Михаил Бейлькин
Секс в кино и литературе

Вступление

Прочесть хорошую книгу, посмотреть отличный фильм, а потом, не торопясь и вникая во все тонкости, поговорить о них – большая радость для книголюбов и любителей кино. Участие сексолога придаёт такому разговору психотерапевтический характер, наделяя его профилактическим и даже лечебным эффектом. Удовольствие дополняется пользой.

Несколько лет назад с моим участием записали телепередачу, посвящённую фильму Андрея Тарковского “Солярис”. Накануне её выхода в эфир в Челябинск приехала знакомая журналистка, работающая на московском телевидении. Её заслуженно считают знатоком мирового кинематографа и, в особенности, творчества Тарковского. “Уж её-то предстоящая передача заинтересует наверняка!” – решил я. Однако известие о ней было встречено с обескуражившей сдержанностью:

– Как странно, что вы надумали искать в “Солярисе” сексуальные проблемы! – пропела журналистка в телефон. – Конечно же, в фильме нашлось место и для них, но не это главное. Тарковский выше секса, он – прежде всего философ. – В тоне моей собеседницы угадывалась снобистская уверенность в том, что я взялся не за своё дело. – Впрочем, – продолжала она, – у священника Александра Меня была публикация с богословской трактовкой “Соляриса”. Почему бы, в конце концов, и сексологам не проявить свой интерес к этому шедевру кино?! Что ж, спасибо за приглашение. Я посмотрю вашу работу.

После передачи голос знакомой заметно потеплел. Она нашла анализ фильма интересным и попросила видеозапись для повторного просмотра. То, что последовало за этим, стало полной неожиданностью: она обратилась ко мне за врачебной помощью, посвятив в нешуточные сложности своей половой жизни.

Её прежнее асексуальное восприятие фильма было явлением далеко не случайным: годами из сознания моей знакомой вытеснялось всё, что могло бы напомнить ей о неполадках в психосексуальной сфере. Телевизионная передача, обнажив эротическую подоплёку “Соляриса”, сыграла для неё роль магического ключа. Психологическое сопротивление было преодолено, и она осознала необходимость своего лечения.

Свойствами ключа и одновременно зеркала сексолог наделяет даже порнографию, которой сейчас наводнён Интернет. Профессиональный анализ, сделанный врачом, нейтрализует её эмоционально, лишая способности вызывать эротическое возбуждение. Зато при этом стимулируются другие интересы, включая исследовательский. Читатели обнаруживают, что фантазии автора порнотекстов имеют невротическую природу. Главное же – проясняется подоплёка воздействия порнографии на них самих. В процессе такого узнавания представители сексуального большинства часто убеждаются в незрелости своей половой психологии. Её признаки – эгоизм и агрессивность, склонность к промискуитету, неспособность любить. Всё это приводит к развитию половых расстройств. Геи же могут распознать собственную интернализованную (усвоенную извне) гомофобию. Суть её в том, что человек, уверенный в том, что он гордится своей сексуальной нестандартностью, на деле неосознанно презирает и себя, и себе подобных. Этот невроз тормозит психосексуальное созревание гомосексуалов (вне зависимости от их возраста), обрекает их на нелепые и навязчивые формы полового поведения, на частую и беспорядочную смену партнёров.

Что мешает любить? Этот вопрос ставит в тупик многих. Все хотят любить и быть любимыми. Люди обычно не сомневаются в том, что уж они-то вполне достигли психосексуальной зрелости и потому счастье большого взаимного чувства придёт к ним с минуты на минуту. Дело лишь в удачном стечении обстоятельств. Любовь, по их мнению, – лотерея. Всё зависит от встречи с человеком, самой судьбой предназначенным для каждого из них. Пушкинская Татьяна уверяет Онегина:

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан Богом…

В таком подходе, казалось бы, есть определённый резон; ведь способность к любви – врождённое качество человека, продукт бесконечно долгой эволюции вида Homo sapiens. Хотя отношения Татьяны Лариной с её избранником сложились несчастливо, она-то полюбила его по-настоящему. Но беда в том, что, в отличие от неё, самое человечное чувство – любовь – многим попросту недоступно. Их врождённая способность так и не реализуется на протяжении всей жизни. Радужные ожидания любви сменяются скептицизмом и даже отчаяньем. Подобно героине стихов Шарля Бодлера, люди с горечью начинают думать, что в нынешнем “продажном мире” настоящее чувство невозможно:

И нет совсем любви! Есть звук красивый, слово!

Есть бессердечия гранит!

Дело, однако, не только и не столько в ущербности всего мира, сколько в них самих.

Вопрос о том, какие механизмы блокируют врождённую способность любить и как им можно противостоять – сквозная тема книги, объединяющая все главы воедино. Анализ фильмов и литературных произведений (включая фантастику) проводится, прежде всего, с этой целью. Что же касается читателей, то, подобно моей знакомой, посмотревшей передачу о Тарковском, многие из них по мере чтения обнаружат у себя психосексуальные неполадки. Но одновременно они получат и реальную помощь в их преодолении.

Вторая тема, не уступающая по важности первой и тесно переплетающаяся с ней, – сексуальные девиации и половые извращения.

В книге обсуждаются такие беды, как педофилия и садомазохизм. Это тем более необходимо, поскольку люди, страдающие парафилиями (половыми извращениями), боятся встреч с сексологом и избегают их. Между тем, именно они нуждаются во врачебной консультации, хотя бы заочно с помощью книги или Интернета, в первую очередь.

Подобающее место в книге отводится печалям и радостям людей нетрадиционной сексуальной ориентации. Запреты прежних времён делали недоступными для российских читателей и зрителей шедевры литературы и кинематографа, посвящённые этой теме. Между тем, Запад в середине ХХ века пережил пору сексуальной оттепели. Многие деятели искусства с необычайной искренностью открыли миру свои сокровенные тайны. Кто-то считает их признания важными и ценными как для отдельных людей, так и для общества в целом. Кто-то, напротив, видит в них призыв к разврату, попытку “моральных уродов и извращенцев” обелить себя в глазах “нормальных” обывателей.

Возникает почти библейский вопрос: “Что есть истинная норма в сексе?”

Ссылки на естественность или неестественность тех или иных форм полового поведения обычно не выдерживают критики. Если, скажем, однополая активность наблюдается почти у всех видов животных, то можно ли говорить о её неестественности у человека? Неубедительно и мнение А. М. Свядоща (1974), считавшего критерием нормы в половых взаимоотношениях людей фактор размножения.

“Понятие сексуального поведения, укладывающегося в границы нормы, является более широким, чем понятие типичного сексуального поведения”, – предупреждает знаменитый польский сексолог Казимеж Имелинский (1986).

В качестве критерия нормы логичнее принять всё ту же человеческую способность любить, неизвестную в животном мире. Атрибутами любви, то есть качествами, присущими лишь ей, являются избирательность и альтруизм. Именно они лежат в основе половой доминанты влюблённого: он испытывает радость, поступаясь собственными интересами ради любимого человека, затмевающего в его глазах все иные возможные объекты влечения.

Такой подход позволяет провести чёткую грань между девиацией(латинское de – “от” и via – “дорога”) как отклонением от стандартного типаполового влечения и поведения,и половыми извращениями – перверсиями или парафилиями (греческое para – “около, рядом” и philia – “любовь, влечение”). Лицам с девиациями, например, гомосексуалам, если они не отягощены невротическим развитием, любовь доступна. Тем же, кто страдает парафилией, – нет. В быту их иногда именуют “сексуальными маньяками”. Такому субъекту присуща труднопреодолимая тяга к нелепым или преступным сексуальным эксцессам, ущемляющим достоинство людей, а нередко угрожающим их здоровью и жизни; чувство дискомфорта вне подготовки и реализации подобных эксцессов; их повторяемость, серийность. Забегая вперёд, скажем, что грань между девиациями и перверсиями не абсолютна: порой возможно своеобразное “озлакочествление” девиации, осложнённой невротическим развитием, её переход в парафилию.

Психологический анализ произведений, посвящённых нестандартному сексу, всегда вызывал живой интерес у любителей литературы и искусства. Разговор о девиациях обычно порождает вопрос, не являются ли они той творческой силой, что движет художником? Если да, то этично ли касаться подобных тем? С одной стороны, анализ половых отклонений того или иного гения – часто самый надёжный ключ к пониманию глубин его творчества. Вместе с тем, непозволительно “заглядывать в постель” к человеку, который не желает обсуждать свои интимные чувства с посторонними. Со временем, однако, многое утратило покров тайны, став общеизвестным фактом. Кое-кто из знаменитостей, не слишком афишируя свою принадлежность к сексуальному меньшинству, не очень-то её и скрывал, считая её важной составной частью своего внутреннего мира. В каждом случае уместен свой подход; о чём-то можно говорить открыто, а иные сюжеты обсуждению не подлежат. Во всяком случае, интимная жизнь писателей и режиссёров – не главная тема книги. Гораздо важнее их мысли о проблемах и чувствах людей, любящих иначе, чем это свойственно большинству.

Сексолог, вооружённый профессиональными приёмами, способен разглядеть за вымыслом художника то, что ускользает от внимания даже самых проницательных и искушённых читателей или зрителей. Комментарии врача делают их эмоции и переживания, до того неосознанные, яснее и понятнее, а потому глубже и полнее. Подобные публикации служат для профилактики и терапии сексуальных неврозов. Поскольку речь идёт о чтении книг, этот способ лечения получил название библиотерапии.

Исходя из профилактического и лечебного потенциала предлагаемой публикации, она была размещена в Интернете. При этом я предлагал присылать на мой сайт критические замечания в её адрес, а также подсказки по поводу произведений искусства, интересных в плане психосексуального анализа. Кроме того, я призывал обмениваться личными наблюдениями из области половых взаимоотношений. Интересные сообщения планировалось публиковать, сопровождая их комментариями врача. Это было бы полезным для всех, в первую очередь, для самих корреспондентов.

Переписка с читателями, которая продолжается вот уже несколько лет, показала ошибочность большинства моих расчётов и ожиданий. Книга вызвала немалый интерес; количество посещений сайта достигает 700 – 1000 в месяц. Корреспонденция также оказалась обильной. Но выяснилось, что читателей волнуют, в первую очередь, их собственные сексуальные расстройства. Они спрашивают, как увеличить время половой близости, усилить эрекцию, сделать возможной близость с партнёром другого пола при слабом гетеросексуальном потенциале и т. д. Всё это заставило меня дополнить книгу главой, не имеющей отношения к искусству (и потому названную “дополнительной”!), зато усиливающей её психотерапевтический потенциал. В ней речь идёт об аутогенной тренировке, тантризме, о приёмах нейролингвистического программирования (НЛП); предлагаются упражнения, стабилизирующие сексуальность. Собственно, эта последняя глава – большая цитата из моей же книги “Секреты интимной жизни. Знание. Здоровье. Мастерство” (2001).

Надеюсь, что в целом публикация получилась занимательной и полезной.

Александра Рябкова, Марка Пашкова, Сергея Шевякова, Александра Манойлова, моих друзей и сотрудников прошу принять мою глубокую признательность за помощь в работе над книгой.

Буду благодарен читателям за высказанные критические замечания и предложения; постараюсь использовать их в последующих изданиях.

Глава I
Красная Шапочка и Серый Волк

Ты так играла эту роль!

Я забывал, что сам – суфлёр!

Леонид Пастернак

Что в имени тебе моём?

Александр Пушкин

Начало странной сказки

В 1976 году на экраны мира вышел фильм итальянского режиссёра Бернардо Бертолуччи “Последнее танго в Париже”. Ещё до начала съёмок к нему стали относиться с опаской и даже с осуждением. Поначалу главная роль была предложена актёру Трентеньяну, с которым режиссёр давно сотрудничал. Осторожный француз отказался сниматься. Его отпугнула откровенная эротика сценария. Думается, от этого отказа зрители только выиграли: трудно представить, что кто-либо справился бы с ролью главного героя блистательней, чем Марлон Брандо. Сыграв своего соотечественника Пола (Поля, на французский лад), американец в очередной раз продемонстрировал миру свой талант великого актёра. Да и красавица Мария Шнайдер, его партнёрша, бесподобна в роли Жанны. О фильме шумно заговорили. Газеты писали: “Эта история опрокидывает все сложившиеся представления о любви”. Но никому из его создателей и участников так и не присудили честно заслуженных наград и призов: всё в нём шокирует кинокритиков и бюрократов от кинематографа! Его расценили как пропаганду перехлёстов и перегибов сексуальной революции, пик которой пришёлся на конец шестидесятых годов ХХ века.

Прошли десятилетия. Эротика “Последнего танго”, когда-то казавшаяся безумно смелой, сейчас мало кого шокирует. Зрителя не смущают даже киноленты, без стеснения демонстрирующие гениталии совокупляющихся актёров. На их фоне фильм Бертолуччи выглядит куда как скромно. Между тем, именно он волнует гораздо сильнее, чем фильмы, граничащие с порнографией. Счастливых исключений из этого правила очень немного – “Империя чувств” Нагисы Осимы, “Калигула” Тинто Брасса. Что же касается “Последнего танго в Париже”, то психологические, сексуальные, художественные и философские проблемы поставлены им так остро и талантливо, что фильм навечно вошёл в историю мирового кинематографа.

Пересказ киноленты – задача неблагодарная. Буквальное воспроизведение сценария показалось бы всем занятием скучным и затянутым. Но диалоги, помогающие понять суть фильма, цитируются по возможности дословно. Расчёт строится на том, что люди, уже посмотревшие “Последнее танго”, с удовольствием припомнят эпизоды, о которых идёт речь. А читатели, до сих пор не видевшие фильма, заинтересовавшись его сюжетом и анализом, поскорее наверстают упущенное.

Париж начала семидесятых годов. Зимняя погода напоминает русскую осень: солнечно, но свежо; парижане выходят в город в демисезонных пальто. В пролёте ажурного моста, переброшенного через Сену, проложена линия метро. Поль идёт вдоль набережной. Под грохот проходящего сверху поезда он вдруг останавливается и, обхватив руками голову, кричит, глядя куда-то в небо: “Проклятье!” Люди его не слышат, и он, погружённый в своё отчаянье, никого не замечает. Всклокоченные волосы, расстёгнутое светло-коричневое пальто, под которым нет ни шарфа, ни пиджака, ни сорочки, но зато видна майка – всё это придаёт ему вид человека опустившегося или переставшего следить за собой. Поль измучен и опустошён, и всё же c первого взгляда в нём заметна его незаурядность. Контрастное сочетание силы и драматичной отрешённости привлекло внимание девушки, идущей ему навстречу. Она обернулась, с интересом глядя вслед необычному прохожему.

Жанна очень молода; по временам ей не дашь и шестнадцати, хотя ей уже исполнилось двадцать лет. В ней легко угадывается ребёнок, ни на миг не прекращающий играть. В момент своего появления на экране она изображает светскую даму в модном замшевом пальто-макси с шалевым воротником и широкими манжетами из пушистого меха. К фетровой шляпе приколот букетик цветов. На лице старательно удерживается выражение солидности. Оно разом улетучилось, когда Жанна, повстречав уборщика, подметающего улицу, резво перепрыгнула через его метлу. Похоже, она не прочь попрыгать со скакалкой, поиграть в классики, и, вообще, увлечься любой игрой.

На улице Жюля Верна девушка с детским любопытством загляделась на старинный дом, опоясанный балконами. Прочитав приклеенное объявление о сдаче внаём квартиры, она вошла в здание и обратилась к консьержке, сидящей в застеклённой будке. Подчёркнутая независимость и нарочитая солидность Жанны не обманули мулатку, подавшую ей ключ от сдаваемой квартиры. Консьержка с видимым удовольствием задержала в ладони её руку и, не обращая внимания на возмущение девушки, весело засмеялась: “Какая же вы ещё молоденькая и хорошенькая!”

И вот Жанна, открыв старинную дверь тёмного дерева, шагнула в таинственный полумрак огромной квартиры. Она подняла одну из тяжёлых штор, занавешивающих окна, и испуганно вскрикнула: скорчившись, у стены сидел на радиаторе тот самый человек в светло-коричневом пальто, которого она недавно видела на улице.

– Как вы сюда попали? – спросила поражённая Жанна.

– Через двери, – глухо и завораживающе, в типичной для Брандо манере, ответил незнакомец. – Я вошёл сюда до вас.

Они перебросились парой коротких фраз о намерениях снять квартиру. Зазвенел телефон: на полу в разных концах квартиры стояли два аппарата.

– Мне подойти? – спросила Жанна и, не дождавшись ответа, совершила странный и по-детски непосредственный поступок. Не снимая пальто и не закрыв за собой дверь в комнату с ванной и туалетом, девушка опустилась на сидение унитаза и помочилась. После этого она подошла к одному из телефонов, и, усевшись на пол, молча приложила трубку к уху. Мужчина, не дав отбоя по своему аппарату и не говоря ни слова, подошёл к Жанне сзади. Та испуганно вскочила. Он запер двери квартиры на ключ; его лицо, словно осветившись изнутри, показалось девушке странно манящим, почти колдовским. Поль небрежно швырнул на пол шляпу, снятую с её головы, поднял Жанну и легко понёс к одному из зашторенных окон. Прислонив её к стене, он властным движением руки спустил с неё колготки. Всё также молча, мужчина расстегнул молнию брюк и жёсткими, резкими толчками начал половой акт. Поцелуев не было: лишь Жанна потыкалась губами в колючую щетину своего внезапного любовника. Руками она держалась за его шею. Её ноги в высоких кожаных сапожках обхватили ягодицы мужчины, обтянутые пальто из верблюжьей шерсти.

Он глухо рычал, она вскрикивала при сильных толчках. Оба упали на пол, где закончили свою странную близость. Жанна откатилась в сторону, через замшу и мех пальто зажимая рукой промежность. Кого она изображала в этот момент – шлюху или зверька, раненого хищником? Поль лежал, уткнувшись лицом в пол. Он глухо стонал и казался таким же отрешённым и погружённым в отчаянье, как и прежде, когда шёл по набережной Сены.

Из дома уходили молча. Жанна не вернула консьержке ключ. Поль сорвал со стены объявление о сдаче квартиры внаём.

Жанна спешила на встречу со своим женихом Томом. Поль возвращался к себе домой в атмосферу горя и отчаянья. Накануне его жена покончила с собой, искромсав свои вены и артерии опасной бритвой. Крови на стенах ванной комнаты было так много, что полицейские заподозрили жестокое убийство.

Поль и его жена

Роза, покойная жена Поля, лежала в гробу, утопая в цветах и траурных украшениях. Об этом позаботилась её мать, приехавшая на похороны. Она привезла с собой чемодан, набитый похоронными принадлежностями. Тёща Поля горевала по своей умершей дочери и, в то же время, гордилась, что не упустила ни одной мелочи, нужной в печальной церемонии.

Поля коробила косметика, густо наложенная на лицо покойной. Он морщился от смеси аромата цветов и медицинских запахов, оставшихся после анатомического вскрытия тела и его бальзамирования.

Вдовец и слышать не желал о религиозном ритуале на предстоящих похоронах:

– Священникам здесь делать нечего,– твёрдо заявил он тёще.– Роза была неверующей.

– Ей отпустят грехи! – зарыдала тёща. – Мы закажем мессу. Этого хочет её отец. Он с горя слёг и не смог приехать на похороны. Знаете, что он сказал? “Моя дочурка всегда была счастлива. Что они с ней сделали? Почему она покончила с собой?”

– Церковь не хоронит самоубийц. А почему она покончила с собой, этого я не знаю и, наверное, не узнаю никогда!

Из глаз тёщи катились слёзы. Приехав, она первым делом перерыла все вещи покойной. На вопрос зятя, что она ищет, женщина, плача, ответила:

– Сама не знаю… Может, найдётся хоть какое-то объяснение, какая-нибудь записка…

Поль был женат уже пять лет. В последний год до этого он жил на Таити, где выучил французский, не избавившись, впрочем, от американского акцента. Приехав на пару дней в Париж, он остановился в маленьком отеле, принадлежащем Розе, да так и остался в нём жить, став парижанином и её мужем.

Поль был уверен в том, что их брак прочен. Между тем, в последний год их супружества Роза завела себе любовника из числа постоянных жильцов отеля. Поль и не подумал выяснять мотивы столь свободного поведения жены. У него были свои взгляды на независимость каждого из супругов. Но теперь он принял приглашение Мориса, её любовника, и зашёл к нему в гости. Им руководила лишь одна мысль: может быть, это посещение прольёт свет на мотивы суицида Розы. Поля поразило, что его соперник носил точно такой же домашний халат, что и он сам, держал у себя тот же коньяк. Всё это были подарки Розы. Она, похоже, пыталась хотя бы внешне уподобить любовника супругу.

