушутя переспросил Ральф. – Но как же они будут учиться, если их не наказывают? – говоря, он, как хрупкую вещицу, осторожно отстранил от себя Мартина. В этот момент в зале появилась Мэри, и Ральф преисполнился такой любовью к ней, матери своих детей, что решил чем-нибудь обрадовать жену.

– Дорогая, – произнес он, внезапно загоревшись только что пришедшей в голову идеей, – посмотри, как выросли наши старшие сыновья! Как думаешь, не пора ли одевать их по-взрослому?

Нед и Эдмунд уставились на него круглыми от восторга глазами.

– Правда, папа?

– Папа, ты в самом деле так думаешь?

– А почему бы и нет? Тебе уже шесть лет, Нед, а Эдмунд достаточно рослый для своего возраста. Думаю, самое время сменить ваши платьица на одежду, достойную мужчин. Мэри, любимая, что ты думаешь об этом?

– Как вам угодно, – ответила Мэри, но Ральф заметил, что идея ей понравилась.

– Тогда сегодня днем пошли за портным, – распорядился Ральф и улыбнулся, видя, как его старшие сыновья скачут от радости, выкрикивая слова благодарности. – А теперь не пойти ли нам обедать? Думаю, уже пора.

После обеда Клем отправился в город и вернулся обратно с портным, которому предстояло снять с мальчиков мерки для первых в их жизни костюмов, состоящих из длинных брюк и сюртучков. Слуга привез также свежие новости и отвел Ральфа в сторону, чтобы сообщить их.

– Все в городе только и говорят, что мастер Макторп недоволен вами, хозяин. Он оскорблен вашим вмешательством и поклялся отомстить вам. Прошу прощения, сэр, но я подумал, что вы должны знать об этом.

– Да, конечно, – произнес изумленный Ральф, – но ведь я ничего не имею против него!

– Вы встали на сторону бедняков против него, хозяин, – этого достаточно, – пояснил Клем. – Мастер Макторп знает, что все мы считаем его чужаком. Из его амбаров постоянно крадут зерно, поджигают стога. Он предполагает, что все это делается по вашему приказу.

Час спустя на дворе послышался стук копыт, возвещающий приезд самого Макторпа.

– Он назвался лордом Пэрси, приехал с вооруженной охраной, – раздраженно сообщил Эдуард. – Ты примешь его?

– Конечно, – ответил Ральф. – Придется принять.

Ральф устроил гостю официальный прием в зале. Рядом с ним стояли Эдуард и Кит, вокруг толпилась вся мужская часть прислуги. Последние шагнули вперед, как только в зал вошли сопровождающие Макторпа.

– Будьте добры, попросите своих людей оставить оружие во дворе, – спокойно произнес Ральф.

– Что? Что такое? – угрожающе вскинулся Макторп. – Разоружить моих людей? Что это вы затеяли, хозяин?

– В дом Морлэндов никто не входил и не войдет с оружием, если только не врывается силой, – тем же спокойным тоном ответил Ральф. Макторп минуту разозленно смотрел на него, а затем подал своим людям знак выйти.

– Они могут подождать у дверей, – раздраженно заявил он. Они с Ральфом стояли лицом к лицу, представляя собой достойных противников. Макторп был крупным, рыжим мужчиной, которого можно было бы назвать толстым, если бы не выступающие на теле сильные мускулы. На его голове была круглая лысина, кожа на которой потемнела от загара и приобрела отвратительный бурый оттенок. Он носил обычную черно-коричневую одежду пуритан, его белые льняные воротник и манжеты были запачканы и измяты. Под ногтями набилась грязь, он распространял вокруг сальную вонь немытого тела.

– Итак, хозяин, я приехал поговорить с вами, – объявил Макторп, испытующе глядя на своего собеседника.

– Говорите.

– Я буду говорить с вами наедине. Мои слова предназначены только для ваших ушей, – ответил Макторп, обводя зал многозначительным взглядом. – Пойдемте куда-нибудь.

Ральф быстро взглянул на Эдуарда.

– У меня нет секретов от Эдуарда, – произнес он, придвигаясь к нему. Макторп рассмеялся.

– Есть у тебя секреты или нет – мне на это наплевать. Я буду говорить только с тобой, хозяин, там, где нас не услышат, или уеду.

Эта неожиданная фамильярность, не имеющая ничего общего с дружеским обращением, и грубость Макторпа имели целью показать его силу и безразличие к тому, что подумает о нем Ральф. В таких обстоятельствах это звучало оскорблением, но Ральф, отлично сознавая свое слабое положение, остался спокоен и, молча кивнув Эдуарду, провел Макторпа в прилегающую к залу комнату. Как только они остались одни, Макторп заговорил.

– Значит, хозяин, вы задели моих парней сегодня утром, как я слышал? – он стоял, расставив ноги и положив руки на бедра, громадный и неповоротливый, и такая дерзость в чужом доме рассердила Ральфа.

– Ваши люди запрещали крестьянину делать то, что установлено правами общины. Харвуд-Вин всегда был и является...

– Харвуд-Вин мой, – резко оборвал объяснения Ральфа Макторп.

– Но нельзя же нарушать права общины. Это одно из основных прав людей, закрепленное еще в...

– Я могу делать все, что пожелаю, – вновь перебил Макторп, – Хорошенько запомните, Морлэнд, – для вас будет лучше, если вы поймете это раз и навсегда. Я – мировой судья и могу делать все, что мне заблагорассудится. У меня есть влиятельные друзья в Парламенте, а у вас никого. Вы объявлены вне закона, вы преступник-роялист, выплачивающий пени, Ральф Морлэнд из дома Морлэндов. Чем скорее вы забудете свою гордость и поймете, кто здесь главный, тем будет лучше для вас. Я не люблю, когда мне перечат – тем более, когда это делает кто-нибудь из Морлэндов. Не смейте мешать моим людям, нарушать мои приказы или вторгаться на мои земли, понятно?

– Я должен защищать своих людей, – невозмутимо заметил Ральф.

Лицо Макторпа побагровело от внезапно нахлынувшей ярости, и он взревел:

– Ваших людей? Ваших?! Да вы говорите, как тот проклятый король!.. – Его ярость угасла так же внезапно, как и появилась, и он продолжал уже спокойнее: – Конечно, чего еще я мог ожидать от Морлэнда? Нет, хозяин, ваше время кончилось: я уже владею землями Морлэндов и хочу иметь их целиком. Попробуйте только помещать, и вам не поздоровится. – Он прошел к окну и неожиданно сменил тему разговора: – У вас в доме живет некто Ламберт, наставник ваших детей?

– Да, И я не делаю из этого тайны.

Макторп повернулся со стремительностью, неожиданной для такого грузного мужчины, и прищурился.

– Конечно, и ни для кого не секрет, что этот человек – католический священник. Не пытайтесь отрицать это, Ральф Морлэнд, – все уже знают его историю. Более того, не секрет, что ваша жена католичка.

Ральф побледнел, но взял себя в руки и решительно заявил:

– Быть католиком – не преступление.

– Понимаю, что вы хотите сказать. Приверженность к католицизму – не преступление, но проведение католических служб нарушает закон. Преступен любой священник, проводящий эти службы, и каждые мужчина или женщина, присутствующие на этих службах, – преступники.

Ральф был искренне удивлен.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. С тех пор как умер Эдмунд, в доме Морлэндов не проводились церковные службы.

– Не прикидывайтесь невинным, – перебил Макторп. – Об этом знают все. Не все ваши слуги снисходительны к католицизму. Многие ненавидят его не меньше, чем я. А теперь я уезжаю, но если вы посмеете доставить мне неприятности, я сделаю так, что у вас неприятностей будет еще больше. Вам известно, какое наказание ждет того, кто нарушает законы, так ведь? Подумайте об этом.

С этими словами он повернулся на каблуках и вышел, оставив Ральфа ошеломленным и потрясенным. Неужели Макторп сказал правду? Неужели Мэри и Ламберт тайком служат католические обедни? Так вот почему она упросила оставить Ламберта в доме! Ральф сразу же отбросил эту мысль: Мэри не смогла бы так обманывать его, подвергая опасности всех родных. Он вышел в зал и молча проследил, как уезжают Макторп и его люди.

– Чего ему понадобилось? – не выдержав, спросил Эдуард. Ральф быстро взглянул на него, собрался было что-то сказать, но передумал.

– Он пытался запугать меня.

Эдуард улыбнулся, но это была безрадостная улыбка.

– И ты испугался? Ральф промолчал.

Этой ночью, когда они с Мэри остались наедине, Ральф наблюдал за ней с удвоенным вниманием. Он давно уже привык ложиться в постель первым, и, облокотившись на подушки, выпивать последний за день стакан вина, разбавленного водой, глядя, как жена ходит по комнате, расчесывает волосы, что-то напевая вполголоса, раздеваясь и складывая одежду. Волосы Мэри были длинными и темными; распущенные, они окутывали ее до колен. Однажды, когда она была беременна и чувствовала постоянный жар, Мэри попробовала заплести волосы в длинную косу и уложить ее короной вокруг головы. Эта странная, старомодная и нехитрая прическа очень шла ей и очень нравилась Ральфу, поэтому Мэри стала постоянно носить ее. Ральф любил смотреть, как блестящая, витая коса спадает с головы, распускается и превращается в обильный поток волос.

Но сегодня, хотя глаза Ральфа по привычке наблюдали за женой, на его лице застыло отстраненное выражение, а в голове царил полный хаос. Ральфа потрясло открытие, что он слишком мало знает собственную жену, но еще более ошеломительны были порывы ревности, овладевшие им. Он любил Мэри и, следовательно, должен был доверять ей, однако ему не удалось сразу же отбросить, как нелепость, мысль о том, что Мэри действительно служит вместе с Ламбертом католические обедни, таким образом подвергая страшной опасности и своего мужа, и всю семью. Его мозг продолжал лихорадочную работу: если Мэри обманывает его в одном, может быть, она обманывает его еще в чем-то? Ральф хотел избавиться от ужасающих мыслей, но не знал, как это сделать.

Наконец Мэри, искоса взглянув на него, заметила странное выражение на лице мужа, но не поняла, что оно может означать, и спросила:

– Что случилось? Вы хотите о чем-то поговорить?

– Да, Мэри.

– О чем же?

– Мэри, мне надо... – Ральф остановился, а Мэри терпеливо ждала, не сводя с него глаз.

Она выглядела такой юной, похожей на ребенка в своей белой, обшитой кружевом ночной рубашке, с распущенными волосами, плащом укрывающими ее. Заведя руку под массу волос, Мэри перекинула ее через плечо бессознательным жестом, от которого сердце Ральфа переполнилось любовью. Она была его женой, ее живот уже начинал округляться, в нем росло будущее дитя. Ральф любил ее. Внезапно он решил, что неприятности касаются только его одного, и не следует перекладывать их на жену. Такая молчаливая, смуглая и замкнутая, Мэри была чужой в доме Морлэндов. Она походила на пленницу и безропотно переносила тяготы плена, поэтому Ральф не мог заставить ее нести еще и ношу победителя.

– Нет, ничего. Ложись в постель, дорогая.

Она еще минуту смотрела на Ральфа, а затем послушалась его, тут же забыв о странном эпизоде. Обняв жену в темноте, Ральф думал: «Даже если это правда, я не хочу ничего знать, а если ложь – не желаю стыдиться. Во всяком случае, я не могу сказать ей об этом. Она заслуживает снисходительности».

На следующее утро он надолго закрылся в кабинете с Эдуардом.

Четыре дня спустя портной принес, новые костюмы для детей. Морлэнды устроили нечто вроде семейного праздника, созвав своих друзей на ужин, после которого предполагались танцы. Двое старших мальчиков были торжественно освобождены от старой одежды, причем желающих сделать это вызвалось так много, что они скорее мешали, нежели помогали. Мальчики облачились в мужскую одежду. Портной потрудился на совесть, не забыв ничего, от широкополых шляп до меховых муфточек. Затем Ральф преподнес детям свой особый сюрприз – две заранее заказанные шпаги, довольно короткие и тщательно уравновешенные; опоясав мальчиков перевязями, Ральф приказал им пройтись вокруг зала, чтобы все могли полюбоваться их великолепием.

– Они кажутся такими высокими, – проговорила Мэри, и голос ее заметно дрожал, ибо сейчас мальчики уже не были похожи на ее детей.

– И гораздо более симпатичными, чем в своих платьицах, – добавил Ральф. – Думаю, надо сжечь эту безобразную старую одежду – как считаете, мальчики?

– Да, да, сожжем ее! – закричали дети. Этот крик стал сигналом ко всеобщему ликованию, и вскоре дети уже маршировали под предводительством Ральфа, несущего отвергнутые платьица на кончике шпаги и потряхивающего ими, как знаменами побежденных врагов. Дети шагали за ним, Нед и Эдмунд горделиво задирали подбородки и не спускали ручонок с эфесов своих шпаг, подобно маленьким полководцам, а остальные пристроились на ними, исполняя на своих детских дудочках импровизированный марш. Даже серьезный малыш Мартин топал позади, отбивая такт тамбурином.

Гости и слуги тоже присоединились к нм, и вся процессия направилась на двор, где уже стояла жаровня, в которой сожгли платьица под аккомпанемент насмешливой речи Ральфа. Последовал ужин – особый ужин, первый, на котором удостоились чести присутствовать Нед и Эдмунд. Они сидели очень прямо и тихо, порозовев от гордости, рядом со своим отцом, и были слишком возбуждены торжественностью события, чтобы дотронуться до еды. Сабина надулась, так как ей не позволили ужинать за общим столом, и в детской, оставшись вместе с Ральфом и Мартином, она так бурно выражала свое недовольство, что Лии пришлось наказать девочку, не дав ей засахаренные сливы, которые Лия спрятала в карман в столовой, чтобы утешить детей.

После ужина все перешли в длинный зал, где остаток вечера предполагалось провести за пением, танцами и весельем. Начались танцы, и Ральф удивленно и несколько раздосадованно наблюдал, как все юноши собрались вокруг Аннунсиаты, добиваясь ее благосклонности и пренебрегая остальными девушками. «Нехорошо это выглядит», – думал Ральф, пробираясь между ними к Аннунсиате. С одной стороны, подобное пренебрежение было обидно для кузин Кэти и Элизабет, а с другой стороны, Кит-младший, уныло стоящий неподалеку, наблюдал эту сцену глазами смертельно раненного пса. Аннунсиата же явно наслаждалась своей властью, расточая улыбки налево и направо, и Ральф с трудом скрыл усмешку, пробившись через свиту поклонников к Аннунсиате и подавая ей руку.

– Джентльмены, боюсь, мне придется разочаровать вас, пригласив мисс Аннунсиату Морлэнд. Первый танец она обещала мне, и кто осмелится оспаривать право хозяина дома Морлэндов?

Ральф вывел девушку в центр зала, а ее поклонники со смехом разошлись в поисках партнерш; даже Кит, радуясь, что Аннунсиата будет танцевать с человеком, которого ни в коем случае нельзя было считать соперником, охотно отправился приглашать Кэти. Аннунсиата гордо прошлась в первой паре, счастливо сияя оттого, что удостоилась чести танцевать с самим Ральфом. Повернувшись лицом к своему партнеру, девушка улыбнулась, и сердце Ральфа моментально растаяло от этой улыбки. «Боже, как она прекрасна! – думал Ральф. – Эти темно-карие, почти черные глубокие глаза, таинственные и сияющие, опушенные длинными темными ресницами; тонко очерченное личико с высокими скулами, прямым, гордым носиком и маленьким подбородком... А ее губы – полные, изящной формы, слегка изогнутые в улыбке и такие чувственные! Да одних ее губ и глаз достаточно, чтобы любой мужчина в мире мгновенно влюбился в нее! А Аннунсиате еще нет и пятнадцати лет!»

Ральф усмехнулся в ответ на обращенный к нему взгляд Аннунсиаты.

– Благодарю вас за приглашение, – произнесла она.

– Мне было необходимо предотвратить драку, – насмешливо заметил Ральф. – Как вам не совестно уводить всех мужчин из-под носа своих кузин? Бедняжкам Кэти и Элизабет было не с кем танцевать.

– А, кузины! – беспечно отозвалась Аннунсиата. – У них нашлись бы партнеры – после того, как я выбрала бы, с кем буду танцевать.

Ральф рассмеялся.

