В. Мелентьев
Штрафной удар

Августовская ночь изредка роняла беззвучную звезду, и она, скатываясь по черной глади, вызывала смутное ощущение тревоги и жалости о чем-то утраченном.

Впереди зарницами перекатывались сполохи артиллерийской дуэли: вспышки выстрелов казались светлее и яростней, чем отсветы от взорвавшихся снарядов.

После удачного, но все-таки вялого наступления Красной Армии войска обеих сторон на этом участке фронта приостановились. Сплошной линии обороны еще не существовало, хотя немцы сумели зацепиться на заранее подготовленных пленными и согнанными местными жителями укреплениях. Но их не успели построить, и потому вместо сплошных траншей противник довольствовался огневой связью отдельных опорных пунктов, промежутки между которыми перекрывались патрулями и минными полями.

Войска обеих сторон принимали пополнение и технику, подвозили боеприпасы и горючее, рыли траншеи и ходы сообщения. Общее положение еще не прояснилось, и командующий фронтом, не имея ни подтверждения, ни отмены ранее полученных директив, медлил с нанесением сильного удара, который позволил бы сразу взломать еще не устоявшуюся оборону противника и вывести на оперативный простор подвижные механизированные соединения. Эта нерешительность, медлительность невольно передавалась по нисходящей…

В Н-ской армии тоже наступило относительное затишье. Танкистов вывели в резерв, и они стояли в лесах, ремонтируя технику, приучая к новым танкам и фронтовым порядкам пополнение. Иногда молодежь проверяли в бою: стрелковые дивизии все время вели короткие бои-схватки с противником, отвоевывая высотки, деревеньки, перерезая дороги. Пехоту поддерживали танкисты.

Вся эта не входящая в сводки Совинформбюро боевая деятельность требовала постоянного напряжения сил, расхода боеприпасов и, к сожалению, крови: фронтовые ППГ – полевые подвижные госпитали – почти пустовали, но в медсанбатах и армейских госпиталях работы хватало…

Доставалось и разведчикам. От них, пожалуй, требовали даже излишне многого. Следовало постоянно уточнять зыбкий передний край обороны противника, следить за сменой его частей и подразделений, что, в сущности, являлось обыденной работой, но еще и беспокоиться о предстоящем, как всем казалось, неминуемом наступлении. Никому не верилось, что армии придется закрепиться на достигнутых рубежах. Хотелось опять идти вперед, пусть с кровью, со смертями, но все-таки вперед.

А разведка на предстоящее наступление требовала дополнительных сил и средств. Между тем они поубавились и в период подготовки предыдущего удара, и в ходе сегодняшней боевой деятельности.

Вот почему майор Лебедев был не то что недоволен, а озабочен новым приказом: организовать прощупывание дальних тылов противника, определить возможные пути продвижения крупных механизированных колонн в обход опорных пунктов в направлении крупного областного центра, в еще далеком тылу врага, а главное, уточнить его резервы.

Задание предусматривало посылку в тыл квалифицированных, всесторонне подготовленных офицеров. А где таких набрать? Хороших специалистов, дельных и смелых офицеров, конечно, много. Но ведь нужны люди, владеющие еще и данными, и опытом разведчика. Лебедев мысленно перебирал всех офицеров полковой и дивизионной разведки и с грустью понимал, что нужных ему универсалов не так уж много… Некоторых, конечно, могут заменить на время их отсутствия их помощники-сержанты, а некоторых и не заменишь: им, опытным, достались только что пополненные молодежью взводы, и они еще должны сделать из ребят настоящих разведчиков.

Всего следовало послать в тыл три – четыре группы. Руководителей двух Лебедев мысленно определил, для третьей годились две кандидатуры, а вот для четвертой… Для четвертой оставался только младший лейтенант Андрей Матюхин.

Младшим лейтенантом Матюхин стал в госпитале, куда попал после предыдущей разведки. Ему ампутировали отдавленные танковой гусеницей фаланги двух пальцев на ноге. Он слегка прихрамывал, точнее, не прихрамывал, а как бы не верил в свою неудачливую ногу и ставил ее на землю более осторожно, чем другую, здоровую. Кроме того, у него было довольно серьезное ранение в грудь. Врачи даже собирались комиссовать его и перевести в нестроевые, но Матюхин попросил дать ему еще некоторое время на лечение.

По ночам он уходил за госпитальные палатки, бегал, прыгал, вместо турника приспособил крепкую ветку. Дней через десять он пришел к лечащему врачу и сказал:

– Проверился. Воевать могу. Можете комиссовать, можете не комиссовать, а на передовой буду.

Так он вернулся в свою отдельную разведывательную роту и стал командиром того самого взвода, в котором когда-то служил рядовым и где заработал право и честь присвоения офицерского звания.

Майор Лебедев берег Матюхина и следил, чтобы пока его взводу не давали серьезных заданий. Но сейчас, кажется, пришло и его время…

Майор постоял у своей избы, отметил, что артиллерийская дуэль уже окончилась, а бомбежка, видимо, дала немногое – зарево казалось тусклым. Значит, пожар разгорелся невеликий.

Служебный «виллис» стоял за избой, слабо поблескивая стеклами и рано выпавшей росой. Шофер спал на оставленной возле хлева телеге, и майор, не став его будить, сел в машину, вынул второй ключ зажигания, завел двигатель, дал ему прогреться и тихонько, будто на ощупь, выехал со двора. Шофер так и не проснулся.

За околицей Лебедев опустил на капот ветровое стекло – так удобней следить за серой проселочной дорогой, и поехал в дивизию, чтобы поговорить с младшим лейтенантом Матюхиным.

Дорога вилась между полегших, кое-где тронутых оспинами разрывов и исполосованных гусеницами и колесами хлебов, затаенно-темных перелесков, в которых тревожно угадывались белые стволы берез. Это мелькание белых, странно неживых стволов настораживало, подстегивало нервы, и майор, сам не замечая того, передвинул кобуру с трофейным «вальтером» на живот. Потом, опять сам того не замечая, чуть прибавил скорость. Узкие лезвия света, вырываясь из-под надетых на фары маскировочных коробок, скользили по бархатистому проселку, не трогая ни хлебов, ни лесов, ни разбитых войной, горестно накренившихся ферм и овинов. Только в нечастых деревнях редкие стекла изб покорно отражали отсветы фар, вспыхивая застенчиво и отчужденно…

Километрах в трех от лесного хутора, где расположилась разведрота, по обеим сторонам песчаного проселка встали высокие, смутно бронзовеющие сосны, у комля прикрытые разрастающимся подростом: бор старел. Сразу потемнело, и подлесок под фарами высветлился. По днищу и крыльям зашуршали отбрасываемые колесами песчинки.

Прислушиваясь к этому новому звуку, майор не заметил, как из подроста вынырнули три согбенные стремительные фигуры и бросились наперерез. Лебедев увидел их почти перед самой машиной и инстинктивно нажал на тормоза.

– Стой!

«Контрольно-пропускной пункт? – подумал Лебедев, но мгновенно решил, что здесь, на глухом проселке, его быть не должно. – Может быть, просятся подвезти?»

Однако окликнувшие расположились что-то уж слишком сноровисто. Двое по сторонам проселка, третий – в центре. Отсветы фар прошлись по изготовленным автоматам. Какие это автоматы – майор не разглядел. Но только не наиболее распространенные – советские ГНИ, с круглым магазином и деревянным прикладом.