Морис показался Полю самоуверенной посредственностью. Между прочим, он рассказал странную историю. Однажды Роза, ломая ногти, принялась исступлённо царапать обои, которыми были обклеены стены его комнаты. У самого потолка Поль увидел большое белое пятно с содранными обоями и покарябанной штукатуркой. В этом поступке Розы угадывалось её отчаянье, и отчасти – неосознанное желание сделать жилище Мориса похожим на то, в котором жили они с мужем. Их комната была покрыта побелкой.

Оставшись ночью наедине с гробом покойной, Поль горько оплакивал её, перемежая слова любви с площадной бранью:

– В гриме ты выглядишь шлюхой. Всё дешёвка, всё фальшь! Фальшивая Офелия, вот ты кто! Муж, проживи он со своей женой хоть двести поганых лет, всё равно не знает её. Можно познать вселенную, но так и не понять, кем ты была. И ради чего всё это: бритва и горячая ванна?! Сука ты! Ты попадёшь в ад, потому что всё время лгала мне! А я тебе верил. Что б тебя чёрт побрал, свинья, лгунья проклятая! – сквозь слёзы упрекал он покойную. – Роза, прости меня, не могу я, не могу этого перенести! Господи, как же я раньше не догадался обо всём?! Я ничего не знал. И сейчас не понимаю, зачем ты это сделала?!

Внизу у запертой гостиничной двери послышался какой-то шум.

– Эй, есть там кто-нибудь? Просыпайтесь, открывайте!

В отель ломилась немолодая проститутка; рядом с ней переминался с ноги на ногу мужчина лет тридцати.

– Мне нужна комната! Всего на полчаса, – требовала проститутка у Поля. – Позовите хозяйку, она всегда меня выручает. Мы с Розой давние подруги.

Этот довод убедил Поля. Он распахнул двери, но её спутник уже успел ретироваться.

– Ну вот что ты наделал! Но он ещё не успел далеко уйти; догони и верни его! – приказала проститутка.

Поль послушно бросился вдогонку за сбежавшим ухажёром.

– Вы же сами видите, какая она отвратная! – взмолился настигнутый беглец. Хмель у него прошел, и возобладало критическое отношение к объекту угасшей похоти.

– Иди за мной, скотина! Возвращайся к ней, – орал Поль, с размаху швыряя беднягу об стену какого-то здания. – Педик!

Отпустив, наконец, мужчину восвояси, Поль вернулся в свою комнату и в отчаянии зарыдал.

Жанна и Том: игра в кино

Покинув дом на улице Жюля Верна, Жанна отправилась на вокзал встречать своего жениха. По сравнению с сорокапятилетним Полем, Том выглядит совсем ещё мальчишкой. Он некрасив, длиннонос, низкоросл. Его глаза горят фанатичным огнём: Поль бредит кинематографом. Он поклонник режиссёра Годара и рьяный приверженец “Новой Волны”. Это направление ставило своей целью сблизить художественные ленты с документальными, стремясь обнажить в них “правду жизни”.

Приехав в Сан-Лазар, Жанна тут же угодила в ловушку: несколько юношей, помощников Тома, незаметно снимали на киноплёнку её прибытие на вокзал, поцелуй молодых людей при встрече, их последующий разговор. В конце концов, она заметила работу съёмочной группы и возмущённо назвала Тома подлецом. Тот не смутился. Он гордо объявил, что снимает для телевидения фильм “Портрет молодой девушки”. Жанна будет играть в нём самую себя; зрители станут заинтересованными свидетелями её отношений с женихом (Томом), их горячей и искренней любви.

– Дорогая, что ты делала в моё отсутствие? – Том, обращаясь к девушке, “работал” на камеру.

– Я день-деньской мечтала о тебе! – иронично подхватила его тон Жанна.

Том был в полном восторге.

– Это то, что надо! – жестами дал он понять съёмочной группе.

Как бы позабыв обо всём на свете, жених бросился в объятия невесты, нежно целуя её в самом удобном для съёмок ракурсе.

После сцены на вокзале планировалось снять кадры, посвящённые детским воспоминаниям героини. Для этого все поехали в фамильный дом, расположенный в деревне. Жанна привела съёмочную группу в сад к надгробному камню. С фотографии глядела немецкая овчарка. Надпись гласила: “Мустафа, Оран 1950 – Париж 1958”.

– Это был мой самый преданный друг детства, – сказала девушка. – Он мог смотреть на меня часами, и мне казалось, что это единственное существо на свете, которое понимает меня. А это моя кормилица Олимпия; она очень добрая, но чуточку расистка! – так героиня фильма представила съёмочной группе подошедшую женщину.

– Отец Жанны, полковник, научил Мустафу распознавать арабов по запаху! – сообщила Олимпия с глубоким уважением к талантам обоих покойников, пса и его хозяина.

Выяснилось, что она устроила в доме полковника музей. Здесь хранилось его огнестрельное и холодное оружие; на стенах висели карты и пожелтевшие фотографии, снятые в африканских колониях Франции. Детские годы Жанны совпали с военными событиями; французы пытались подавить сопротивление арабов и берберов, добивавшихся независимости стран Магриба. Стену одной из комнат украшал написанный маслом портрет полковника. На моложавом офицере лихо сидела высокая военная фуражка с кокардой; его сапоги блестели, усы воинственно закручивались кверху.

Жанна объявила, что ни за что не отдаст в музей револьвер отца, из которого он учил её в детстве стрелять. А её мать бережно хранила в их парижской квартире офицерские сапоги:

– Мне часто хочется прикоснуться к ним ладонью, погладить их кожу. У меня от этого возникает странная дрожь, даже мурашки бегут по телу!

Том прибег к приёму, принятому в НЛП (в нейролингвистическом программировании). Он решил оживить детские воспоминания Жанны, направив её память в прошлое.

– Закрой глаза. Попробуй воссоздать свои детские ощущения.

– Мы живём в Алжире. Я вижу отца. Он в парадной военной форме. У него зелёные глаза; сапоги начищены до блеска. Я люблю его как Бога. Он совершенно неотразим в своём мундире! – подыграла режиссёру Жанна.

– Медленно иди в конец комнаты и одновременно углубляйся в детские годы. Тебе 12 лет, 11, 10, 9…

– Я вижу улицу, на которой любила играть в восемь лет! – Жанна открыла, наконец, глаза, достала из глубины стола старую тетрадь и принялась читать её, не скрывая иронии. – “Домашнее задание по французскому языку. Тема: деревня. Корова – это животное с волосатой кожей. У неё четыре стороны: перед, зад, верх и низ”. А это источник моих знаний – словарь Ларусса.“Менструация – женского рода, биологическая функция, заключающаяся в ежемесячном выделении крови… Пенис, мужского рода, орган, размеры которого колеблются от 5 до 40 сантиметров” .

Кинокамера послушно стрекотала.

Поль и Жанна: сексуальные игры

Дебри таинственной квартиры, её странный и опасный обитатель волновали воображение девушки и манили к себе. Она вновь открыла заветную дверь и обнаружила представителя местной фауны: у знакомого радиатора сидел кот. Жанна тут же превратилась в хищницу явно кошачьей породы, но более крупную, чем её добыча. Шипя и угрожающе вытянув вперёд руку, с как бы выпущенными когтями, она по-пластунски преследовала убегающего кота. Охота была прервана самым бесцеремонным образом: дикая хищница, настигающая свою жертву под туземную музыку и рокот африканских барабанов, уткнулась в чьи-то ноги. В комнату вошёл грузчик, вносящий мебель.

– Стучаться надо! – сквозь зубы прошипела Жанна, поднимаясь с пола и отряхивая пальто. Впрочем, она тут же вошла в роль расторопной опытной хозяйки, указывая, куда ставить принесенные стулья и кресла. Лишь одного она не знала: где разместить громадный пружинный матрас.

– Я его не заказывала, – призналась хозяйка.

– Ничего, муж сам подыщет ему местечко! – нашёлся один из грузчиков, и Жанна тут же выдала всем щедрые чаевые.

Мужественный абориген таинственной квартиры не замедлил явиться. На сей раз он был причёсан и выглядел вполне прилично. Он даже снял своё пальто, чего не удосужился сделать во время их бурной половой близости накануне. Теперь он повесил его на спинку стула. Впрочем, нравы аборигена остались по-прежнему нецивилизованными. Со словами: “Кресло должно стоять у окна!” – мужчина перетащил его в предназначенный для него угол вместе с сидящей в нём Жанной.

Девушка безропотно расставляла мебель по указке незнакомца и даже помогла ему расстелить матрас. Наконец, она заявила:

– Эй, месье, послушайте, как вас там зовут, мне пора уходить!

– У меня нет имени!

– Но как же мне к вам обращаться?! А моё имя вы хотите узнать?

Поль одним прыжком бросился к ней и грубо зажал ей рот своей широкой ладонью.

– Нет, нет и нет! Я не хочу его знать. У тебя нет имени и у меня его тоже нет. Понятно?! Никаких имён – это главное условие.

– А какой в этом смысл?

– А такой: я ничего не хочу знать о тебе, как тебя зовут, откуда ты тут появилась, чем зарабатываешь себе на жизнь. Понятно?! – почти рычал Поль. – Нам надо забыть всех людей, забыть, чем и как мы жили прежде, всё забыть! Мы будем тут встречаться, ничего не ведая о том, что происходит с каждым из нас за стенами этой квартиры.

– Я так не смогу! А ты можешь?

– Я не знаю… Ты боишься? Испугалась?

Вместо ответа покорённая Жанна сказала просто:

– Пойдём! – и увлекла Поля за собой к огромному матрасу, расстеленному на полу.

В один из последующих дней разговор об именах возобновился в новом ключе. Оба сидели голыми на матрасе, обнявшись и обхватив друг друга ногами.

– Это прекрасно – ничего не знать друг о друге! – воодушевлённо говорила Жанна. – Я сама придумаю тебе имя!

– О господи, как только меня не называли! Я вырос и прожил с этими именами, и все они омерзительны. Лучше называть меня, рыгая или рыча. Р-р-р! – зарычал Поль.

– Это очень мужественное и древнее имя – Р-р-р! – тут же включилась в игру Жанна.

– Это моя фамилия. А имя вот: Ррррр!

Оба, рыча и хохоча, принялись целоваться.

– А давай сидеть друг против друга, вот так обнявшись, и только глядеть друг на друга и чувствовать наши тела, ничего не делая. Может быть, мы сумеем кончить без введения члена?

– Ты сосредоточилась?

– Да.

– Кончила уже?

– Нет. Это очень трудно.

– Да ты же не стараешься!

– Послушай-ка, что я придумала! Давай я буду Красной Шапочкой, а ты – Серым Волком. Какие у тебя сильные руки!

– Это чтобы насиловать тебя и заставлять делать всё, что я хочу!

– Какие у тебя ногти и когти!

– Это чтобы вцепиться тебе в задницу!

– Какой у тебя длинный язык!

– Это чтобы облизывать тебя во всех местах!

– А это зачем?

– А это твоё и моё счастье. Это – конец, болт, винт, палка, бита, прибор, кол, кок, петух … – Поль сыпал названиями члена, демонстрируя знание молодёжного сленга.

– Я чувствую себя ребёнком, мне так хорошо с тобой! – в упоении призналась Жанна.

Однажды у любовников состоялся серьёзный разговор.

– Почему ты не возвращаешься в Штаты? – спросила Жанна.

Поль, лёжа на матрасе, искусно наигрывал на губной гармошке печальную мелодию.

– Не знаю. Наверное, из-за плохих воспоминаний. Мой отец был пьяницей, бабником, грубияном и скотиной. Его потом посадили в тюрягу. А мать… О, она была поэтической натурой, но тоже, увы, алкоголичкой. Мать учила меня любить природу. Но ярче всего в мою память запала сценка – к нам пришла полиция, а она, пьяная в стельку, валяется нагишом на полу. В моих школьных воспоминаниях одна нудятина, тоскливые сборища, куча всяких неприятностей. Мы жили в маленьком городишке; кругом сплошь фермы. В мои обязанности входило доить корову. Занятие, в общем-то, мне нравилось. Но в памяти занозой засело как меня облажал отец. Однажды я прифрантился: решил сводить девчонку на баскетбол. И только я собрался выйти из дому, отец (его ещё тогда не посадили) спросил:

– Ты корову подоил? Если нет, то иди доить.

Я ему говорю: “Потом всё сделаю. Сейчас у меня нет времени переодеваться, я уже в спортивной форме!” Но он ни в какую: “Иди, давай, дои!”

Я так опаздывал на матч, что не переобулся. После дойки дерьмо так и осталось на спортивных ботинках. От меня жутко разило в автобусе и на стадионе…

Наш двор был грязный, загаженный, но за ним расстилался гречишный лужок. Там мой пёс, мелкий чёрный голландец, гонялся за кроликами. Чтобы выследить зверька, он всякий раз выпрыгивал из травы. Он так ни одного и не поймал, но этот его лай и прыжки – единственное светлое пятно в воспоминаниях детских лет. – Поль перемежал свой рассказ грустными звуками, извлекаемыми из губной гармошки.

Жанна тоже поделилась с Полем секретами своего детства. Жениху с его кинокамерой–шпионкой она ни за что не стала бы их выкладывать! Правда, интересы любовника были странно прихотливыми: он запрещал произносить какие-либо имена, зато жаждал от Жанны рассказов о её развратных детских похождениях. Эти его ожидания были напрасными: она твёрдо настаивала на своей непорочности и в детстве, и в отрочестве.

Их диалог высветил своеобразный парадокс. Поль заявил Жанне, возмутившейся по поводу того, что он якобы принимает её за шлюху:

– Да нет же, успокойся, ты – обычная девушка со старомодными взглядами на секс!

И в то же время он приписывал своей подруге очень ранний и, по возможности, грязный сексуальный опыт:

– А как ты впервые отдалась мужчине? Наверняка, за конфетку!

– Нет, в детстве я была не такой. Я писала стихи, мечтала о романтических приключениях, рисовала рыцарские замки.

– И никогда не фантазировала о сексе?

– Никогда! – сухо отрезала Жанна.

– Но ведь была же ты влюблена в учителя!

– У нас была учительница.

– Ага! Значит, она была лесбиянкой. Это – классика.

– Ничего подобного. Впервые я влюбилась в своего двоюродного брата Поля.

– Стоп! Мы же договорились: никаких имён! Продолжай!

– Извини. Мне было тринадцать, а ему лет шестнадцать или семнадцать. Я влюбилась, когда он играл на пианино. Его руки так и порхали над клавишами, извлекая чудную музыку. Нос у него был громадный, длинный-предлинный. Мы оба умирали от любви друг к другу, но боялись в этом признаться.

– И вот однажды кузен сунул свой стоячий горячий член тебе в руку!

– Ты с ума сошёл! Мы никогда не трогали друг друга! Всё происходило совсем иначе, чем ты думаешь. Мы уходили в рощу; там росли два наших любимца – платан и каштан. Мы садились каждый под своё дерево и – раз-два-три! – начинали, как по команде, по-детски быстро-быстро яростно мастурбировать!

Поскольку сексуальное развитие Жанны в её благополучном детстве было, на взгляд Поля, до неприличия приличным, любовник делал всё, чтобы восполнить пробелы в половом воспитании девушки. Поль послал её на кухню за пачкой сливочного масла, не объясняя, зачем ему вдруг понадобился этот пищевой продукт.

Когда джинсики подружки были приспущены, он, смазал свой член маслом и, несмотря на её сопротивление, резко ввёл его в прямую кишку. В ритме совершаемых фрикций Поль жёстко твердил яростные фразы, заставляя хнычущую Жанну повторять их:

– Повторяй: к чертям собачьим Святое семейство и Богоматерь! Семья – это место, где эгоизм убивает любовь и свободу!

– Нет, нет и нет! – всхлипывала девушка, но Поль был неумолим. Он хулил церковь, мнимую добропорядочность буржуазных семей и, наконец, добрался до детей:

– Повторяй: дети – бунтари и охламоны, они делают, что хотят. Они сокрушили все препоны и выбрались на свободу. Но свобода оказалась им не по зубам!

Половой акт закончился возгласом Жанны: “Аминь!”, вынужденно сделанным ею под нажимом Поля.

Девушка, не откладывая дела в долгий ящик, изобретательно отомстила любовнику.

– Эй ты! Старый извращенец! Я тебе сюрприз приготовила!

Ничего не подозревающий Поль сунул в розетку неисправный шнур музыкального проигрывателя, принесенного Жанной из дому, и коварная подружка с удовольствием констатировала, что её любовника крепко тряхнуло током.

Следующее “занятие по анальному сексу” было уже совсем в ином роде. Поль велел подружке обстричь ногти, после чего заставил её ввести два пальца ему в зад. Сам он стоял, держась за решётку в комнате с туалетом и ванной, сопровождая фрикционные движения Жанны словами:

– Я буду трахать тебя грубо и жёстко. Я буду иметь тебя сзади, а потом спереди. Я извергну в твою глотку сперму из измазанного члена. Ты проглотишь её?

– Да! Я готова для тебя на всё!

– Тебя будет тошнить и меня тоже! Ты сделаешь это для меня?

– Да! Конечно же, сделаю! – Жанна была в восторге.

Моменты их эмоциональной близости перемежались периодами отчуждения. Время от времени Жанна замечала, что её любовник полностью замыкается в себе, и тогда она горько жаловалась:

– Ведь ты же не слушаешь меня! Мне кажется, что я говорю со стеной. Твоя отчуждённость убивает меня. В конце концов, я могу обойтись и без тебя!

Она попробовала, было, онанировать, но из этой затеи у неё ничего не получилось. Девушка подошла к стене, в отчаянье упёрлась в неё ладонями и вонзила в неё ногти. По ассоциации Поль мог бы вспомнить свою жену, царапающую обои в комнате Мориса. Но чем занималась его юная любовница, его уже не интересовало. Сидя на полу в укромном уголке квартиры, он тихо плакал.

В другой раз Жанна обрадовалась неожиданной нежности Поля. Он брился, стоя у зеркала в ванной комнате, а голая подружка сидела рядом на краю раковины, болтая ногами и упрекая его в холодности и эгоизме. Дело кончилось тем, что Поль поднял её как ребёнка, уложил себе на плечо и стал кружить с ней по квартире.

– Ну что ты загрустила? – Он поцеловал её, усаживая на прежнее место. – Мне кажется, я счастлив с тобой.

Сияющая Жанна кричала Полю, ушедшему в другую комнату:

– Я хочу так ещё! Иди ко мне!

Но в этот момент хлопнула дверь квартиры.

– Вот дурак! Даже не сказал мне: “До свидания!” – смертельно оскорбилась девушка.

Как уже не раз бывало в подобных случаях, она выместила свою злость на Томе. Вызвав его телефонным звонком на станцию метро, Жанна заявила:

– Ищи себе другую девчонку для фильма. Мне всё это донельзя опротивело. Ты заставляешь меня делать то, чего бы я сама не стала делать никогда. Ты насилуешь мои мозги! Довольно. Фильму конец!

В ответ она получила от Тома крепкую затрещину. Затем они по-девчоночьи, словно подружки, подрались, но потом, обнявшись, оба заплакали. Съёмки фильма продолжились.

Том сделал невесте предложение. Эта якобы неподдельно интимная сцена была, разумеется, снята на киноленту. Жанна, втянувшись в киношную игру, уже не протестовала, когда её личные отношения с женихом становились товаром, предлагаемым, как в нынешних реалити-шоу, всем потребителям телезрелищ. Впрочем, девушка обернулась к будущим зрителям не столько романтической, сколько прагматической стороной своего характера.

– Свадьба должна быть чуть старомодной с обязательным венчанием в церкви. Ретро – признак суперсовременности. Молодая новобрачная ведёт себя чуть сковано, но именно это нынче модно. Брак должен быть модным, свадьба – популярной. Всё в соответствии с современной рекламой: семья должна быть максимально удобной и полноценной со всех сторон – стены, крыша, дети, престиж. Как рекламируют машины, напитки и сигареты, так надо рекламировать и современный брак! – вдохновенно импровизировала в кинокамеру Жанна.

– Вот она, долгожданная искомая формула: молодость популярна, брак популярен! – восхитился Том. – А что если с устройством популярного брака не получится?

– Значит, – продолжала свои социологические выкладки невеста, – его надо наладить. Супружеская пара – два рабочих в комбинезонах, которые чинят двигатель семьи.