– Вы злая маленькая озорница! Как спокойно вы говорите об этом! Но если вам не жаль кузин, пожалели бы несчастного Кита. Он страдает, видя, как вы кокетничаете напропалую со всеми мужчинами в зале. Почему бы вам не стать полюбезнее с ним?

– О, с ним так скучно! – нахмурившись, ответила Аннунсиата.

– Что за глупости! Он благовоспитанный и умный молодой человек.

– Он думает только о своих книгах.

– Неправда, он любит охотиться, танцевать, и... – да ему нравится все то же, что и вам. Он не только умен, но и привлекателен – так чего же еще вам желать? По правде говоря, Кит слишком хорош для вас.

– Еще чего! – Аннунсиата вспыхнула, поняв, что ее возглас вызвал у Ральфа усмешку.

– Во всяком случае, не стоит кокетничать с другими, если вы должны выйти замуж за Кита.

– Мы не обручены, – быстро заметила Аннунсиата.

– Конечно, нет, но каждому известно, что с самого рождения вы были предназначены в жены Киту. Он ждет этого, и все ждут вашей свадьбы.

Аннунсиата пренебрежительно пожала плечами.

– Возможно. Но он не... – о, не знаю, как сказать, Ральф. Он скучный, не такой, как Эдуард.

– Эдуард? – переспросил Ральф, взглянув туда, где его дядя танцевал с хорошенькой молодой дамой, дочерью соседа Морлэндов, разрумянившейся от удовольствия. – Эдуард – совсем другое дело, – он бросил быстрый взгляд на лицо Аннунсиаты, успев заметить задумчивое выражение, промелькнувшее на нем при упоминании имени его дяди. – Вы не можете выйти замуж за Эдуарда, даже если он захочет жениться на вас.

– Знаю, – ответила Аннунсиата, вновь резко и беспокойно пожав плечами. – Если только... – она внезапно замолчала. Ральф взглянул на девушку с неожиданным сочувствием.

– Если только достоинства Эдуарда не соединятся с положением Кита? – Девушка удивленно и беспокойно взглянула на него. – В жизни так не бывает, кузина. Так что если вы хотите избежать разочарования, танцуйте с Китом и будьте полюбезнее с ним, а не гоняйтесь за Эдуардом. Удовлетворитесь Китом.

– Кит не любит меня, – произнесла Аннунсиата так естественно и просто, что Ральф застыл, изумленно глядя на нее. Кит не любит ее? Но ведь его влюбленность очевидна. Однако Аннунсиата, несомненно, хорошо разбирается в людях ~ неужели она понимает его лучше, чем остальные? Или сегодняшняя обида Кита была вызвана всего лишь уязвленной гордостью?

– Ну, тогда удовлетворитесь моим сердцем и рукой Кита, – продолжил Ральф, желая свести разговор к шутке. – Вы потанцуете с ним следующий танец?

– Я хочу еще раз потанцевать с вами, – ответила девушка.

– Я польщен, шалунья, и вы это знаете, но я не буду больше танцевать. Так вы потанцуете с Китом?

– Хорошо, если вы настаиваете, – ответила Аннунсиата. После танца Ральф подвел ее к Киту и, заметив удовольствие на лице молодого человека, решил, что Аннунсиата заблуждается – Кит, несомненно, влюблен в нее. Будучи великодушной, Аннунсиата охотно танцевала с Китом, была с ним обходительна и мила, улыбалась ему и смеялась его шуткам, так что на лице Кита появилось блаженное выражение человека, пребывающего в раю. Однако девушка проделывала все это машинально, в то время как ее глаза под скромно полуопущенными ресницами внимательно оглядывали зал. Она высматривала Эдуарда, чтобы выяснить, с кем он танцует на этот раз, но Эдуарда не было среди танцующих. Наконец, Аннунсиате удалось разглядеть, как Эдуард с Ральфом потихоньку вышли через южную дверь зала.

Закончив танец, девушка присела перед Китом в реверансе и быстро ускользнула, направившись к слуге, который стоял у буфета, помогая подавать прохладительные напитки.

– Вы не знаете, где хозяин и мастер Эдуард? – невзначай поинтересовалась она.

– Хозяин сказал, что идет посмотреть лошадь – сегодня вечером она беспокойно вела себя.

Аннунсиата кивнула и отошла. Дождавшись, пока гости засуетятся, выбирая партнеров для следующего танца, она выскользнула в южную дверь. Большая лестница была хорошо освещена свечами в больших серебряных подсвечниках. Опасаясь, что кто-нибудь из слуг подойдет узнать, не нужно ли ей чего, Аннунсиата беззвучно пробежала по коврам через гардеробную в спальню, а оттуда – в небольшую галерею, ведущую к старой винтовой лестнице, выходящей к домовой церкви. На этой лестнице было довольно темно, но Аннунсиате приходилось тысячи раз подниматься и спускаться по ней, так что она двигалась довольно уверенно. Спустя минуту она оказалась в нижнем зале и через заднюю дверь попала на залитый лунным светом двор.

Она торопливо шла к конюшне, когда услышала стук копыт, и инстинктивно прижалась к стене дома. Из конюшни вывели большого жеребца, копыта которого звонко цокали по булыжнику двора. За ним следовала еще одна лошадь, они остановились во дворе, пока двое мужчин, ведущих их, садились в седла. Аннунсиата молча наблюдала, как они проезжают под аркой ворот и их силуэты вырисовываются на фоне слегка освещенного неба. Осторожность, с которой двигались эти двое, не оставляла сомнений в том, что этот неожиданный выезд связан с какой-то тайной целью, как не вызывало сомнений то, что высокая, широкоплечая фигура могла принадлежать только Ральфу.

Недолго думая, Аннунсиата подобрала юбки и побежала в сторону конюшни, туда, где находился ее пони.

Глава 3

Пони Аннунсиаты, Нод, тихо фыркнул в знак приветствия, когда она пробралась к его деннику и принялась отвязывать недоуздок. В конюшню пробивался слабый свет, поблескивая на узде, висящей на стене над головой пони. Аннунсиата могла бы дотянуться до нее, только встав на какое-нибудь возвышение, но она подумала, что у нее нет времени взнуздывать пони, или она окончательно потеряет из виду Ральфа и Эдуарда. Нод был смирным, а Аннунсиата ездила на нем с пяти лет, так что она ничего не боялась.

Девушка вывела пони из конюшни и повела к воротам, причем стук копыт по булыжнику раздавался так гулко, что Аннунсиата была уверена, что ее услышат и остановят. Заставляя себя двигаться спокойнее – ибо если бы пони разволновался, на него нельзя было бы сесть верхом – она подвела его к тумбе. Нод смирно ждал, пока Аннунсиата поднимется на тумбу и усядется на его широкую спину. Аннунсиата никогда не ездила верхом по-мужски, но она решила, что это легче, чем удержаться в дамском седле, к тому же она была лучшей наездницей графства. Взявшись за прядь гривы пони, как за поводья, Аннунсиата пустила его шагом, а как только выехала за ворота, перешла на легкий галоп, держась ближе к обочине, чтобы трава заглушала стук копыт и всадники впереди не услышали ее.

Разглядеть Ральфа и Эдуарда оказалось труднее, чем ожидала девушка, и она чуть было не наткнулась на них, ибо всадники двигались в тени живой ограды вдоль тропы. К счастью, Ральф не взял с собой собак, поэтому Аннунсиата смогла пустить пони шагом прямо вслед за ними. Девушка видела, как Ральф неожиданно оглянулся, услышав что-то, но она не остановилась. В следующий момент они выехали на тропу, оказавшись в пятне лунного света, и Аннунсиата могла ясно видеть их. Теперь преследование пошло легче – девушке понадобилось только держаться в тени и не давать пони идти слишком быстро.

Вначале Аннунсиата думала, что всадники направляются в Шоуз, но вскоре они повернули в сторону Тен-Торп. Здесь им пришлось пересечь довольно большую открытую поляну, и Аннунсиата была вынуждена сдерживать пони – если бы всадники обернулись, они неизбежно заметили бы ее. Поэтому Аннунсиата стояла в тени деревьев до тех пор, пока всадники не нырнули в проход в ограде из высоких кустов боярышника. К тому времени, как Аннунсиата оказалась за оградой, Ральф и Эдуард скрылись из виду.

Остановив пони, Аннунсиата задумалась. Всадники могли бы направиться или к лесу и деревушке Раффорт, или же на север, к Нэптону и северным полям. Вероятнее всего, они направились к лесу, ибо если этот таинственный выезд не был связан с беззаконными действиями Макторпа, девушка не знала, что и подумать. Она уже почти повернула Нода к лесу, но остановилась. Сама не понимая, почему так делает – вероятно, ей подсказало какое-то шестое чувство, – после минутного колебания она повернула на север и шагом поехала по тропе к северным полям.

Перед ней расстилалась плодородная равнина. С обеих сторон от тропы поднималась быстро созревающая кукуруза, овёс и ячмень, мягко огибая и очерчивая контуры рельефа, напоминающего отпечатки ступней великана. При лунном свете поле выглядело серебристым, и, проезжая мимо, Аннунсиата представила себе, что равнина – это спина громадного коня, а растения – это его шерсть, вычищенная великанской скребницей. Теперь слева от тропы оказалось большое квадратное поле, где рос не овес, не ячмень, и даже не горох, а пшеница. Поле окружали рвы, и было очевидно, что об этом поле заботятся больше остальных. В здешних местах редко сеяли пшеницу, из нее обычно пекли хлеб для самих хозяев, поэтому пшеница ценилась на вес золота. Даже оставшиеся после жатвы колосья слуги собирали для своих господ, не оставляя их крестьянам, как это обычно бывало с другим зерном. Аннунсиате случалось отведать белый хлеб всего несколько раз – на церковных праздниках и торжествах в большом доме, так как в Шоузе никогда не сеяли пшеницу, и черный хлеб или хлеб из смешанной муки считался достаточно хорошим для детей. «Когда я стану богатой, – размышляла Аннунсиата, – я буду каждый день есть белый хлеб».

Из глубокой задумчивости ее вывело блеяние овец. Позади пшеничного поля располагалась закрытая холмами долина, которую местные жители называли Бур, а в центре этой долины находился сложенный из камня загон для овец. Когда-то эта земля принадлежала Морлэндам, на Буре содержали овец, которых по каким-либо причинам приходилось отделять от остального стада – например, маток, или неклейменых ягнят. В суровые зимы овец пригоняли сюда, чтобы уберечь от холода и волков, поскольку долину окружала прочная каменная стена с несколькими деревянными воротами.

Сейчас возле одних ворот были видны всадники, а из-за стены слышалось блеяние овец. И сразу же Аннунсиату осенило – она поняла, что собираются сделать Ральф и Эдуард: они хотят пустить овец на пшеничное поле Макторпа! Девушка уже слышала, что имуществу Макторпа часто наносили урон – поджигали стога, мутили воду в ручьях – и подозревала, что в этом замешан Ральф, но вскоре отбросила прочь такую мысль. Подобные выходки были не в характере Ральфа. Даже теперь его поступок казался частью большого плана. Вероятно, думала Аннунсиата, Ральф хотел привлечь внимание людей Макторпа и выманить их. Во всяком случае, Ральфу могла понадобиться помощь, и Аннунсиата быстро поехала вперед. Двоим мужчинам без собак нечего было и пытаться справиться со стадом в сорок голов.

Эдуард первым заметил девушку. Двое всадников неспешно двигались вокруг стада, изредка переговариваясь и направляя овец точно вперед, хотя в любой момент стадо, испугавшись, могло внезапно шарахнуться в сторону, неожиданно, как это бывает у овец. Ральф находился позади стада. Эдуард повернул голову, привлеченный стуком копыт, и Аннунсиата ясно услышала, как он тихо воскликнул:

– Святая Дева!

Тогда обернулся и Ральф, и они вдвоем замерли, глядя, как подъезжает Аннунсиата.

– Я помогу вам, – спокойно предложила она.

– Уезжайте домой! – крикнул в ответ Ральф. – Должно быть, вы спятили, мисс. Сейчас же поезжайте домой!

– Не говорите глупостей. Раз уж я здесь, я могу помочь вам. Нод привык к пастушеской работе, – так оно и было, и Ральф знал это, потому что часто наблюдал, как Аннунсиата для забавы помогает пастухам загонять стадо.

Ральф замер на месте, подобно утесу, а овцы обтекали его рекой, постепенно замедляя шаг. В мгновение поняв все, Эдуард попросил Ральфа:

– Пусть она останется.

Ральф и Эдуард обменялись взглядами, и Ральф безнадежно махнул рукой. Они ничего не имели против ее присутствия до тех пор, пока не удастся справиться со стадом, но как только стадо будет направлено в поле, Аннунсиата должна будет уехать. Девушка повернула пони и начала объезжать стадо, заходя вокруг его дальнего края, пока с другой стороны Ральф направлялся ко рву на краю пшеничного поля. Аннунсиата не поняла, что случилось, но неожиданно Лис поднялся на дыбы и зашатался, скользя по краю рва. Он пытался удержать равновесие, но из-за того, что множество овец вокруг прыгало через ров и путалось под ногами, жеребец не мог подняться. Он упал, подмяв под себя Ральфа.

Минуту двое других всадников ожидали, что жеребец встанет и они вновь увидят Ральфа, но когда послышалось протяжное конское ржание и стон боли, все стало ясно. Лис не мог подняться, хотя его голова виднелась над краем рва, ноздри раздувались, а ржание далеко разносилось в темноте. Аннунсиата моментально поняла, что случилось: жеребец застрял во рву так, что придавил собой Ральфа. Пустив Нода галопом, Аннунсиата врезалась прямо в стадо, так что овцы отскакивали в стороны, как камешки из-под копыт. Ее не заботила опасность передавить все стадо, так как она знала, что застрявший конь будет биться в страхе и может до смерти задавить оказавшегося под Ним человека.

Пробиваясь через стадо, Аннунсиата видела, что задние ноги Лиса оставили на краю рва глубокие следы, пока он соскальзывал вниз, а передние ноги оказались на дне, согнувшись под весом жеребца. Остановив Нода и спрыгнув на землю, девушка с ужасом увидела, что конь вновь поднял голову и бешено забился, а из рва донесся стон Ральфа, невидимого в темноте рва под телом коня. Надо было успокоить Лиса любой ценой. Бросив узду, Аннунсиата бросилась к голове Лиса, упала на нее всем телом и придавила к земле. Жеребец застыл, только продолжал фыркать в ужасе.

– Я держу его, Ральф, – крикнула девушка. – С вами все в порядке?

– Рука сломана, – простонал Ральф. – И кажется, ребра тоже...

В этот момент к ним подъехал Эдуард и спрыгнул с седла. Его конь шарахнулся от странной темной массы во рву, и Аннунсиата крикнула:

– Лис застрял! Вы можете спуститься и освободить его? Он придавил Ральфа, – Эдуард попытался приблизиться, но его конь испуганно отпрянул. – Да отпустите его! – взмолилась Аннунсиата.

– Не могу, – ответил Эдуард. – Он убежит, и я потом не смогу поймать его.

Ральф снова застонал.

– О Боже! – воскликнула Аннунсиата. – Надо немедленно что-то делать! Подождите, – Лис немного успокоился, он дрожал всем телом, но не пытался больше поднять голову. – Эдуард, вы можете подойти поближе и подержать Лиса, пока я спущусь в ров? Держите его за шею или за уши, только не давайте ему двигаться.

– Но вы... – возразил было Эдуард, но замолчал. Положение становилось критическим. – Ладно.

Успокаивая своего коня, он подошел поближе, и когда Аннунсиата отпустила голову Лиса, он поставил ногу на шею жеребца пониже головы, придавив ее к земле. Эдуард не ожидал, что этого окажется достаточно, но Лис, похоже, уже примирился со своей неподвижностью, он только дрожал и фыркал, но не двигался с места. Обойдя его, Аннунсиата спустилась в ров. Пробежав пальцами по плечу Лиса, она обнаружила, что его передняя нога застряла между камнями на дне рва.

– Потерпите, Ральф, уже скоро, – ободряюще пробормотала она, но Ральф не ответил. Аннунсиата решила, что он в обмороке от сильной боли. Ощупав колено жеребца и тонкую берцовую кость, она поняла, что Ральф попал как раз под плечо Лиса. Девушке не удалось откатить в сторону зажавший копыто камень, поэтому все, что она могла сделать – собраться с силами и приподнять ногу коня так, чтобы высвободить ее. Аннунсиата напряглась, чувствуя, как ее мышцы начинают дрожать от усилия. Ее руки оказались достаточно сильными.