Теперь майор уже не гадал и, пожалуй, не думал. Все свершалось как бы само по себе. Он резко вывернул руль и так же резко нажал на газ. Машина вздрогнула и взвыла, по скорость набирать не спешила: колеса пробуксовывали в песке. Лебедев нагнулся и рывком схватился за рычаг мультипликатора, включая передние ведущие колеса.

Над самой головой пронеслась автоматная очередь. Лебедев боковым зрением увидел вспышки выстрелов слева. Он пригнулся еще ниже и уже в отчаянии нажал на газ. Машина рывками, с дрожью метнулась вперед. Что-то глухо ударилось о крыло. Повиливая рулем, бросая машину из стороны в сторону, майор помчался по проселку, мечтая только об одном – на одном из поворотов не врезаться в деревья.

Сзади требовательно и звонко забарабанили пули, а уж потом донесся звук выстрелов. Впрочем, это могло только показаться. Мозг работал лихорадочно и потому, вероятно, мог разделять эти два обычно сливающихся звука – выстрелов и стук попаданий. Только после этого Лебедев ощутил, что фуражка у него упала и по щеке неторопко стекает липкая теплая струйка, а в висках стучит нечто гулкое и четкое, может быть, отзвуки попаданий в кузов «виллиса».

На повороте машину занесло, и Лебедев повалился было на бок, но, словно сведенные в судороге, руки удержали его, и он еще успел вывернуть руль. В висках стучало все четче, а левый глаз стала заливать кровь, и потому поворот не удался. Машина перемахнула дорогу и чуть не врезалась в подлесок. Майор крутанул руль, и юркий «виллис» перескочил на противоположную обочину. Лебедев опять вывернул руль и, вероятно, сумел бы в конце концов повести машину по зыбкой, песчаной дороге, но под передний дифер подвалился полусгнивший пень, машина дернулась, приподняла передок, и мотор захлебнулся. Майор ткнулся в руль, а тяжелой, разламывающейся от стука в висках голове препятствий не нашлось. Голова мотнулась, в шее что-то хрустнуло, и Лебедев потерял сознание.

Командир отдельной разведывательной роты капитан Маракуша – невысокий, плотный, с привычно строгим, неулыбчивым и, пожалуй, красивым лицом – в сумерках оно казалось темным – сидел на лавочке возле избы, курил и не столько беседовал, сколько проверял свои мысли на Андрее Матюхине.

Младший лейтенант Матюхин достаточно хорошо знал своего командира, чтобы понять, что стоит за этими расспросами, и потому отвечал не торопясь, обдумывая каждое слово и прикидывая, во что оно может обойтись в ближайшем будущем. Матюхин чувствовал, что капитан Маракуша уже почти принял какое-то решение и сейчас лишь уточняет детали. Знал он и другое – капитан не любил удачливого и своенравного лейтенанта Зюзина, командира того самого взвода, которым теперь командовал Матюхин. Лейтенант погиб в последней разведке, но, поскольку он и Андрей были не только друзьями, но и однокашниками – оба учились в одном училище, – неприязнь к погибшему капитан, вероятно даже не замечая этого, перенес на Матюхина.

– Таким образом, тактика форсирования переднего края противника остается прежней? – с легкой иронией спросил Маракуша.

– Обстановка примерно та же, значит, и тактика может быть та же.

– М-да… Не слишком долго вы над этим думали, младший лейтенант. Не слишком…

– Изменится обстановка – изменятся и наметки.

– Ну хорошо… Хотя хорошего пока ничего не вижу. Шаблон есть шаблон…

– Почему же шаблон?

– А потому, что сегодня – не вчерашний день. Разбогатели. Могут обеспечить посолидней. А вы не учитываете.

– Товарищ капитан, я предлагаю решение, исходя из вводной. Самолетов для заброски группы в тыл врага нам не выделяется. Танков или бронетранспортеров тоже, да, честно говоря, они и не нужны. Значит, случай классический: преодолеть оборону противника в лоб. По уставу. Иного выхода не вижу.

– Предположим. Но где и как?

– Опять-таки, если судить по вашей вводной, на участке второго батальона Ковалевского полка. Там траншеи, проволочные заграждения, но пока еще нет мин: склоны высотки довольно круты, и противник не спешит их минировать. Так вот, в этой обстановке нужны сильные, очень сильные обеспечивающие группы. Они примут огонь на себя только после того, как группа уже минует проволочные заграждения.

– А как об этом узнают группы обеспечения?

– Сигналом. Например, веревкой. – Маракуша промолчал, и Матюхин после паузы продолжил: – После сигнала обеспечивающие группы открывают огонь, а группа прорыва перескакивает траншею противника и уходит в тыл.

– Как все просто! А если заметят?

– Как всегда, есть два выхода. Первый – заметивших надо уничтожить. Если огонь обеспечивающих групп будет достаточно силен и, главное, своевременен, то прорывающиеся могут пустить в ход даже автоматы, но ни в коем случае не гранаты. Но лучше всего кончить дело холодным оружием и уходить как можно дальше в тыл врага. Если этого не получится, то напрашивается второй выход: возвращаться назад и искать более подходящее место для перехода.

– Второй выход, как мне кажется, основной? – подозрительно прищуриваясь, спросил Маракуша.

– Да.

– Это ж почему?

– А какой смысл лезть на высоту, под проволоку, на траншеи, если есть полупустые участки?

– А они минированные!

– Значит, в группе должны быть минеры, а еще лучше – обучить всех участников разминированию. А если уже такие есть – включить их в группу. Но тогда уж сменится и тактика – будем не прорываться через оборону, а проскальзывать. Ящерицами.

Капитан Маракуша отшвырнул папиросу. Только для одного капитана да еще для командира дивизии в военторговском ларьке всегда находились папиросы. В нем торговал бывший подчиненный капитана, списанный по ранению разведчик. Несмотря на строжайшие предупреждения и разносы, он упрямо снабжал своего бывшего командира, самыми дефицитными товарами. Об этом знали очень многие и, возмущаясь столь откровенным блатом, все-таки уважали и Маракушу, и продавца: в их верности и пусть мелком, но бесстрашии перед общим мнением было что-то доброе, настоящее.

Папироса летела долго, ударилась о начинающий деревенеть бурьян и рассыпалась оранжево-багровыми искорками.

Почти сейчас же в тылу, слева и впереди от офицеров, ударила короткая автоматная очередь, потом вторая и третья. Капитан Маракуша не шевельнулся, только глаза у него сузились и уши, кажется, напряглись. И хотя Матюхин отлично знал, что человеческие уши напрягаться не могут, ему показалось, что это именно так, и он с тревогой повернул голову на выстрелы.

Где-то в глубине леса взревел автомобильный мотор, потом еще и еще, горохом рассыпались короткие очереди.

Капитан, не повышая голоса, приказал:

– Матюхин! Роту в ружье!

Еще не понимая, зачем это нужно, но приученный мгновенно и точно выполнять команды, Матюхин заорал:

– Рота! В ружье!

Через секунду, когда прошла первая оторопь, дневальные дурными голосами повторили команду, и с чердаков, сеновалов, из огородов и домов высыпали разведчики, еще натягивая гимнастерки, еще подбивая на бегу не севшие как следует сапоги. Опоясывались они уже в строю, перекладывая автоматы из руки в руку.