– А в случае измены?

– Ну, значит, в комбинезонах будут не двое, а трое или четверо! – не замешкала с ответом Жанна.

– А любовь?

– Это когда двое уединяются, снимают с себя комбинезоны и становятся мужчиной и женщиной!

Бертолуччи едко подсмеивается над молодыми французами. Пережив молодёжный бунт 60-х годов, они умудрились совместить две крайности. К почитанию борцов за свободу и социальную справедливость, а также к молодёжному увлечению мировой революцией самым парадоксальным образом примешался буржуазный прагматизм. Незаметно для себя молодые люди стали жертвами всевозможной рекламы, объектами телевизионного программирования, потребителями банальностей и пошлостей “поп-искусства”. Вопреки страстным проповедям своих кумиров – антибуржуазных философов Поля Сартра, Альбера Камю, Эриха Фромма и других властителей умов тех лет, они перестали замечать абсурдность собственного существования в качестве универсальных потребителей.

– Невесту делает её свадебное платье! – без тени иронии провозгласила Жанна.

И всё же многогранная натура девушки требовала чего-то большего, чем “брачных отношений людей в комбинезонах” . В момент примерки свадебного платья она тихо взбунтовалась. Воспользовавшись суматохой на съёмочной площадке, вызванной проливным дождём, Жанна сбежала к Полю.

В промокшем до ниточки свадебном наряде она столкнулась со своим любовником у лифта. Поль на руках отнёс её в их квартиру, раздел и уложил в постель. Когда он наполнял ванну, раздался истошный крик Жанны: она увидала на постельном белье дохлую крысу с засохшей вокруг пасти кровью.

Поль стал успокаивать её, но его уговоры, как это было ему свойственно, приняли не столько ироничный (как, наверное, хотел бы он сам), сколько глумливый и грубый характер:

– Да, – заявил он, держа серую покойницу за хвост, – крысы – враги людей. Они могут загрызть человека. Но случается и противоположное: многие народы едят их сами. Приготовим крысу под майонезом. Я уступлю тебе деликатес – крысиную гузку!

Бедную Жанну трясло от отвращения.

– Довольно! Я ухожу! Навсегда! Больше я никогда сюда не вернусь! Я полюбила другого мужчину! Я выхожу за него замуж! – кричала она.

– Да это просто замечательно! Я за тебя искренне рад. Но чтобы ублажать своего жениха, тебе сначала надо принять горячую ванну. Иначе ты подхватишь пневмонию и умрёшь. А знаешь, что будет после этого? Тебя похоронят, а в могиле твой труп дочиста обглодают крысы.

Пока Поль заботливо и нежно купал подружку в ванне, она выкрикивала, то и дело высовываясь из воды:

– Ты старый и седой! Ты толстеешь. У тебя уже половины волос нет, вон какая лысина на макушке. Я влюбилась! Он молод, и мы будем любить друг друга!

– Ты просто дурочка, но очень милая дурочка. – Поль стал серьёзным и грустным. – Ты страдаешь от одиночества и пустоты. И думаешь, что рядом с ним ты будешь в безопасности. Но всё это заблуждение. Его член, его обожание – всё это мимолётно. Ты одна в целом мире! И тебе не помогут выйти из одиночества ни его обожание, ни наслаждение его членом. Грустно, но этот факт, увы, никому ещё не удалось ни оспорить, ни изменить. В полной мере ты это осознаешь, когда столкнёшься лицом к лицу со смертью. Только сунув пальцы в задницу смерти, ты можешь решить, нашла ли ты того человека…

– Но я нашла его! Нашла! Этот человек – ты!

После сделанного ею любовного признания девушка ожидала от своего избранника всего самого доброго и хорошего. Однако то, что случилось на следующий день, было воспринято Жанной как катастрофа. Придя в их любовное гнёздышко, она обнаружила пустые стены и вновь появившегося бродячего кота. Вся обстановка квартиры исчезла, в том числе привычный большой пружинный матрас.

Жанна бросилась к консьержке:

– Вы не знаете, куда пропал месье из четвёртой квартиры? А куда перевезли мебель? По какому адресу ему будут посылать почту? А как его зовут?

Консьержка не знала ничего. Таинственный хозяин квартиры как в воду канул.

Конец сказки

Жанна, едва сдерживая слёзы, позвонила Тому, сообщив, что нашла, наконец, подходящее для них жильё. Вскоре он приехал в разорённое любовное гнездо своей невесты, чтобы осмотреть квартиру.

– Гляди, какая она громадная! В ней есть и уютная комнатка для детской. Я уже придумала имя для нашего будущего сына – Фидель, в честь команданте Кастро!

– А я хочу завести дочь. Назовём её в честь революционерки Розы Люксембург!

Жанна вполне утешилась. Она даже стала кружить по квартире, изображая самолёт. Том тут же включился в игру. Он то носился по комнате, жужжа и расправив руки наподобие крыльев самолёта, то, подражая авиадиспетчеру, командовал полётом Жанны с земли:

– Планируй над верхушками деревьев! Не разбейся!

Том вышел из игры первым:

– Хватит с нас этих турбулентных потоков. Мы не можем вечно оставаться детьми. Пора повзрослеть. Мы уже взрослые!

– Но это ведь это так ужасно! Как же нам теперь вести себя?

Жених солидно ответил:

– Взрослые серьёзны, логичны, обстоятельны. Они не боятся смотреть в суть проблем. У них по всему телу растут тёмные волосы.

Отметим явно ироничное отношение авторов фильма к “жизненной достоверности” лент “Новой Волны” и к инфантилизму Тома, её представителя. Но это не более чем дружеский шарж Бертолуччи. У зрителей нет оснований, чтобы сомневаться в одарённости Тома. Он по-настоящему способный режиссёр. Том не ошибся в выборе актрисы на роль невесты, разглядев способность Жанны к игре, к мгновенному перевоплощению. Он вовлёк её в творческий процесс, позволяя ей искусно переходить от текста сценария к импровизациям, которые, в свою очередь, становились неотъемлемой тканью фильма.

Подчиняясь влиянию своего жениха-режиссёра, Жанна заметно повзрослела. Спустя пару дней (а может быть, недель!), идя по мосту через Сену, девушка никого не изображала. И когда к ней внезапно подошёл Поль, сказав, как ни в чём ни бывало: “Это снова я!”, она ответила бывшему любовнику по-взрослому серьёзно: “Между нами всё кончено!”

По сравнению с тем, каким он был в самом начале фильма, Поль неузнаваемо изменился. Он изысканно приоделся; его модный пиджак украшал аккуратно повязанный великолепный шёлковый галстук; от прежней депрессии не осталось и следа. Непостоянный любовник Жанны был элегантен и красив.

– Мы покинули ту квартиру, и теперь начнём всё заново, – уверенно заявил Поль.

Было по-весеннему тепло и солнечно. Они с Жанной вошли в какое-то кафе. Немного погодя выяснилось, что в нём проходит конкурс танцоров танго. По временам пары застывали в классических для этого танца позах. Они это делали не иронично и чуточку пародийно (что свойственно природе танго), а карикатурно–серьёзно, становясь похожими на некрасивых гротескных марионеток.

Поль приблизился к столику, за который уселась Жанна, и обратился к ней с отменной учтивостью:

– Мадемуазель, я настолько сражён вашей красотой, что осмелюсь предложить вам бокал шампанского!

После шампанского он велел принести бутылку виски. День едва начался, и потому официант явно удивился такому заказу. Жанна повеселела, и любовники пошли куролесить среди танцующих пар. Их танцевальные коленца были то шутовскими, то по-дилетантски замысловатыми, но в любом случае куда более живыми, чем у танцоров-конкурсантов. Строгая дама из жюри в смешных круглых очках потребовала, чтобы оба прекратили безобразничать и немедленно покинули зал. Захмелевший Поль заголил свою задницу и предложил злобной карге поцеловать её. Хулиганской парочке пришлось удалиться.

Оба сели за необслуживаемый столик в тёмном уголке. Жанна заплакала. “Между нами всё кончено! – повторяла она. – Я выхожу замуж”. Она пошла прочь из кафе, а когда Поль стал её преследовать, бросилась бежать по улице.

– Эй, ты куда? Я всё равно догоню тебя!

– Ты сумасшедший. Уходи! А если будешь меня преследовать, я позову полицию!

– Ах вот ты как?! Похоже, запахло жаренным! – Поль хитро сделал вид, что отошёл в сторонку, но не прекратил своего преследования. Когда Жанна стала подниматься на лифте, он побежал вслед за ней по лестнице.

– Помогите! На помощь! – кричала девушка, колотя кулаками в дверь к соседям по лестничной клетке. Затем она открыла собственную квартиру, пытаясь проскочить в двери, опередив Поля. Это ей не удалось.

– Ну хватит, – уговаривал он подругу. – Покричала и довольно.

Он оглядел комнату, заметив вслух, что, похоже, она слишком перегружена воспоминаниями. Поль надел полковничью фуражку и, с изяществом приложив руку к козырьку, отдал честь Жанне:

– Как я вам нравлюсь в качестве героя, мадемуазель? – спросил он, прекрасно сознавая, что выглядит весьма эффектно. Его зеленоватые глаза сверкали. Жанна заворожёно глядела на элегантного красавца.

– Мы пробежали Азию, Африку, Индонезию… И я нашёл тебя. Я тебя люблю и хочу знать, как тебя зовут?

– Жанна! – послышался её тихий ответ и одновременно раздался выстрел. Всё это время она держала в руке отцовский револьвер, вынутый из ящика комода в тот момент, когда они вошли в комнату.

Раненный в живот Поль, покрывался смертельной бледностью.

– Наши дети, наши дети, – бормотал он, – запомнят…

С трудом переставляя заплетающиеся ноги, он вышел на открытый настежь балкон. Поль понимал, что умирает. На его бескровном лице сохранялось выражение умиротворённости, бледные губы еле слышно шептали что-то по-гавайски. Наконец, он свернулся калачиком и умер.

– Я не знаю, кто он! – твердила Жанна, не сходя с места, где произошло убийство. Её зрачки расширились. Она снова и снова повторяла в полной растерянности:

– Я не знаю кто он! Он пошёл за мной по улице. Он пытался меня изнасиловать! Он сумасшедший! Я даже не знаю, как его зовут. Я не знаю, кто он! Я не знаю его имени.

Комментарии сексолога

Перечислим странности и несуразности в поведении героев “Последнего танго”:

1. Убитый горем вдовец, не успев похоронить якобы горячо любимую им жену, вступает в половую связь с двадцатилетней девушкой, почти девочкой, годящейся ему в дочери. Он устраивает любовное гнёздышко в квартире, принадлежащей покойной. Кто после всего этого Поль – психопат, сексуальный маньяк, подонок?

2. В интимной связи он почему-то настаивает на строгой анонимности; скрывает своё имя от партнёрши и запрещает ей назвать своё имя ему.

3. Во взаимоотношениях с подружкой Поль чаще всего нарочито груб и глумлив; охотно прибегает к “жёсткому сексу”; порой имитирует насилие, сопровождая фрикции антиклерикальными и бунтарскими лозунгами. Иногда, напротив, немолодой любовник очень нежен со своей юной партнёршей, заменяя ей заботливого отца. Приливы нежности и грубые выходки сменяют друг друга без какой-либо системы и вопреки всякой логике.

4. Поль требует от подруги признаний в её сексуальной распущенности в детстве. Вместе с тем, он признаёт, что она старомодно сдержанна в сексе даже в свои двадцать лет.

5. Жанна подчёркнуто, порой чересчур горячо, настаивает на своей непорочности и в детстве, и в подростковом возрасте. Мало того, стремясь соответствовать современным стандартам “модного брака”, она считает, что и впредь должна быть чуточку скованной и старомодно добропорядочной. Занятиям любовью отводится, по её схеме, далеко не главное место в супружеской жизни молодых людей. В то же время Жанна в восторге от предложенной ей её любовником абсолютно раскованной эротической игры.

6. Девушка, далёкая от мазохизма и обладающая обострённым чувством собственного достоинства, вопреки грубости и садистским выходкам своего немолодого любовника, нежно к нему привязывается и, в конце концов, признаётся ему в любви.

7. В ответ на любовные признания Жанны, её непредсказуемый партнёр неожиданно бросает её и разоряет их любовное гнёздышко.

8. Когда же, спустя какое-то непродолжительное время, он круто меняет линию своего поведения и сам признаётся подруге в любви, она стреляет ему в живот из револьвера, доставшегося ей от отца.

9. Поль умирает с улыбкой умиротворения и счастья.

10. Совершив убийство, Жанна произносит речь, неуместную в ситуации, когда она находится наедине с собой. Девушка лживо отрицает факт своего знакомства и физической близости с погибшим, а также утверждает, что он собирался её изнасиловать.

Попробуем найти концы в этой цепочке странностей и противоречий.

Предлагая искать корни неадекватного поведения взрослых людей в событиях их детства, психоаналитики (фрейдисты и неофрейдисты), конечно же, правы. Полю с родителями не повезло. Отец не любил его; он самоутверждался, демонстрируя свою власть над сыном. Случай с дойкой коровы – красноречивое свидетельство этому. Мать, от которой Поль, унаследовал свои способности к музыке и литературе, была алкоголичкой, а потому тоже не могла его любить. Потребность быть любимым в детстве – одна из базовых потребностей человека. Её депривация (неудовлетворение) приводит к формированию больной личности, остро страдающей от одиночества и чувства враждебности, исходящей от окружающего мира.

Есть много способов, с помощью которых люди пытаются совладать с таким болезненным состоянием: обретение физической мощи, творчество, групповая солидарность… Поль перепробовал всё. Он занимался спортом, научился боксировать и с успехом выступал на ринге. Он испытал себя в искусстве: зарабатывал на жизнь работой актёра; играл в оркестре. Занялся журналистикой и был корреспондентом, аккредитованным в Японии. Опробовал он себя и на поприще групповой солидарности, войдя в состав революционного отряда Эрнесто Че Гевары. Приняв участие в его вооружённом походе, Поль получил серьёзное ранение.

Надо сказать, что групповая солидарность действительно помогает преодолеть чувство одиночества. Но порой она заставляет человека отказаться от собственного Я, забыть и предать его. На этом основано существование молодёжных банд. Этот же психологический феномен эксплуатируют фашисты и другие преступники и экстремисты, добиваясь от своих приверженцев деиндивидуализации и обесчеловечивания. Поль не настолько прост, чтобы довольствоваться реализацией стадного чувства. Его биография свидетельствует о том, что подобно представителям более молодого поколения, чья активность пришлась на 60-е годы, он мечтает о разумной и человечной перестройке мира. Власть эгоистичных и всемогущих хозяев жизни, засилье фарисеев и корыстолюбцев ему ненавистны. Кроме того, он презирает безропотных и некритичных потребителей, представляющих большинство современного общества. Именно поэтому он примкнул к радикальному крылу, возглавляемому Че Геварой. Революционеры Латинской Америки, в отличие от фашистов всех мастей, воевали за правое дело и жертвовали собой ради угнетённых и обездоленных. Но Поль слишком умён, чтобы не видеть обречённости коменданте, политической несостоятельности и бессмысленности его похода в Боливию. Тамошние крестьяне отвергли вмешательство пришлых революционеров-партизан, и солдаты правительственных войск расстреляли героического Че.

Поль понимает, что революционные попытки улучшения мира, социальное устройство которого он отвергает и в котором сам чувствует себя отверженным, обречены на поражение. От этого он ещё острее переживает собственное одиночество и абсурдность своего бытия. Симпатии Бертолуччи и Брандо целиком на стороне героя фильма. Даже его хулиганская выходка в кафе выглядит протестом против пошлости “поп-искусства” и реакцией на “зомбированность” танцоров танго. Разумеется, Поль был пьян, когда оголил зад перед устроителями конкурса. Его проступок непростителен, но в какой-то мере понятен: абсурду бытия и бездушному примитивизму “попсы” Поль может противопоставить лишь абсурдистское поведение. Конечно, продуктивнее иной способ противостояния абсурду – творчество. Именно к нему прибегают сами создатели фильма. Но Поль, как уже говорилось, при всей своей неординарности, не способен подражать им в этом. Творческий потенциал парализован его невротическим развитием; да и художественными талантами природа наделила его, возможно, не слишком щедро. К нему подходят слова Генриха Гейне (если опустить их иронический подтекст): “Не талант, зато характер”.

Не стоит идеализировать героя фильма, но и недооценивать его тоже не следует. По своей природе Поль человек широкий и многогранный. Когда он преодолевает эгоизм, то становится способным на человечные чувства и поступки. По временам он относится к своей подруге с отцовской нежностью, спаянной с эротикой (именно о таком сочетании Жанна мечтала с детства!). С трогательной заботливостью и лаской он купает её в ванне. Даже в нелепой сцене с ночной проституткой и её сбежавшим ухажёром видны добрые намерения: Поль от души хотел помочь женщине, униженной жизнью.

Его психологическая дисгармоничность и неуравновешенность не достигают степени явного уродства, свойственного психопатии, но у Поля, конечно же, налицо акцентуантуация характера. При всём том, он человек незаурядного и независимого ума, необычной судьбы. Стоит вспомнить список его занятий и профессий, диапазон его скитаний по свету.

Беда Поля в том, что он безнадёжно одинок и что его жизнь бесперспективна. Лишь одно, как ему кажется, может помочь ему в его отчаянном одиночестве – любовь. Как за спасательный круг хватается он за это магическое средство. Но уже очень давно Поль понял: секс вовсе не тождествен любви. В детстве его так и не научили любить, а тому, кто лишён этой способности, секс не поможет. К тому же в подобных случаях интимные отношения часто принимают инструментальный характер, становясь средством решения невротических проблем. Именно в этом трагическом ключе надо понимать слова Поля, обращённые к Жанне. Когда та утверждает, что нашла, наконец, человека, полюбившего её, Поль с горечью говорит ей: “Он хочет построить из тебя, из твоих грудей, из того, что между ног, крепость. Хочет спрятаться в тебе. Хочет, чтобы ему там было удобно, безопасно!”

Разумеется, вовсе не жениха Жанны, а себя самого обличает Поль, о себе самом сокрушается, делясь своими грустными размышлениями с подругой. Это он всю свою жизнь безуспешно пытается построить крепость из связей с женщинами, ошибочно называя такой симбиоз любовью. Потому-то Поль и произносит слова о смерти, слишком хорошо понятные ему самому и абсолютно тёмные для Жанны: “Лишь тогда, когда ты столкнёшься лицом к лицу со смертью, ты это осознаешь. Только перед лицом смерти ты можешь решить, нашла ли ты того человека…”. Это его собственное супружество не выдержало проверки смертью. Крепость, сооружённая в союзе с Розой, рухнула, когда жена покончила с собой. Упрекая покойную во лжи и в измене, он имеет в виду не её супружескую неверность, а то, что она своим уходом разрушила их брак, оборонительное сооружение, которое, как надеялся Поль, должно было противостоять их одиночеству во враждебном мире.

В произошедшей катастрофе, увы, повинен он сам, а не Роза. Она-то его любила, но не могла добиться от него ответного чувства. Роза пыталась хотя бы в какой-то мере восполнить эмоциональную пустоту, связанную с холодностью любимого человека, слепив из Мориса некоего двойника Поля. Это ей не помогло, и она в отчаянье прибегла к бритве.

Чувство любви недоступно Полю точно так же, как дальтонику отказано в восприятии всех цветов спектра. Он не ведает, как любящие люди ведут себя друг с другом в повседневной жизни. Потому-то убитый горем вдовец не в состоянии ни понять причин самоубийства жены, ни простить ей её роковой поступок. Отсюда его острая и несправедливая обида на покойную, отравляющая его искреннее горе. Не жалуясь прямо (ведь он – сильный мужчина!), Поль признаётся в своём жизненном крахе. Это себя самого имеет он в виду, говоря о детях, взломавших стену. Обретя свободу, они не могут толком ею распорядиться. Ибо, перефразируя слова апостола Павла, “свобода без любви – ничто ”.

В этом донельзя запутанном клубке сильных чувств и следует искать ключ к странному поведению Поля.

Грубо и властно вступив в половую связь с юной девушкой, он отчасти мстит покойной жене за её мнимое предательство. Но главное не это. Авантюра с Жанной – безнадёжная попытка совместить несовместимое. Страдающий человек ищет выхода из трагического одиночества, вступив в любовную связь. Но при этом он как огня боится, что привяжется к юной незнакомке. Ведь в прочность их любовной связи он не верит заранее, а чем сильней окажется его эмоциональная привязанность к подружке, тем горше и больнее будет её утратить!