Наконец послышался скрежет, и Аннунсиата почувствовала, что копыто коня освободилось. Лис тоже это понял и попытался подняться, но она придержала его, осторожно распрямляя ногу и ставя ее на дно рва, там, где не было камней. Если бы она отпустила Лиса, он вполне мог угодить в ту же самую расщелину.

– Ну как? Все в порядке? – донесся сверху встревоженный голос Эдуарда.

– Подождите, – коротко отозвалась Аннунсиата.

– Ради Бога, побыстрее! Нельзя, чтобы нас застали здесь.

– Да подождите вы! – повторила она резко.

Она должна была узнать, в каком положении лежит Ральф. Если он окажется под копытами, то может получить гораздо более серьезную рану, когда жеребец будет подниматься. Наконец она поняла, что копыта не заденут Ральфа. Теперь оставалось только пожелать, чтобы Ральф не шевелился, пока Лис будет выбираться из рва, – так будет лучше для него. Пробравшись под животом жеребца, Аннунсиата закрыла собой тело Ральфа. Он молчал и не шевелился, и девушка решила, что Ральф потерял сознание.

– Все в порядке, – сказала она, сдерживая дрожь. – Поднимайте его.

Эдуард убрал ногу с шеи Лиса, и как только тот поднял голову, потянул за поводья.

– Иди же, Лис, старина. Вставай, вставай. Жеребец осторожно задвигался, и, почувствовав, что его положение улучшилось, выпрямился, встав на четыре ноги на дне рва. Потянулось томительное ожидание, пока Лис пытался выбраться из рва. Для Аннунсиаты эта минута показалась ужасной, она чувствовала себя так, будто была брошена в штормовое море в закупоренной бутылке. Казалось, ее со всех сторон окружила громадная, горячая, с резким конским запахом плоть, а ее собственное хрупкое тело было зажато в тисках между нею и неподвижным Ральфом. Что-то резко ударило ее в плечо, Аннунсиата зажмурилась от боли и соскользнула на дно рва. Внезапно во рву стало свободнее, и в легкие Аннунсиаты вновь рванулся свежий ночной воздух.

Ральф застонал – боль прервала его обморок. Аннунсиата осторожно прикоснулась к нему. Рука, которая попала под плечо Лиса, лежала изогнувшись под неестественным углом, как сломанная ветка. Другой рукой он держался за бок, но ноги были целы, и Аннунсиата надеялась, что повреждения не слишком тяжелы.

– Вы можете подняться? – спросила она. – Я подержу вашу руку. Как вы думаете, еще есть переломы?

– Грудь ужасно болит, но в целом, думаю... – Ральф попытался сесть и вскрикнул от боли, вызванной этим движением.

– Ради Бога, поторопитесь! – крикнул Эдуард, удерживая двух коней. – Нас могут застать в любую минуту.

– Я перевяжу вам руку, – сказала Аннунсиата, лихорадочно размышляя, где бы добыть материал, а потом быстро приподняла верхнюю юбку. Ей не оставалось ничего другого, как освободиться от нижней юбки, и Аннунсиата молча прокляла женскую одежду, которую так долго снимать и надевать. Наконец она вытянула из-под подола тяжелое льняное полотно.

– Господи! – в возгласе Эдуарда слышались беспокойство и раздражение.

– Подождите! – вновь прикрикнула Аннунсиата, обматывая юбкой плечо Ральфа. – Кони здесь? – а затем повернулась к Ральфу: – Вам не больно? Попробуйте двинуть рукой.

– Кони нервничают, но не слишком. Поторопитесь же!

Аннунсиата взялась за сломанную руку Ральфа, покусывая губы, чтобы не расплакаться от того, что она казалась мягкой и неживой, и просунула ее в повязку, перекинутую через шею Ральфа. Он застонал от боли, и Аннунсиата поняла, что он сдерживается из последних сил, но ему не удается молчать. Грубый скрежет сломанных костей заставил ее вздрогнуть, но девушка взяла себя в руки и постаралась как можно надежнее закрепить руку на груди Ральфа.

– Теперь все, – произнесла она. Ральф внезапно отвернулся, и его вырвало.

– Простите, – пробормотал он.

– Вы можете подняться? – спросила она, встала и обхватила его, ощущая, как тяжесть мужского тела навалилась ей на плечо.

– Что с вашей рукой? – спросил ее Эдуард.

– Ничего, – нетерпеливо отмахнулась она.

Ральф поднялся. Аннунсиата помогла ему выбраться из рва, и Лис фыркнул и метнулся в сторону, испуганный белой повязкой. Аннунсиата поняла, что Ральфу не совладать с Лисом с одной рукой и, вероятно, со множеством сломанных ребер. В стороне ждал Нод, переминаясь с ноги на ногу. Если уж Ральфу необходимо ехать, пусть лучше садится на Нода. Слава Богу и Святому Фрэнсису за то, что на свете существуют смирные пони!

– Вы поедете на пони, – сказала Аннунсиата Ральфу, – а я – на Лисе.

– Но как же вы... – начал Эдуард, и тут же понял, что ему не сдержать двоих коней, да еще таких взволнованных. Аннунсиата взглядом заставила его смолкнуть.

– Нам не остается ничего другого.

Она помогла Ральфу сесть верхом – к счастью, Нод был достаточно мал ростом, чтобы Ральф мог безболезненно вскарабкаться ему на спину. Кивая головой, Нод тут же направился по дороге домой – все, что оставалось делать Ральфу, это удерживаться на его спине. Аннунсиата с сомнением посмотрела, как он кусает зубы от боли, а потом повернулась к Эдуарду и двум коням. Лис выглядел громадным, к тому же плечо Аннунсиаты заболело сильнее, как только прошло онемение от удара. Девушка взялась за поводья, и Лис прижал уши и задергал головой. Эдуард и Аннунсиата переглянулись. Конь Эдуарда, Байярд, был не менее норовистым.

– Подсадите меня, – попросила она. – Он слишком высок.

Встав на согнутое колено Эдуарда, Аннунсиата забралась в седло и подобрала поводья.

– Едем, – решительно сказала она.

Эдуард сел верхом и двинулся вперед. Нод послушно побрел вслед за ними. Аннунсиата пыталась успокоить ноющую руку, прижав ее к груди, но тряска по тропе вызывала мучительную боль. Лис вел себя спокойнее, чем она ожидала – видимо, он еще не оправился от испуга, и все же езда на нем была нелегким делом, особенно когда управлять приходилось только одной рукой. Стиснув зубы, Аннунсиата думала только о том, как бы не упасть.

Аннунсиата вздрогнула, когда Эллин взялась за ее изорванный рукав, чтобы засучить его, но строгий взгляд Эллин заставил девушку прикусить губы, чтобы не выказать слабости.

– Не хочется сочувствовать вам, – укоризненно произнесла Эллин.

– А я и не прошу, – отрезала Аннунсиата, и внезапно у нее вырвался крик: Эллин вновь прикоснулась к руке. Ткань на рукаве пропиталась кровью, которая уже успела засохнуть, но вновь заструилась из потревоженной раны.

– Не знаю, чего вы добивались этим, – ворчала Эллин. – Поехать ночью, без седла, как... Боже милостивый, да что вы сделали с рукой?

Повернув голову и бросив взгляд на собственное плечо, Аннунсиата почувствовала тошноту. Большой лоскут кожи был сорван и болтался, как огромный язык, покрытый свежей кровью, а рука вокруг ужасной раны совершенно почернела.

– Должно быть, Лис ударил меня копытом, когда поднимался, – ответила Аннунсиата, стараясь говорить беспечным тоном. – Ой!

– Стойте смирно, несносная девчонка! – грозно прикрикнула Эллин.

– Ты делаешь мне больно!

– Должна же я посмотреть, не сломана ли рука. Постойте, – Эллин ощупала сустав и повернула его, и Аннунсиата опять взвизгнула от боли.

– Ты и в самом деле ее сломаешь, если будешь так вертеть! Оставь меня, со мной все в порядке.

– И поделом! Говорят, что за непослушными детьми приглядывает сам дьявол, но тут он, видимо, недоглядел. Ну что же, боль заставит вас надолго запомнить эту ночную поездку, хорошо еще, что все обошлось. Но вы хотя бы подумали – да нет, вы бы ни за что не стали думать, вы никогда не рассуждаете здраво. Кто женится на вас, когда вы сумели так опозориться?

– Я могу выйти замуж за любого, за кого захочу, – решительно заявила Аннунсиата.

Эллин окунула тряпку в таз с горячей водой, который держала испуганная горничная, и осторожно начала обмывать рану. Аннунсиата собралась с силами и сдержала крик, но Эллин, втайне одобряя ее поведение, не выразила свое одобрение вслух.

– Видать, вы и вправду считаете так, мисс, – бормотала она, рассматривая рану и осторожно промывая ее. – Вы считаете себя лучшей невестой во всем Йоркшире, но посмотрим, что вы скажете, когда все отвернутся от вас. Уж поверьте мне, ни один мужчина не захочет взять в жены дикую кошку! Мужчинам нравятся скромные, благовоспитанные девушки, так что если вы не измените свое поведение, вы никому не будете нужны, даже мастеру Киту.

– Выйду я замуж или нет – мне все равно, – ответила Аннунсиата.

– Неправда, вам совсем не все равно.

– А я тебе говорю, что меня это не заботит. Я не хочу замуж. Я хочу жить одна и радоваться. В замужестве нет ничего забавного.

– Забавного! – воскликнула пораженная Эллин. – Да что вы такое говорите, мисс! Забавы! Вы выйдете замуж, только не так, как вам хочется, если не станете скромнее.

– Нет, не выйду, – настаивала Аннунсиата. – Мама же не... ой! – Она схватилась за щеку, поскольку Эллин вложила в пощечину всю свою силу. Щека сразу же покраснела, на ней проступил отпечаток пальцев, и Аннунсиата уставилась на Эллин полными слез глазами.

– Это за ваши слова, скверная девчонка! Никогда больше не говорите так, слышите меня? Никогда!

Аннунсиата открыла рот, но промолчала. Она еще никогда не видела Эллин в таком гневе, и решила не упускать случая поговорить с ней. После длинной паузы Аннунсиата вкрадчиво спросила:

– Ты ведь не знаешь, кто был моим отцом?

В глазах Эллин промелькнуло неожиданное сочувствие, но она тут же повернулась к горничной, которая, несомненно, переживала самый невероятный вечер в своей жизни, и сказала:

– Может, знаю, а может – нет. А теперь подождите, я перевяжу вас.

Эллин крепко перебинтовала раненое плечо, а потом отослала горничную вылить окровавленную воду из таза, когда открылась дверь, и в комнату вошла Руфь, мать Аннунсиаты. Ее лицо было суровым, мертвенная бледность проступала под загорелой кожей. Казалось, за эту ночь она сразу постарела. Холодно оглядев дочь, Руфь обратилась к Эллин:

– Ты закончила?

– Да, госпожа. Перелома нет, но громадная рана прямо на...

– Найди шаль, чтобы прикрыть разорванный рукав на время. Ральф хочет повидать ее. Пойди с ней и подожди, а когда она вернется, уложи ее спать. Завтра утром мы уезжаем домой, и там, – она наконец обратила взгляд на Аннунсиату, и этот взгляд горел гневом, – там я устрою тебе порку, которой ты заслуживаешь за эту выходку.

– Зачем вам беспокоиться, мадам? – возразила Эллин. – Я сама могу наказать ее.

– Нет, – отказалась Руфь. – Твое наказание будет слишком мягким для нее. Я сама возьмусь за дело. Ступай, принеси шаль.

Эллин удалилась с обеспокоенным лицом. Аннунсиата нетерпеливо ждала ее, желая заговорить с матерью, но боясь даже встретиться с ней взглядом. «Почему наказание Эллин будет слишком мягким? – думала она. – Эллин, похоже, всегда считала своим долгом ворчать на меня вопреки всем». Наконец Аннунсиата решилась взглянуть на мать, но Руфь отвела глаза и уставилась в пол с таким задумчивым и печальным выражением, что Аннунсиата смутилась, ибо единственным человеком в мире, которого она любила, была мать, и для девушки мысль о том, что ее поведение огорчило мать, показалась невыносимой.

– Простите, мама, – тихо произнесла она. Руфь подняла голову, несколько секунд внимательно всматривалась в лицо дочери и вздохнула.

– Если бы ты заранее знала о последствиях, то все равно поступила бы так же, – это прозвучало не вопросом, а утверждением, и Аннунсиата не нашлась, что ответить. – Все ясно – с тобой надо что-то решать.

Во рту Аннунсиаты пересохло. Она не поняла, что имеет в виду мать, и единственное, что пришло ей в голову – мать может отослать ее на воспитание за границу. Однако времени спрашивать не было – вернулась Эллин с шалью и накинула ее на плечи девушки.

– Теперь иди и поговори с Ральфом, – приказала Руфь, – а потом ложись спать. Я приготовлю тебе лекарство, Эллин принесет, его в постель.

Она повернулась и молча вышла из комнаты.

Ральф вытянулся на постели; его глаза затуманились от боли и уже приготовленного Руфью лекарственного настоя. Мэри и Лия выправили сломанную руку и наложили лубки; рука лежала на постели, как нечто не принадлежащее Ральфу. На другой руке и боку оказались сильные ушибы, но больше ни одна кость не была сломана.

Когда вошла Аннунсиата, Ральф сумел улыбнуться и проговорить:

– Подойдите поближе, кузина. Я хочу поблагодарить вас.

Аннунсиата прошла к постели под недоуменными взглядами жены Ральфа и слуг, не понимающих; что такого она могла сделать. Гордо подняв голову, девушка делала вид, что не замечает эти отчасти враждебные взгляды. Ральф увидел объемную повязку на ее плече и обеспокоенно спросил:

– Вы ранены, кузина? Что с вами случилось?

– Ничего особенного, – ответила она. – Просто ушиб и царапина. Должно быть, Лис ударил меня копытом.

Глаза Ральфа блеснули.

– Возьмите меня за руку, – попросил он. – Сам я не смогу.

Протянув руку, Аннунсиата осторожно коснулась пальцев Ральфа, и они сомкнулись в нежном пожатии.

– Вы спасли мне жизнь, кузина, – произнес он. – Даже не знаю, как мне отблагодарить вас. – Посмотрев ему в глаза, Аннунсиата почувствовала, как внутри нее разливается радость, и улыбнулась.

– Вы ничего мне не должны, – ответила она.

– Я никогда не забуду того, что вы сделали, – Ральф оглядел хмурые лица присутствующих и повысил голос: – А теперь все выйдите ненадолго. Я хочу поговорить с кузиной наедине. – Все неохотно подчинились его приказу, а Ральф, еще продолжая держать девушку за руку, попросил: – Сядьте на постель, так я смогу говорить тише – только осторожнее, не заденьте руку.

Аннунсиата послушалась, испытывая неожиданное облегчение. Они были так близки, что девушка ощущала теплоту большого тела Ральфа. Внезапно она подумала, что они как будто находятся вдвоем в постели, и эта мысль заставила ее покраснеть прежде, чем Аннунсиата успела прогнать ее. Ральф не сводил с нее глаз и, как будто прочитав ее мысли, вновь пожал ей руку. От ласковой усмешки в серых глазах Ральфа блеснули золотистые искры, прогоняя остатки потрясения и усталости.

– У вас неприятности, милая? – мягко поинтересовался он.

Аннунсиата пожала плечами, а потом призналась:

– Мама сказала, что накажет меня, но мне все равно.

– О, бедняжка! Это моя вина.

– Нет, что вы! Я сама виновата – зря увязалась за вами.

– Вы – смелая девушка, – восхищенно произнес Ральф. – С вами произошла какая-то путаница – вам надо было родиться мальчишкой.

– Вот поэтому мама и собирается наказать меня, – рассмеялась Аннунсиата.

– Послушайте, милая моя, вы спасли мне жизнь, и я не намерен забывать об этом. Я найду способ избавить вас от наказания – хотя бы из-за раненого плеча.

– У вас будут неприятности? – со внезапной серьезностью спросила девушка.

– Надеюсь, что нет. Хотя сейчас нам придется несладко.

– Что вы хотели сделать? – еле слышно произнесла Аннунсиата.