Не ожидая, пока командиры взводов подадут команду «смирно» и доложат о готовности, Маракуша подозвал офицеров и, принимая из рук ординарца свои автомат и каску, махнул рукой в сторону то исчезающего, то вновь возникающего шума автомобильного мотора, приказал:

– В этом направлении прочесать лес. Дистанция между солдатами – три – пять метров. Всех неизвестных задержать. Разворачивайтесь по порядку взводов. – Подумал и добавил: – Взять фонари.

И, не ожидая даже повторения приказа, побежал вперед, к лесу, на ходу застегивая ремешок каски под выдвинутым вперед тяжелым подбородком.

Ставя задачу своему взводу, Матюхин успел сказать о выстрелах, и по цепи прошло и это известие. Взводы бегом догоняли командира роты. Увлекаемый этим общим единым движением, заражаясь им, Андрей все-таки успел с веселым недоумением отметить: «Как же он быстро сориентировался! Вот черт!»

Ночной лес обступил со всех сторон, взводы замедлили шаг, говор смолк, и наступила та молчаливая сосредоточенность, которая даже воображаемую опасность превращает почти в реальность.

Взвод перевалил лесную гривку и стал спускаться в лощину, когда справа, от третьего взвода, донесся шумок, там вспыхнули и погасли фонари, и солдатский телеграф передал:

– Нашли раненого майора Лебедева. Шофера нет.

Андрей Матюхин замедлил шаг, и разведчики, равняясь на него, тоже приостановились. Со стороны третьего взвода донесся шум мотора и вспыхнули острые лучики заделанных в коробки фар. Потом прибежал связной и передал приказание капитана продолжать прочесывание. И они еще долго шли в затаенном бору, прислушиваясь и приглядываясь, но так ничего подозрительного и не обнаружили. И только к рассвету, уже на хуторе, узнали о нападении на майора и увидели, как поднятые в ружье резервные батальоны стрелковых полков пошли на прочесывание леса.

За завтраком капитан Маракуша недовольно осмотрел Андрея Матюхина и буркнул:

– Пока мы соберемся в их тыл, они у нас нашебуршат.

– Майор здорово ранен? – спросил Матюхин.

Маракуша неторопливо и, как показалось Андрею, подозрительно не то что взглянул, а осмотрел его и, спрятав взгляд, ответил:

– Нет. Не очень. Только с головой у него что-то… Кстати, его «виллис» стоит за моей избой.

После завтрака Матюхин пошел за избу и долго ходил вокруг «виллиса» майора Лебедева. Кровь на сиденье и руле потемнела, стала почти черной и уже не волновала. Удивляло другое – бока машины, сиденье и даже капот были испятнаны пробоинами и пулевыми росчерками. Казалось, что уцелеть в такой машине просто невозможно. Однако майор уцелел…

«Что ж… Может быть, это и закономерно… – подумал Андрей. – В училище говорили: для того чтобы в современной войне убить одного солдата, нужно истратить около тонны взрывчатки и металла… А может быть, и гораздо больше».

Утром, как и всегда, в избе командующего армией собралось штабное начальство. Все так же кто-то сидел на кухне, ожидая своего часа, а кто-то уже стоял в комнате командующего на домотканых, но уже совсем иной расцветки, чем в предыдущей избе-стоянке, тряпочных половичках, и солнце – сытое, августовское, с утра опаляющее жаром – высвечивало с другой стороны.

И все так же неслышной мягкой походкой вышагивал член Военного совета – генерал Иван Харитонович Добровольский; сидел с края стола начальник армейского смерша, положив тяжелую белую руку на папку с документами; и начальник штаба, все так же прислушиваясь к словам, быстро, сноровисто просматривал бумаги, шуршал картами: бумаги он любил и уважал.

На половичке, ощущая, как солнце припекает даже сквозь тронутые пылью сапоги, стоял начальник разведывательного отделения штаба армии полковник Петров и присматривался к присутствующим.

То, что командующий не пригласил его присесть за общий стол, подсказывало, что «именинником» сегодня станет именно он. Это волновало и обижало. В конечном счете в происшествии с майором Лебедевым виновата не разведка, а контрразведка. Ей следует отвечать за то, что в нашем тылу оказались вражеские диверсанты. Но начальник смерша преспокойно сидит за столом – квадратный, плотный и невозмутимый.

Член Военного совета коротко, исподлобья взглянул на командующего, остановился сбоку Петрова и предложил:

– Садитесь, полковник. В ногах правды нет.

«Ах вот в чем дело… – облегченно подумал Петров и вздохнул поглубже: сам того не замечая, он сдерживал дыхание, словно опасаясь потревожить начальство. – В этом все и дело – подобные происшествия прежде всего касаются члена Военного совета. Он ведь отвечает за поддержание бдительности».

Это успокоило Петрова. Он уважал члена Военного совета – немногословного, быстрого на подъем и в общем-то справедливого генерала, – потому разрешил себе пошутить:

– Правильно отметили, товарищ генерал, вся правда у начальства.

– У подчиненных ее не меньше, – несколько более резко, чем требовалось для установления доверительной, деловой обстановки, ответил командующий. – Только они эту правду, к сожалению, иной раз придерживают.

В комнате стало очень тихо, и командующий уже поспокойнее спросил:

– Как там майор?

– Думали, будет хуже, – поднялся Петров.

– Сидите, – командующий махнул пухлой большой рукой.

Но полковник не сел: он привык отвечать стоя.

– Ранения не тяжелые, но, как говорится, растянул вязы. У врачей на этот счет есть иное умное название.

– Этого еще недоставало! Как же он умудрился?

– Не помнит. Но шофер считает, что, когда машина налетела на пень, майора по инерции сильно дернуло. А поскольку он уже был ранен в голову, то инстинкт противодействия не сработал и он не успел напрячься. Сейчас лежит и шутит – хорошо, говорит, что голова не оторвалась. Жилы крепкие.

– За каким его чертом одного понесло? Не мог шофера разбудить.

«Понятно, – отметил Петров, – расследование проведено. Начальству доложено».

– А что бы изменилось, если бы он поехал с шофером?

– Ну все-таки… Хоть бы отстреливался… Наконец, ординарца мог бы взять.

– Товарищ командующий, ординарец у нас один на всех, он же еще и писарь. Кроме того, майор уже один раз осекся… Естественно, что сейчас он особенно осторожен…

– Осторожность, граничащая с бесшабашностью. Надо запретить старшим офицерам ездить без охраны. Они у нас слишком много знают, чтобы их не охранять.

– Это правильно, товарищ командующий, но… не для разведки, – неожиданно вмешался начальник смерша полковник Целиков.

И Петров покосился на него: поддержки с этой стороны он не ожидал.

– Это ж почему у них такая привилегия? – недовольно поморщился командующий. Он не любил вот таких, с ходу прорывающихся возражений.

Целиков не мог не знать об этом и все-таки позволил себе ворваться в разговор, и это насторожило присутствующих. Но Целиков словно не заметил изменения настроя.

– Чем меньше людей знает, куда, зачем и когда ездит или ходит разведчик, тем больше шансов на успех самой разведки. А ведь и ординарец, и шофер – люди. У них есть знакомые, их видят и по стечению фактов иные, дотошные, могут сделать выводы. Чаще – беспочвенные, иногда – правильные. Но даже если иногда, это все равно опасно.