Надо учесть, что авантюрное поведения Поля густо замешано на его садомазохизме. В отличие от творчества и иных адекватных способов совладания с чувством одиночества, вызванным депривацией любви в детстве, садомазохизм – путь ошибочный и болезненный (патологический), хотя и чрезвычайно распространённый. В садомазохистской связи переживание одиночества и враждебности окружающего мира смягчается, что успокаивает обоих партнёров, снижает уровень их тревоги. Садист, утверждаясь в своей власти над другим человеком, испытывает иллюзорное ощущение собственной силы и неуязвимости. Он как бы убеждается в своей способности противостоять враждебному миру. Что же касается мазохиста, то жестокое обращение с ним его партнёра или партнёрши, расценивается им как доказательство его или её могущества, как гарантия защиты от угрозы извне. Чем больше мук и унижений приходится на долю мазохиста, тем сильнее он привязывается к партнёру-садисту.

Между тем, оба полюса садомазохизма не просто взаимосвязаны и взаимозависимы. Они ещё и взаимозаменяемы, легко меняясь местами и переходя друг в друга. Эти хитросплетения без труда различимы в сцене с анальным сексом, когда Жанна играет активную роль в эротической игре. Она как бы насилует партнёра, “опускает” его. Но в то же время и сам Поль унижает, “опускает” её, расписывая грязь сексуальных испытаний, которые он ей якобы приготовил. Чем грубее она унижает его, тем выше его самооценка как доминирующего партнёра. Ведь это он повелевает своей явно неординарной подругой, это он принуждает её радоваться перспективе самых грязных и унизительных ласк!

Садизм не отделим от презрения к половому партнёру. В этом плане понятны странные, на первый взгляд, требования Поля соблюдать взаимную анонимность. Нечто подобное, в частности, практикуют асоциальные подростки в групповом сексе. Удовлетворяя свои незрелые эротические потребности с общей партнёршей, они предпочитают считать её морально ущербной и развратной, “отпетой шлюхой”. Тем самым они снимают с себя ответственность перед ней, хотя чаще всего участвовать в групповом сексе её принуждают с помощью шантажа. Чем меньше юнец осведомлён о своей партнёрше, тем для него спокойней и удобнее; ему незачем знать её имя, она ведь – вещь, приспособление для сексуальной разрядки! Поль ведёт себя с Жанной, уподобляясь таким незрелым юнцам. Кроме того, требуя от своей подруги анонимности, Поль хочет достичь цели, уже упомянутой ранее: он полагает, что к безымянной партнёрше труднее привязаться эмоционально, а такого поворота событий ему очень хотелось бы избежать.

Таковы несообразности невротической личности. В авантюре, в которую Поль вовлёк Жанну, он ведёт себя неадекватно и противоречиво. Нелепы богохульства и горькие обличения в адрес внутрисемейных отношений, провозглашаемые им по ходу половых актов. Абсурдны его требования, чтобы Жанна повторяла за ним фразы, лишённые для неё всяческого смысла. Она-то воспринимает их по-своему, как часть забавно-захватывающей эротической игры.

Ущербно и восприятие Полем своей подруги. Он ошибочно приписывает ей мазохизм. Любовник видит не самые существенные черты её характера, зато упускает другие, гораздо более важные для него самого. “Такая неверная оценка людей, – заметила когда-то психоаналитик Карен Хорни, говоря о личности невротика, – объясняется не его невежеством, недостатком ума или неспособностью к наблюдениям, а его навязчивыми потребностями”. В своих безответственных играх с юной любовницей, Поль непростительно беспечен и слеп.

Жанна нестандартна и талантлива. Она необыкновенно пластична и мгновенно приспособляется к окружающему миру, к сиюминутным обстоятельствам. Девушка одновременно и порочна, и добродетельна; она способна раствориться в другой личности, но готова и на дерзкий бунт; она жёстко прагматична, и, в то же время, предпочитает скучной реальности игру и сказку. Жанна – гремучая смесь самых противоречивых свойств и качеств и потому-то представляет для Поля смертельную угрозу.

Талантливый американский психоаналитик Эрик Берн полагает, что родители, воспитывая своих детей, закладывают в них сценарий их будущей жизни. Очень часто в его основу лежится тот или иной сюжет, как бы заимствованный из старых сказок.

В частности, утверждает Берн, жизнь невротиков может сложиться по шаблону сказки о Красной Шапочке. Он напомнил её классический вариант. “Жила-была милая маленькая девочка по имени Красная Шапочка. Однажды мать послала её отнести бабушке пирожок и горшочек масла. Путь пролегал через лес, где она встретила соблазнителя–волка. Девочка показалась ему лакомым кусочком. Волк уговорил её погулять в лесу, погреться на солнышке и собрать цветы для бабушки. Пока девочка развлекалась в лесу, волк отправился к бабушке и съел старую леди. Когда девочка, наконец, прибыла, волк, притворившись бабушкой, попросил её прилечь рядом на кровать и съел её, очевидно не прожёвывая. Но потом пришёл охотник и спас девочку, разрезав волку живот и заодно освободив бабушку. Затем Красная Шапочка помогла охотнику набить волчий живот камнями”.

Берн видит в этой истории противоречия, проливающие свет на истинный характер действующих лиц. В частности, его настораживает тот факт, что кажущаяся бестолковость Красной Шапочки, по сути, неотличима от авантюризма и коварства. «Как могла она, увидев волчьи глаза, уши, лапы и зубы, всё ещё думать, что перед ней её бабушка? Красная Шапочка сообщает волку, где он может её снова встретить, и даже забирается к нему в постель. Она явно играет с волком. И эта игра заканчивается для неё удачно. <…> И кем же она была, если потом помогала набить волчий живот камнями?

<…> Волк, вместо того, чтобы питаться кроликами и прочей живностью, явно живёт выше своих возможностей. Он мог бы знать, что плохо кончит и сам накличет на себя беду. Он, наверное, читал в юности Ницше (если может говорить и подвязывать чепец, почему бы ему и не читать?). Девиз волка: “Живи с опасностью и умри со славой”».

В качестве клинического примера “синдрома Красной Шапочки” Берн приводит историю своей пациентки Керри. “В возрасте от шести до восьми лет мать обычно посылала дочь к своим родителям с разными поручениями. Иногда бабушка отсутствовала, тогда внучка играла с дедушкой, который в основном старался забраться ей под платье. Матери она об этом не говорила, так как понимала, что она этому не поверит и обвинит её во лжи. <…>

Теперь вокруг Керри много мужчин, большинство из которых для неё – “мальчишки” и “щенки”. Некоторые пытаются за ней ухаживать, но она рвёт эти отношения после двух или трёх встреч. Так она и живёт, отпугивая всех “щенков”, прозябая в тоскливом, подавленном состоянии.

Впечатления от волка (дедушки) – это самое интересное, что с ней происходило. Во взрослом состоянии она также “бродит по лесу”, надеясь встретить нового волка. Но попадаются лишь “щенки”, которых она с пренебрежением отвергает”.

Ни схема, предложенная психоаналитиком, ни история невротического развития Керри, рассказанная им, сами по себе, конечно же, не способны служить ключом к разгадке “Последнего танго в Париже”. Проблемы героев фильма масштабнее и сложнее, чем сценарий “Красной Шапочки” по Берну. Но приведенная цитата – совсем не лишняя деталь в анализе фильма Бертолуччи.

Жанну не совращали в детстве ни её дед, ни любой другой взрослый мужчина. Тем не менее, с самых ранних лет у неё сложилось собственное представление о Сером Волке. В их семье царил культ её отца. С дочерью полковник был нежен, но он же научил её стрелять из револьвера. В глазах девочки (это убеждение осталась и у взрослой Жанны), её отец – истинный мужчина, мужественность которого нераздельно спаяна с опасной и аморальной изнанкой. Во-первых, отец убивал людей, хотя и делал это в рамках закона и в границах своих профессиональных обязанностей, ограничиваясь врагами Франции, арабами. Во-вторых, он явно пренебрегал правилами морали и вовсю предавался плотским утехам. Как ни странно, его жена без протеста прощала ему внебрачные любовные похождения.

Жанна убедилась в этом сама. Как-то, роясь в вещах отца, она нашла фотографию нагой арабской девушки с дерзко торчащими сосками. Нетрудно было догадаться, что юная арабка была одной из любовниц полковника. То обстоятельство, что он бережно хранил её фото, свидетельствовало о том, что отец дорожил своей подружкой. Жанна злорадно предъявила матери обнаруженную ею фотографию:

– Это ординарец отца?

Не теряя чувства собственного достоинства и почти не задумываясь, та ответила:

– Прекрасный образчик берберийки. Фотография, видимо, из антропологических наблюдений. Сильная раса. Я когда-то пыталась завести прислугу из их числа, но служанки из них получались никчемные.

Не приходится сомневаться в том, что Жанна была влюблена в своего отца, хотя и не осознавала этого. Она с детства мечтает о человеке, который был бы ему подстать, мог бы заменить его в её жизни. Он должен быть мужественным, сильным, красивым, сексуально предприимчивым, ни в грош не ставящим общепринятые моральные запреты (что прилично девушке, лишь обесценивает её героя!), намного старше, чем она. Избранник виделся Жанне романтическим героем, представляющим опасность и для мужчин (он жесток по своей природе и способен на убийство), и для женщин (он волен делать с ними всё, что хочет, не останавливаясь перед сексуальным насилием). Такому она отдалась бы, не задумываясь.

В то же время, со сверстниками Жанна не позволяла себе никаких вольностей. С кузеном они онанировали на расстоянии, наблюдая за эротической игрой друг друга лишь издали. С Томом она так и не вступила в половую близость, хотя он считается её женихом. Пользуясь выражением Керри, пациентки доктора Берна, и Том, и кузен-пианист принадлежат к разряду “щенков” . С ними Красным Шапочкам скучновато.

Характерная особенность Жанны – её пристрастие к играм и фантазиям. По выражению Йохана Хёйзинги, голландского культуролога и историка, Жанна относится к подвиду “Homo Ludens” – “Человека Играющего”. Для неё игра – способ её существования. Благодаря этой своей особенности, Жанна способна абстрагироваться от абсурдной и скучной реальности. Недаром отказ от игры и принятие правил взрослой жизни кажутся девушке ужасными. По крайней мере, такова её реакция на призывы Тома, обращённые к ним обоим, стать, наконец, взрослыми. Но и тут природа Жанны приходит ей на помощь: самым парадоксальным образом она умудряется повзрослеть с помощью всё той же игры, артистично перевоплощаясь во взрослую. Замужество для неё – очередная игра, помогающая ей органично вписаться в окружающий её потребительский мир, проявить своё прагматичное отношение к браку, как к сотрудничеству двух (или более) человек в рабочих комбинезонах, руководствующихся рекламой “модных семейных отношений”.

Повторим, игра для Жанны выполняет множество важных функций – это способ её бытия, эффективный приём мимикрии, метод творческого преодоления скуки и абсурдности бытия, так угнетающих Поля. Но одновременно она сопряжена с весьма негативными моментами. Во-первых, её игра по временам не отделима от азартного риска. Во-вторых, в восприятии девушки грань между реальным и воображаемым миром порой исчезает напрочь. И тут события могут принять самый непредсказуемый оборот. Одно дело, когда она воображает себя дикой хищницей, преследующей кота. В таком простом “охотничьем” варианте её игра никому, даже коту, жить не мешает. Совсем иная ситуация складывается в том случае, если Жанна видит себя в роли Красной Шапочки, соблазняемой Серым Волком.

Поначалу она с восторгом приняла приключение с Полем. Наконец-то нашёлся настоящий мужчина, так похожий на её отца! Он способен отвергнуть общепринятую мораль; готов, не задумываясь, покорить девушку, даже изнасиловать её! Хотя при первой встрече эта связь и показалась ей болезненным испытанием (введение члена без предварительной подготовки – садистский приём!), она целиком захватила Жанну. Её давняя мечта, наконец-то, стала явью! Это куда интереснее, чем та искусственная “игра в кино”, которой отчасти увлёк её “мальчишка”– жених.

Серый Волк способен на самые рискованные, необычные и захватывающие игры. Чего стоит их романтическая анонимность, их встречи в пустующей квартире, их полная эротическая раскованность! Да, разумеется, в восприятии девушки сексуальная распущенность, эксперименты с анальным сексом, как в активной, так и в пассивной роли, – ничто иное, как извращение. Но ведь её вынудили так поступить, и потому она в собственных глазах заслуживает полного оправдания! А не о таком ли сладком запретном сексе, как бы насильно навязанном ей, она втайне грезила с детства, даже не надеясь его реализовать?!

Страх перед хищным Серым Волком будоражит чувства и воображение Жанны:

– Ты такой разный и странный! Иногда один, а потом совсем другой. Порой ты пугаешь меня! – говорит она любовнику, скорее довольная, чем напуганная таким его поведением.

Между тем, унижения, которым подвергает её Поль, воспринимаются девушкой отнюдь не столь безропотно и охотно, как это ему представляется. До поры Жанна расценивает садомазохистский элемент их связи как игру: не даром же она – избранница Серого Волка! Но всему есть предел – не следует забывать о том, что девушка обладает обострённым чувством собственного достоинства. Повторим: готовность подчиняться в любой момент может смениться её бунтом.

Неожиданная оскорбительная выходка любовника, который в ответ на её признания в любви без предупреждения бросил её, заставили Жанну отказаться от игры. Она приняла условия своего жениха, намериваясь стать взрослой и выйти замуж. Девушка всегда понимала бесперспективность их связи с Полем, несбыточность любых планов на их счастье. Серый Волк уж точно не способен никого полюбить. Тем более, он не может сделать их брак “модным и популярным” . И она, оставив запретную игру, вышла из-под магического влияния любовника, замещающего ей её отца.

Полю всё сошло бы с рук, если б он, на свою беду, вновь не выследил девушку и не напоил её смесью виски с шампанским. Жанна снова втянулась в игру, превратившись в Красную Шапочку.

Между тем, Поль, вошёл в новый виток своей несбыточной затеи – создания брачной крепости, способной спасти его от одиночества. Он (в который раз!) ошибочно решил, что способен полюбить женщину. Эту идею Поль и выложил Жанне. В романтическом и рыцарском ключе он поведал ей о том, что, побродив по всему свету, пройдя Африку, Азию, Индонезию, Латинскую Америку, Гавайи, Таити и т. д., он нашёл, наконец, ту, которую искал всю жизнь, ту, кто станет матерью его детей. На своё несчастье он никогда ещё не был так обаятелен и красив, так похож на отца Жанны в его полковничьей фуражке! И никогда ещё в своей речи, обращённой к ней, он не был так неубедителен.

Поль в её глазах вновь превратился в Серого Волка, опасно привлекательного, и, вместе с тем, заслуживающего самого сурового наказания. Ведь Красная Шапочка, развлекаясь с Волком, никогда не забывает о запретности и предосудительности их сексуальных игр. Но поскольку Жанна всё ещё как бы остаётся ребёнком (не случайно же она с такой детской непосредственностью и доверчивостью пописала в присутствии Поля перед их первым половым актом!), вся вина за содеянное ложится на её взрослого партнёра. Суровость наказания, понесённого Серым Волком, является неопровержимым свидетельством невинности, непорочности и добропорядочности самой Красной Шапочки. Таковы уж правила игры, освящённые старинной сказкой. Пуля (эквивалент камней) должна занять своё законное место в животе “злодея”!

Бедный Поль умер со счастливой улыбкой: наконец-то закончилось его абсурдное существование человека, неспособного любить.

Бертолуччи и Брандо известны своими левыми взглядами, бунтарством и бескомпромиссностью. Их фильм смел, честен, и, в то же время, парадоксален. Он – зримое воплощение свободы художественного самовыражения, достигнутой в ходе сексуальной революции. Но выводы, к которым он приводит, ставят крест на самых радикальных её идеях. Фильм вновь “открыл” старую истину: свобода в сфере секса – не самоцель. Высший смысл половых взаимоотношений заключается в любви, то есть в избирательном влечении двух людей друг к другу и в их альтруизме. Герой же фильма не способен любить. Прибегая к суррогатам этого чувства, он несчастлив сам и делает несчастными близких ему людей. В конце концов, ему за это пришлось заплатить жизнью.

Что же касается Жанны, то не следует расценивать её несвязный лепет о том, что убитый ею мужчина ей незнаком, что прежде она никогда с ним не встречалась, что он собирался её изнасиловать, – как явную и примитивную ложь, как репетицию перед предстоящим допросом в кабинете следователя. Всё намного сложнее: Жанна, наконец-то, вернулась из сказки в реальность. Она вдруг воочию увидела абсурдность их с Полем игры в Красную Шапочку и Серого Волка и с ужасом осознала всю непоправимость сделанного ею рокового выстрела.

А имени своего любовника она, действительно, не знала. В этой части её самооправданий она, точно, не лжёт!

Глава II
Опасное обаяние садомазохизма

Видели,
как собака бьющую руку лижет?!
***
Я показал на блюде студня
Косые скулы океана.

Владимир Маяковский

Космический сводник

Обсуждение важной темы предварим шуткой. Польский писатель Станислав Лем рассказал о забавных литературных опусах на темы секса в космосе. Так, в романе Ноэми Митчинсон две дамы с Земли, попав на Марс, обсуждают особенности общения марсиан:

“ – Ой, что это они делают?

– Разговаривают, – ответила я. – Ну да, половыми органами.

И принялась объяснять, что обнажённые и подвижные половые члены невероятно чувствительны и способны передавать и воспринимать тончайшие оттенки мысли. Я и сама прибегала к их помощи, когда нужно было выразить какие-то особо тонкие нюансы.

– Знаешь, поначалу наши обычаи страшно шокировали марсиан. Они всё не могли смириться с тем, что мы закрываем то, что должно быть всё время открыто, и решили, что у нас действует какое-то особо гнусное табу на общение. Марсиане же не хотят, чтобы участки тела с самой высокой тактильной чувствительностью были закрыты. Это мешает коммуникации”.

С дамами марсианские собеседники изысканно учтивы. “Надеюсь, – галантно произносит в конце каждого разговора один из них,– я нечаянно не оплодотворил одну из ваших яйцеклеток?! ”

Шутки шутками, но когда к теме секса в космосе обратился сам Лем, вышел замечательный роман “Солярис”. Книга породила две экранизации, Андрея Тарковского и Стивена Содерберга. Правда, не обошлось без обид на русского режиссёра. Лем счёл, что тот исказил смысл его детища. Международное признание фильма и присуждение ему “Большого специального приза жюри” Каннского фестиваля не умилостивили писателя. Спустя годы после смерти режиссёра Лем рассказывал: “Я просидел шесть недель в Москве, пока мы спорили о том, как делать фильм, потом я обозвал его дураком и уехал домой.

– А в чём было дело? – спросил журналист газеты “Московские новости”, бравший интервью у Лема.

– В том, что Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле – прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот”.

Актриса Наталья Бондарчук попыталась объяснить разлад писателя с режиссёром более внятно, чем Лем, но у неё это получилось кратко и схематично:

«Роман Станислава Лема и фильм Андрея Тарковского разнятся в главном: Лем создал произведение о возможном контакте с космическим разумом, а Тарковский сделал фильм о Земле, о земном. В конструкции его “будущего” основными проблемами незыблемо остаются проблемы Совести, вечная оплата грехов человеческих, которые, материализуясь, предстают перед героями “Соляриса”».

Разумеется, конфликты мастеров интересны не в силу своей скандальности. Важнее, сопоставив два взгляда на один и тот же сюжет, полнее и глубже разобраться в его сути.

Напомню содержание фильма. События происходят в отдалённом будущем, когда человечество освоило полёты к звёздам. Выяснилось, что одну из планет в далёкой галактике покрывает океан протоплазмы, представляющий собой гигантский Супермозг. Казалось, долгожданный контакт человечества с космическим разумом вот-вот осуществится. На планете оборудовали научную станцию, рассчитанную на сто учёных. Но прошло около века, а Океан так и не заметил присутствия людей. Учёных это обескураживало; их число сократилось с сотни до трёх человек; научные исследования зашли в тупик. Чтобы решить судьбу станции, на неё был командирован психолог Крис Кельвин.

Прибыв на планету, он столкнулся с загадочными явлениями. Гибарян, один из учёных, покончил с собой. Крис дружил с ним ещё на Земле. В комнате покойного хранилась видеозапись, сделанная им перед самоубийством. Просматривая её, психолог обнаружил рядом с Гибаряном 11–12-летнюю девочку, чьё присутствие на станции было попросту немыслимым. Тем не менее, потом Крис увидел её и “живьём”, неторопливо входящую в морозильную камеру, оборудованную под морг для покойника.