Ральф покачал головой.

– Вам лучше не знать об этом. Нельзя впутывать вас в это дело. Ну, детка, поцелуйте меня и идите к себе. Я уже засыпаю.

Она наклонилась, чтобы прикоснуться к его щеке, но в последний момент Ральф повернул голову так, что их губы встретились. От этого поцелуя дрожь пробежала по всему телу Аннунсиаты, и она подумала, что еще никогда не испытывала такого приятного ощущения. Она поспешно отстранилась, высвободила руку и отошла от постели. Выходя, она заметила, что Мэри пристально смотрит на нее. Лицо Мэри никогда не казалось безмятежным, но в этот момент она смотрела на Аннунсиату со странным выражением – отчасти подозрительным, и отчасти – могло ли быть такое? – враждебным.

В маленькой комнате, где она спала, приезжая в дом Морлэндов, Аннунсиата еле держалась на ногах от усталости, пока Эллин раздевала ее. Кэти и Элизабет уже спали в дальнем углу комнаты, а Аннунсиата и Эллин стояли в небольшом пятне света единственной свечи, как на островке среди тьмы.

– Что хозяину было нужно от вас? – спросила Эллин, высвобождая руки девушки из рукавов платья. Ее голос был понижен до еле слышного шепота. – Он смотрел на вас так странно...

– Он поблагодарил меня за то, что я спасла ему жизнь, – ответила Аннунсиата.

– Спасли ему жизнь, ну и ну! Напрасно он так сказал. Вы и так хвастливы, так что не следовало давать вам повод для гордости.

– Я не горжусь этим, – устало проговорила Аннунсиата.

– Нет, гордитесь, и совсем забываете, как вели себя, как мчались куда-то ночью, как сумасшедший заяц...

Разговор превращался в обычный спор, и Аннунсиата едва не расплакалась.

– Он сказал, что найдет способ избавить меня от наказания, – в отчаянии произнесла она.

– Неужели он решил отменить вашу завтрашнюю порку? – ядовито поинтересовалась Эллин, но тут же пожалела о своих словах – ей самой было неприятно думать об этом. – Простите, мисс, что я сама не смогла заступиться за вас – только чтобы не сделать хуже, – продолжала она, высвобождая раненое плечо своей молодой хозяйки, – в конце концов, ваша рука – достаточное наказание за эту выходку. Хозяин пообещал заступиться за вас перед матерью?

– Нет, – быстро сказала Аннунсиата. – Я бы не разрешила ему – это было бы слишком стыдно.

– Ну ладно, как хотите, – примирительно заметила Эллин. Ей пришлось много повозиться, одевая хозяйку в ночную рубашку, так как Аннунсиата совершенно не могла поднять правую руку. Наконец с переодеванием было покончено, и Эллин уложила хозяйку в постель, укрыла ее и заботливо подоткнула одеяло. – А теперь засыпайте, детка, да благословит вас Господь. Вы слишком хороши для любого мужчины, что бы я ни говорила, и даже если мастер Кит сможет жениться на вас, он не достоин вас – я всегда была уверена в этом.

Она внезапно замолчала. Последовала напряженная пауза, во время которой Аннунсиата широко открытыми глазами в изумлении глядела на свою няню.

– Что ты хочешь этим сказать, Эллин?

– Ничего, ровным счетом ничего.

– Почему ты сказала «если Кит сможет жениться на вас»? – Эллин прикусила губу, а Аннунсиата настойчиво продолжала: – Я не отпущу тебя, пока ты не объяснишь все. Ну, Эллин, милочка, что это значит? Расскажи своей девочке.

Эллин присела на край постели.

– У вас не только настырный нрав, но и медовый язычок! Хорошо, я скажу, потому что вам надо знать об этом. Только не проболтайтесь ни своей матушке, ни кому-нибудь другому.

– Обещаю!

– Мистер Кит не может жениться на вас, а вы не можете выйти за него замуж, потому что вы брат и сестра.

Аннунсиата уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Не может быть... Кит и я? Что ты сказала?..

– Подумайте сами, мисс.

– Ты хочешь сказать, у нас был один отец? Отец Кита – мой отец?

– Вот именно. Но помните, это тайна. Я только подумала, что вам надо узнать об этом, пока вы не успели влюбиться в Кита.

– Но откуда ты узнала? – наконец смогла вымолвить Аннунсиата.

– Когда ваша мать была девушкой, она любила его так сильно, что больше никого не смогла полюбить за всю свою жизнь.

– И это все? – недоумевала Аннунсиата.

– Этого достаточно. Неужели ваша мать смогла бы жить с мужчиной, которого она не любит? Но есть и еще кое-что...

– Да говори же!

– В ночь, когда ваша мать понесла, в доме был отец Кита. Он и ваша мать долго оставались вдвоем. Потому-то ваша мать и объявила, что вы выйдете замуж за Кита, – чтобы никто не заподозрил, что его отец был вашим отцом. Ваша мать никогда не говорила об этом – если бы родственники догадались о чем-нибудь, сплетни начали бы расти, как снежный ком.

Задумавшись, Аннунсиата поняла, что это правда. Она долго глядела на Эллин своими черными глубокими глазами.

– Значит, Кит мой брат? – наконец прошептала она. – Этому невозможно поверить.

В ее усталой голове промелькнули воспоминания о том, как они с Китом росли, и собственное удивление, почему она так и не смогла полюбить Кита, как будущего мужа.

Эллин взяла свечу и на цыпочках вышла из комнаты, оставив Аннунсиату в полной темноте, так как луна уже скрылась. Лекарственный настой, приготовленный Руфью, уже начал оказывать свое воздействие – мучительная боль в плече превратилась в слабое покалывание. Мозг Аннунсиаты наполнил приятный туман, заставляя ее забыть о событиях прошлого дня и о том, что принесет с собой утро.

«Кит – мой брат? – внезапно снова промелькнуло в ее голове. – Отец Кита, который погиб в битве на Марстоне, – мой отец? Значит, отец умер еще до того, как я родилась. Нет, это не может быть правдой!» Аннунсиата вспомнила, что ее мать долго жила вместе с матерью Кита, Хиро, – странно, как они могли ужиться? С трудом удерживаясь, чтобы не заснуть, она неожиданно со всей ясностью и уверенностью решила: «Кит – мой брат?! Я не верю этому».

Глава 4

Макторп появился в доме Морлэндов через четыре дня после ночной поездки. Ральф, который еще лежал в постели, ожидал от него угроз, и приказал слугам, особенно тем, которые сторожили ворога замка, быть начеку. Старый дворецкий, Клемент, пришел доложить, что с башни видно, как Макторп направляется к дому Морлэндов.

– Но на этот раз он едет, как и положено христианину, хозяин, – сообщил Клемент. – С ним только четверо людей, они не вооружены, хотя одеты в ливреи, как будто Макторп невесть какой знатный господин.

– Скорее уж, сам принц Палатинский, – вставил Клем. – Слишком много он о себе воображает.

– Он ведь даже не джентльмен, – возмущенно продолжал Клемент. – У него нет герба, и, говорят, его отец был...

– Ладно, Клемент, – перебил его Ральф, не желая продолжать опасный разговор. – Если он едет сюда, как положено христианину, мы должны принять его должным образом. Спуститесь в зал и попросите хозяйку принять его с такой же любезностью, с какой он будет вести себя.

– Мне это совсем не нравится, хозяин, – что-то тут неладно.

– Собери всех слуг и предупреди, чтобы они ждали наготове.

– Если он приехал с угрозами, то ему не поздоровится.

– И не забудь извиниться за то, что я не могу принять его сам.

– Мудрый пастух боится смирных волков.

– Иди же, Клемент, и перестань ворчать, – сердито приказал Ральф. – Не беспокойся, я буду остерегаться этого смирного волка. Иди, иначе он окажется в зале раньше, чем ты успеешь спуститься.

Клемент вышел, продолжая бурчать себе под нос. Клем, помедлив на пороге, повернулся к Ральфу:

– Отец прав, сэр, вы же знаете. Должно быть, Макторп слишком уверен в себе, если осмелился приехать без охраны.

– Все, что мы можем сделать – это невежливо обойтись с ним, – ответил Ральф. – По крайней мере, молчи, если ничего не знаешь.

– Я только догадываюсь.

– Макторп тоже. Пусть каждый думает то, что ему захочется. Ступай, помоги своему отцу.

Оставшись один, Ральф поразмыслил о причинах визита Макторпа. Он ожидал этого визита раньше, думал, что Макторп приедет с большим отрядом, угрозами и бранью. Неужели он не знает, кто выпустил овец? Очевидно, визит – очередная наглость Макторпа. Значит, Клемент прав: Макторп – это волк, которому никогда нельзя доверять.

Макторп вошел, неприятно усмехаясь, принеся с собой ощутимые миазмы грязи и пота. Ральф, брезгливый и чистоплотный человек, поморщился от этого запаха, как лошади фыркают, почуяв запах свиней.

– А, мастер Морлэнд, так вы еще в постели! Как только я услышал о вашем несчастье, сразу решил навестить вас, как и полагается доброму соседу, и посмотреть, насколько плохо ваше дело. Что это у вас с рукой? Сломана? О, как неприятно!

– Лошадь сбросила и подмяла меня, – объяснил Ральф. – С вашей стороны было очень любезно приехать.

– Совсем нет, – ответил Макторп, а затем таким же формально-вежливым тоном продолжал: – Это не любезность, просто любопытство. – Улыбка соскользнула с его лица, как ящерица соскальзывает с камня, и он выслал слуг из комнаты суровым, повелительным жестом, которого никто не осмелился бы ослушаться. Макторп оглядел Ральфа холодным и оценивающим взглядом торгаша. – Я хотел посмотреть, как вы поведете себя при встрече. И что же я вижу? Убедительное зрелище. Во-первых, слуг в зале, домашних, опечаленных несчастным случаем с их хозяином. Во-вторых – самого хозяина, лежащего в постели – бледного, но бодрого. Неплохо сыграно. Вы когда-нибудь бывали в театре? Конечно, нет – вы слишком молоды, а театры закрылись много лет назад. Вы согласны со мной?

– По поводу ваших замечаний о театре мне нечего сказать, – ответил Ральф.

Лицо Макторпа исказила волчья ухмылка.

– Мудрый ответ. Замечания по такому щекотливому вопросу следует хранить при себе, особенно если посетитель – мировой судья, обеспокоенный нравственностью своих людей.

Ральф вспыхнул, услышав слова Макторпа о «своих людях», но придержал язык. Ничто в поведении Макторпа не указывало, что он знает виновника – только подозревает его. Однако следующие слова посетителя разрушили эту хрупкую надежду.

Макторп прищурился и деловым тоном проговорил:

– Итак, Морлэнд, вы пренебрегли моими предостережениями – не вмешиваться в мои дела. Вы вмешались, и довольно ощутимым, я бы даже сказал, дорогостоящим образом. Сорок овец разбрелись по полям, и сам черт не в состоянии собрать их в стадо. Акр пшеницы вытоптан, и теперь с него не собрать и пригоршни зерна. Знаете, как я берег это поле? Вся моя пшеница, отличная пшеница, драгоценная, как золото, втоптана в грязь. Значит, этой зимой мне придется есть черный хлеб, мастер Морлэнд? И это по вашей вине?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответил Ральф.

Макторп усмехнулся.

– Не пытайтесь отрицать, хозяин. Я знаю, что это сделали вы и ваш молодой друг. Как я уже говорил, не всем вашим слугам нравятся католики.

– Да, вы это говорили, – подтвердил Ральф. – Но к чему весь этот разговор?

– Да так, хочу напомнить, что у влиятельного человека есть друзья повсюду.

– Вы хотите сказать – шпионы.

– Называйте их, как хотите, хозяин, – пренебрежительно заявил Макторп. – Один из ваших слуг служит мне; одна из ваших собак ест у меня с рук – вот и все.

– Вы никогда не сможете доказать это, – ответил Ральф, чувствуя, как в нем закипает ярость.

– Не смогу? Не мелите чепухи! Имея свидетеля да в придачу звание судьи я смогу доказать что угодно! – Он окинул Ральфа взглядом уверенного в своей силе человека. Ральф подавил приступ гнева, чувствуя себя в невыигрышном положении в постели, да еще со сломанной рукой. – Когда я узнал об этом, – продолжал Макторп, – я так разозлился, что хотел сразу же приехать сюда и увезти вас с тюрьму. Однако, немного поостыв и поразмыслив, я решил подождать, вот почему не явился раньше. А теперь я вижу, что вы достаточно наказаны. Сломанная рука – досадная неприятность, не так ли? Кроме того, я потребую с вас большего, нежели уплаты за акр пшеницы и сорок овец – я хочу владеть поместьем Морлэндов, вы понимаете, что я имею в виду?

– Пока я жив, вы его не получите! – свирепо вскричал Ральф.

Макторп хищно улыбнулся.

– Как забавно слушать вас! Нет, я не угрожаю – оставим угрозы детям. Вы знаете, что я могу сделать. Верный слуга в вашем доме будет докладывать мне обо всем, что вы собираетесь сделать, и рано или поздно я узнаю то, что захочу. Тогда в моих руках будет и замок Морлэндов, и вы, и ваша женщина, ваша жена, эта...

– Не смейте так говорить о ней! – терпение Ральфа лопнуло окончательно.

Внезапно маска исчезла с лица Макторпа, а из-под нее выглянул оскал дикого зверя.

– Слишком много чести называть ее женщиной! Она католичка, а все католики годятся только на пищу псам! Нет, даже для собак будет позором есть грязное мясо католиков!

Такова была беспричинная ненависть множества людей к католикам. Отец Макторпа был мясником, и Макторп был заражен предрассудками своего сословия. В то время как его склонность к пуританам была лишь поверхностной, ненависть к католицизму пропитывала его до мозга костей. Ральф упал на подушки, бледный и изможденный.

– Убирайтесь! – сказал он. – Убирайтесь отсюда и не смейте никогда больше появляться здесь!

На лице Макторпа вновь оказалась непроницаемая маска. В полном сознании собственной силы и правоты он изрек:

– Я ухожу, а когда вернусь, то стану хозяином этого дома.

– Прежде я убью вас.

– Да, вам придется сделать это, – усмехнулся Макторп, – ибо кроме смерти ничто не сможет удержать меня.

Он повернулся и вышел. Мгновение в комнате стояла тишина. Беспомощным жестом подозвав своего камердинера, Варнаву, Ральф наклонился с постели, борясь с тошнотой.

– Мы должны выяснить, кто он, – уже в который раз повторил Эдуард. Они с Ральфом находились одни в комнате. Обоим казалось ужасным подозревать собственных слуг, которые до сих пор заслуживали полного доверия. – Надо найти и выгнать его отсюда.

– Знаю, но как это сделать? – устало проговорил Ральф.

– Разве ты всем доверяешь? Ведь у тебя должны быть подозрения.

– Конечно, доверяю. Слуг, вызывающих подозрения, я уже давно бы выгнал из дома.

– Тогда это гиблое дело, – заключил Эдуард. – Ты слишком доверяешь людям.

– А как я могу не доверять им? – ответил Ральф, раздраженно отбрасывая волосы со лба. – Все слуги – мои давние друзья, я знаю их всю свою жизнь. Старшие слуги постоянно живут в нашем доме, младшие – дети местных крестьян. Никто из них не питает склонности к Макторпу. Не могу поверить, что в моем доме есть предатель... – внезапно в его голове промелькнула мысль. – Это неправда! Наверное, Макторп сказал это, только чтобы запугать и встревожить меня, заставить не доверять своим людям и таким образом вывести из игры.

Эдуард укоризненно посмотрел на него.

– И ты этому веришь?

– Нет, – признался Ральф и опустил глаза. – Все верно, он сказал правду – кто-то сообщил ему о нашей ночной поездке. Нет, он не врал, говоря, что одна из моих собак ест из его рук.

– Значит, мы должны найти ее. Кто выходил из дома? Кто мог рассказать обо всем Макторпу?

– Господи, да любой из слуг! Все приходящие работники, большинство домашних слуг время от время уходят из дома. Тем более что мы не знаем, когда все было рассказано Макторпу. Он не появлялся здесь четыре дня – значит, ему могли рассказать в любой из этих дней.

– Тоже верно, – подтвердил Эдуард и надолго замолчал. – Нет, это безнадежное дело, – наконец признал он. – Нам остается только наблюдать за всеми, кто ведет себя подозрительно.