– Ты своему начальству доложил о происшествии? – спросил командующий.

– Доложил.

– И что же?..

– Судя по тому, что разговор отложен, полагаю, группа не единичная. Да и прошлые ориентировки…

– Вот так!.. Они ползают, а мы сидим и ждем.

Командующий вздохнул и посмотрел на Петрова. Полковник выдержал взгляд и подумал: «Смершевцы явно проходят стороной, а нам придется отдуваться. Впрочем… Впрочем, смерш для того и создан, чтобы бороться с врагом особого рода – шпионами. А наше дело…»

– Когда же отправятся ваши, полковник Петров? – резко спросил командующий.

– Товарищ командующий, как вам известно, разведка не получала на сей счет конкретной задачи. Возможные варианты… отрабатываются.

– Возможные варианты… – буркнул командующий, но его перебил первый член Военного совета генерал Добровольский.

– Какие меры вы приняли, – обратился он к начальнику смерша, – чтобы обезвредить разведгруппу противника, и что сделано для предотвращения подобных явлений?

Полковник поднялся, и Петров понял: Добровольский чем-то недоволен, и работники смерша знают об этом.

– Засады, усиленное патрулирование, создание особых оперативных групп, усиление контактов со связистами на предмет перехвата возможных передач, разумеется, пеленгация. Кроме того, вместе с начальником политотдела уточнена тематика и уже начата агитационно-пропагандистская работа во всех частях и подразделениях. Особый упор делается на части резерва.

– Все это взгляд назад, в наш тыл. А вперед? В сторону противника?

– Не совсем понял…

– У вас не рождалась мысль, что разведчики противника двигались не в наш тыл, а стремились перейти линию фронта? Ведь, как мне известно, за последнее время не было зарегистрировано ни одной передачи из нашего тыла. Это так?

– Да, – начальник смерша наклонил лобастую голову, широкие его плечи развернулись и стали еще шире. – Вы считаете, что группа не имела радиостанции и теперь возвращается с собранными разведданными?

– Полковник Петров, – Добровольский резко повернулся к разведчику, – вы такую возможность допускаете? Исходя из обстановки: насыщенность войсками прифронтовой зоны, неустоявшуюся линию фронта и так далее? Как бы вы поступили в данном случае?

«Что ж… Член Военного совета задает умные вопросы. И, кажется, ясно, куда он клонит», – подумал Петров и ответил:

– Вариант возможный. Рация могла забарахлить при переходе линии фронта или была разбита при выброске с самолета. Наконец, просто вышла из строя. А может быть, группе не придали рации – задание было конкретным и кратковременным. Но в этом случае мне неясно, зачем им понадобился «виллис»? Ведь они не могли ни увидеть, ни предположить, что за рулем сидит майор. И в немецкой, и в нашей армии старшие офицеры далеко не всегда садятся за руль. Значит, они охотились за машиной.

– Вы в этом уверены? – впервые вмешался в разговор начальник штаба. Он оторвался от бумаг и, почесывая толстым красным карандашом переносицу, внимательно смотрел на Петрова.

– Мне доложили, что в скаты машины не попала ни одна пуля – значит, по скатам не били. Следовательно, били по шоферу. Он им не требовался.

– Резонно, – сказал начальник штаба и опять уткнулся в бумаги.

– Вот поэтому мы и уделили основное внимание тыловым частям, – сейчас же вмешался Целиков.

Член Военного совета обменялся быстрым, едва уловимым взглядом с командующим и спросил:

– Скажите, товарищи, вы не обращали внимания на то, что легковые машины тщательно проверяются на контрольно-пропускных пунктах, когда они едут в тыл? Но когда они едут на передовую, бдительность явно притупляется. И еще одно. За все время войны я что-то ни от кого не слышал, чтобы его машину задержали где-нибудь впереди линии расположения штабов дивизий. Там устанавливаются или уже установились никем не писаные правила, по которым любая легковая машина обязательно своя и обязательно начальства, а поэтому проверять ее не следует. И машины носятся там где хотят и как хотят.

– Иногда напарываясь на минные поля или попадая под обстрел, – усмехнулся командующий.

Добровольский подвел-таки свои рассуждения-вопросы к логическому концу, и Петров увидел, как побагровела крепкая шея начальника смерша. Обнаруживался просчет.

– Вы правы, товарищ генерал, – сразу согласился Целиков. – Об этом не подумали. Сейчас же переориентирую людей.

Начальник штаба поднял голову и вопросительно посмотрел на командующего. Тот как будто ждал этого взгляда и неторопливо кивнул.

– Да. Оформите приказом по армии.

– Приказ приказом, – сказал Добровольский, – но мне хочется знать, что думает разведчик о возможном замысле этой группы противника?

Полковник Петров помедлил с ответом. Ход его мыслей раздваивался. Конечно, прослеживая рассуждения Добровольского, он профессионально, опять-таки мысленно, отвечал на его вопросы и, естественно, шел при этом дальше. И так же привычно он думал и за противника.

– Очевидно, сведения собраны, и группа стремится пробиться за линию фронта. На «виллисе» она может быстро и почти безопасно проскочить до самого переднего края и использовать психологический настрой людей из передовых подразделений: раз легковая машина, значит, начальство. А если группа располагает нужными документами, а она наверняка ими располагает, то она не только приблизится непосредственно к передовой, но и – при соответствующей вводной, а вводная может подкрепиться документами, – даже перейти его. Тем более что далеко не везде есть сплошная линия траншей.

– Резонно, – сказал начштаба, не поднимая головы.

Добровольский уточнил:

– Хуже того, может еще и прихватить пленных. Этакая механизированная группа захвата. Учтите, что на машине ночью риска у них ненамного больше, чем при обычном поиске. Наши поначалу растеряются, подумают, что начальство просто заблудилось, и не будут вести огонь по машине. А немцы не такие дураки, чтобы бить по машине, которая сама едет к ним в гости. Нет, такой вариант, или, как говорите вы, разведчики, такая легенда, вполне возможен.

Член Военного совета опять прошелся по горнице, ступая мягко, почти неслышно, склонив черноволосую голову, словно что-то выискивая на полу. Начальник смерша громко вздохнул и, уже обращаясь к командующему, сказал:

– Что ж… разведчики, видимо, матерые… А раз так, то, во-первых, им, знающим наши обычаи…

– Такие же обычаи и у противника! – уже пренебрежительно махнул рукой Петров. – Чинопочитание, внешнее проявление дисциплины у фрицев покрепче, чем у нас. Так что…

– Кстати, вы это учтите, – откуда-то из-за спины отозвался Добровольский.

– Слушаюсь, – отозвался полковник Петров, хотя еще и не представлял, каким образом его разведчикам в тылу противника пригодится возможный тактический прием, кажется, придуманный неизвестным противником.

Начальник смерша с точностью до мгновения уловил нужную паузу и продолжил:

– …сегодня совершенно ясно, что их вариант не удался и уже не удастся. Они вправе подумать, что кто-нибудь да разгадает их… уловку. Но это значит, что они, во-вторых, готовят запасной вариант перехода линии фронта. Вот этим вариантом и следует заняться. Вину принимаю, за перекрытием переднего края прослежу лично.