Обитатели станции ведут себя более чем странно. По временам они запираются, прячась друг от друга. В комнате одного из них, Сарториуса, психолог заметил какого-то карлика, а в кабинете Снаута краем глаза увидел затылок неизвестного мужчины.

Когда же, предварительно забаррикадировав изнутри дверь отведенной ему комнаты, Крис лёг спать, то, проснувшись, обнаружил подле себя свою покойную жену Хари, покончившую с собой десять лет назад. Понимая, что воскресение из мёртвых невозможно и не желая участвовать в загадочном эксперименте над самим собой, Кельвин обманом заманил Хари-2 в ракету и запустил её на космическую орбиту вокруг планеты. Тут-то Снаут объяснил ему (и зрителям фильма) суть происходящего.

Оказалось, что Океан, наконец-то заметивший присутствие людей на планете, прозондировал какими-то лучами мозг каждого из них во время сна. Он обнаружил особые связи нейронов (“островки памяти”, по выражению Снаута), определяющие характер сексуальных желаний. С того времени на станции материализуются объекты полового влечения землян. Они появляются рядом с теми, чья память послужила для них матрицей, как только те просыпаются. Эти создания Океана неотличимы от людей. Правда, у них есть и особые необычайные свойства: способность к почти мгновенной регенерации и поэтому полная неуязвимость; нечувствительность к ядам; неумение спать; непреодолимая потребность находится рядом со своим “хозяином”, не оставляя его ни на миг. В противном случае “гостей” охватывает панический ужас. Такую программу заложил в них Супермозг.

Взаимоотношения с внеземным разумом неожиданно приобрели эротический и в то же время драматичный характер. Океан выступил в роли идеального сводника. Он стал поставлять землянам любовниц или любовников, максимально соответствующих их сексуальным предпочтениям. Но тут случилось нечто парадоксальное: каждый, кто получил столь роскошный дар, не слишком-то обрадовался ему. Все прятали своих “гостей” друг от друга и, улучив момент, отправляли их в ракетах в космос. Это не помогало, так как точный дубликат “гостя”, как ни в чём не бывало, заново ждал каждого из них на следующее же утро. Драматизм происходящего заключался в том, что эксперимент с “гостями” сделал явными девиации землян, хотя до этого все они считали себя вполне нормальными людьми.

“ – Нормальный человек… Что это такое – нормальный человек? – рассуждает Снаут.– Тот, кто никогда не сделал ничего мерзкого. Но наверняка ли он об этом не думал? У кого не было когда-нибудь такого сна? Бреда? Подумай о фетишисте, который влюбился, ну, скажем, в грязный лоскут; который, рискуя шкурой, добывает мольбами и угрозами этот свой драгоценный омерзительный лоскут… Это, должно быть, забавно, а? Который одновременно стыдится предмета своего вожделения и сходит по нему с ума, и готов отдать за него жизнь, поднявшись, быть может, до чувств Ромео к Джульетте. Ну, а теперь вообрази себе, что неожиданно, среди бела дня, в окружении других людей встречаешь это, воплощённое в плоть и кровь, прикованное к тебе, неистребимое…”.

Слова Снаута проливают свет на самоубийство Гибаряна. Судя по ожившему образу его эротических желаний, он был педофилом. Такие люди обычно неуверенны в себе. “Несмотря на мужественную наружность, я ужасно робок”, – признаётся Гумберт, герой романа Набокова “Лолита”. С взрослыми женщинами Гибарян чувствовал себя неуютно и неловко; душевный комфорт он испытывал, общаясь лишь с неполовозрелыми девочками.

Мало того, неуверенность в себе, выходя за рамки сексуальной сферы, мешала его контактам с окружающими, отравляла существование в быту. В подобных ситуациях люди часто прибегают к гиперкомпенсации – способу психологической защиты, когда какой-то недостаток путём тренировок переходит в свою противоположность и становится сильной чертой личности. Так, вопреки своей робости, Гибарян стал “космическим волком”, воплощением мужества. Он и в сексе, наверное, играл роль “крутого” любовника. Но всё это лишь видимость; по-настоящему любить женщину он не мог. Тут они с Гумбертом схожи, как близнецы. В остальном же их психосексуальные свойства существенно различаются.

Герой “Лолиты” обречён на страсть к неполовозрелым девочкам из-за особенностей своей нервной системы. Они-то и сделали его способным на импринтинг – “запечатление” (от английского imprint – “отпечатывать”, “запечатлевать”). Так называют особо стойкое избирательное сродство с внешним стимулом, возникающее в критическом периоде психического становления. В детстве Гумберт пережил страстную любовь к девочке, и это определило его сексуальные предпочтения на всю дальнейшую жизнь. Застряв в своей сексуальной нестандартности, он, по возможности, не отказывает себе в её удовлетворении. Заполучив Лолиту, он растлил девочку. Гумберт сознаётся, что “разбил её жизнь” , а заодно и свою собственную. Ведь дожив до 37-ми лет он, вопреки своей образованности, утончённости, светским манерам, знанию языков и артистической внешности, в сущности, – всё ещё безответственный подросток.

В отличие от него, Гибарян никогда не решился бы не только реализовать свою педофилию, но даже подумать об этом. Выбрав столь героическую профессию, он стремился застраховаться от любых соблазнов: в космосе малолетних девочек не бывает. Всё шло хорошо, пока учёный не оказался на Солярисе. Здесь его скрытая (латентная) педофилия стала явной и осознанной им самим. По-видимому, впервые в жизни Гибарян осознал и тот факт, что в основе его научных и космических достижений лежат постоянные сомнения в собственных мужских достоинствах, тщательно скрываемая слабость характера, вечный самообман.

Не только Гибаряна, но и его коллег охватило вдруг чувство собственной неполноценности. По мнению Снаута, даже извечная мечта об инопланетных контактах зиждется всё на той же слабости людей и их неуверенности в себе:

“Мы отправляемся в космос, приготовленные ко всему, то есть к одиночеству, борьбе, страданиям и смерти. Из скромности мы не говорим об этом вслух, но думаем про себя, что мы великолепны. А на самом деле нам нужно зеркало. Мы хотим найти собственный идеализированный образ. Между тем по ту сторону есть что-то, чего мы не принимаем, от чего защищаемся. Мы принесли с Земли не только дистиллят добродетели, не только героический монумент Человека! Прилетели сюда такими, какие мы в действительности, и когда другая сторона показывает нам эту действительность – ту её часть, которую мы замалчиваем, – не можем с этим примириться. Мы добились этого контакта. Увеличенная, как под микроскопом, наша собственная чудовищная безобразность. Наше шутовство и позор!”

Словом, по Снауту, все достижения человечества, его культура, наука, этика выросли из комплекса неполноценности, якобы присущего людям. Ведь зеркало, которое льстит, нужно тому, кто нуждается в самообмане и в утешении. Во всяком случае, землян, оказавшихся на Солярисе, видение своего подлинного Я, повергло в мучительный стыд перед Океаном. Гибаряну это стоило жизни.

Но Снаут в своём самоуничижении не слишком-то последователен. Он задумал оправдаться перед космическим разумом, адресовав ему мысли бодрствующего, а не спящего человеческого мозга. Для этого он решил послать в Океан рентгеновское излучение, наложив на него энцефалограмму Криса. Психолог усомнился в уместности такой “рентгеновской проповеди о величии человека” , особенно если она исходит от него. Ведь он не без оснований винил себя в смерти своей жены:

“– Мы поссорились. Собственно… Я ей сказал, как говорят со зла… Забрал вещи и ушёл. Она дала мне понять… не сказала прямо… но если с кем-нибудь прожил годы, то это и не нужно… Я был уверен, что это только слова… что она испугается и не сделает этого… так ей и сказал. На другой день я вспомнил, что оставил в шкафу яды. Она знала о них. Они были мне нужны, я принёс их из лаборатории и объяснил ей тогда, как они действуют. Я испугался и хотел пойти к ней, но потом подумал, что это будет выглядеть так, будто я принял её слова всерьёз, и … оставил всё как было. На третий день я всё-таки пошёл, это не давало мне покоя. Но… когда я пришёл, она была уже мёртвой”.

Ни один суд присяжных не признал бы Криса убийцей. Поэты, и в их числе Оскар Уайльд, прозорливее, когда речь идёт о садомазохизме:

Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издёвкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус – поцелуем похитрей,

Смельчак – простым ножом.

Появление в доме ядов, инструктаж Хари по их применению, ссора супругов, уход мужа из дому вопреки угрозе жены покончить с собой, – всё это складывается в цепочку вовсе не случайных событий. Самоубийство Хари, конечно же, было спровоцировано Крисом: подсознательно он желал её мучений и смерти.

О том, что дело обстоит именно так, свидетельствует поведение Хари-3. Даже несмышлёный гость Сарториуса знает, как выйти из комнаты своего “хозяина”. Не то Хари – ей, случайно оказавшейся в разных помещениях с Крисом и потому впавшей в панику, надо открыть дверь вовнутрь. Но она с нечеловеческой силой (а сила у этого порождения Океана гигантская!) толкает её наружу, ломая сталь. С кровоточащими рваными ранами кожи и мышц, Хари вываливается сквозь дыру, образовавшуюся в стальной двери, к ногам Криса. Ещё ужаснее сцена её самоубийства с помощью выпитого жидкого кислорода. Правда, смерть мученицы сопровождается эротическими позами и конвульсиями, подозрительно похожими на оргазмические! Тем не менее, Наталья Бондарчук рассказывает, насколько серьёзно инструктировал её перед съёмкой Тарковский:

“ – Понимаешь, что такое выпить жидкий кислород? У неё даже нутра нет – всё сожжено…

Целую неделю после съёмки у меня болело горло, и я еле выговаривала слова, настолько сильно было психическое влияние этой сцены”.

Хари-3 калечит себя и умирает, но всякий раз воскресает: её тело тут же полностью регенерируется. Бесценная партнёрша для садиста! Крис – садомазохист, и его парафилия куда более серьёзный грех, чем латентная педофилия Гибаряна. И всё же, в конце концов, он согласился участвовать в затее Снаута.

Удалось ли воспитать у Супермозга дружелюбие к людям, выясняется в финале фильма. Вначале мы следим за Кельвином, подошедшим в сопровождении собаки к отчему дому. Его глазами мы заглядываем в окно и наблюдаем за отцом, хлопочущим внутри. Заметив Криса, тот выходит к вернувшемуся со звёзд сыну и обнимает его. Далее следует сцена, воссоздающая картину Рембрандта “Возвращение блудного сына”.

Поначалу всё увиденное вызывает у зрителя недоумённую оторопь. Он знает, что происходящее на экране невозможно, поскольку противоречит теории относительности. В соответствии с ней, космонавт, вернувшись из другой галактики, не может застать в живых собственных родителей. Странной и нелепой кажется сцена, когда на старика, двигающегося по комнате, с потолка льётся то ли вода, то ли кипяток, на что он не обращает ни малейшего внимания. Наконец, поза коленопреклонённого Криса, обнимающего ноги отца, слишком уж театральна. То, что хорошо в живописи или на сцене, неуместно в жизни.

Но потом всё выясняется: камера отходит вверх, и с высоты птичьего полёта мы видим отца Криса, его самого, деревья у дома, островок. Всё это стремительно уменьшается в размерах по мере удаления объектива от поверхности планеты. Наконец, остаётся лишь бескрайний Океан. Оказывается, Крис, его отец, дом, сад, пёс – модели людей и земных объектов. Их создал Океан. Зрители всё это время следили за поведением двойника Криса, каким, по версии внеземного разума, оно было бы, вернись космонавт домой на Землю.

Серьёзные перемены произошли и на станции. К её обитателям перестали, наконец, приходить их “гости”–любовники. Словом, инопланетный контакт осуществился к вящей славе человечества. Космический разум не только простил землянам их девиации и грехи, но и выразил это в духе библейской морали в образах, близких к живописи Рембрандта.

Тарковский, по большому счёту, не слишком-то отклонился от сюжетных линий Лема. Даже самые серьёзные изменения, внесённые им, не противоречат смыслу романа; напротив, они делают всё происходящее более логичным и обоснованным. Скажем, по Лему, “гостья” Гибаряна – это экзотическая громадная босая негритянка. Её одежда состоит лишь из“жёлтой, блестящей, как будто сплетённой из соломы, юбочки” . Как объект эротических фантазий подростка, такой образ вполне убедителен. Бесспорна и его художественная выразительность. Эпизод, когда Крис, ещё ничего не зная о “гостях”, находит в морге рядом с трупом Гибаряна африканку – один из самых захватывающих в романе: “Опуская край ткани, я заметил, что по другую сторону тела из складок высовывается несколько чёрных продолговатых бусинок или зёрен фасоли. Я замер. Это были пальцы голых ступней, которые я видел со стороны подошвы; яйцеобразные подушечки пальцев были слегка раздвинуты. Под пологом савана лежала негритянка. Она лежала лицом вниз, как бы погружённая в глубокий сон. <…> Ни малейшее движение не оживляло огромное тело. Ещё раз я посмотрел на босые подошвы её ног, и вдруг меня поразила одна удивительная деталь: они не были ни сплющены, ни сбиты тяжестью, которую должны были носить, на них даже не ороговела кожа от хождения босиком, она была такой же тонкой, как на руках и плечах. Я проверил это впечатление прикосновением, которое далось мне гораздо труднее, чем прикосновение к мёртвому телу. И тут произошло невероятное: лежащее на двадцатиградусном морозе тело было живым, оно пошевелилось. Негритянка подтянула ногу, словно собака, которую взяли за лапу”.

Помню, как сильно подействовал на меня этот эпизод, когда я впервые читал роман. Всё так; никто не сомневается в мастерстве и таланте Лема. Серьёзные сомнения связаны с другим: появление негритянки не могло бы послужить причиной самоубийства Гибаряна. Даже если бы её экзотической образ стал фетишем и лёг в основу девиации, это никак не умалило бы самооценки учёного и не ввергло бы его в депрессию. Напротив, материализацию своих детских фантазий он встретил бы с восторгом как долгожданный факт установления контакта с Океаном. Тарковский гораздо логичнее Лема: педофилия – бесспорный грех, куда более тяжкий, чем влечение к эротическому фетишу. Перверсия заслуживает осуждения. Только в этом случае оправданы слова Гибаряна, сказанные им перед смертью: “Я сам себе судья. Это не сумасшествие. Речь идёт о совести”.

Кстати, сама мысль о том, чтобы сделать Гибаряна педофилом, пришла к Тарковскому отнюдь не вопреки Лему. “Гость” Сарториуса в романе – мальчик в золотистой широкополой шляпе, топающий босыми ножками по полу и по временам заходящийся звонким детским смехом. Но коль скоро в фильме педофилия стала грехом Гибаряна и причиной его суицида, то режиссёру пришлось изменить тип сексуальных предпочтений Сарториуса. Соответственно, он перекроил и телесное воплощение его “гостя”. Но даже это сделано “по Лему”! В одном из эпизодов романа при мысли о “госте” Сарториуса Крису почему-то пришло на ум неясное представление о карлике. Что ж, Тарковский подчёркнуто покорно сотворил “гибрид” – некоего карлика с взрослым лицом и детским тельцем.

Кто посещает Снаута, не известно. В фильме дана лишь подсказка: его “гость” – мужчина, обладающий сильным интеллектом. Недаром при заочном обсуждении физической природы биороботов, когда каждый из учёных оставался в своей комнате вместе со своим посетителем, самым осторожным в выборе формулировок был именно Снаут. Менее всех сдержан Сарториус: его “гость” не слишком-то умён. Крис, находящийся рядом с Хари-3, поневоле более осмотрителен. Снаут же больше, чем остальные собеседники боится, что его любовник поймёт смысл их дискуссии. (Сами “гости” ни о чём не подозревают. Так, Хари-3 считает себя земной Хари; при этом она ничего не знает ни о её самоубийстве, ни о Хари-2. Понимание: “Я – не она!” – пришло к ней позже, став причиной её душевных переживаний).

Нелишне отметить, что Снаут – единственный, кто не делает тайны из эротического наслаждения, которым он обязан своему “гостю”. Хитростью отправив очередной его дубликат в космос (“разведясь с ним” , чтобы пообщаться с коллегами), он признаётся Крису: “Со вчерашнего дня я прожил пару лет. Пару неплохих лет, Кельвин. А ты?”. И он же больше, чем кто-либо мучается из-за своей девиации, пряча “гостя” от посторонних глаз.

Сарториус, также тщательно скрывающий своего уродца, нашёл эффективный способ психологической защиты. Он сделал карлика объектом научных исследований, ставя на нём нарочито жестокие эксперименты. Даже Хари-3 упрекает его в бесчеловечности! Учёный, оправдывая свой садизм, прибегает к рационализации – он, де, изучает субатомную природу “гостей”, а заодно ищет методы их физического уничтожения (аннигиляции). Это забавный и в то же время очень многозначительный сюжетный ход Лема (и Тарковского)! Выходит, что Сарториус – анипод средневековых алхимиков. Те бились над созданием гомункулуса (искусственного человека) и посвящали свою жизнь поискам философского камня, как источника бессмертия. Учёный же ищет способы уничтожения гомункулусов, созданных Океаном практически бессмертными.

Но вернёмся к главной теме: какие бы доводы ни приводил Сарториус в свою защиту, его садистские черты – факт очевидный и неприглядный. Правда, у зрителей нет достаточных оснований, чтобы считать, что он, подобно Кельвину, страдает парафилией.

Что касается садизма самого Криса, то в отношении к нему Лем не всегда последователен. Особенно уязвима мелодраматическая вторая половина романа. Её содержание – муки любви героя к Хари-3. Отчасти именно из-за них Крис поначалу не хочет выступить ходатаем перед Океаном: “Полная запись всех мозговых процессов будет послана в глубины этого необъятного безбрежного чудовища. Подсознательных процессов тоже. А если я хочу, чтобы она исчезла, умерла?”

Итак, Крис боится своего подсознания. При этом он утверждает, что любит не своё воспоминание о покойной, а именно её, Хари-3. Ведь она из любви к нему готова на любые жертвы и муки, на которые “не пошли бынастоящие люди”. Говоря это Снауту, Крис не замечает, что выбалтывает подлинный секрет своей “любви”. Но Хари-3 подвела его. Следуя своей мазохистской программе, она перешла грань, делавшую её идеальной партнёршей для садиста, – способность умирать “понарошку”. Повторив судьбу земной Хари, она втайне от Криса уничтожила себя окончательно с помощью аннигилятора, созданного Сарториусом.

Оставшись без неё, Кельвин отказывается покинуть станцию, хотя все земляне решили вернуться домой. “Да, я хочу остаться. Хочу”, – твердит он Снауту. Собственные размышления Криса по этому поводу не слишком вразумительны:“Во имя чего? Надежды на её возвращение? У меня не было надежды. Но жило во мне ожидание, последнее, что осталось от неё” . Похоже, он ждёт от Океана новых чудес и, возможно, пришествия Хари-4.

Лем словно забыл о садистских пристрастиях своего героя. Он предлагает читателю поверить в чудесное перерождение Криса. Что если Хари-3 сделана по матрице памяти прежнего Криса, того, кто довёл до гибели свою жену? На Солярисе же он переродился: стал чутким, преодолел садизм и научился любить! По этой версии Лема, чувства нового Криса созвучны полным любви и тревоги словам Поля Верлена, обращённым к Артюру Рембо:

Любовь моя! Тебе, такому чуду, –

Как первоцвету, жить одну весну!

О тёмный страх, в котором я тону!..

Усни, мой друг. Я спать уже не буду.

***

О бедная любовь, как ты хрупка! …

По Лему, потеряв Хари повторно, Кельвин утратил душевный покой и, как уже говорилось, решил остаться на Солярисе. Между тем, Снаут напоминает безутешному влюблённому, что в ракете, вращающейся вокруг планеты, заперта Хари-2. Обречённая на вечные муки в разлуке с “хозяином”, она издаёт непрерывный жуткий вой, от которого содрогаются стены её космической тюрьмы. Может быть, стоит вернуть её с околопланетной орбиты на станцию и заключить в свои объятья?! Крис уклоняется от ответа. Так что трогательная версия о душевном преображении героя романа и о муках его нежной любви к Хари-3 теряют всю свою убедительность. Не чересчур ли добр Океан, простивший Крису Кельвину его грехи?