– Не можем же мы следить за каждым слугой! – ответил Ральф. – Здесь их слишком много. Кроме того, некоторые из них вне подозрения: не могу поверить, что Клемент, или Клем, или Джейк, или Джек, или Артур, или Варнава...

– Или любой другой, – с усмешкой остановил его Эдуард. – Мы вернулись к тому, с чего начали, Ральф. Ты отказываешься верить тому, что кто-то из них – шпион. Как я уже сказал, надо последить за всеми, и вести себя как можно осторожнее.

– Интересно, – вдруг проговорил Ральф, – знает ли Макторп о том, что с нами была Аннунсиата…

– Он не упомянул про нее, – задумчиво ответил Эдуард. – А ведь если ему рассказал кто-то из слуг, он должен был знать.

– Если только этот слуга не счел нужным упоминать об этом. Будем надеяться. Я ни за что не хотел бы ввязывать ее в эти неприятности. Лучше бы Аннунсиата никогда не знала о существовании Макторпа... – он задумался, а потом просиял: – Нет, клянусь Девой Марией, она храбрая девчонка!

Эдуард отвел глаза.

– Она пристыдила меня, – признался он. – Я должен был сделать то, что пришлось делать ей, Ральф. А я испугался.

– Нет, – возразил Ральф, – ты правильно сделал, что не отпустил лошадей. Без них нам пришлось бы еще хуже, так что тебе нечего стыдиться.

– Я не думал о лошадях, я просто боялся, Ральф. Я видел эти мечущиеся копыта и испытывал настоящий страх. А Аннунсиата не струсила.

– Она просто думает быстрее нас, вот и все, – примирительно произнес Ральф. – Еще минута – и ты бы сам бросился мне на помощь, верно? Ты отдал бы ей поводья и спрыгнул в ров.

– Да, но...

– Значит, все в порядке – тебе не следует стыдиться, Эдуард. Мы таковы, какими сотворил нас Господь. Ну, ну, Нанкл, взбодрись! Никто не считает тебя трусом.

Давнее шутливое прозвище заставило Эдуарда улыбнуться, и они переменили разговор, хотя Ральф видел, что Эдуард не забыл о нем. Ральф решил впредь не упоминать при Эдуарде о том, как смело действовала Аннунсиата, или о том, что она спасла ему жизнь, так как Ральф любил Эдуарда и ни за что не хотел причинять ему боль. Однако Ральф не забыл свой долг перед Аннунсиатой и решил в знак признательности сделать ей подарок – оставалось только выбрать, какой именно.

Аннунсиата почти полностью отвергла слова Эллин о том, кто был ее отцом. Время от времени она изучающе поглядывала на Кита и удивлялась, как много между ними фамильного сходства. Оба были стройными и темноволосыми, и Аннунсиата испытывала к Киту самые родственные чувства. И все-таки она не верила Эллин. Сходство между ними было не слишком заметным, а сестринские чувства Аннунсиата объясняла тем, что выросшие вместе с самого рождения дети не могут не любить друг друга.

Аннунсиата очень мало знала о своей матери – Руфь была скрытной, редко говорила с дочерью и никогда не распространялась о собственных чувствах.

Девушка удивлялась, как мать решилась на такой шаг. Как такое могло случиться? Неужели она втайне любила человека, несмотря на непреодолимое препятствие? Аннунсиата пришла к выводу, что Руфь просто-напросто был нужен ребенок. Но если ей хотелось иметь ребенка, которому она могла бы оставить наследство, не желая при этом связывать себя брачными узами и разделять власть с мужчиной, разве не могла Руфь выбрать мужчину и забеременеть от него точно так же, как могла подобрать любимой кобыле хорошего жеребца, чтобы получить от них здоровое потомство?

Эта мысль вызвала у Аннунсиаты неприятные чувства. Значит, ее мать все холодно рассчитала, чтобы на свет появилась Аннунсиата? Внезапно обратив все в шутку, она подумала, что если бы мать поступила именно так, она по крайней мере выбрала бы лучшего мужчину в графстве. А может, в ее жилах течет королевская кровь – потому Эллин так гордится ею!

Вошедшая Эллин обнаружила, что Аннунсиата сидит, подперев рукой подбородок и улыбаясь своим мечтам.

– Да что это с вами, мисс, – вы мечтаете, как язычница? Вставайте, пора собираться. Мы уезжаем – завтра утром мы должны быть в замке Морлэндов. Вы уже помолились?

– Конечно, Эллин, – спокойно ответила Аннунсиата, поднимаясь на ноги.

– Что-то мне не верится, – прищурилась Эллин. – И успели почитать молитвенник?

– Да, Эллин.

– И о чем же вы читали? – невзначай поинтересовалась Эллин. Аннунсиата ответила ей обезоруживающей улыбкой.

– О терпении, – ответила она, чувствуя, что ей не удалось рассеять подозрения няни.

– Значит, читали невнимательно, и чтение не принесло вам пользы, судя по вашей улыбке. О чем вы задумались?

– Так, ни о чем. Разве сегодня не чудесный день?

– Чем же он чудесный, если вы сидите сложа руки, когда до вечера надо так много сделать? Смотрите, не будете слушаться меня, вами займется господин из преисподней. Вставайте, мисс, и одевайтесь. С вами хлопот больше, чем с четырьмя ягнятами!

– А зачем мы едем в замок Морлэндов?

– Потому что нас зовет туда хозяин. Вот вам шитье, займитесь делом и не задавайте так много вопросов. Где иголка?

– Интересно, поедем ли мы в Ясеневый лес? Эдуард говорил, что видел там следы кабана. Как думаешь, рука Ральфа срослась достаточно, чтобы он мог выезжать? Наверное, мы останемся в замке обедать, – Аннунсиата задумчиво уставилась в окно.

– Я думаю, что вы в конце концов потеряете иголку, – проворчала Эллин.

Аннунсиата отбросила свои мысли и взяла иглу и шитье из рабочей корзинки. Каждый день ей приходилось выполнять определенную работу, и хотя она ненавидела шитье, Руфь и Эллин видели, что Аннунсиата справляется с заданием – по крайней мере, чтобы не навлечь на себя гнев Эллин. Аннунсиата села на каменный подоконник, где было больше света от высокого окна, и вдела нитку в иглу. Эллин наблюдала за ней, постепенно смягчаясь. Он думала, что несмотря на все недостатки Аннунсиаты, у нее есть масса достоинств – она никогда не жалуется и принимает все, что бы ни выпало на ее долю, а это свойство Эллин особенно ценила, считая его присущим только йоркширцам. Люди склонны ценить в других то, что они ценят в самих себе.

– Вот и умница, – похвалила Эллин, наблюдая, как Аннунсиата подвертывает рубец. – Для вас это будет хорошим упражнением – когда вы станете хозяйкой Шоуза, вам придется каждый день заниматься шитьем.

Аннунсиата подняла голову и наградила няню своей лучшей улыбкой – искренней, доброй, которая никогда не оставляла сердце Эллин равнодушным.

– Когда я стану хозяйкой Шоуза, я буду такой же, как мама. Эллин, я не верю, что отец Кита был моим отцом.

– Конечно, вы слишком хороши, чтобы быть дочерью земного человека, – пробормотала Эллин, и ее морщинистое лицо расплылось в улыбке. – Поскорее заканчивайте шитье, мой ягненочек, и я помогу вам привести в порядок синее платье, которое вы наденете у Морлэндов.

Синее платье было любимым и самым лучшим нарядом Аннунсиаты.

– А мама позволит? – с сомнением спросила она.

– Ваша матушка ничего не заметит, – успокоила ее Эллин. – Даже если вы нарядитесь в мешковину.

Ральф уже начал вставать, его сломанная рука в лубках была продета через матерчатую перевязь, перекинутую вокруг шеи.

– Я похож на Мэри с младенцем, – шутил он. Мэри, как и многие жительницы приграничных земель, обычно носила новорожденных, привязывая их к собственному животу сложенным платком. Лия не одобряла эту привычку, считая, что она несовместима с достоинством хозяйки дома Морлэндов, но Ральфу это нравилось, и он не запрещал Мэри – живой сверток на животе не затруднял ее легкую, грациозную походку.

Ральф спустился в зал, чтобы приветствовать прибывших из Шоуза, и сразу обратил внимание на наряд Аннунсиаты.

– Вы выглядите просто красавицей, – сказал он, заставляя Аннунсиату вспыхнуть от удовольствия. – Этот цвет идет вам. – Он мог бы говорить с ней и дольше, но заметил неодобрительные взгляды, поэтому обратился к остальным гостям, успев обронить девушке: – Аннунсиата, нам с вами надо поговорить до обеда. Вы придете в буфетную?

Аннунсиата, стоящая рядом с Кэти, чтобы подчеркнуть собственное очарование, очнулась от мыслей и направилась вперед, гордо подняв подбородок и чувствуя себя предметом общего внимания. Пока она шла через зал за Ральфом, к ней подбежала Ферн, и Аннунсиата погладила голову собаки, сознавая, что представляет собой восхитительную картину. Ферн медленно пошла рядом, стараясь удержать свою длинную узкую голову под маленькой белой ладошкой Аннунсиаты, пока они не скрылись за дверью.

Кэти раздосадованно смотрела на закрывшуюся дверь. Она отлично понимала, почему Аннунсиата всегда старается держаться к ней поближе и даже время от времени поддерживает с ней дружеские отношения. С этой же целью Аннунсиата иногда сближалась с Элизабет, но такое случалось гораздо реже, ибо если боязливость и туповатость Элизабет в разговоре подчеркивала достоинства Аннунсиаты, то лицо девочки, если не красивое, было все же по-своему милым. Кэти страдала от такого множества болезней, что всегда росла медленно. Она знала, что выглядит болезненной, бледной и слишком худощавой, а уж рядом с цветущей и пышущей здоровьем Аннунсиатой вообще кажется невзрачным сорняком. Кроме этого, Кэти унаследовала нездоровую кожу своей матери. Ее мать была рыхлой женщиной с кроличьим лицом, бесцветными ресницами и веснушчатым носом. Волосы Кэти, сильно поредевшие во время детских болезней, постоянно путались, секлись и имели невзрачный песчаный оттенок. Вдобавок ко всему, ни одно платье не шло Кэти, а ее обычный коричневый шерстяной наряд только усиливал грязноватый цвет волос.

Кэти изо всех сил старалась не злиться на Аннунсиату, ибо она была воспитана в строгих религиозных правилах Мэри Эстер. Она знала, что грешно роптать, но не могла избавиться от мысли, правильно ли поступил Бог, сотворив ее такой болезненной. Неужели обязательно было делать контраст таким поразительным, спрашивала она себя, несмотря на все усилия забыть об обиде. Кэти, хотя и не отличалась выдающимися способностями, была достаточно умна, и благодаря своему усердию считалась самой образованной среди девушек дома Морлэндов. Но Аннунсиата, как будто ей не хватало здоровья и красоты, была щедро одарена сообразительностью, которая позволяла ей легко схватывать знания и без усилий запоминать их. Не пытаясь приложить даже половину усердия Кэти, Аннунсиата знала вдвое больше ее; не нуждаясь в многочасовых занятиях, подобно Кэти, она и играла, и пела гораздо лучше своей кузины. Если бы Кэти удалось стать образованнее Аннунсиаты, она смогла бы примириться со своим уродством.

Она вздохнула и посмотрела на Элизабет. Маленькая, пухленькая, с каштановыми кудряшками и круглым личиком, она постоянно казалась испуганной. Ее мать, Генриетта Морлэнд, умерла при рождении девочки, а отец, Чарльз Хобарт, очень скоро женился на молодой богатой вдовушке с двумя сыновьями, и сам вскоре стал счастливым отцом еще двух сыновей. Поэтому, не заботясь об Элизабет, отец отправил ее на воспитание в дом Морлэндов. С самого начала было ясно, что отец не собирается обеспечить Элизабет приданым, а следовательно, поскольку она не сможет выйти замуж, ее ждет судьба всю жизнь провести в доме Морлэндов в качестве компаньонки кого-нибудь из женщин.

По всем этим причинам слуги пренебрегали и Элизабет, и Кэти, однако Элизабет не обижалась. Она знала свое место и, не обладая блестящим умом, легко смирилась с ним, будучи благодарной за те крохи внимания, которые ей доставались. Когда Аннунсиата оказывалась поблизости, девочка боязливо краснела, но испытывала подлинное удовольствие. Это раздражало Кэти, но научить Элизабет ненавидеть Аннунсиату оказалось невозможным.

– Как ваше плечо? – спросил Ральф, когда они с Аннунсиатой остались вдвоем. Он стоял у камина, опираясь на него здоровой рукой, поэтому Аннунсиате пришлось подойти поближе, чтобы видеть его лицо. Аннунсиата встала так, чтобы свет, падающий от окна, освещал ее волосы. Локоны ее прически поддерживали четыре розовых бутона, которые Кит прислал Аннунсиате, пока она одевалась. Девушка решила, что цветы будут отличным дополнением туалета.

– Все время ноет, – ответила она на вопрос Ральфа. – И довольно сильно – там такая противная рана. Как хорошо, что сейчас никто не носит декольтированные платья, – добавила она, – такой шрам было бы видно даже через кружево.

Ральф рассмеялся.

– О, как вы тщеславны, кузина! Могу поклясться, вы охотно вытерпели бы вдвое сильную боль, только бы ваша кожа не пострадала! Признайтесь, ведь самая сильная боль для вас лучше, чем самый маленький шрам на лице?

Аннунсиата нахмурилась.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – обиженно проговорила она. – Вовсе я не тщеславна! Я отлично знаю, что тщеславие – это грех, и...

– И отлично понимаете, насколько вы красивы. Иначе почему вы встали рядом с моей сестрой в зале? Почему вы всегда встаете так, чтобы лучи солнца блестели на ваших волосах? Нет, не двигайтесь – мне нравится смотреть на вас. Кто это прислал вам розы?

– Кит, – ответила Аннунсиата, пытаясь удержаться от улыбки.

– Так вы, наконец, стали добрее к нему?

– Разве это доброта – принять цветы в подарок?

– Конечно, и любой другой подарок тоже. Не спорю, всех нас учили, что блаженство в том, чтобы отдавать, а не брать, но уметь принять подарок элегантно и вежливо – это великое искусство. И я пригласил вас сегодня сюда, чтобы дать вам возможность усовершенствоваться в этом искусстве.

– У вас есть подарок для меня?

– О, как просияло ваше личико! Вам нравится получать подарки – а почему бы и нет? Красивые вещи должны принадлежать красивым людям. Делать подарки – это наслаждение, и ваше желание принять их может сослужить отличную службу, как сказал бы Эдуард. Да, я припас для вас подарок – маленький знак признательности за вашу помощь.

Он дотянулся до высокой полки над камином и снял оттуда кедровую шкатулку, открыл ее и протянул Аннунсиате. Девушка подошла поближе, заглянула в нее и смущенно подняла глаза на Ральфа.

– Да, достань их. Это для тебя.

Аннунсиата вынула из шкатулки одно из пары украшений для уздечки, подняла его так, чтобы украшение осветило солнце, и начала осторожно поглаживать и перебирать его пальцами. Украшение представляло собой золотой диск, который подвешивался на крючке, подобно сережке, а с диска спадали три золотые цепочки, на которых через равные промежутки помещались крупные бордовые коралловые бусины.

– Какая прелесть! – воскликнула Аннунсиата. – Я никогда не видела ничего подобного!

– Они принадлежали маме, – ответил Ральф. Он называл так Мэри Эстер, найдя приятный компромисс между словами «мадам» и «матушка». – У мамы была стройная гнедая кобыла – ее звали Психея, и я хорошо помню, как эти цепочки плясали и подрагивали, когда Психея неслась галопом. Мама говорила, что эти бусы похожи на грозди спелой малины. Мой дед подарил их маме, а я дарю вам. Такое украшение должно принадлежать красивой женщине.

– Они так прекрасны, – вздохнула Аннунсиата, доставая из шкатулки второе украшение и любуясь ими вместе. – Я еще не видела такой искусной работы, – она думала о том, как замечательно иметь такое богатое украшение из настоящего золота и настоящих кораллов. Внезапно по лицу девушки проскользнула тень беспокойства, и она подняла глаза на Ральфа. – Но ведь... – начала она.

Ральф усмехнулся.