– Петров, – приказал командующий, – к вечеру приготовьте легенды для двух, самое большое трех групп. – Он помедлил и спросил: – Кстати, те ребята, что отличились в прошлой вылазке, на месте?

– Так точно, товарищ генерал. Одному из них вашим приказом присвоено звание младшего лейтенанта, а второму – старшины.

– Вот и о них не забудь, если они в форме.

– Проверю, товарищ генерал.

Начальник штаба передал командующему лист бумаги с проектом приказа о запрещении пользования легковыми автомашинами в непосредственной близости от переднего края вплоть до особых указаний и резком повышении бдительности.

Командующий читал так внимательно и отчужденно, что и разведчику, и смершевцу стало понятно: высшее командование армии их не задерживает.

– Разрешите идти? – спросил Петров и вместе с Целиковым вышел из горницы.

Став командиром взвода и присматриваясь к своим людям, Матюхин старался задним числом понять своего товарища по училищу Зюзина. Почему, например, Зюзин добился перевода в разведку снайпера Николая Грудинина? Ведь его очень редко включали в поисковые или разведывательные группы. Грудинин в основном вел наблюдение на переднем крае. Наблюдателей в разведке много. В сущности, каждый должен быть отличным наблюдателем, а других особых качеств за снайпером не отмечалось.

Длиннорукий, сухощавый, с маленькими острыми глазками на костистом нервном лице, Грудинин держался в стороне от разведчиков, может быть, потому, что был много старше большинства из них – ему было под сорок.

На занятиях Грудинин казался явным середнячком: все делал с должной добросовестностью, но без огонька. В свободное время, взяв винтовку с зачехленным снайперским оптическим прицелом – на занятиях он появлялся с автоматом, – Грудинин подходил к командиру взвода и, вытягиваясь, просил разрешения обратиться. Матюхин кивал:

– Разрешите отлучиться на два часа на стрельбище для отработки тренировочных упражнений.

Ни разу Грудинин не изменил порядка слов, ни разу не поднял взгляда на взводного, И отходил он от командира как-то странно – боком, мягко, бесшумно и каждый раз новой дорогой. Матюхин следил за его сутуловатой костистой спиной и замечал, как перед опушкой она распрямлялась, походка становилась легкой, скользящей, и Грудинин словно растворялся, в разнолесье.

В тот день, когда Андрей рассматривал машину майора Лебедева, обычные занятия отменили – люди не спали всю ночь, но Грудинин все равно подошел к лейтенанту и попросил разрешения потренироваться. Думая о своем, Матюхин кивнул и уж спустя некоторое время обернулся, чтобы проводить взглядом снайпера.

Именно в этот момент он и понял Зюзина. Разведчики противника так и не сумели расстрелять майора, А ведь он ехал в открытом «виллисе». Немцы же, как правило, пользуются закрытыми машинами, кузова которых сделаны из добротной немецкой или французской стали. Издалека такую сталь автоматная пуля может и не пробить. А снайпер… Снайпер убьет любого, на выбор, одним выстрелом. Вот на случай особого задания в тылу противника Зюзин и брал Грудинина.

Догадка эта несколько ошеломила Матюхина, и он, чтобы проверить ее, стал выдумывать варианты поисков, в ходе которых снайпер мог бы стать хорошим помощником. Результаты решений поставленных перед самим собой задач с помощью Грудинина получались весьма обнадеживающими.

С этого времени Матюхин уже не думал ни о чем, кроме предстоящего выхода в тыл врага. После обеда, так и не уснув, он отпросился у Маракуши на передний край – не терпелось по-новому обдумать на местности все возможности перехода линии фронта.

Днем, как и обычно, передовая жила скрытно. В ближних кустарниках попискивали пичужки – ставшие на крыло весенние выводки пробовали свои голоса. Изредка глухо, лениво бухали одиночные артиллерийские выстрелы и, шелковисто шурша нагретым за день воздухом, в блеклом небе проплывали невидимые снаряды. Матюхин автоматически, на слух отмечал их калибр, прикидывая, где может стоять батарея и по какой цели она может бить.

К тому времени, как солнце стало багроветь и дневная жара сгустилась, стала тягучей и недвижимей, Матюхин добрался почти до широкой пологой лощины на правом фланге дивизии. Она шла от наших позиций в сторону противника, пересекала его оборону и растекалась широким низинным лугом.

Матюхин прилег в густой, уже одеревеневший бурьян и долго наблюдал за немецкой стороной в бинокль. Раза два там мелькали каски солдат, отбрасывающие длинные предзакатные тени. Когда он свыкся с обстановкой, то заметил хорошо замаскированные брустверы окопов.

Каковы проходы для разведчиков? Правда, можно выйти сюда ночью, но лучше бы скрытно выдвинуться вот в это время, приглядеться к местности и перед переходом линии фронта как следует послушать и понаблюдать.

Похоже, что овраг может сослужить добрую службу…

Матюхин повернулся в тыл и увидел, что над опушкой не такого уж далекого леса поднимается почему-то отдающий в оранжевость, даже в красноту, столб дыма.

«Странно. Его же не было… И почему он такой… рыжий? Впрочем, отсвет закатного солнца. Идиоты какие-то! Развели костер, а фриц как саданет…»

Матюхин представил себе, как наблюдатели противника докладывают сейчас на батарею о появившемся дыме от костра и как, может быть, ужинающий командир батареи лениво думает: «Дать огонька или не давать? Поберечь снаряды?»

Если он трусоват, этот вражеский комбат, он созвонится с командиром дивизиона, а тот свяжется с… Впрочем, у немцев, как и у нас, батареи имеют свои секторы. Командир дивизиона решит и сам.

Андрею доставляло истинное наслаждение думать за чужого артиллерийского офицера, решать конкретную боевую задачу – в душе он все еще оставался артиллеристом.

Дым все тянулся и тянулся вверх, к зеленеющему в золотистых подсветах предзакатья высокому небу, тянулся ровным, неколебимым столбом: стояла сушь и тишь. Потом на фоне этого оранжевого столба неторопливо пролетели вверх, как искорки от невидимого костра, три трассирующие пули.

«Нет, в самом деле идиоты – открыли стрельбу в тылу! – выругался про себя Андрей, и чужая недисциплинированность сбила творческое настроение. Думать не то что за чужих, а даже за своих разведчиков уже не захотелось. – Надо двигать домой. А то и ужин прозеваю».

Ползком, петляя меж бурьянов, он пробрался к кустарнику, а там, где согнувшись, перебежками, а где и в рост, выбрался в не наблюдаемый противником овражек. Это ничего, что пришлось поползать. Но если место действительно окажется удобным для перехода линии фронта, то пусть наблюдатели противника так и не засекут появление одиночного человека в этом районе. Одиночка всегда подозрителен. И зарождать подозрительность у врага Андрей, естественно, не хотел.

Уже в сумерках он пришел на хутор. Повар поставил перед ним котелок с уже перепревшим ужином и заговорщически шепнул:

– Вас туточки капитан шукав…

Наскоро перекусив, Матюхин пошел к командиру роты.

Маракуша встретил его на порожке избы, поднялся навстречу и, не дав доложить о прибытии, пошел к лесу.

– Догадываешься? – не оглядываясь, спросил Маракуша у шагающего чуть сзади Матюхина.