Чувствительная история любви Криса и его “воскресшей” жены, щедро сдобренная мистикой, положена Стивеном Содербергом в основу американской версии “Соляриса”. Несмотря на полное единодушие писателя и режиссёра, особого успеха на кинофорумах фильм не имел и премий не получил. Его преимущество перед шедевром Тарковского состоит лишь в том, что Гибарян вновь стал Гибарианом, утратив армянское происхождение, кавказский тип лица и гортанный акцент. Всё это было обретено им невольно из-за неточной транскрипции его фамилии в русском переводе. Она, как и фамилия Сарториуса, восходит к латинским корням и, возможно, служит подсказкой читателю. Gibba – “горб”; gibberosus – “запутанный”, “сложный”, а также “горбатый”. Таким образом, слово “Гибариан” ассоциируется с тайным и сложным уродством, вдруг ставшим явным, словно горб.

Мелодраматические мотивы романа оставили Тарковского равнодушным. Его Крис ничего не ждёт от Океана; он без сожалений и раскаяния покидает и станцию, и Хари-2, мучающуюся на околопланетной орбите.

Главное отступление от книги – введение в число действующих лиц отца Криса. Оправданность такого шага очевидна: без него не было бы апофеоза фильма – сцены “возвращения блудного сына” и прощения Океаном людских прегрешений и девиаций.

Но если космический разум понял и простил и Кельвина, и обитателей станции, и человечество в целом, то сам Тарковский пессимистически самокритичен. В конце фильма Крис жёстко признаётся, повторяя слова, уже сказанные им раньше в связи с самоубийством земной Хари: “В последнее время наши отношения с ней совсем испортились” . Теперь он произносит их после самоустранения Хари-3. Трагический круг замкнулся: Крис остался человеком, неспособным любить. Таков неутешительный итог фильма.

“Будь ты дитя небес иль порожденье ада…”

Пессимистом предстаёт перед читателями и польский писатель Ежи Анджеевский, автор повести-притчи “Врата рая”. Подобно Снауту из “Соляриса”, он видит в девиациях и перверсиях – гомосексуальности, педофилии, садомазохизме – движущие силы истории. Но, в отличие от Тарковского, Анджеевский чужд самой идее о том, что прогресс достигается в ходе преодоления людьми их слабостей и пороков. Чем одержимее тянется к любви и к добру граф Людовик, садомазохистский герой его повести, тем глубже вязнет он во зле, тем больше людей губит. Врата рая оказываются входом в ад.

На взгляд сексолога, такая постановка вопроса не совсем справедлива, но она заслуживает самого тщательного анализа.

Историко-философская повесть Анджеевского написана своеобразно. Она состоит всего из двух грамматических предложений, второе из которых гласит: “И они шли целую ночь” . Первое же – весь остальной текст повести. Гигантская суперфраза передаёт ритм непрерывного шествия огромной толпы; включает в себя диалоги безымянного монаха-исповедника с каждым из его спутников; отражает поток их сознания, сопровождаемый комментариями рассказчика. Особый синтаксис книги, скрупулёзно сохранённый мной в цитируемых из неё отрывках, – мастерский приём Анджеевского, хотя, возможно, и требующий от читателя обострённого внимания: “на исходе была уже пятая неделя с того предвечернего часа, когда Жак из Клуа, прозванный Жаком Найдёнышем, а в последнее время называемый Жаком Прекрасным, покинул свой шалаш над пастбищами, принадлежащими деревне Клуа, и сказал четырнадцати деревенским пастухам и пастушкам: Господь всемогущий возвестил мне, чтобы, противу бездушной слепоты рыцарей и королей, дети христианские не оставили милостью своей и милосердием город Иерусалим, пребывающий в руках нечестивых турок, ибо скорее, нежели любая мощь на суше и на море, чистая вера и невинность детей могут сотворить величайшие деяния…”

Речь идёт о так называемом крестовом походе детей (или “пастушков”).

В ходе первого рыцарского похода крестоносцы завоевали Иерусалим. Когда войско мусульман покинуло город, рыцари Христа устроили всеобщую резню, кровью мирных жителей залив мостовые, мечети и синагоги. Случилось это в 1099 году, не сделав христианский мир ни лучше, ни счастливее. Сто лет спустя мусульмане вновь захватили многострадальный город, и участники последующих крестовых походов уже ничего не могли с этим поделать. Четвёртый же из “освободительных” походов даже не достиг Палестины. Христово войско вместо Иерусалима захватило Византию и её столицу, вырезав, изнасиловав и ограбив сотни тысяч христиан-греков. Культурные ценности и древние пергаменты безжалостно уничтожались; драгоценности, золотые изделия и церковные реликвии выгребались из дворцов и церквей Константинополя. Рыцари увозили награбленное по своим замкам в Европу, причём большая часть сокровищ погибла в пути или была отобрана другими бесчисленными разбойниками и ворами: турками, болгарами, печенегами, половцами. (Робер де Клари “Завоевание Константинополя”).

Это злодеяние произошло в 1204 году, оставив страшные воспоминания у юного героя повести Алексея, византийского грека. О них он поведал священнику в пешей исповеди в самом начале крестового похода детей: “ночью я проснулся средь трепещущих отблесков огня, среди гула, бряцания оружия, воя, женского плача и стонов умирающих, возле меня стояли женщина и мужчина, позади, за окном пылало яркое зарево, я помню только это зарево и мужчину с женщиной, стоявших у моего огромного ложа, это были мой отец и моя мать, но я не помню их лиц, не слышу их голосов, помню приближающийся в трепетном зареве гул, бряцание оружия, женский плач и стоны умирающих, в ту минуту огромная дверь внезапно, будто переломившись надвое, раскололась, и я впервые увидел его, он был юный, сияющий, и я сразу полюбил его, помню короткие вспышки его меча, потом, помню, на мои стиснутые у горла руки брызнули струйки, то была кровь моих родителей, кровь была у меня на руках, на губах, мне хотелось кричать, но я не кричал, а потом, вот это я помню, будто случившееся вчера, он ко мне наклонился, я зажмурил глаза, почувствовал его ладонь на мокром от пота лбу, мне хотелось плакать, но я не мог, так как чувствовал тошнотворный вкус крови на губах, помню он взял меня на руки, помню его склонившееся надо мной лицо, но что было дальше, не помню…”

Так восьми лет от роду Алексей Мелиссен попал к Людовику Вандомскому, графу Шартрскому и Блуаскому, одному из тех, кто в жажде власти и наживы грабил и жёг Константинополь; к тому, кто на глазах ребёнка убил его родителей, а затем стал его опекуном и сделал наследником старинного графского рода Франции.

Мальчик рос умным, крепким и выносливым; он отлично фехтовал, скакал верхом, стрелял из лука, во всём превосходя своих друзей-сверстников. По его словам, приёмный отец “рассказывалмне, тогда уже подростку, что в ту кошмарную ночь резни и пожаров, он, двадцатилетним юношей поклявшийся все свои богатства и дарования отдать делу освобождения из-под ига неверных Гроба Христа, в ту ночь словно очнулся и понял, что совершено тяжкое преступление, и меня, потерявшего отца и мать, спас, вынеся на руках из горящего дома, специально, чтобы искупить хоть малую толику зла, причинённого христианскими рыцарями, <…> атой весной он подарил мне пурпурный плащ со словами: через два года ты получишь золотые шпоры и золотой рыцарский пояс…”

Исповедуясь, Алексей не умолчал и об интимном повороте в их отношениях с Людовиком:“однажды, той же весной, он взял меня с собой в баню, он отослал прислуживавших нам при купании челядинцев, вначале мне было немного неловко, но я стеснялся не своей наготы, а тишины, которая царила вокруг, ведь я привык, что в бане всегда стоял гомон, я лёг на низкое ложе и ни о чём не думал, я даже тогда ни о чём не думал, когда он, приблизившись к ложу, лёг рядом и, без единого слова обняв меня, притянул к себе, я почувствовал его наготу подле своей, а его лицо, узкое и сухое, ещё молодое, хотя изрытое тёмными бороздами, с глубоко посажеными глазами, до того светлыми, что они казались нагими, увидел так близко, как шесть лет назад, когда это лицо впервые надо мной склонилось…”.

В последовавшим разговоре, на вопрос графа, хорошо ли ему сейчас с ним, Алексей ответил утвердительно. И, в свою очередь спросил любовника, не он ли убил его родителей. Тот, не дрогнув, сказал: “ …да, это правда, я совершил это страшное злодеяние, поскольку, исполненный веры и надежды, считал, что если на нас плащи крестоносцев и мы дали обет пожертвовать всем ради освобождения Гроба Христова из-под ига неверных, то и всё, что мы делаем, правильно и необходимо, ибо служит этой единственной и высочайшей цели, то было заблуждением моей святой веры…”.

Алексей сладко грезил в объятиях Людовика; в своих мечтах он видел его, окружённого духовенством, рыцарями и дворянами, в готическом соборе Шартра в сверкающих доспехах, в длинной чёрной тунике, перехваченной золотым поясом. Граф, касаясь мечом Библии, клянётся отдать жизнь освобождению Святого Гроба. Алексей в красивой одежде пажа стоит рядом с ним; ангелы под куполом храма внимают словам клятвы. Между тем, речи его нагого любовника, лежащего рядом, были покаянными: “теперь мне уже трудно сказать, когда я понял, что совершаю преступлениеи не только не приближаюсь к желанной цели, а, напротив, от неё отдаляюсь, будто на пути к вершине высокой горы скатываюсь в пропасть, может быть, впервые эта догадка озарила меня, когда, сам запятнанный кровью, я увидел тебя на огромном ложе, тоже обагрённого кровью, которую я пролил, но сейчас, по прошествии лет, полных лишений и самоистязания, когда я делал больше, чем желал, дабы искупить причинённое мною в ослеплении веры зло, сейчас, обняв тебя, я вновь, теперь уже добровольно, закрываю перед собой врата далёкого Иерусалима, так как сильнее всего, что во мне есть, моя тёмная к тебе любовь, к тебе, который должен был стать моим сыном и наследником, но которого давно уже вижу я в мыслях своим любовником, можешь делать со мной, всё, что хочешь, – сказал я, когда он умолк, он же спросил: тебе это будет приятно? можешь делать со мной, всё, что хочешь, – повторил я, – что б ты ни сделал, мне будет приятно, и тогда это произошло, но, когда произошло, я не почувствовал себя счастливым, меня лишь переполнило неведомое прежде блаженство и обуяло желание снова его испытать, счастливым же я себя не чувствовал, потому что тогда уже понял, что он не любит меня, что ему нужно лишь моё тело, знаю, что и он это понимал, хотя старался обмануть и себя и меня, и говорил, что любит, но, говоря так, говорил неправду…”

Любовная страсть неистового Людовика к Алексею схожа с чувством, которое поэт Шарль Бодлер испытывал к Жанне Дюваль, парижской путане:

Я люблю тем сильней, что как дым ускользая,

И дразня меня странной своей немотой,

Разверзаешь ты пропасть меж небом и мной .

Крестоносец был твёрдо убеждён: уступив своей греховной страсти к Алексею, он скатился на самое дно нравственной пропасти. Тщетно пытается рыцарь порвать порочные узы, закрывающие перед ним вожделенные врата Иерусалима. Потому-то он мечется в поисках всё новых и новых половых партнёров, способных вытеснить из его души влечение к Алексею. Это со всей очевидностью понимает его совсем ещё юный, и, в то же время, такой взрослый любовник: “ибо только к моему телу вожделел, он жаждал любви, но не способен был меня полюбить, ненасытное вожделение было его единственным настоящим чувством, знаю, не раз, обнимая меня и говоря, что любит, он думал: пустое всё это, я не могу его любить, но и жить без него не могу, а я, когда насытившись мной, он внезапно оставлял меня одного, думал: я – его собственность, его вещь, поэтому ему проще презирать меня, чем себя, я ненавижу его, но и себя ненавижу, так как покорно соглашаюсь на всё, чего б он ни захотел, мне это приятно, а поскольку, приятно я не могу от этого отказаться, за что и ненавижу себя, я знал, что кроме меня ему нужны были другие тела, он их искал и находил, но потом снова возвращался ко мне, а я, хотя знал, что он придёт, ещё согретый теплом другого тела, его ждал…”.

Достигнув шестнадцати лет, Алексей и сам решился изменить своему любовнику. Он пошёл на это из ревности и отчаяния, зная, что в тот самый миг Людовик прячется в пастушеском шалаше Жака, прозванного Прекрасным. В пику им обоим, юноша вступил в близость с женщиной. Он воспользовался услугами Бланш, девушки, влюблённой в Жака и только что отвергнутой подростком-пастушком. Повстречав в ту роковую ночь Алексея, “она спросила: можешь сделать так, чтобы я перестала думать о нём? я сказал: раздевайся, и она разделась, я стоял над ней…”.

Надо признать, что, настраивая себя на секс с Бланш, Алексею прибег к хитроумной психологической уловке: “я тоже, сбросив с себя одежду, стоял над ней и думал: вот перед тобой лежит Жак, поспеши, ибо через минуту Жак перестанет быть Жаком, она лежала обнажённая на моём плаще, я впервые ступил босыми ногами на этот плащ, впервые потому, что до сих пор он служил не мне, а моему ожиданью, я ступил на свой пурпурный плащ и сказал: он тебя прогнал?, сказал так, потому что не нашёл других слов, а не потому, что лежащая передо мной незнакомая обнажённая девушка пробудила во мне желание, единственно от тоски, от неутолённой жажды и одиночества я это сказал, тогда она попросила: сделай так, чтобы я больше не думала о нём, и тут я внезапно почувствовал, что моя мужская сила – моя мужская сила…”

Любовники забылись сном, а их пробуждение было насильственным: “открыв глаза, затуманенные тяжёлым сном, я увидел его: он стоял над нами, слившимися в любовном объятии, но гнева не было на его тёмном лице, его глаза, такие светлые, что казались нагими, теперь были наги больше обычного, он бил нас тем кожаным арапником, который выронил второпях, когда я затрубил в рог, а он поспешно спрятался от меня у Жака в шалаше, он нас бил, она, как и я пробудившись от тяжёлого сна, попыталась найти защиту от первых ударов во мне, поскольку я был ближе всего, но потом, увидев его, увидев, что мы наги, а он одет и бьёт нас арапником, стремительно выскользнула из моих объятий и, крича, будто её резали, убежала, я продолжал лежать на своём плаще, он стоял надо мной и без устали меня бил, я лежал, принимая сильные, до крови рассекающие кожу удары, внезапно он перестал меня бить и, стоя надо мной, замер, я спросил: почему ты меня бьёшь? потому, что я переспал с этой шлюхой, или потому, что, спрятавшись от меня у Жака в шалаше, ты вынужден был меня обмануть?, тогда он отбросил арапник, опустился рядом со мной на колени и, желая убежать от меня, а также, наверное, и от себя, заключил меня в свои объятья, я знал, что он обнимает меня в последний раз, и, когда он делал со мной, то, что привык делать всегда, закрыл глаза, чтобы он не видел моих слёз…”.

Исповедь монаху продолжалась; слышались шаги двух с лишним тысяч босых детских ног; беззвучно колыхались в темноте хоругви и кресты; где-то в хвосте колонны скрипели телеги, на которых везли выбившихся из сил участников похода. Старый человек, который три дня исповедовал детей, очищая их от всяческих грехов и проступков,“был большим и грузным мужчиной в бурой рясе монаха-минорита, он шёл впереди, шёл медленно, поступью очень усталого человека, неуклюже припечатывая землю тяжёлыми отёкшими ступнями, старый человек думал: если юность не спасёт этот мир от гибели, ничто больше не сумеет его спасти, потому-то все надежды и чаянья я возложил на этих детей…”. Он не был ни фанатиком, ни честолюбцем и ничем не походил на Петра Пустынника и других идейных вдохновителей крестовых походов. Массовый религиозный экстаз, порождённый пастушком, застал его врасплох. Он слышал правду и ложь из уст тех, кто боготворил Жака и любил его. Идя в голове шествия, исповедуя всех, кто устремился за новоиспечённым избранником Бога, монах мучительно размышлял: можно ли надеяться на чудо, а если нет, то как ему, старому человеку, предотвратить гибель участников похода?

Алексей, примкнув к походу детей, стал его “движущей силой”. Он заколол своего бесценного андалузского жеребца, чтобы накормить изголодавшуюся толпу. Он заставил участников шествия исповедоваться монаху-минориту (принудив к этому и свою любовницу Бланш: “убью, как собаку, если не исповедуешься и не получишь прощенья, лги, но будь такая, как все” ). Он торжественно облачил Жака в свой пурпурный плащ, подарок графа, превратившийся из символа надежд юного грека в любовное ложе его отчаянья: на нём Бланш отдавалась ему; на нём он в последний раз сам отдался Людовику.

Что направляло неукротимую волю Алексея? Что стало причиной внезапного религиозного преображения Жака? Почему множество молодых людей поверило юному пастушку? Зачем они отправились в крестовый поход, бросив своих родителей? Эти вопросы мучили старого монаха. Ответы на них он искал в бесконечных исповедях кающихся.

В ту роковую ночь, когда Людовик наткнулся на костёр, разведенный пастухом, вспыхнуло любовное чувство, опалившее и молодого мужчину, и подростка. Оно-то и стало поворотным пунктом в судьбах их самих и великого множества людей. Жак рассказал монаху в исповеди: “я стоял, наклонившись к огню, и тут он появился передо мной на великолепном вороном жеребце, появился нежданно-негаданно, я не знал кто он такой, судя по облику и одежде, то был рыцарь благороднейшего рождения, ты знаешь дорогу в Шартр?, Шартр там, – сказал я и показал рукой, – там, где полуночная звезда, если без промедления отправитесь в путь, к утру попадёте в Шартр, ночь была очень светлая, так что полная луна уже восходила над лугами внизу, я подумал, что сейчас он уедет, взмолился в мыслях, чтобы этого не случилось, и сказал: если не хотите ехать в темноте, в Клуа можно найти удобный ночлег, я предпочёл бы воспользоваться твоим гостеприимством, – сказал он в ответ, а у меня сильно забилось сердце, шутите, господин, мой шалаш убог, ты его не любишь?, – о нет!, – воскликнул я, – я очень его люблю, тогда он улыбнулся, и его светлые глаза показались мне ещё светлее, значит, твои чувства превращают его во дворец, – сказал он, – подумай, что толку от великолепия, если оно вызывает презрение или неприязнь? богатство в таком случае утрачивает свой блеск, красота – привлекательность, а мощь – силу, только любовь способна какую угодно вещь, даже наискромнейшую, сделать прекрасной…”.

Так Людовик очутился в шалаше Жака. Их свиданию дважды помешали. Вначале зазвучал настойчивый охотничий рог Алексея. Граф приказал Жаку привлечь юношу пастушеским кличем и затем сказать ему, что всадник, которого он ищет, ускакал в Шартр. Тот так и поступил, впервые в своей жизни солгав. Но Алексей не поверил пастуху. Жак рассказывает: “он всё ещё не сводил с меня своих тёмных угрюмых глаз, ты уверен, что тот рыцарь уехал?, – не веришь?, верю, – сказал он, обогнув меня, подъехал к шалашу, с чего бы мне не верить, – сказал он громче, чем говорил до сих пор, – у Людовика Вандомского, графа Шартрского и Блуаского, нет причин скрываться от своего питомца и наследника, после чего внезапно нагнулся до самой земли и, подняв ременный арапник, лежавший на траве у входа в шалаш, подъехал, держа в руке этот арапник, ко мне, ты прав, – сказал он, мой господин, должно быть, в самом деле спешил, иначе бы заметил потерю, с минуту мы молча смотрели друг другу в глаз, до тех пор мне неведомо было чувство ненависти, но в ту минуту я его ненавидел, до свидания, Жак, – сказал он, – мы ещё встретимся, и, хлестнув арапником своего жеребца, поскакал вниз по склону…”.

Второй помехой стала Бланш, убежавшая с деревенской свадьбы к Жаку. Тот, не скрывал своей досады, прогоняя её прочь: “кого ты ищешь?– спросил я, тебя, – ответила она,– поцелуй меня, я промолчал, и она подошла ближе, уходи, – сказал я, боишься? – засмеялась она, – если у тебя ещё никогда не было девушки, я тебя научу, увидишь: возьмёшь меня один раз, и тебе захочется делать это со мной каждую ночь, уходи – повторил я, она стояла так близко, что я видел, как она побледнела и глаза её потемнели и сузились, кто у тебя в шалаше? – спросила она, никого, – ответил я, врёшь, – и хотела меня ударить, но я помешал ей, схватив за запястье, она рванулась: пусти, – и, когда я разжал пальцы, сказала, быстро дыша: ты ещё будешь на коленях умолять меня, чтобы я тебе отдалась, мне не пришлось в третий раз повторять: уходи, потому что, резко повернувшись, она побежала вниз, к лугам…”.