– Не беспокойтесь, я имею право подарить их. Нам пришлось продать почти все фамильные драгоценности, но некоторые мне удалось сохранить. К примеру, черный жемчуг, аметистовое ожерелье, королевские изумруды и персидские браслеты, и еще некоторые из вещей мамы. Я не в силах отдать их в чужие руки, но драгоценности нужно носить, иначе они тускнеют. Мама была бы рада, что теперь эта вещь принадлежит вам.

– Благодарю вас, – произнесла Аннунсиата, чувствуя, что такой благодарности недостаточно. Она положила украшения в шкатулку, Ральф закрыл крышку и протянул шкатулку девушке.

– Теперь остается подарить вам хорошую лошадь. Вам уже давно пора ездить на настоящей лошади, а не на старом пони. Представьте себе, как вы будете выглядеть на одном из моих гнедых, с этими украшениями, сверкающими на солнце!

Аннунсиата мгновенно вообразила себе эту картину – она была действительно великолепна. Эдуард будет восхищен, когда она прогарцует мимо него, отправляясь вместе со всеми на охоту. Ральф с удивлением заметил, что девушка вдруг погрустнела.

– Наверное, мама не позволит мне, – с сомнением произнесла она.

– Я уговорю вашу матушку, – ответил Ральф. – Чтобы не задеть ее гордость, я предложу обмен: скажу, что Нод нужен мне для работы на мельнице, или придумаю еще что-нибудь.

Бедный старый Нод! Аннунсиата совершенно позабыла о нем, но теперь живо представила его умную голову и смирные, доверчивые глаза, в которые ей так нравилось смотреть. На пони она училась ездить верхом, на нем же совершила бесчисленное множество поездок и охотилась, полагаясь на крепкие короткие ноги Нода. С пони она провела много одиноких прогулок по знакомым полям, останавливаясь на холмах и с удовольствием оглядывая окружающие земли. Аннунсиата представила, как Нод будет возить мешки или без конца ходить по кругу, вращая мельничные жернова, и тяжело вздохнула. В короткой борьбе ее привязанность одержала верх над тщеславием.

– Нет, благодарю вас. Я буду ездить на Ноде – он меня вполне устраивает.

– Но вы же не сможете воспользоваться украшениями – на старом пони они будут выглядеть не к месту, – мягко напомнил Ральф.

Он сказал правду – украшения выглядели бы нелепо на старом смирном пони, а Аннунсиата ни в коем случае не хотела выставлять своего Нода на посмешище. Она вновь вскинула головку.

– Я понимаю, – гордо ответила она. – Тогда я пока не буду использовать эти украшения. Но все равно спасибо вам.

– Как вам угодно, – ответил Ральф. – Итак, нам пора присоединиться к остальным.

Аннунсиата вышла за ним, испытывая легкое смущение. Она ожидала, что ее отказ от подарка обидит Ральфа, но он только улыбался каким-то своим мыслям. Чем же так порадовал Ральфа их разговор, не переставала удивляться она.

Глава 5

Быстро мелькали длинные, жаркие летние недели, и вот уже подоспела пора собирать урожай – зерно, фрукты, косить сено. Работа была и трудной, и приятной. Занят оказался каждый человек. Мужчины дома Морлэндов снимали камзолы и работали наравне со своими слугами; школы закрывались, потому что детям тоже приходилось помогать в поле – во время сбора урожая ни одни руки не оставались праздными. Всем приходилось объединиться, чтобы вовремя собрать щедрые дары земли и надежно спрятать их, пока не переменилась погода. Во время сбора урожая даже юные леди могли на время забыть о своем утонченном достоинстве и выполнять какую-нибудь несложную работу, находя в этом для себя своеобразное развлечение.

Ральф очень любил такое время – ой мог каждый день проводить на свежем воздухе, занимаясь тяжелым физическим трудом. Часто он сбрасывал рубашку, оставаясь, подобно своим слугам, обнаженным до пояса, так что его кожа вскоре приобрела оттенок чистого меда, а волосы выгорели на солнце, став совершенно белыми. Эдуард предпочитал наблюдать, как складывали сено в стога – ему нравился такой созидательный труд и некий род творчества, когда из ветвей сплетали круглую основу, на нее укладывали охапки сена так, чтобы дождь не промачивал стог, и чтобы из стога можно было брать сено, не рискуя развалить все сооружение. Немало удовольствия доставляло и созерцание миловидных селянок, работающих рядом с мужчинами или приносящих им обед, состоящий из хлеба, мяса, пива или пахтанья. Как говорил Эдуард Ральфу, «сенокос оказывает невероятное влияние на девичью скромность – она никогда не подводит».

Урожай собирали сообща, и на время его сбора забывались даже самые давние распри. Крестьяне Морлэндов помогали Макторпу, и наоборот, и бок о бок работали на полях других землевладельцев. Голод был общим врагом, а неубранный урожай грозил голодом на всю долгую, суровую зиму.

Кэти и Элизабет, подоткнув юбки, с радостью помогали селянкам на току, сгребая золотистое зерно в корзины, а затем высыпая его в сусеки. Конечно, от такой работы портились руки, но сознание общего дела заставляло забыть об этом. В обеденное время они усаживались рядом с остальными, поглощая хлеб с сыром, огромные ломти яблочного пирога и запивая все пахтаньем, которое оставалось холодным, так как кувшины опускали в глубокий колодец. Было так приятно рассматривать деревенских девушек вместо вечно хмурых слуг, ибо даже самые хорошенькие из этих веселых, веснушчатых селянок считали Кэти и Элизабет воплощением элегантности и изящества. Деревенские парни были не менее забавны – боязливые, неловкие, спешащие избавиться от беседы за работой. Они без устали махали своими тяжелыми цепами, а мышцы играли под их кожей. В первый день они слишком стеснялись, чтобы снять рубашки, но к концу недели стали раздеваться до пояса и обращаться с барышнями почти так же свободно, как со всеми этими Долли, Бетти и Молли.

Дети предпочитали работать на полях, подбирая колосья и помогая старшим что-нибудь приносить или уносить. Мэри, у которой вскоре должны были начаться роды, появлялась только ближе к полудню, когда приносила обед мужчинам. Ральф настаивал на этом из-за своего непоколебимого убеждения в благотворном влиянии солнца и свежего воздуха. Когда Мэри приходила, он откладывал в сторону вилы или грабли, находил для жены удобное место, чтобы присесть, расстилал там свой камзол и устраивался у ног Мэри, жадно поглощая еду и беседуя о делах. Во время обеда замок Морлэндов стоял опустевший и молчаливый под ярким солнцем, подобно огромному брошенному кораблю. Даже кошки и собаки прятались в тень где-нибудь под замковой стеной; голуби и павлины скрывались в тени деревьев, только лебеди грациозно скользили по зеркальной поверхности пруда, и рябь на воде разбивала их белоснежные отражения.

Аннунсиата не считала нужным помогать на уборке урожая в Шоузе, и в этом нежелании Эллин была ее верной союзницей, поскольку гордилась Аннунсиатой не меньше, чем она сама гордилась собой. Однако когда все ушли на поля Морлэндов и рабочих рук стало не хватать, отсиживаться в тени с книгой оказалось невозможно. Аннунсиата отказалась присоединиться к Кэти и Элизабет в работе на току, не желая потратить потом два месяца на залечивание рук. Кроме того, девушка отлично знала, что Кэти и Элизабет не нравится ее общество, да и она не слишком стремилась к ним, когда рядом не было мужчин, которых предстояло очаровать.

Больше всего Аннунсиате хотелось бы помогать Эдуарду сметывать стога, однако это было невозможно, и она предложила свои услуги в качестве погонщика лошадей. В сущности, ее задача заключалась в том, чтобы сдерживать лошадь, пока в поле на повозку грузили сено, а потом вести ее туда, где сметывали стог. Большую часть времени Аннунсиате ничего не приходилось делать, ибо хотя Ральф и Эдуард настаивали на том, чтобы за лошадями присматривали, лошади хорошо знали свою дело и смирно стояли даже тогда, когда никто не придерживал их. Такая работа полностью удовлетворяла Аннунсиату, ибо ей приходилось ездить с поля, где работал Ральф, на гумно, где был Эдуард, и в обоих местах она могла посидеть где-нибудь в холодке, наслаждаясь восхищением и вниманием мужчин. Аннунсиата носила простую широкополую соломенную шляпу, подаренную одной из деревенских девушек, чтобы защитить лицо от солнца. Шляпа не долго оставалась простой: Кит подарил девушке несколько лент, а мужчины, работающие в полях, часто приносили цветы. Между ними завязалось своеобразное состязание в том, кто сможет найти самые красивые цветы, и Аннунсиата каждый день подолгу украшала шляпу маргаритками, цветами душистого горошка, маками и мелкими подсолнухами.

Наконец, наступил день, когда последнее сено было уложено в стога, верхушки которых покрыли тростником, и к обеду все окружили стога, любуясь собственной работой.

– Вот и закончили, – произнес Ральф, убирая волосы со лба загорелой рукой. – Неплохое сено в этом году. Завтра надо будет позвать Ламберта освятить стога, да, Нед? Что тебе, Варнава? – слуга дотронулся до его локтя, и, обернувшись, Ральф увидел Мэри, идущую к нему.

– Наша кормилица идет, – проговорил Эдуард, бросая на Ральфа укоризненный взгляд, так как неразумно было упоминать о Ламберте и его сане священника в присутствии стольких людей. Ральф ничего не понял, его внимание всецело привлекала приближающаяся жена.

– Клянусь святыми, она еще немного пополнела! – сказал он, глядя, как медленно идет Мэри в сопровождении своей горничной с корзиной в руках.

– Ты видел когда-нибудь такое восхитительное зрелище, Нед?

– Никогда, – с безучастной вежливостью отозвался Эдуард, и такой недостаток энтузиазма заставил Ральфа рассмеяться.

– Подожди, вот женишься сам, тогда научишься радоваться при виде круглого живота жены!

– Такое удовольствие понятно только женатым людям, – заметил Эдуард. – А сейчас меня больше привлекает вот это, – Ральф проследил за его взглядом и увидел Аннунсиату, спрыгивающую со своей повозки. – Она тщеславна, как кошка, но, видит Бог, она прелестна!

Ральф подозрительно взглянул на Эдуарда, удивленный его пылом. Ральф всегда считал, что Эдуарда забавляет привязанность девушки к нему, несмотря на то, что она уже стала взрослой барышней. Неужели Эдуард начал воспринимать ее всерьез? Тут подошла Мэри, разгоряченная и недовольная. Врач сказал, что она родит не раньше, чем через месяц, хотя живот Мэри стал настолько большим, что Ральф ожидал рождения близнецов. В их роду иногда рождались близнецы, и такое событие всегда считалось чудом.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – спросил Ральф, за руку отводя Мэри в тень повозки. – Ты выглядишь не слишком хорошо.

– Со мной все в порядке, – ответила Мэри. Она была так же спокойна, как всегда, но в ее голосе слышалось раздражение и усталость. – Сегодня слишком жарко.

– Разве прогулка не освежила тебя? – беспокойно поинтересовался Ральф.

Мэри взглянула на него и отвернулась. Ей было слишком тяжело ходить, и она чувствовала себя особенно плохо последние несколько дней, так как ребенок в животе уже опустился. Однако она не могла сказать обо всем этом в присутствии других людей, и ее разозлил неуместный вопрос Ральфа.

– Я бы охотнее осталась дома, – только и ответила она. С помощью Ральфа Мэри опустилась на траву и с облегчением прислонилась спиной к колесу повозки.

Ральф сел перед ней на колени, заслоняя ее от остальных, и в таком ненадежном уединении спросил:

– Тебя что-нибудь беспокоит, дорогая?

– Спина болит, – призналась Мэри. – Внизу, так, как будто ноет зуб.

– Давно уже?

– Весь день, с самого утра.

– А это не может быть...

– Роды? Нет, боль совсем другая.

– А что говорит Лия?

– Лия уехала в Шоуз, помочь Эллин и Руфь в кладовых, – внезапно участливое внимание Ральфа рассердило Мэри. – Да нет, со мной все хорошо. Оставь меня. Ты ведь не вспоминал меня весь день и прекрасно без этого обходился.

– Но, дорогая, сейчас идет уборка урожая...

– Знаю, знаю – урожай прежде всего. Говорю тебе, оставь меня в покое.

Ральф отвернулся, зная, что беременные женщины часто бывают раздражительными, и стал наблюдать, как обедают остальные. Эдуард устроился рядом с Аннунсиатой, достаточно близко, чтобы нашептывать ей что-то на ухо, остальные мужчины собрались неподалеку. Служанка разложила еду, а потом удалилась на поле к другим косарям.

– Что нам принесли попить? – спросил Эдуард, заглядывая в кувшин. – Опять пахтанье! Я бы охотнее выпил сидра – всегда терпеть не мог пахтанье. Позвольте помочь вам, кузина.

На обед принесли пирог с голубями и холодное мясо с хлебом; еще был очень вкусный, рассыпчатый творог, который Мэри делала сама по рецепту из Уэнслидейла, и свежий сыр, привезенный из западных земель, который можно было нарезать тонкими плотными ломтиками; овсяные лепешки, испеченные Лией, не доверяющей этот сложный процесс даже повару Джейку; пирог с начинкой из некрупных, темнокожих абрикосов из сада Морлэндов, а также большие лиловые сливы и светло-золотистые груши. Скоро придется делать сидр, подумал Ральф, выбирая лучшие куски для Мэри. В замке Морлэндов никогда не делали грушевый сидр – груши подавали только как десерт. Прежде груши на сидр привозили из Уотермил-хауса, пока шотландское войско не уничтожило его и не сожгло сад. Теперь для приготовления сидра груши приходилось покупать в Сомерсете. В Шоузе был небольшой сад, но все фрукты из него шли на десерт.

Мэри вначале отказывалась от еды, но в конце концов решила съесть немного творога и несколько слив с овсяной лепешкой. Она вяло жевала, чувствуя себя слишком разбитой, чтобы есть с аппетитом. Мэри взглянула туда, где сидели Аннунсиата и Эдуард, так жадно поглощающие еду, как будто они тяжело проработали весь день. Эти двое так похожи, подумала Мэри, – они всегда ухитряются выходить сухими из воды, причем не делая ни малейших усилий. Ральф сидел рядом, обхватив колени руками. Кожа на его руках потемнела от загара, а волосы совершенно выгорели, став серебристо-белыми, почти прозрачными, так что через них просвечивало темя. Профиль Ральфа был выразительным и твердым на фоне голубого неба; веки наполовину прикрывали сонные, золотисто-серые глаза. Мэри изучала лицо мужа, его длинный, прямой нос, полные губы, и внезапно вздрогнула от предчувствия. Ральф повернулся, уловив ее движение.

– Что случилось? Ты ничего не ешь, – мягко проговорил он и тут же тревожно оглядел жену, так как Мэри издала сдавленный крик – скорее крик недовольства, а не боли. Ее тело напряглось, глаза неподвижно смотрели в одну точку, словно Мэри прислушивалась к чему-то. – Мэри, что случилось? Тебе больно? Что-нибудь с ребенком? Мэри!

Она перевела на него перепуганный взгляд, а затем начала подниматься, но передумала. Губы Мэри зашевелились, как будто она не была уверена в том, что хочет сказать, и наконец у нее вырвались отчаянные слова:

– Воды вышли. О Боже, Ральф!

Мужчины, сидящие неподалеку, смущенно отвернулись, а Ральф обнял жену, как бы желая защитить ее, но спустя мгновение понял, что следует делать. Если отошли воды, значит, вскоре должен родиться ребенок. Мэри необходимо доставить домой. Но в доме не осталось женщин – все ушли на дальние поля. Кому-то надо позвать врача и повитуху – если роды начались преждевременно, Мэри понадобится помощь. Слава Богу, что по крайней мере Аннунсиата здесь – Ральф помнил, что она не теряет присутствия духа в самых трудных ситуациях.

Ральф вскочил и начал раздавать приказы:

– Сэм, беги к женщинам и прикажи им вернуться домой как можно скорее – у хозяйки начались роды. Бен, поезжай в Шоуз и отвези туда Лию. А ты, Варнава, беги в замок, оседлай моего жеребца и поезжай за повивальной бабкой – не теряй времени! Мэри, ты можешь встать? Мы должны положить тебя в повозку.

– Что случилось? Роды? – к ним подошел Эдуард, прервав свою беседу с Аннунсиатой при внезапном отъезде троих слуг.