– Почти…

– Вообще-то еще ничего не решено, но… Ох, не положено такое говорить, да уж пусть будет как будет.

Младший лейтенант отметил что-то слишком уж доброжелательный тон своего командира и насторожился.

– Приезжало начальство, интересовалось боевой подготовкой и спросило, как мы готовы к выходу в тыл. Ну, что ответишь? Постоянная боеготовность, как говорится, основа нашей деятельности. Поинтересовалось тобой персонально. Как, дескать, ты: не хромаешь ли, не простудился и веселое ли у тебя настроение. Я ответил, что все как будто в порядке, только старые разведчики тебя еще не приняли. Слишком уж быстро ты вознесся. Начальство пошутило, что вот, дескать, есть возможность доказать, что в самый раз… И еще я понял, что тобой интересовались в штабе армии. Так вот, я хочу знать, как ты на это смотришь?

По необычному, шутливому настроению капитана Матюхин понял, что командир что-то скрывает, но что именно, Андрей, конечно, не знал и не мог знать. Но он чувствовал, все происходило не так, как говорит капитан.

Оно и на самом деле происходило не так.

В роту приехал не такой уж частый в ней гость – начальник разведотделения дивизии майор Зайцев, уже стареющий, рыхловатый, но подвижный и хитрый, а иногда излишне шумный человек. В душе он не очень верил в полезность выходов дивизионных разведчиков в тыл врага, не без основания считая, что такие выходы влекут слишком большие потери, а получаемые при этом сведения, порой очень важные, сплошь и рядом оказываются бесполезными для дивизии. Они годились для армии, даже для фронта, а командир дивизии не мог сам пользоваться раскрытыми тайнами врага – для этого у него чаще всего не хватало сил. Да и власти. Решал командарм.

Зайцев считал, что подчиненная ему разведка должна работать прежде всего на полки, на дивизию. Недолюбливая майора Лебедева за то, что тот слишком часто привлекает разведчиков к работе на армейский штаб, Зайцев отстранился от роты и пропадал в полковых разведывательных взводах, организовывал неплохую разведку в батальонах и крепко дружил с артиллеристами, у которых, как известно, была своя, не подчиненная Зайцеву разведка, работающая только на артиллерию.

После ранения майора Лебедева Зайцев сразу понял, что теперь ему в сторонку не отойти. Потому, как только полковник Петров поинтересовался здоровьем младшего лейтенанта Матюхина, Зайцев сразу же примчался в роту.

Что ему придется готовить группу для заброски в тыл врага, он уже не сомневался: общая обстановка явно того требовала. То, что посылать нужно именно Матюхина, Зайцев не колебался: во-первых, он не слишком любил тех из своих подчиненных, которые почему бы то ни было выдвигались без его помощи. А Матюхин выдвинулся именно таким образом. А раз так, значит, следует проверить его еще раз. Во-вторых, прошлая операция вывела из строя многих опытных офицеров, и Матюхин, пожалуй, мог «потянуть».

Но Зайцев не учел характера Маракуши. Как только он намекнул капитану, что предстоит операция, Маракуша брякнул:

– Группу поведу я.

Зайцев поморщился – только этого недоставало… В принципе, конечно, Маракуша поведет группу не хуже, а скорее лучше других: офицер он волевой, грамотный и опытный. Но в этом случае вся работа по подготовке группы и, главное, по дальнейшему слежению за ней, вся ответственность падала на Зайцева. Нет, он не боялся этой ответственности, не боялся любой, самой опасной работы: раз уж ты попал в разведку, этого не избежишь.

Майор смотрел дальше Маракуши. Фактически его подчиненные будут работать на армейскую разведку. А ему важно обеспечить разведданными командира дивизии. Разделиться надвое майор, конечно, не мог. В случае же, если в тыл врага уйдет Матюхин или какой-нибудь другой командир взвода, Маракуша останется на месте и, значит, и подготовку, и последующее слежение можно будет переложить на него, а самому заняться главным – полковой разведкой, наблюдением, поисками, подслушиванием, всем тем, что майор Зайцев почитал основным в своей деятельности.

– Знаешь, Маракуша, не спеши. На твой век войны хватит, – миролюбиво сказал майор.

– Мне надоело сидеть, когда…

– Перестань! – перебил его майор. – Майор Лебедев ранен, и, как ты понимаешь, группой придется заниматься мне. А я тебе запрещаю об этом думать… пока. Рота на две трети разбавлена пополнением – подготовь его как следует, а потом уж и думай. – Все, что сказал Зайцев, не вызывало сомнения, но именно тут, чтобы окончательно добить капитана, майор и схитрил: – Кроме того, полковник Петров прямо назвал мне Матюхина. Ему, видишь ли, там, – Зайцев показал пальцем в потолок избы, – верят. Разумеешь?

Он сделал свое дело, этот хитрющий майор. Маракуша еще проверял Матюхина как офицера. Боевая удача Андрея? Она единожды может быть у каждого. А разведка – это профессия. В разведке нужна постоянная удача. Ее нужно организовать, предусмотреть, ее нужно добиться, отвоевать, вырвать у врага. На такое способен не просто умный и удачливый человек, а профессионал. Стать профессионалом Матюхин просто еще не успел. Данные у него, конечно, имеются, но… Но спешить не следовало бы.

Конечно, в душе капитан понимал, что профессионалами не рождаются. И способных молодых ребят нужно и поощрять, и смелее продвигать по службе, а все-таки… все-таки не слишком уж решительно. Вот почему слова майора Зайцева вселили в душу Маракуши не слишком доброе отношение к Матюхину. И Матюхин это почувствовал, уловив в ходе внешне доброжелательного разговора.

– Что смотреть? – ответил Андрей капитану. – Приказа еще не было, а думать… думать я думал. Да и вы готовили.

– И что ж надумал?

– Полагаю, что брать взвод не следует. Три – пять человек вполне достаточно. Если это будет разведка… без диверсионных задач. Группу мысленно подобрал. Похоже, нашел и место перехода линии фронта.

В сущности, Матюхин сделал все, что собирался ему приказать Маракуша. Это и понравилось капитану и, из-за слов майора, насторожило: быстрый уж очень… Не самоуверенность ли это? Может, Андрей в душе считает, что, кроме него, в роте справиться с задачей больше некому?

Капитан испытующе взглянул на Андрея, и Матюхин неожиданно для себя признался:

– Группу подобрать-то подобрал, а… А в душе еще в ней не уверен.

– Это ж почему? Если подобрал…

– Понимаете, товарищ капитан, какое-то странное ко мне отношение… Как будто испытывают меня. Не ощущаю доверия… Вот и волнуюсь.

«Нет, он не загордился, – подумал капитан. – Говорит правду, просто думает о будущем».

Но вслух сказал:

– Не очень это… хорошо.

– По-моему, даже плохо. На задание нужно идти, когда и ты веришь подчиненным, и они тебе верят. Как, впрочем, и друг другу. А я этого полного доверия еще не замечаю.

– Пробовал свести отобранных в одну группу? Например, на занятиях. Поставить им особую задачу, походить с ними?

– Нет. Этого не делал.

– Почему?

– Если честно – так опасаюсь. Люди же заметят, что я кого-то выделяю, и подумают, что либо я готовлюсь к чему-то, а это излишние разговоры и в конечном счете хоть и не выдача, но намек на выдачу военной тайны, либо что я подбираю любимчиков и тренирую их особо.