Прогнав Бланш, Жак вернулся в шалаш и улёгся на подстилку рядом с Людовиком. Тот спросил: “это была твоя девушка?, у меня нет девушки, – ответил я, – почему? – спросил он, не знаю, – ответил я, – наверное потому, что я никого не люблю, зато тебя любят, – сказал он” . И тут возникла ситуация, в точности повторившая историю двухлетней давности. Только на этот раз Людовик не сокрушался из-за греховности своего любовного выбора; нового избранника он счёл совершенством и ангелом во плоти. А прекрасный пастушок, слушая любовные признания графа, впал в транс, подобно тому, как это в своё время случилось с Алексеем. Слово в слово повторил потом Жак, исповедуясь, любовный диалог, запавший ему в душу: “ты молод, красив, а взгляд твоих глаз сразу, едва я увидел тебя, сказал мне, что душа твоя тоже прекрасна и чиста, чувства меня не обманывают, я тебя вижу, касаюсь рукой твоего плеча, трогательно вздрагивающего от моего прикосновения, ты живёшь, двигаешься, существуешь, а если кажешься сотворённым из иной нежели все прочие люди, материи, то потому, наверно, что природа благодаря божественному вдохновению, которым она наделена, единожды только способна из обычных элементов создать столь совершенное существо, после чего, поскольку я молчал, мягко повернул меня к себе и спросил: тебе ещё никто не говорил, что ты прекрасен?, я ответил: так как вы, господин, никто, и сказал правду, потому что не знал своего лица, и, хотя слышал, что в деревне меня всё чаще называют не как прежде, Жаком Найдёнышем, а Жаком Прекрасным, никто до сих пор так, как он, об этом не говорил, он сказал: может быть тебе это неприятно?, нет, что вы, господин, говорите, мне вовсе не неприятно, – ответил я”. В наступившем затем сладком гипнотическом трансе Жаку виделись врата и стены Иерусалима, ведь рыцарь в эти минуты жаловался, что ему самому уже никогда не выполнить святую задачу освобождения Гроба Господня: “не с обагрёнными невинною кровью мечами и затаёнными в сердце и в мыслях тёмными и неистовыми страстями, а лишь в броне невинности и с чистым сердцем под этою бронёю можно достичь ворот Иерусалима, которые должны распахнуться перед теми, кто душою близок покоящемуся в одинокой могиле Христу, противу бездушной слепоты рыцарей, герцогов и королей, только христианские дети в своём милосердии могут спасти город Иерусалим …”.

Как когда-то Алексею, Жаку впору было сказать: “можете делать со мной, всё, что хотите, господин…”. А утром он понял, что рядом с ним никого нет: “я лежал на своей подстилке и чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо прежде, хотя я всегда просыпался в своём шалаше один, я подумал: всё это мне приснилось, и, подумав так, даже пожелал, чтобы это был только сон, но едва пожелал, в ту же минуту меня обуял страх, я сел на подстилке и вдруг увидел на своей руке этот драгоценный перстень, должно быть, уходя, он надел мне его на палец, когда я спал, поняв всё, я преклонил колена и возблагодарил всемогущего Бога, что это не было сном…”.

Скоро к пока ещё безгрешному Жаку пришли угрызения совести. Узнав от Алексея, что граф утонул в Луаре, разбушевавшейся в весеннем полноводии, Жак “спросил его: ты был с ним?, да, – ответил он, – весенние реки коварны, и не смог спасти?, не смог, – сказал он, – это произошло очень быстро, так камень идёт на дно, он говорил, а я думал: будь я с ним, я сумел бы его спасти”. “ Его смерть на моей совести: нужно было пойти с ним и уберечь его, но я остался в шалаше! И теперь ничто не возместит эту утрату!” – терзался пастушок, забывая, что Людовик сам не позвал его с собой.

Зато его позвал соперник, ставший к тому времени Алексеем Вандомским, графом Шартрским и Блуаским. Совсем недавно он жаждал лишь одного – чтобы Людовик“был рядом и своим телом защитил меня от одиночества, потерянности и страха, делай со мной всё, что хочешь, что б ты ни сделал, мне будет приятно”. Теперь же Алексей сам искушал Жака: “если ты пойдёшь со мной и при мне останешься, я сделаю всё, что ты пожелаешь, буду служить тебе и тебя защищать, буду для тебя всем, чем ты разрешишь мне быть, потому что люблю тебя с первой минуты, с тех пор, как увидел тебя, склонившегося над догоравшим костром, люблю, хотя и не знаю, рождена ли моя любовь только тобой и мной, только нами двумя, или её пробудил из небытия тот, кого уже больше нет, и тут Жак сказал: уходи, ты не пойдёшь со мной? – спросил я, нет, – сказал он, я вышел, сел на коня и, во второй уже раз, поскакал вперёд, к влажным пастбищам, лежащим внизу, но если тогда, в ту первую ночь, меня переполняли любовь и ревность, то теперь я чувствовал только отчаянье в сердце да пронзительный холод в пальцах и на губах, потом я остановился на краю луга возле того самого дерева, под которым он бил меня, лежащего на земле своим арапником, а потом в последний раз обнимал…”.

Вопрос Алексея: – “Ты пойдёшь со мной?” – теперь адресовался Бланш. А та была согласна на всё – на графскую опочивальню, лес, пустыню: “девка та появилась неожиданно, подошла ко мне и сказала: этот страшный человек опять будет нас бить?, раздевайся, –ответил я, – его уже нет, он лежит в тяжёлом гробу и единственное, что может делать, – гнить, потом, лёжа подо мной, обнажённая, она спросила: он тебя прогнал?, я взял её, ничего не сказав, она смеялась и стонала, я входил в неё, но перед моими открытыми глазами стояло лицо Жака, я растягивал медленно нараставшее наслаждение, чтобы подольше не исчезал этот образ, она смеялась и стонала, вдруг я услышал под собой, но как бы из дальней дали донёсшийся её короткий вскрик, прозвучавший как стон настигаемого смертью зверя, и, услыхав этот короткий вскрик, почувствовал себя властелином и повелителем этого тела, мною преобразованного в покорность и стон …”.

Казалось бы, теперь Алексей мог освободиться от мазохистской зависимости и стать новым человеком. Но, увы, ещё в шалаше Жака юноша понял, что от духовного гнёта Людовика ему никуда не деться и никогда не избавиться:“ты, придавленный тяжёлыми могильными плитами, я не думаю о тебе, но от тебя не освободился…”.

Между тем, сам Людовик перед смертью счёл себя полностью обновлённым и свободным от прежней страсти; таким его сделала любовь к Жаку. Разумеется, всё это было лишь самообманом. Впав в эйфорию, рыцарь наговорил отвергнутому любовнику много глуповато-напыщенных, наивных, бессвязных слов: “…обогащённый чувством, дотоле ему неведомым, чувством пленительным и новым, чувством, которое из пучины сомнений и горя выносит его на простор безудержной радости…”. Алексей, жизнь которого после этого сразу лишалась смысла, с горечью рассказывал монаху: “только одно я понял: в его жизни мне нет больше места, я должен вернуться в город, из которого он вынес меня на руках, когда мой родной дом пылал, а руки и губы были окроплены кровью моих родителей, которую он пролил, он говорил, это я помню и никогда не забуду: сейчас всё сошлось на том, чтобы нам расстаться и чтоб моя жизнь перестала быть твоей жизнью, а твоя моей, я спросил: когда мне уйти?, он сказал: ты получишь всё, что причитается человеку, который должен был стать моим наследником, когда мне уйти? – спросил я снова…”.

Изгнание Алексея было несправедливым, жестоким и бессмысленным поступком Людовика. Если бы он остался в живых, то убедился бы, что любовь прекрасного пастушка не способна изменить ни его сути, ни судьбы. Все трое, Людовик, Алексей и Жак, несвободны в своём выборе; сами того не зная, они запрограммированы на гибель.

Свобода выбора и “запрограммированность” в сексе и жизни

Удобнее всего проследить механизм такого программирования на примере Алексея. Подобно Гумберту из романа Набокова, он – продукт импринтинга (запечатления). В главе, посвящённой Лолите, этот феномен станет предметом более обстоятельного обсуждения. Сейчас же, забегая вперёд, скажем: в память Алексея навсегда впечаталась ночь кровавой резни. Мало того, пережитый ужас оказался спаянным с его сексуальностью. Видение “юного, сияющего”, неодолимо привлекательного рыцаря, возникшего на фоне зловещего зарева, неразрывно соединилось с всеобъемлющим и повсеместным страхом смерти, заполонившим город, с криками преследуемых и убиваемых, обильно текущей багровой кровью, бряцанием оружия. Всё это запечатлелось на всю жизнь: “…и я сразу полюбил его, помню короткие вспышки его меча, потом, помню, на мои стиснутые у горла руки брызнули струйки, то была кровь моих родителей…”.

Для возникновения импринтинга недостаточно одних только сверхсильных эмоций; нужен особый склад нервной системы. К нему приводят заболевания мозга, его травмы и ушибы, в том числе родовые, асфиксия (удушье). С Алексеем нечто подобное случилось в младенчестве. Об этом рассказал его воспитатель, разыскавший юного грека во Франции: “ты тяжело заболел и бредил в беспамятстве, лекари, все до одного, сомневались, можно ли тебя спасти, я же днём и ночью бодрствовал подле тебя, и, когда на третью ночь, не приходя в чувство, ты стал умирать, окостенел, а стопы твои и кисти рук, несмотря на жар, сделались холодными, как лёд, я взял тебя на руки и сказал: ты должен жить, ты должен услышать, что я говорю тебе: ты должен жить, не помню, сколько раз повторял я эти слова, может быть, десять, а может быть, сто, зато помню, что в конце концов ты открыл глаза и посмотрел на меня, держащего тебя на руках, ясным взглядом… ”.

Сексуальность Алексея сложилась по механизму импринтинга. Она неразрывно связана с потребностью подчинения сильной личности. Могущественный мужчина способен причинить своему любовнику боль и обречь его на унижение, но также может дать ему и чувство безопасности, утолить тревогу, спасти от кошмара одиночества. В этом секрет его сексуальной привлекательности. Появление Людовика в жизни ребёнка сопровождалось убийством его родителей, крушением привычного мира. Потому-то изначально любовник стал для него рыцарем тьмы. Да и сам мальчик оказался запрограммированным на зло, причём особый трагизм заключался в том, что, в отличие от крестоносца, он видел это зло без прикрас. Задолго до того, как они стали близки физически, Алексей вполне постиг мятущуюся грешную душу Людовика. Сам рыцарь не способен был понять себя так полно и точно, как это дано было его воспитаннику. Увидав в детстве звериное обличье религиозного фанатизма, воспринимая лишь тёмную ипостась своего любовника-крестоносца, Алексей раз и навсегда убедился в преступности крестовых походов. Он отрицал и существование Бога, недвусмысленно намекая монаху на свой атеизм (в эпоху тотального религиозного мышления юноша был явно незаурядной личностью!).

Итак, импринтинг сделал юного грека садомазохистом. Его любовное влечение к Людовику было его тяжким крестом и одновременно счастьем и смыслом жизни. Он не делал тайны из своей страсти и ни за какие блага не пожелал бы от неё отказаться. В этом убедился воспитатель, когда-то спасший его от смерти: “в егоголосе была печаль: значит, ты любишь человека, руки которого обагрены кровью твоих родителей, я повторил, не поднимая глаз: не хочу тебя больше видеть, и если ты ещё раз появишься на моём пути, я убью тебя или прикажу убить, хорошо, сказал он, помолчав, – я уйду, и ты меня больше не увидишь, но прежде чем уйти одно хочу тебе сказать: я проклинаю, Алексей Мелиссен, ту минуту, когда тебе, умирающему, крикнул: ты должен жить…”.

Юноша, внезапно отвергнутый любовником, с горьким отчаяньем понял, что случилась беда, что отныне они оба обречены, ибо жить друг без друга не могут: “Жака, о котором он ничего не знал, он смог полюбить, меня же, о котором он знал всё, полюбить не смог, хотя и говорил вначале, что любит, а теперь, так и не полюбив, думает, что может жить без меня…”. Ещё до того мгновенья,“как сжатый кулак Людовика в последний раз мелькнул среди жёлтых и вспененных вод Луары”, Алексей безуспешно попытался освободиться от гибельной садомазохистской зависимости. Увы, ничто не могло спасти юношу, ни его сильная воля, ни физическая неутомимость, ни способность мыслить ясно и логично. Алексей решился даже на смерть Людовика. То, что юноша не спас любовника, хотя вполне мог это сделать, конечно же, было убийством. Но и этот грех оказался напрасным: “он тонул неподалёку от берега и долго противился смерти, прежде чем исчез в пучине жёлтых вспененных вод, он не хотел умирать, а когда почувствовал, что теряет силы и идёт на дно, конечно же в заливаемых водой глазах у него стоял образ Жака, и с этим видением он шёл на дно, в холод и шум смертоносных вод, я мог его спасти, но не двинулся с места, я думал: теперь я буду свободен, так пусть же это свершится, ведь если его не станет, я буду свободен, я буду избавлен от власти его тела и вожделения плоти, однако, когда это произошло и передо мной были уже только разлившиеся, жёлтые и вспененные воды Луары, я не почувствовал облегчения, сожаления, правда, я тоже не чувствовал, внутри меня всё оледенело, холод закрался в сердце, холодом сковало пальцы и губы…”.

Холод, о котором говорит Алексей, уже однажды сковал его в детстве, но отступил. Сейчас же его возвращение означало приближение гибели, сначала душевной, а потом и телесной. И всё же, вопреки сознанию своей обречённости, юноша изо всех сил противился ей. Освобождаясь от заложенной в него программы, он пытается вытеснить любовника из своего сердца, из собственной жизни, из жизни окружающих, заменив покойного самим собой повсюду, где только это казалось возможным. Именно таким стремлением объясняется внезапно вспыхнувшее чувство к Жаку, которое Алексей именует любовью.

Но не любовь движет им, хотя, казалось бы, даже вступая в близость с Бланш, он на её месте представляет себе всё того же Жака, “хрупкого невысокого юношу в полотняной тунике с открытыми ноги и шеей, светло-каштановыми волосами, отливающими золотом и ресницами, такими длинными, что их тень падала на его щёки” . Мало того, слыша стоны и выкрики Бланш, порождённые женским переживанием оргазма, он мысленно приписывает их Жаку, представляя себя его любовником и повелителем. Но, повторим, не любовь, а ненависть питает Алексей к избраннику Людовика. Он легко погубил бы Жака, если бы тот пошёл с ним в графский дворец. Отказ пастушка лишь отдалял время его смерти и умножал её цену: он вынуждал юношу отказаться от графства и предопределил неотвратимость его собственной гибели. Примкнув к походу детей и ни минуты не сомневаясь в его обречённости, Алексей делает всё, чтобы даже ценой собственной жизни привести Жака к смерти. Именно такой исход предстал в провидческом видении монаха-исповедника. Ему привиделись двое детей, светлый и темноволосый, бредущие по мёртвой пустыне. Светлый был слеп. Тёмный остался лежать на песке; он послал своего спутника к якобы виднеющимся вратам Иерусалима, которых на самом деле не было и в помине. Вместо них впереди была смерть.

Так воля покойного Людовика, слившись воедино с волей Алексея, стала вдвойне смертоносной. Рыцарь, полагая, что любит своих избранников, приносил им лишь гибель. Между тем, как ни странно, он не будит ненависть ни у своего окружения, ни у читателей. Он – убийца, насильник, фанатик; но его страстное стремление к недостижимому идеалу и нравственные муки, порождённые сознанием собственной порочности, трогают людей. Жак, например, с первого же взгляда на незнакомого рыцаря понял, как много тот страдает.

Как ни странно, здесь можно обнаружить сходство “Врат рая” с “Солярисом”. Но очевидна и пропасть между ними: если, по Тарковскому, преодоление человеческих слабостей и садомазохизма лежат в основе прогресса человечества в целом, хоть и не приносит счастья каждому из людей в отдельности, то, по Анджеевскому, невозможно и это. В частности, благородная в глазах средневековых христиан, но в действительности ложная цель – отвоевание Гроба Господня, повлекла за собой реки крови и горы трупов, разорение городов, гибель культурных ценностей.

Не были исключением из этого печального правила и крестовые походы детей. В 1212 году они стихийно возникли во Франции и в Германии. Вдохновителем и организатором похода французов был 12-летний пастушок Этьен из деревни Клуа (прототип Жака). Немецких детей вёл за собой 10-летний Никлас. Каждый из мальчиков, объявив себя избранником Христа, собрал более 30 тысяч последователей. Разумеется, дети-паломники шли в сопровождении самых разнообразных взрослых – наивных простаков, религиозных фанатиков, мошенников, бродяг, убийц. По дороге они грабили и убивали людей, начав со своих беззащитных соотечественников-евреев, отданных им на растерзание властями. Многие паломники сами были убиты крестьянами и горожанами, защищавшими своё добро и пищу; ещё больше их умерло от голода и болезней. Средиземное море должно было расступиться, согласно обещаниям идейных вдохновителей похода, пропустив шествие к Иерусалиму. Разумеется, этого не произошло. Детей обманули: владельцы кораблей и работорговцы заманили их на суда, а затем продали на арабских невольничьих рынках. (Об этом можно прочитать, в частности, в книге Михаила Заборова “Крестоносцы на Востоке”).

“Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой” обрели особый смысл для наших современников. На ум приходят идеи гораздо более справедливые и честные, чем завоевание Гроба Господня. Таковы в нашей истории социальные истоки Октябрьской революции. Кто усомнится в благородстве и бескорыстии польского рыцаря Феликса Дзержинского? Он не щадил себя ради торжества социальной справедливости. И отправил на смерть сотни тысяч людей. Герои гражданской войны; паладины революции; чекисты, убеждённые в своей суровой правоте; правдолюбцы, жертвовавшие собой ради светлой идеи, становились убийцами. Террор, творимый обеими сторонами, красными и белыми, был в равной мере бесчеловечен.

Похоже, прогресс человечества сопряжён с чередой целей, которые поначалу представляются святыми и справедливыми. Реализуясь, они вызывают всплеск варварства и гибель множества людей, а, став достоянием истории, представляются сомнительными или попросту ложными. Переломные моменты в развитии общества принимают характер социальных катаклизмов и сопровождаются эпидемиями садизма и насилия.

История полна примеров, с одной стороны, высочайшего благородства, а с другой, бесчеловечной жестокости, властолюбия и алчности. Это люди, а не животные изобрели мучительные казни: усаживание на кол, сдирание кожи с живого человека, зашивание во вспоротый живот жертвы голодных крыс… Список злодейств можно продолжать бесконечно. С развитием технических возможностей человечества масштабы его злодеяний возрастают. Войны становятся всё кровопролитнее, людские потери множатся. Террорист радуется тому, что отправляет в небытие сотни и даже тысячи незнакомых ему людей, не сделавших ему ничего дурного. Он жертвует собой, убивая как можно больше “неверных”… Средневековый армянский поэт Наапет Кучак написал проникновенные и горькие стихи (их смысл точнее передаёт подстрочный перевод – слишком многое теряется в известных стихотворных переложениях этого айрена):

Господи, в каждый час и в каждую минуту

спаси меня от людского зла.

Людское зло – это так страшно,

что и зверь от него бежит.

Лев, царь зверей, закован в цепи.

Орёл, страшась человека,

парит в поднебесье.

Мечтатель Людовик (кстати, реальный персонаж истории, участник четвёртого крестового похода) превратил безгрешного Жака в фигуру гораздо более губительную, чем Крысолов, который увёл в никуда детей Гамельна. Этот символ выразителен вдвойне: Жак – пастух (пастырь), увлекающий доверившихся ему людей на гибель. Он жертва садомазохизма, хотя его чувства поначалу так похожи на настоящую любовь.

Как же отличить любовь от бесчисленных подделок под неё, о которых предупреждает в своей максиме французский мыслитель Ларошфуко?