– Мы должны отвезти ее домой, – сказал Ральф, помогая Мэри подняться. – Помоги мне положить ее в повозку. Аннунсиата, постелите туда мой камзол, устройте там все помягче. Возьми ее под руку, Эдуард. Как только мужчинам удалось поднять Мэри на повозку, Ральф воскликнул:

– Нед, ты повезешь ее. Быстрее, как только сможешь.

Аннунсиата с явной неохотой села рядом с Мэри – присутствие при родах вовсе не привлекало ее. Однако как только Эдуард устроился на козлах, Мэри закричала и вырвала руку из ладони Ральфа.

– Нет! Не надо мужчин! Уходи, Ральф, и скажи, чтобы Эдуард ушел!

– Что? Но кто повезет тебя? Мэри!

– Пусть он уйдет! – истерически закричала она. Мэри чувствовала, как движется ребенок, и ужасалась, что он может появиться в любую секунду. Она не могла допустить, чтобы роды видел кто-нибудь из мужчин. – Она отвезет меня, – Мэри махнула рукой в сторону Аннунсиаты, и вновь отчаянно закричала: – Скорее, уже начинается!

Ральф застыл, пораженный и встревоженный, но Эдуард понял, что случилось. Он спрыгнул с козел и передал вожжи Аннунсиате.

– Все в порядке, Ральф. Поезжайте, Нэнси, быстрее, как только сможете! Мы побежим за вами.

Аннунсиата беспомощно взглянула на Эдуарда, принимая вожжи, но он не понял ее взгляд. Эдуард ударил лошадь, заставляя ее тронуться с места, а поскольку Ральф застыл, как вкопанный, еще и подтолкнул сзади повозку. Аннунсиата крикнула и хлестнула лошадь вожжами, пуская ее быстрым галопом, направляясь прямо по убранному полю к воротам в ограде из жердей, окружающей поле. Мэри вцепилась в борта повозки, стараясь удержаться на месте и отчаянно пытаясь сдержать неумолимое движение ребенка. Эдуард и Ральф пустились бегом за повозкой, но отстали, когда лошадь прибавила скорость.

Аннунсиате не пришлось раздумывать о случившемся – все ее силы были направлены на то, чтобы подгонять лошадь. Ей и раньше приходилось править повозкой, но никогда еще от тяжелого воза и смирной рабочей лошади не требовалось быстрой езды. Повозка подскакивала на неровной земле, и Аннунсиате приходилось хвататься за оглобли, чтобы удержаться на козлах. Она не переставала покрикивать на лошадь, не привыкшую к быстрой скачке и постепенно замедляющую свой бег. Перед ними появились ворота в ограде, окружающей поле. Надо ли останавливать лошадь и медленно проводить ее через ворота? Но ведь тогда она опять пойдет шагом. Ворота достаточно широки для повозки. Холодная рука страха сжала сердце Аннунсиаты, когда край повозки задел за плетень. Яростно дернув узду, Аннунсиата выправила повозку и благополучно проехала в ворота. Она слышала, как Мэри что-то кричит, но не поняла, что именно. На ее лбу выступил пот, неприятно холодный при такой жаркой погоде. Слава Богу, впереди уже показался замок Морлэндов – серый и мирный, как гигантская птица среди полей, окруженный голубым небом и пышными кудрями облаков.

Лошадь вновь замедлила ход, и Аннунсиата не стала торопить ее, спускаясь к подвесному мосту и время от времени нажимая тормоз, чтобы тяжелая повозка не ударила задние нога лошади.

– Вы можете идти? – спросила она Мэри, перекрывая ее стоны и рыдания. – Повозка не пройдет в ворота. Я помогу вам.

Аннунсиата спрыгнула на землю, бросив поводья, так как лошадь стояла смирно, понурив голову и тяжело поводя боками, и не двигалась с места. Подбежав к задку повозки, она помогла Мэри перебраться через борт, но как только Мэри оказалась на земле, силы оставили ее.

– Не могу! – простонала она.

– Тогда я пойду за помощью, – облегченно предложила Аннунсиата. Единственное, чего ей хотелось в этот момент – оказаться где-нибудь подальше.

– Нет! Не покидай меня! – закричала Мэри. Аннунсиата возвысила голос:

– Если вы останетесь здесь, вам придется здесь и рожать. Пойдемте, я помогу вам.

Она протянула руки и обхватила Мэри. Мэри осторожно пошла вперед, поминутно останавливаясь. Она оказалась слишком тяжелой для Аннунсиаты, к тому же могла передвигаться, почти полностью навалившись на девушку. Мэри снова закричала, скорее от тревоги, чем от боли, и Аннунсиата с трудом сдержала собственный крик, так как Мэри грузно осела на ее еще не совсем здоровое плечо. Изо всех сил поддерживая Мэри, Аннунсиата дошла до конца подвесного моста и через ворота вошла во двор. Она громко и чуть не плача звала на помощь – должен же кто-то быть в доме.

– Эй, кто-нибудь! Есть здесь кто-нибудь?

– Помоги мне дойти до спальни, – простонала Мэри. – Скорее!

– Да где же все? – сердито воскликнула Аннунсиата. Она не хотела оставаться одна рядом с мучающейся женщиной. – Эй, кто-нибудь!

Мэри почти согнулась пополам и уже не сдерживала себя, забыв о скромности. Они подошли к лестнице и начали карабкаться по ней, когда наконец появились двое слуг – старик и старуха, и молча застыли у подножия лестницы. Аннунсиата чуть не расплакалась от облегчения.

– У хозяйки начались роды, вы должны помочь, – проговорила она. Старики непонимающе смотрели на нее. – Да не стойте, как столбы, делайте же что-нибудь! – Аннунсиата пришла в ярость. – Позовите кого-нибудь или сами помогите мне!

Старики продолжали молча смотреть – белесыми, испуганными глазами на морщинистых, древних лицах, покорные и тупые, как волы. Мэри застонала, и Аннунсиата поняла, что не дождется помощи. Она взяла себя в руки и принялась отдавать приказания, которые могли бы понять эти двое:

– Принесите горячей воды и чистых простынь, – почти прокричала она. – Принесите их в большую спальню, – больше она ничего не могла вспомнить.

Наконец они с Мэри поднялись на верхнюю ступеньку лестницы – никогда еще ступени на ней не казались столь многочисленными. Вдоль коридора они добрели до большой спальни. Аннунсиата отпустила Мэри, чтобы отдернуть занавеси у постели – они были так тяжелы, что девушка чуть не вывернула себе запястья. Затем она помогла Мэри взобраться на кровать и, не зная, что предпринять дальше, начала стаскивать с нее туфли и чулки.

– Слишком рано, – пробормотала Мэри, заставив Аннунсиату застыть в изумлении, прежде чем она поняла, о чем идет речь. – Должно быть только через месяц... Только бы он не умер! Я не хочу, чтобы он умер!

Аннунсиата промолчала. Бросив чулки на пол, она взялась за пуговицы. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, при стонах Мэри ее бросало в дрожь. Наконец, Аннунсиата услышала звук, которого ждала уже давно – шаги на лестнице, торопливые, быстрые шаги; она повернулась к двери и почти закричала от облегчения, увидев, как входит ее мать.

Бросив на дочь взгляд, в котором перемешались изумление и ободрение, она поспешила к постели.

– Лия уже едет сюда, Эллин тоже. Я подумала, что лучше опередить их, – говорила Руфь, положив руку на живот Мэри. – Я села на первую попавшуюся лошадь и пустилась галопом – что это была за скачка!

– Воды отошли еще на поле, – прошептала Мэри. – Я пыталась сдержать схватки.

– Правильно, – ответила Руфь и повернулась к дочери: – Здесь есть еще кто-нибудь?

– Только двое стариков – они бесполезны. Я приказала им принести горячей воды и простыней.

– Иди и поторопи их, заодно захвати острый нож – самый острый, какой найдешь. И немного гусиного жира. Только побыстрее!

Аннунсиата убежала, радуясь, что может хоть что-нибудь сделать. Когда она вернулась, в ее руках было несколько простыней и горшок с гусиным жиром. Ее мать застелила кровать простынями и подняла платье Мэри. Рукава Руфь были засучены до локтей, она выглядела обеспокоенной.

– Они сейчас придут, – выдохнула Аннунсиата, – и принесут воду и нож. С ней все в порядке?

– Молодец, – отсутствующим тоном заметила Руфь. – Это жир? Давай его сюда.

– Зачем? – спросила Аннунсиата, переводя взгляд с матери на Мэри.

– Чтобы вынуть ребенка. Когда отходят воды, внутри становится слишком сухо. Ты должна помочь мне, – Аннунсиата непроизвольно отшатнулась, и Руфь сердито взглянула на нее: – Не дури, – прикрикнула она. – Держи горшок! – около двери послышались шаркающие шаги, и Руфь встала так, чтобы заслонить Мэри от двери. – Поставьте тазы с водой на пол, а нож положите на столик. Теперь уходите и не пускайте сюда никого, кроме Лии или Эллин, – приказала она.

Как только дверь закрылась, Руфь погрузила руки в гусиный жир и сунула их под нижнюю юбку Мэри. Аннунсиата, стоящая достаточно близко, чтобы все видеть, судорожно сглотнула, когда из тела Мэри показалась головка ребенка. Аннунсиате еще никогда не приходилось видеть роды, и ей это совсем не понравилось, но она завороженно следила, как пальцы Руфь скользят, смазывая сухую кожу Мэри и довольно большую головку.

– Все в порядке, Мэри? – спросила Руфь неожиданно ласковым голосом. Аннунсиате иногда случалось слышать, как таким же голосом мать обращалась к больному коню или рожающей кобыле. – Когда все будет готово, тужься. Он уже почти вышел.

Мэри пошевелилась и тут же издала протяжный, болезненный крик, заставляя себя потужиться. Пальцы Руфь вновь пробежали вокруг головки ребенка, Мэри резко вскрикнула, и головка вышла полностью вместе с целым потоком крови. Ребенок лежал лицом вниз, и Руфь быстро раскрыла ему ротик, чтобы он не захлебнулся.

– Вытри ему лицо, – резко приказала она Аннунсиате, которая наблюдала эту сцену со смесью ужаса и любопытства. Она поспешила выполнить приказ, и как только она осторожно прикоснулась к личику ребенка, тот открыл глаза и, как показалось девушке, попытался отвернуться. Аннунсиата пришла в восторг. Ребенок был жив! Чудо рождения захватило ее – новое, живое существо возникло там, где только что ничего не было!

– Это мальчик или девочка? – спросила она у матери.

Руфь бросила на нее рассерженный взгляд.

– Откуда я могу знать, глупышка? Как ты, Мэри?

– Ничего, – пробормотала Мэри, – только ужасно хочется пить.

– Потом мы дадим тебе воды, а сейчас надо закончить с этим. Ты можешь тужиться? – Мэри кивнула. Руфь обратилась к Аннунсиате: – Поддержи головку, пока ребенок будет выходить.

Аннунсиата неохотно подложила ладонь под головку – она оказалась мокрой и скользкой от крови, а Аннунсиата не любила пачкать руки. Руфь высвобождала шейку ребенка, а затем, когда Мэри потужилась еще раз, помогла пройти плечикам. Еще одно усилие, и ребенок выскользнул наружу вместе с очередным потоком крови.

– Девочка, – произнесла Руфь. – Прекрасная крупная девочка, Мэри.

– Кровь растеклась по всей постели, – пробормотала Аннунсиата, не зная, что сказать.

– Подержи ребенка, – приказала Руфь, подавая его дочери. Боязливо Аннунсиата держала крохотное тельце, пока мать перевязывала и отрезала пуповину, действуя спокойно и уверенно. Поймав перепутанный взгляд Аннунсиаты, Руфь слегка улыбнулась: – Почти то же самое, что и рождение жеребенка – разве что немного потруднее, – произнесла она. – Эти простыни уже ни на что не годятся – кровь ничем не отстираешь.

– А почему так много крови? – спросила Аннунсиата.

– Так угодно Богу, – равнодушно откликнулась Руфь. – Перестань задавать вопросы и смотри, не урони ребенка! Заверни его и покажи Мэри.

Запеленутый в кусок ткани, ребенок стал более симпатичным на вид, и Аннунсиате сразу расхотелось отдавать его. Ребенок выглядел сонным и спокойным. Аннунсиата поднесла его к Мэри, но та устало отвернулась.

– Я хочу пить, – еле проговорила она. Руфь кивнула Аннунсиате.

– Иногда бывает и хуже, – спокойно произнесла она. – Если, по Божьей воле, ребенок умирает, матери не приходится мучаться так долго.

– Я хочу пить, – снова повторила Мэри.

– Я дам тебе попить, когда выйдет послед. Ну, поднатужься...

Аннунсиата отошла, не желая смотреть на стонущую женщину и залитую кровью постель. Поднеся ребенка к окну, она внимательно осмотрела его. Ребенок был странно молчаливым.

– Разве он не должен плакать? – беспокойно спросила она. – Я думала, первые несколько недель дети только и делают, что орут.

Ребенок открыл глаза и невидяще уставился в лицо Аннунсиате, сразу очаровав ее. Девушка никогда прежде не видела, как проходят роды у людей – только у животных. Новорожденные животные были прелестны, но до сих пор девушка считала, что человеческие новорожденные выглядят гораздо хуже. Но эта девочка! Аннунсиата сразу почувствовала к ней привязанность, как будто это была ее дочь, тем более что сама мать отвернулась от нее. Аннунсиата уже забыла о муках и крови, ужасных разрывах Мэри и отвратительном запахе. Ребенок открыл ротик и сладко зевнул, и Аннунсиата улыбнулась, испытав прилив любви к этому беспомощному существу.

– Интересно, как они назовут тебя, – пробормотала она.

Несколько дней спустя младенец был окрещен Марией-Маргаритой.

– Это имя немного великовато для девочки, – пошутил Ральф, – не думаю, что ее когда-нибудь будут звать полным именем: она останется Дэйзи – маргариткой.

После своего поспешного и необычного появления на свет Дэйзи вскоре приобрела довольно приятную внешность. Одежду для нее пришлось покупать готовой, однако множество детских вещиц осталось еще от старших детей. Друзья и соседи постоянно навещали крошку, благословляя ее и восхищаясь, подолгу разговаривая с ее матерью, потягивая горячий, пряный напиток кодл. Гости приносили множество подарков, так как все любили новорожденных, и никто – от самых богатых до бедняков – не осмеливался явиться с пустыми руками. Людям доставляло радость, когда женщина разрешалась от бремени здоровым ребенком. Однако обряд крещения совершался тайно, после наступления сумерек; слуги охраняли все двери, и на церемонии не присутствовали посторонние, так как обряд проводился в домовой церкви по старым обычаям. Эдуард сказал, что это безумие, но Ральф только беспомощным жестом воздел руки к небу и спросил:

– Как же я мог отказать Мэри? Разве я мог окрестить свою дочь иначе, чем остальных детей?

Церковь украсили цветами – садовыми ромашками и маргаритками, осветили свечами, отбрасывающими маленькие снопики света среди бархатистой, напоенной ароматом курения темноты. Аннунсиата сидела среди памятников своим предкам, устремив глаза на высокий алтарь и собравшуюся вокруг него группу. Она чувствовала себя умиротворенной, исполненной спокойной радости, полностью причастной к тому, что происходило сейчас. Она не утратила своих чувств к девочке, которая так тихо лежала сейчас на руках у Руфь, пока священник произносил над ней древние слова, причисляя новорожденную к сообществу детей Божиих.

Крестные, Руфь и Эдуард, прокляли дьявола и все его дела ради ребенка. Отец девочки, Ральф, дал ей имя. Мэри наблюдала за таинством издалека, полускрывшись в тени, и на ее лице лежала печать усталости и удовлетворения. Ее пурпурное платье почти сливалось с чернотой неосвещенного угла, так что лицо и шея казались белыми, таинственными и как будто висящими в темноте. Ожерелье из черного жемчуга на ее шее создавало впечатление, что шея Мэри отделена от плеч. Аннунсиата сердито отбросила эту страшную мысль. Не следовало думать ни о чем, кроме хорошего, на крестинах Дэйзи, крошки Дэйзи, которой она помогала появиться на свет. Аннунсиата чувствовала себя так, как будто не Мэри дала девочке жизнь, а она сама. Мэри равнодушно отвернулась от ребенка. Аннунсиата смотрела, как крупная фигура Ральфа вырисовывается в свете свечей на алтаре, когда он брал ребенка из рук священника своими сильными, уверенными руками так легко, как брал бы новорожденного ягненка. Ральф был отцом, Аннунсиата матерью. Ее передернуло от такой мысли, и девушка начала шептать молитву, недовольная собой.