«Прав, – решил капитан, – прав!»

– Но ведь рано или поздно придется собирать группу.

– Так ведь тогда будет конкретная задача. А сейчас только варианты. И изучение людей. Притирка.

– А кто при всех случаях пойдет с вами? Если придется, разумеется.

– Сутоцкий. Мы с ним уже ходили. И Грудинин.

– А почему Грудинин? – помрачнел Маракуша: он собирался откомандировать Грудинина в батальон. Делать снайперу в разведроте нечего.

– Во-первых, он мне нравится: старательный и своего дела не забывает. Во-вторых, он старше всех, а там… – Андрей махнул в сторону фронта, – там иногда нужен человек с житейским опытом. Не везде и не всегда возьмешь только выучкой. Там еще что-то нужно.

Матюхин не раскрыл, что же еще нужно в тылу врага, но Маракуша понял его. Есть в разведке что-то неуловимое, что отличает ее от остальных видов боевой деятельности. Нужен ей и обыкновенный житейский опыт. Очень нужен. Когда и какой? Никто не знает… Потому что разведка всегда творчество в самых различных, неповторимых обстоятельствах. И Маракуша согласно кивнул.

Они шли молча к опушке леса, вдоль слабо накатанной полевой дороги, поднимая сапогами уже невидимую, пахнущую увяданием знойную пыль, и слушали, как где-то справа, в поле, еще робко, словно примериваясь, покрикивают молодые перепела: «пить-пойдем».

Тут их догнал на «виллисе» подполковник из армейского смерша Каширин. Он легко соскочил с машины, ловко, но несколько небрежно ответил на приветствие младших офицеров и сразу же приступил к делу.

– Капитан, вы участвовали в прочесывании леса, где ранили Лебедева. Что вы заметили необычного?

– Если бы заметил, принял бы меры или доложил, – пожал плечами Маракуша: он недолюбливал смершевцев.

– Это понятно. Но знаете, как иногда бывает: вначале, в горячке, замеченному не придаешь значения, потом оно как бы всплывает в памяти – мелкое, незначительное, даже непонятное, но чем-то примечательное. Такого не обнаружилось?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Жаль. А вы, товарищ младший лейтенант, ничего не заметили?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Опять жаль. И еще. Ваши люди несут службу на передовой. Сами вы там бываете. В тот день или сегодня ничего примечательного не обнаружили? Например, дыма?

– Я видел дым, товарищ подполковник.

– Где? Когда?

Матюхин рассказал обо всем замеченном.

– Вы можете точно определить, в каком месте поднимался дым? – Каширин протянул карту, и они подошли к машине. Шофер услужливо включил прикрытые коробками фары.

– Вот отсюда, товарищ подполковник, – уверенно указал точку на карте Андрей.

– Почему вы говорите так определенно?

– Видите ли, я смотрел на него несколько раз, а когда кто-то еще и выстрелил трассирующими как бы вдоль дыма, то еще подумал, что люди без дела совсем разболтались и за это могут поплатиться.

– То есть как это – поплатиться?

– Ведь противник тоже видел этот дым. Он мог подумать, что это просто случайный костер. А вот если на фоне дыма прошли трассы пуль, он обязательно поймет, что возле этого костра есть и люди. А что стоит артиллерийскому разведчику передать данные на батарею? Минутное дело! И могли бы накрыть артогнем.

Смуглый Каширии потемнел, и глаза у него стали совсем темными, сосредоточенными.

– Вы уверены, что видели трассы? И вам не показалось, что дым… несколько необычный?

– Трассы я видел точно, а цвет дыма… отдавал в оранжеватость. Но я смотрел на него часа два с половиной тому назад, солнце уже перевалило в закат, и потому мне могло показаться, что дым странный.

– Вы доложили кому-нибудь о своих наблюдениях?

– Никак нет.

– Почему?

– Во-первых, еще не успел – только что пришел с передовой, а во-вторых, честно говоря, не придал особого значения.

Каширин опять уточнил точку предполагаемого костра, попрощался и уехал.

– Закрутились, – усмехнулся Маракуша. – Когда припекло, так и разведчиков вспомнили. Ну ладно, Матюхин, иди отдыхай, о нашем разговоре, естественно, молчок, но сам думай. Чует мое сердце – скоро пойдем.

Отдыхать младшему лейтенанту Матюхину не пришлось. На рассвете его разбудил дежурный и передал приказ: взять двух – трех бойцов и прибыть в штаб армии.

– Капитан знает? – спросил он у дежурного. – А он и приказал. А сам поехал в дивизию.

Кого взять? Может быть, сразу и на задание? Может, решили забросить воздухом?

– Сутоцкого, Грудинина и Шарафутдинова – ко мне в полном боевом.

Пока Андрей одевался, осматривал оружие, он заставил себя обдумать свой поступок – почему он сразу, спросонья решил взять с собой еще и Шарафутдинова? Ведь до этого он никогда не думал о нем. Гафур Шарафутдинов, небольшого, даже маленького росточка, тонкий в талии, почти подросток, пришел с последним пополнением. Его темно-карие, по-татарски твердые взглядом глаза всегда казались Андрею веселыми и чуть лукавыми, словно Гафур знал о каждом что-то смешное, но не спешил об этом рассказывать. Ловкий, стремительный, в рукопашных схватках он проскальзывал между рук товарищей и умел всегда очутиться сзади нападавшего.

– Как пескарь, – говорили о нем. – Скользкий и колючий. Было в этом пареньке что-то очень привлекательное. Но ведь не это же заставило Андрея сразу же подумать о нем. И только одевшись и как следует обдумав, Андрей вспомнил одно из главных достоинств Шарафутдинова – он великолепно говорил по-немецки; потому что жил в районе немецких колоний и учился в школе, где преподавание велось на немецком языке.

На заре вчетвером они уселись в присланную за ними машину и уехали в штаб армии.

Шофер, как это ни удивительно, привез их не в разведку, а в контрразведку. Загнав машину во двор, он пошел доложить начальству, а когда вернулся, коротко сообщил:

– Приказано ждать.

Разведчики уселись на росную траву у сараюшки, привалились к бревнам и закурили.

На правах старого товарища Сутоцкий шепотом спросил у Матюхина:

– На задание?

Андрей пожал плечами – он и сам еще ничего не понимал. Николай Сутоцкий несколько пренебрежительно осмотрел Грудинина и Шарафутдинова и опять прошептал:

– Этих двух по приказу или ты выбирал?

– Я…

– Ну-ну… – усмехнулся Сутоцкий.

– Чем они тебе не нравятся?

– Салаги.

– Ты тоже был салагой.

– Так то когда было!.. Да и Гафур… жидковат.

– А Грудинин староват, – иронически продолжил Андрей.

– И это точно.

– А вдвоем – неплохая пара. В самый раз.

Сутоцкий обиженно примолк и прошептал:

– Тебя и раньше не переспоришь, а теперь – начальство…

Выкатилось оранжевое, веселое солнце, пахнуло теплом, и потянуло в дрему. Матюхина разбудили часов в девять. Разведчики уютно спали, прижавшись друг к другу. Рослый краснолицый сержант в отлично пригнанном обмундировании смотрел на них снисходительно, как взрослый на разомлевших детей, и, не глядя в глаза Матюхину, сообщил:

– Приказано прибыть к подполковнику Каширину. Только вам.

Младший лейтенант нагнулся, чтобы разбудить Сутоцкого, но сержант покровительственно заметил:

– Пусть спят. Предупредим шоферов, они им и скажут.

По огородам, тропкой прошли к соседней избе. Часовой тщательно проверил удостоверение личности Матюхина, сверился с какой-то бумажкой и только после этого пропустил в сени.

«Порядочки…» – не без одобрения подумал Матюхин.

В просторной, хмуро-чистенькой горнице сидели трое. За столом подполковник Каширин и какой-то белесый младший лейтенант, а на табуретке перед ними – солдат в маскировочных брюках и грязной гимнастерке. Солдат осторожно придерживал укутанную чистыми бинтами руку, из них чужими выглядывали пальцы – толстые, набухшие.

– Садитесь, – кивнул Каширин и, когда Матюхин уселся у стола перед солдатом на табуретке, усмехнулся: – Знакомьтесь – немецкий шпион. Из тех, кто ранил Лебедева.

Первый раз в жизни Матюхин видел живого, всамделишного шпиона и потому смотрел на раненого с острым и в чем-то болезненным интересом. Кто он? Как попал сюда? На чем провалился? Как дошел до жизни такой? И этот последний вопрос подсказал Андрею, что он сразу, сам того не сознавая, признал в шпионе русского.

Круглое лицо, нос картошкой, глубоко сидящие светлые глаза и темно-русый ежик стриженых волос – все могло встречаться и у других народов, но было и еще нечто неуловимое, но привычное, что сразу подсказывало – это русский. И Андрей быстро уловил это «что-то».

Руки. Тяжелые руки с крепкими толстыми пальцами и обломанными ногтями. На больших пальцах ногти покоробились, по ним прошли трещины. Вот эти тяжелые рабочие руки в сочетании со скорбным, нетаящимся взглядом светлых маленьких глаз и заставили Андрея определить национальность человека.

Руки лежали устало, покойно, и даже когда человек покачивал раненую руку, он делал это деликатно, стараясь, чтобы кто-нибудь не заметил ни его боли, ни его движения. А в глазах у него не было ни страха, ни ненависти, ни даже раскаяния. Была скорбь. Видно, он знал, что его ждет, и внутренне не противился этому, потому что в душе своей понимал – иного он не заслужил.

– Так вот, товарищ младший лейтенант. Я вызвал вас с людьми в надежде, что вы вместе с нашими ребятами поможете прочесать то место, где вы видели дым. Но все обошлось без вас. Немецкие разведчики напоролись на нашу засаду. Одного из них убили, двух ранили. Этот не сопротивлялся. Второй ранен тяжелее, и говорить ему трудно. Состав странный: немец – он убит, какой-то прибалт – и на русском и на немецком говорит с акцентом, – и вот русский. Из пленных. Поговорите с ним – есть кое-что интересное в тактике, – Каширин обратился к человеку на табуретке: – Суторов! Говорить все!

Шпион кивнул и оглядел Матюхина.

В таком положении Матюхин еще никогда не бывал и не знал, с чего начать и как начать. Суторов глазами показал на руку Андрея – на ней птичьей лапкой вырисовывались шрамы от зубов немецкой овчарки: после первого побега из лагеря Андрея травили собаками, и он, защищаясь, подставлял им руку.

– Овчарки?

Андрей сразу понял его и кивнул.

Суторов трудно вздохнул и отвел глаза.

– Ты, выходит, выбрался… – Он перевел дыхание и в упор посмотрел на Матюхина. – А я вот сдал…

– Что ж так?

– Меня в родных местах взяли… Жена ходила по лагерям… Все меня искала. Нашла… Узнали, что у меня пятеро… Ну вот и сказали: не пойдешь, всех твоих повесим… А что сделаешь?.. Пошел.

– Почему уже здесь не перешел?

– А дети-то там… Не дошли наши-то… еще.

Во рту почему-то пересохло, и Андрей положительно не знал, как себя вести и что говорить. Перед ним сидел враг. Настоящий, не выдуманный, а врага этого Андрей жалел и не мог его судить. Внутренним, трудным судом, безжалостным и справедливым. Потому и спросил невпопад:

– Ну и что ж… теперь?

Неожиданно Суторов усмехнулся, смело и даже озорно, будто собирался сообщить забавную историю.

– А что ж теперь?.. Теперь шлепнут.

И потому, что Андрей и сам, подспудно, даже жалея, понимал, что такого шлепнут, но признаться в этом не мог даже самому себе, слова врага резанули его и начисто выбили все остатки самообладания. А Суторов вдруг сник и глухо сообщил:

– И нельзя иначе. Потому что если там узнают, что я сдался, моих повесят. У них это быстро делается.

– Но ты ж не сопротивлялся…

– Ну и что? Узнают – еще хуже… для моих. Тут не провернешься… Нет…

Страшен был этот самому себе вынесенный и самим собой утвержденный смертный приговор, и говорить уже не хотелось: смерть даже на фронте – она и есть смерть…

Но то, что человек этот хотел собственной смерти, потому что эта смерть могла защитить и спасти его пятерых детей – русских детей! – поразила Матюхина. Отцовскую логику он не понимал и, еще не зная, как поступить, что подумать, все-таки внутренне согласился с ней. Да, ради детей можно и должно пойти на смерть. Но в то же время по своим внутренним законам он восставал претив такой логики Выходило, что, спасая своих детей, защищая свой дом, Суторов сознательно пошел против тысяч таких же детей и таких домов.

Растерянность стала исчезать, вернулось самообладание.

Суторов сразу, без перехода, принял смену и настроения, и темы.

– А нас не перебрасывали. Нас оставили.

– Как оставили?

– Когда… красные перешли в наступление, нам приказали остаться, пропустить фронт, а потом разведать, что нужно, и вернуться.

– А что нужно?

– Всего я не знаю. Я ведь в прикрытии шел. Главный Вальтер, а его заместитель – Франц. Они решали. Я выполнял.

– Слушай, Суторов, в разведке так не бывает. В разведке каждый должен…

– Что должен – я знаю. Но только это у… красных. Там по-другому. Понял? Вот. А хоронились мы в лесу. Закопались в землю, под дернину, вверху через пень вентиляцию сделали. Скажу честно – замаскировались отлично. Над нами… по нас пройдешь – и не заметишь. Отсиделись – и вышли.

Всю мудрость этого решения Матюхин оценил сразу, но уточнять детали не стал: прием хорош, когда войска отступают. В начале войны и наши так делали, а сейчас, у войны на переломе, он пригоден только для противника.

– А как вели разведку?

– В основном наблюдением. Использовали высокие деревья. Заберешься и целый день, как скворец, сидишь.

Все правильно. Если это же делал Андрей, то почему же не сделать то же самое противнику?

– Не засекали?

– Кто? Люди ж чаще под ноги смотрят, чем до горы. Да и маскировка хорошая. – Суторов помолчал и обиженно спросил: – А чего ж не интересуетесь, по каким признакам разведывали резервы?

– С деревьев? И так ясно – дымки кухонь, движение на подходах, новые дороги, полевые занятия, линии связи… Ну и так далее… Но, думается, этим вы не ограничивались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.