Когда таинство было окончено, Ральф подошел к ней и сказал:

– Вероятно, мне вновь придется благодарить вас, кузина. Если вы будете постоянно продолжать приходить мне на помощь, я окажусь в неоплатном долгу.

– Вы ничего не должны мне, – ответила Аннунсиата. Неестественным было бы уклоняться от его взгляда, но внезапно ей захотелось так сделать, хотя девушка не понимала, почему. Она знала Ральфа всю свою жизнь, он стал для нее почти старшим братом – насмехающийся, поддразнивающий, но балующий ее и помогающий в трудную минуту – так почему она неожиданно почувствовала испуг?

– Нет, это не так, – ответил Ральф. – Кроме того, я счастлив оказаться в долгу перед вами.

Нагнувшись, он поцеловал ее в щеку – это был дружеский, почти братский поцелуй, но он довершил смущение Аннунсиаты, и еще долго после этого она ощущала, как горит на ее щеке отпечаток губ Ральфа – как будто они были настолько горячи, чтобы опалить ее кожу.

Глава 6

Подошло время готовить сидр. Мэри постепенно оправилась, но на этот раз наотрез отказалась носить новорожденную на животе. По каким-то причинам она была настроена против девочки и совершенно не интересовалась ею. Лия просила Ральфа не беспокоиться – такое иногда случалось.

– Так иногда бывает с животными, осмелюсь заметить, хозяин. Тут уж ничего не поделаешь.

– К счастью для бедной крошки Дэйзи, у нее есть ты, – ответил Ральф. – Ты сможешь присмотреть за ней.

– Конечно, оставляйте ребенка со мной и возьмите хозяйку с собой на охоту. Так и должно быть. Мне будет легче не видеть, как хозяйка таскает малышку с собой повсюду.

Ральф усмехнулся.

– Тебе никогда не нравились ее варварские манеры, ведь так, Лия? Что ж, это нам подходит – я рад, что жена вновь будет со мной. Я уже соскучился.

Он устраивал пикники и охоты на молодых осенних оленей. Стояла теплая ясная осень, и Ральф радовался, что Мэри много времени проводит вне дома, так как она не совсем оправилась после родов. Ральф думал, что Мэри лучше всего было бы съездить домой, в Нортумберленд – она всегда страдала от тоски по дому – но времена были неподходящими для такой поездки. Огромная регулярная армия, которую Кромвель собрал за время своего правления, пребывала в состоянии возбуждения, ибо солдатам ничего не платили уже больше года, и по всей стране ходили слухи, что солдаты не слушаются командования, творя грабежи и насилие. В эти неспокойные времена и при отсутствии сильного правительства так же не было недостатка в жуликах и бродягах, поэтому дороги оставались небезопасными для путников.

Однако не в характере Ральфа было тревожиться о том, что он не мог изменить, и он забыл о положении в стране точно так же, как забыл об угрозах Макторпа. После крещения от него не последовало угроз, и Ральф с радостью позволил себе думать, что Макторп лгал, говоря о шпионе среди его слуг.

Узнав о беспорядках в армии, Эдуард пришел в неистовство – его реакция на неприятности всегда была прямо противоположна реакции Ральфа. Он испытывал страх и отчаяние, которые усугублялись при попытках скрыть их. Услышав о том, что на юге Англии начались волнения и постепенно двинулись в сторону севера, предвещая всеобщее смятение, Эдуард попытался забыться в вихре бешеных наслаждений и флирте с Аннунсиатой, которая тоже забыла обо всем на свете и останавливалась только при приближении скандала. Аннунсиата, будучи от рождения беспокойной и не выносящей скуки, охотно общалась с Эдуардом, а для него становилось все легче смело преследовать девушку.

В один не по времени теплый день они оказались вдвоем далеко от дома – дальше, чем Аннунсиата уезжала когда-либо прежде. Они удобно расположились на вершине холма, на короткой, вытоптанной овцами траве, которую невдалеке пощипывали надежно стреноженные Нод и Байярд. Осеннее солнце уже склонялось к закату, освещая серые камни стены, у которой они сидели, лениво наблюдая, как у подножия холма пробегает бурливая речушка. С одних полей урожай был уже убран, но у стены еще стоял дозревающий овес. Легкий ветерок пригибал колосья; среди длинных золотисто-зеленых стеблей росли полевые цветы, вплетая свои ароматы в волну запахов свежескошенной травы и чабреца.

Аннунсиата удовлетворенно вздохнула и сбросила капюшон, поправив освобожденные из-под него волосы.

– Здесь так замечательно, и самое лучшее – что никого нет рядом. Даже Эллин! Некому говорить мне, что это не к лицу молодой леди.

Эдуард, облокотившись на локоть и лениво наблюдая за девушкой, улыбнулся своей загадочной улыбкой.

– Должно быть, Эллин часто приходится говорить вам об этом.

– Иногда мне кажется, что мне ничего не позволено делать, кроме как сидеть, сложа руки на коленях, – ответила Аннунсиата. Она скорчила гримасу и с поразительной точностью передразнила свою старую няню: – «Нет, моя девочка, вы должны вести себя, как леди, даже не будучи ею». Бедная Эллин! Она считает своим долгом все еще воспитывать меня.

– Она заботится о вас. – И вы должны ее слушаться.

– Конечно, – вздохнула Аннунсиата, – только вот... – Она откинулась на локоть и пожевала сорванный стебель травы. – Иногда, – продолжала она, – мне жаль, что я родилась девчонкой.

– Пути Господни неисповедимы, Нэнси, – равнодушно пробормотал Эдуард. – Я рад видеть вас такой, какая вы есть.

Он сорвал длинный стебель и протянул его девушке. Слегка вспыхнув под его взглядом, она приняла стебель и зажала его в зубах.

– Какая сухая здесь трава, – проговорила она, чтобы поддержать беседу.

– Пастбище, – пожал плечами Эдуард. – Овцы вытаптывают траву. Поэтому приходится огораживать лучшие луга для лошадей и другого скота. После овец остается голая земля.

– Еще бы – «овцы заплатили за все», – процитировала Аннунсиата.

Эдуард улыбнулся. – Это было написано на моей складной азбуке, когда я был ребенком.

– И на моей тоже! В сущности, эта фраза стала семейным девизом. Конечно, не в моем случае – удача мамы связана с лошадьми.

– Да, но Шоуз некогда был частью поместья Морлэндов, да и вы сами принадлежите к нашему роду.

– До тех пор, пока не выйду замуж. Эдуард энергично замотал головой.

– Только не вы! Фамильные черты Морлэндов останутся в вас на всю жизнь, за кого бы вы ни вышли замуж. В нашей семье часто появлялись такие женщины, как вы. Кроме того, Морлэнды женятся и выходят замуж только за родственников. В доме Морлэндов достаточно мужчин, чтобы предоставить вам выбор, кузина.

Аннунсиата быстро взглянула на него и отвернулась, пытаясь понять, что Эдуард имеет в виду. Неужели он говорит о Ките? Или о себе? Во всяком случае, необходимо было переменить тему разговора. Аннунсиата взглянула вниз, на реку. С ее места был виден поворот, где река, молчаливо выбегающая из зарослей ивняка, расширялась, взметая золотистые брызги при ударе о камень старого моста, а затем вновь сужалась, белыми бурунами проходя через стремнины и естественные пороги. Аннунсиата жила, постоянно слыша журчание этой реки.

Эдуард с удовольствием наблюдал за девушкой. Он обладал способностью всегда подмечать красоту и радоваться, видя ее – в этот момент ему не хотелось ничего большего. Избегая его взгляда, Аннунсиата повернулась боком. Эдуарду нравились ее волосы, падающие на высокий, умный лоб – буйные и непокорные, темным водопадом сбегающие по спине. Эдуард любил смотреть на ее прямой, гордый носик, тонко очерченные дуги бровей, придающие девушке аристократическую надменность; ему нравились ее полные, подвижные алые губы, огромные темные глаза, не соответствующие ни губам, ни носу, а только некой древней и чужой крови, текущей в жилах девушки. Эти глубокие, наполненные древней мудростью глаза, временами сверкающие диким неистовством, принадлежали другим землям – жарким, непонятным, с чуждыми обычаями. Такие глаза должны были видеть пустынные пески, наблюдать за строительством пирамид. Какой чужой выглядела эта девушка в холодной серо-зеленой северной стране! Ее странность восхищала Эдуарда, внушая желание обладать ею. Ему все чаще хотелось быть мужем этой чужой в своей стране девушки.

– Я никогда еще не заезжала так далеко, – произнесла Аннунсиата, и Эдуарду, неожиданно возвращенному к реальности, захотелось рассмеяться.

– Вы уехали со мной дальше, чем с кем-либо другим, – сказал он, и по легкому оттенку его голоса Аннунсиата поняла, что он подразумевает нечто большее, чем она сама. Увидев ее смущение, Эдуарду стало жаль ее. – Когда-нибудь вы уедете еще дальше – я предсказываю вам это, – торжественно объявил он.

Девушка с любопытством повернулась к нему.

– Вы можете предсказать будущее? – спросила она. – Неужели у вас есть второе зрение?

– И третье, и четвертое, – подтвердил он.

– Не надо насмехаться надо мной, – рассердилась Аннунсиата.

– Я и не думаю. Я вижу, какая судьба уготована вам – великая судьба! Йоркшир слишком мал, чтобы удержать вас. Вы уедете отсюда далеко. Может быть, даже в Лондон!

– К королевскому двору? – она попыталась обратить разговор в шутку, но почти поверила Эдуарду.

– Несомненно. И вы станете знатной леди.

– Герцогиней?

– Ну, скорее всего, графиней, – предположил он. Аннунсиата фыркнула.

– А что же вы сами, сэр? Вероятно, станете императором Китая?

– Нет, я никем не стану. У меня нет будущего, – внезапно эта игра утомила Эдуарда. – Идите сюда, – протянув руку, он обхватил ее за шею и пригнул к траве в тень своего тела. Приподнявшись над девушкой на одном локте, он увидел, как спокойно она смотрит на него. «Она так доверчива, – думал он. – Наполовину возбуждена, наполовину безмятежна. Она не чувствует опасности, не считается с последствиями своего «дурного поступка». Она живет одной минутой, делая то, что подсказывают ей чувства, и полагаясь на собственную удачу, или, как в этом случае, на мою порядочность».

– Какой вы еще ребенок! – мягко проговорил он. Она нахмурилась от его слов.

– Не такой уж и ребенок, – возразила она. – Вы не намного старше меня.

– Я никогда не был так молод, как вы, – мягко заметил Эдуард, отводя локон с ее лица тыльной стороной ладони. Ее кожа была сливочно-белой и бархатистой, и глаза казались поразительно темными по сравнению с этой белизной. – Я был примерно в вашем возрасте, когда умерла моя мать.

– Я ее совсем не помню. Вы ее очень любили? Для Эдуарда со смертью Мэри Эстер будто погас свет. Он не ответил.

– Но даже до этого мне пришлось многое повидать. Вы не помните войну – она почти закончилась, прежде чем родились вы. Столько убитых, обездоленных, и моя мать... – он надолго замолчал, глядя прямо в лицо девушки, но не видя ее. Наконец Эдуард продолжил: – Вы помните древнюю деревянную статую Пресвятой Девы, которая стояла у нас в церкви Богородицы? – Аннунсиата кивнула. – Она так стара, что о ней ходят легенды. Слуги говорят, что в тот день, когда моему отцу пришлось пустить туда сторонников Парламента, статуя заплакала. Настоящими слезами! У нас в доме некоторые слуги видели это. На лице статуи еще остались следы от слез, – Аннунсиата вздрогнула и потянулась, чтобы перекреститься, но Эдуард удержал ее руку. Эдуард не был суеверным, он почти не верил в старые предания. – Они рассказывают байки о том, что хотели бы вправду видеть. Плакала не статуя, а моя мать, и слезами была кровь ее сердца. Мать была сильной духом и бодрой, пока не убили короля, и потом зачахла от скорби и стыда.

Аннунсиата сидела тихо, как мышка, над которой пролетает сова. Через некоторое время Эдуард вновь повернулся к ней, улыбнувшись ее неподвижности.

– Иногда, – произнес он с мягкой улыбкой, – в вас мелькают ее черты, моя маленькая Нэнси. В вас есть что-то такое... – внезапно все слова вылетели у него из головы, он медленно и осторожно склонился над девушкой и поцеловал ее в приоткрытые губы. Губы недолго оставались неподвижными, а потом потеплели и налились, как доспевшие плоды. Вкус губ Аннунсиаты был сладок, она охотно ответила на поцелуй, потянувшись к нему. Эдуард чувствовал, как его охватывает страсть; Аннунсиата не сопротивлялась, и мгновение он боролся с искушением. Наконец Эдуард устало откинулся на спину. Отпустив девушку и выпрямившись, он увидел, как она приоткрыла глаза и взглянула на него так нежно и маняще, что Эдуарду стоило больших усилий сдержаться. Ругая себя за непростительную дерзость, он заговорил:

– Когда-нибудь, малышка, вы уедете слишком далеко – как я и предсказывал вам. Да, кузина, вы уедете далеко, но, вероятно, совсем не туда, куда вам так хочется...

Резко поднявшись, он почти силой оторвался от девушки, которая притягивала его властно и неумолимо, как затягивает неосторожного путника болотная трясина. Ему следовало бы привести сюда какую-нибудь деревенскую девчонку, а не свою кровную родственницу. Кони отошли довольно далеко, и Эдуард воспользовался этим, хотя вначале ему было тяжело сдвинуться с места.

– Я приведу лошадей, и мы немного проедемся, хорошо?

Эдуард проводил ее почти до Шоуза и распрощался.

– Поверьте мне, гораздо лучше для вас будет, если все подумают, что вы весь день провели одна, – объяснил он. Аннунсиата нахмурилась. – Самое худшее, что вы могли сделать, будучи в одиночестве – это нарушить приличия, – добавил он с улыбкой. – Помню, вы часто ездили верхом одна, когда были ребенком. Пусть сегодняшняя поездка тоже выглядит детской проказой. – Аннунсиата вгляделась ему в лицо, пытаясь понять его выражение и наконец со вздохом подобрала поводья своего усталого пони, чтобы направить его к дому. Эдуард нежно сказал ей вслед: – Спокойной ночи, дорогая. И если впредь я осмелюсь выразить неуважение к вашей репутации, пригласив проехаться со мной, – откажите мне, Нэнси. Откажитесь ехать.

Дождавшись, когда девушка скроется из виду, Эдуард поехал в другую сторону, через Хоб-Мур к большой дороге на юг. День, проведенный с Аннунсиатой на просторах торфяников, вызвал у него чувство собственного одиночества и неприкаянности, и до наступления сумерек он стремился добраться до ярко светящихся окон постоялого двора «Заяц и вереск». Часок-другой в веселой компании и пинта крепкого йоркширского эля могли бы согреть его сердце и помочь придумать какую-нибудь историю в оправдание своей длительной отлучки из дома. Эдуард въехал во двор, поручил Байярда заботам конюха, а сам через низкую дверь вошел в теплую, ярко освещенную комнату. Хотя комната была полна народу, Эдуард заметил, что в ней стоит странная тишина. Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что в пивных и на постоялых дворах больше не звучит музыка и пение и не устраиваются танцы – все эти развлечения были запрещены законом, как был запрещен колокольный звон. Пуританам удалось полностью изменить обычную жизнь народа. Хорошо еще, что «Заяц и вереск» не был закрыт: множество постоялых дворов закрывались, поскольку их количество казалось властям слишком большим. Два постоялых двора неподалеку уже закрылись: «Кот со скрипкой» теперь стал частным домом, а «Зеленый человек», которому было больше трехсот лет, попросту заброшен и постепенно разрушался, так как окрестные жители растаскивали балки и камни для ремонта своих домов и амбаров.

Заказав кружку эля, Эдуард уселся на деревянный табурет поближе к огню. Вокруг него слышались радостные разговоры, люди были возбуждены, как накануне праздника. Повернувшись к ближайшему соседу, Эдуард спросил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.