Формула любви и трагедия Жака

Все любят и боготворят Жака (или, по крайней мере, думают, что любят его), по-разному объясняя это своё чувство. Красавица Мод, первой поверившая в богоизбранность пастушка, говорит на исповеди: “я люблю его улыбку, которая не улыбка даже, а как бы робкое её обещание, его улыбка открывает передо мной Царство Небесное, всем собой он открывает Царство Небесное, я всегда могла молиться ему, как небесам, я верю, что Жак приведёт нас в Иерусалим”. По словам Мод, в день, когда новоявленный пророк объявлял людям божью волю, он “был бледен той чистой и вдохновенной бледностью, которая кажется отражением особого внутреннего света, побледневший, он сходил с холма, который возвышался над пастбищем на краю леса, потом она увидела его среди пастухов, онемевших от изумления, столь странным было появление его среди них, тогда он впервые сказал: Господь всемогущий возвестил мне противу бездушной слепоты рыцарей…”.

Могла ли Мод поверить, что совсем не Бог, а мятущийся грешный Людовик пробудил в Жаке религиозный экстаз, и что мессианское прозрение пастушка неотделимо от их любовного чувства? Со слов подростка: “мы лежали рядом на моей жёсткой подстилке, помню, он говорил: когда я ехал один в лесу, мне было чертовски грустно, мир казался мне огромной скуделью нужды и страданий, человек – заблудшей тварью, жизнь – лишённой надежд, но едва я увидел тебя, стоящего у костра, тотчас же мрак, объемлющий мир, сделался не таким беспросветным, участь человека – не столь безнадёжной, жизнь – ещё не растерявшей остатки тепла, подумай, какими богатствами ты владеешь, если одним своим существованием способен воскрешать надежду, я чувствовал, как под незакрытыми веками у меня закипают слёзы, мне было хорошо, как ещё никогда в жизни …”. В ответ на последовавший смятенный возглас Жака:– “ты не знаешь меня, господин!”, – Людовик дал ему собственное объяснение природы любви: “если человек только непостижимая тайна, другому человеку трудно его полюбить, но если в нём нет ничего потаённого, полюбить его невозможно, ибо любовь – поиск и узнавание, влечение и неуверенность, торопливость и ожидание, всегда ожидание, даже если ждать невмоготу, любовь это особое и неповторимое состояние, когда желания и страсти жаждут удовлетворения, но не хотят переступать той последней черты, за которым оно будет полным, ибо любовь, по природе своей будучи неистовой потребностью удовлетворения желаний, с удовлетворением себя не отождествляет, любовь не удовлетворение и не способна им стать, зная тебя, я б не мог устремить к тебе свои желанья, так как для них только неведомое вместилище пригодно, однако, если б я ничего о тебе не знал и ни о чём не мог догадаться, я бы тоже отпрянул от тебя, словно от предательского ущелья в горах или стремительного речного водоворота, любовь – зов и поиск, она хочет подчинить себе всё, но всякое удовлетворение желаний её убивает, она вечно томима жаждой, но всякое удовлетворение желаний умерщвляет её, любовь – отчаянье средь несовместимых стихий, но вместе с тем и надежда, неугасимая надежда средь несовместимых стихий…”.

Рассуждения Людовика отчасти перекликаются с “Пиром” Платона, но за словами графа проглядывает невротический страх перед любовью, печаль человека, неспособного любить и боящегося очередного крушения новых надежд. Его любовное признание Жаку можно перевести на профессиональный язык нейрофизиологии и эволюционной биологии; но прежде нужно уточнить сущность любви, назвав её главные атрибуты.

Эта тема обсуждается во всех моих книгах: “Об интимном вслух”; “Глазами сексолога: философия, мистика и техника секса”; “Секреты интимной жизни”; “Гордиев узел сексологии. (Полемические заметки об однополом влечении)”.

Предки человека относились к полигамным стадным животным; в их стае на одного самца приходилось несколько самок. Самцы таких видов отличаются агрессивностью и половым поисковым поведением – стремлением вступать в половые связи со всеми самками стаи. Подобное поведение индуцируют мужские половые гормоны, андрогены. Если кастрировать самца, он теряет половой поисковый инстинкт и агрессивность, становясь мирным и спокойным животным. Люди холостят жеребцов и быков, превращая их в рабочую скотину – меринов и волов. В естественных условиях кастрированные животные гибнут.

Чтобы выжить самому и оставить после себя потомство, самец должен быть агрессивным, сильным и похотливым (сексуально предприимчивыми). Доминирующий самец терроризирует возможных соперников, не давая им спариваться с самками. Такое поведение носит приспособительный характер. Ведь агрессивность и половой поисковый инстинкт позволяют наиболее приспособленному самцу стадных животных оставлять после себя многочисленное потомство, а это определяет качество популяции и, отчасти, влияет на её численность. (Количество животных в большей мере контролируется самками, ведь именно от их числа зависит численность потомства). Если в ходе мутации самец приобретает какое-то ценное преимущество перед другими самцами, то, оказавшись более приспособленным к условиям существования, он с помощью полового поискового поведения и агрессивности способен стать прародителем нового вида.

Наши далёкие предки, судя по их окаменевшим останкам, насчитывающим почтенный возраст в 8 миллионов лет, обладали чертами, общими и для человека, и для обезьян. Речь идёт о строении их черепа, челюстей, об особенностях их скелета в целом. (Этому посвящены, в частности, книги Джохансона и Иди, а также Натана Эйдельмана). Именно в то далёкое время и произошло разделение наших общих предков. Часть из них осталась в лесах, продолжая жить на деревьях. Они эволюционировали в нынешних обезьян. Часть же оказалась вне привычных для них условий обитания, не в тропическом лесу, а в африканской саванне, в поймах рек и на берегах озёр. Они-то и стали предками людей.

Скелеты и черепа обитателей саванны, живших 5 миллионов лет тому назад, свидетельствуют о том, что они к тому времени научились ходить на двух ногах, пользоваться камнями и крупными костями животных при добыче пищи и при защите от хищников. Они ещё не были людьми. Учёные дали им имя австралопитеков (“южные обезьяны”). Разумеется, прямохождение и прочие приспособительные механизмы были приобретены нашими предками в результате случайных мутаций и естественного отбора, а не во исполнение их собственных прогрессивных замыслов или воли творца.

Шли тысячелетия. Естественный отбор продолжал формировать многочисленные виды приматов. Приматы (от латинского слова, означающего “первые”) – название высших млекопитающих, объединяющее человека и человекообразных обезьян. Окаменевшие останки предков людей находят не только в Африке, но и в нынешних Европе и Азии, куда они к тому времени пришли. Это были виды, представлявшие собой обезьянолюдей (именно так переводится термин “питекантроп” – “обезьяночеловек”).

В основе научных знаний о происхождении человека лежат не только археологические находки, но и наблюдения учёных за первобытными племенами, обитающими в наше время. Правда, современным людям, даже если они ещё не вышли из каменного века в силу своей изоляции, живётся неизмеримо легче, чем их пращурам. В саванне и по берегам водоёмов наши предки были беззащитны перед многочисленными врагами. Опасность представляли не только быстрые и сильные хищники из семейства кошачьих (львы и саблезубые тигры). В гораздо большем количестве, чем в пасти хищников, наши предки гибли под ударами своих близких “родственников”, высших приматов. “Кандидаты в люди” были самыми смертельными врагами друг для друга, поскольку были умны и вооружены крупными трубчатыми костями, дубинками и камнями. А таких кандидатов было немало. В ходе естественного отбора, продолжавшегося миллионы лет, природа непрерывно экспериментировала над приматами. Одни из них в ходе эволюции стали крупнее и сильнее своих родственников из близких видов. Казалось бы, уж они-то могут дать отпор любому врагу. Недаром учёные, обнаружившие их останки, назвали их гигантопитеками (“гигантскими обезьянами”). Это была, однако, тупиковая ветвь эволюции, истреблённая более смышлёными и коварными обезьянолюдьми.

Перед нашими предками стояла сложная задача выживания. Самым выгодным направлением в приспособлении приматов было их “поумнение”. Но для того, чтобы выжить и стать доминирующим видом, этого было мало. Творческой лаборатории природы надо было решить, казалось бы, неразрешимую задачу: создать вид, представители которого не просто были бы умнее своих ближайших родственников-приматов, но превосходили бы их способностью обуздывать собственные агрессивные инстинкты, направленные на соплеменников, а также умением подчинять свои интересы интересам стаи ради совместного выживания. Подобной эволюции наших предков мешал характер их сексуальности, унаследованный ими от животных предков. Ведь, как и в стаде животных, мужские половые гормоны делали их агрессивными и склонными к половому поисковому поведению. Самый сильный самец стада (увы, он всё ещё был самцом, наш далёкий пращур!) терроризировал остальных прамужчин, не давая им спариваться с самками. Из-за этих распрей стая не могла быть достаточно крупной, чтобы дать отпор врагам.

Главное препятствие, стоящее на пути наших предков в люди, – сочетание агрессивности с поисковым инстинктом, удалось преодолеть с приобретением нового для приматов качества – мужской избирательности. Это стало возможным, когда в ходе эволюции изменился характер сексуальности предков людей. Именно на этой ступени развития они получили способность к максимальному подкреплению полового инстинкта чувством удовольствия, что привело к возникновению оргазма, неизвестному ни одному виду животных. Эйфория, сопровождающая оргазм, тем полнее и острее, чем избирательнее половое влечение. Став доминантным, влечение к одной-единственной избраннице лишало мужчину интереса ко всем остальным представительницам женского пола. Потребность же служить интересам собственной избранницы стало альтруистической мотивацией: любовь подавляет эгоистические инстинкты. Иными словами, любовь – сочетание избирательного влечения и альтруистической мотивации. Удовольствие и душевный подъём, связанный с влюблённостью, усиливаются при совершении альтруистических поступков, дарящих радость любимому человеку. Эти качества: альтруизм и избирательность – главные атрибуты любви, те признаки, которые позволяют отличить настоящую любовь от тысячи подделок под неё. Любящий не нанесёт ущерба любимому человеку, а, тем более, не убьёт его.

С появлением мужской избирательности появилась возможность сплочения первобытной стаи, её превращения в племя.

Неандерталец – подвид того самого “Человека разумного”, к которому относимся и мы, современные люди (что, впрочем, признают не все учёные). Появившись на земле более 500 тысяч лет тому назад, он достиг полного владычества среди остальных животных. Выйдя из Африки, он заселил Европу и Азию. Неандертальцы научились строить жилища и шить одежду, искусно охотиться на крупных животных (тем самым, положив начало их истреблению). Они порой обеспечивали защиту покалеченных соплеменников, о чём свидетельствуют обнаруженные останки особей, долго ещё живших после полученного ими увечья. Имея мозг такого же объёма (хотя и отличающийся по форме), что и современный человек, неандерталец владел речью, обладал зачатками религиозных представлений, хоронил покойников. Словом, он был достаточно умён. Внешне это был мощный коренастый субъект с низким лбом и крупными надбровными дугами. При встрече в современном общественном транспорте, любой принял бы его за человека, хотя и не вполне обычного.

Умел ли неандерталец любить? Вряд ли. Любовь “изобрёл” кроманьонец.

Кроманьонец появился около 50-ти лет тому назад (а по некоторым находкам, намного раньше этого срока) в Африке. Биологически это был современный человек с округлым черепом и большими лобными долями коры головного мозга. В отличие от своего собрата-неандертальца он изобрёл искусство, стал расписывать стены пещер сценами охоты и изображениями животных, вырезать фигурки из кости, высекать из камня скульптуры, украшать одежду бисером. Главное же, он превзошёл неандертальца своей способностью к альтруизму и коллективизму. Кроманьонцы оберегали стариков, сделав их хранителями мудрости, они обожествили альтруистические принципы поведения, получая мощный гедонистический (основанный на чувстве удовольствия) стимул от их реализации. Они же положили начало культам, связанным с сексуальной магией, что способствовало возникновению искусства секса; они обожествляли любовь. Неандерталец, который был не глупее кроманьонца, уступал ему во всём этом, как психопат уступает нормальному человеку. Это и позволило кроманьонцу за несколько десятков тысяч лет победить своего конкурента (частично ассимилировав его, а частично истребив). Он заселил все обитаемые континенты, включая Америку, куда прошёл по суше, исчезнувшей 10 – 12 тысяч лет тому назад. Став доминирующим видом, он создал цивилизацию, 500 лет тому назад впервые совершил кругосветное путешествие и вот уже более 50-ти лет, как вышел в космос.

Таким образом, в конкурентной борьбе двух подвидов Человека разумного (Homo sapiens) победу одержал тот, кто в большей мере был наделён способностью к альтруистическому поведению по отношению к “своим” (будь то взаимопомощь или любовь, что в одинаковой мере шло на пользу всему племени). Но, констатируя этот факт, менее всего можно сделать ликующий вывод о полном торжестве любви и альтруизма на земле.

Альтруизм одних вовсе не покончил с человеческой агрессивностью в целом; способность любить часто не реализуется, порой вопреки страстному желанию людей.

Альтруизм может подменяться мазохистским подчинением партнёру-садисту. Это стимулирует извращённую сексуальность с аддиктивностью, навязчивостью, сродни наркотической. Садизм часто прячется под маской альтруизма. Обольщая Жака, Алексей с жаром утверждает: “Я никогда не перестану тебя любить, ибо если я существую, то лишь затем, чтобы, нелюбимый сам, всей душою и плотью своей утверждать потребность в любви, буду для тебя всем, чем ты разрешишь мне быть, буду далёк от тебя, если ты потребуешь, и близок, если позволишь, буду беречь твой сон и разделять любые печали, потому что люблю тебя и твоё присутствие мне нужно, как воздух” . Жак не поверил ему, и был прав. Подлинные мысли Алексея были совсем иными:“любовьэто только клубок недостижимых желаний, любовь приносит только страдания, а вот тёмное наслажденье, рождается и живёт среди ненависти и презрения”.

Людовик признаётся Жаку: “Я совершил множество тяжких проступков, не знаю, в слепой ли вере не замечая вокруг себя зла или оттого, что зло сидело во мне, а я своею верою хотел его усыпить, как бы то ни было, жертвою ли зла я стал или творил зло потому, что этого требовало моё естество, в том пространстве времени, что уже у меня за спиной, мои поступки навеки останутся моими поступками, и ни первоначального их образа, ни различных превращений в дальнейшем не в состоянии изменить ни моя добрая, ни моя злая воля”. Покаяние не освобождает Людовика от зла; неспособность любить – точный индикатор этой беды. Он надеется, что любовь к Жаку и есть то настоящее чувство, что, наконец, преобразит его жизнь. Внезапная смерть позволила бедняге сохранить эту иллюзию. Но ни у писателя, ни у читателей, сомнений нет: реализовав свою новую страсть, Людовик почувствовал бы то же разочарование, что прежде он уже испытал с Алексеем.

В отличие от них обоих, Жак не был садомазохистом; что же касается его сексуальной ориентации, то она изначально была направлена на собственный пол. Влечение к графу он почувствовал, едва лишь увидев его, ещё задолго до беседы с ним. Его чувства избирательны и альтруистичны. Беда, однако, в том, что он подпал под гипноз обаяния садиста, и, видя лишь светлую сторону своего избранника, счёл себя наследником благородных устремлений рыцаря. Жак рассказывает: “Жизнь моя началась лишь недавно, <…> я, прежде живший как слепой и глухой, благодаря этому человеку прозрел и обрёл слух”. Любовь к Людовику, определившая судьбу Жака, должна была пройти испытание на подлинность: насколько альтруистично его чувство, способно ли оно остаться светлым и человечным или может обернуться соучастием в убийстве?

Оказалось, что зло, неразрывно связанное с Людовиком, пережило его смерть и, воплотившись в Алексее и Жаке, обрекло на гибель сотни тысяч людей. Первым почувствовал на себе смертоносную силу союза двух подростков монах-исповедник. Выяснив, что крестовый поход был порождением злой воли покойника, старик раскинул в стороны руки и, повернувшись лицом к толпе, “вскричалзычным голосом: дети мои, мои милые дети, поверните, пока не поздно, назад и возвращайтесь домой, именем всемогущего Бога и Господа нашего Иисуса Христа запрещаю вам следовать за тем, кого я ни благословить не могу, ни простить!” Тут Алексей и Жак переглянулись, и, взявшись за руки, пошли впереди толпы, а чтобы заглушить слова монаха, стали петь гимн Деве Марии, сразу же подхваченный фанатичной толпой. Старика повалили на землю и затоптали насмерть; “босые и грязные, землёй и потом пахнущие детские ноги входили в его живот, в его грудь и плечи, погружались в него, как во влажную землю, всё глубже и глубже втаптывая его во влажную землю”. Так мечтатель и безгрешный альтруист стал убийцей. Подпав под смертельно опасное обаяние садиста, Жак навсегда утратил способность любить. Он обрёк на гибель себя и всех, кто доверил ему свою жизнь.

Глава III
Любовь и убийство – “две вещи несовместные ”

Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. <…> Тут дьявол с богом борется, а поле битвы – сердца людей.

Фёдор Достоевский

Суть проблемы

В глазах множества людей наказание за супружескую измену представляется вполне справедливым и оправданным актом.

Страшный способ мести за чувства, попранные её мужем, выбрала Медея, дочь колхидского царя. Согласно мифу, в Колхиду (древнюю Грузию) за Золотым руном приплыл Ясон. Боги покровительствовали греку; они внушили Медее любовную страсть к нему. Она спасла его от гнева своего отца, помогла совершить невероятные подвиги и обрести желаемую добычу. Покинув родину, Медея бежала с ним в Грецию, где вначале помогла ему расправиться со смертельным врагом, захватившим власть в родном царстве Ясона, а затем последовала за любимым мужем в вынужденное изгнание в Коринф. В последующие десять лет Медея была счастлива в браке и родила двух сыновей. Затем нагрянула беда. Вопреки своим клятвам, неблагодарный Ясон разлюбил её и решил жениться на дочери царя Коринфа. Отвергнутой супруге приказали отправиться в изгнание вместе с детьми.

Якобы смиряясь с уготованной ей участью, Медея подарила своей юной сопернице золотую диадему и роскошную накидку–пеплос. Та примерила заколдованные обновки, и одежда тут же воспламенилась. Несчастная невеста Ясона и царь Коринфа, бросившийся спасать дочь, сгорели заживо. Медея не удовлетворилась этим двойным убийством. Чтобы больнее покарать неверного супруга, она зарезала рождённых от него своих сыновей. Её дьявольский расчёт оказался верным и, в конце концов, Ясон покончил жизнь самоубийством. Медея же, бежав из Коринфа, вышла замуж за царя Афин Эгея и родила сына, ставшего впоследствии властителем обширной азиатской державы.

Разумеется, предстань Медея перед современным судом, она получила бы по заслугам, невзирая на обиды, полученные ею от Ясона. Но если убийство не сопряжено с гибелью ни в чём не повинных людей, тем более детей, а спутника (спутницу) жизни застигли в момент прелюбодеяния, преступление может остаться безнаказанным и в наши дни. Убийца, которому удаётся убедить суд в том, что он застрелил жену из ревности в состоянии аффекта, часто добивается оправдательного приговора. В европейской культуре сложилось своеобразное романтическое клише: смерть от руки любящего – свидетельство подлинной любви, признак роковой страсти, возвышающейся над будничной моралью и потому неподсудной. Обращаясь к трупу молодой красавицы, обезглавленной своим любовником, Бодлер восклицает:

Вдали от лап суда, от ханжеской столицы,

От шума грязной болтовни,

Спи мирно, мирно спи в загадочной гробнице

И ключ от тайн её храни.

Супруг твой далеко, но существом нетленным

Ты с ним в часы немые сна,

И памяти твоей он верен сердцем пленным,

Как ты навек ему верна.

Сексолог находит подобную традицию чудовищной. Обсуждая формулу любви, мы условились, что её сущность – сочетание избирательного влечения и альтруистической мотивации. Как бы ни складывались в суде силы обвинения и защиты, какой бы вердикт ни выносили присяжные, убийство, совершённое на сексуальной почве – преступление, не имеющее ничего общего с любовью. Это бесспорно.

И всё же есть некоторые ситуации, которые не укладываются в жёсткие рамки такой оценки и ставят сексолога в тупик.

Как, например, относиться к совместному уходу влюблённых из жизни (такой сюжет обычен для японской литературы)? Даже если мужчина прежде убивает свою подругу и лишь потом себя, их поступок всё-таки считается совместным актом и называется, может быть, не совсем грамотно по форме, но верно по существу, “двойным самоубийством”. Обычно влюблённые решались на подобный шаг из-за принадлежности к разным социальным слоям, что не позволяло им создать семью. И хотя со временем сословные барьеры в Японии ослабели, традиция двойного самоубийства при невозможности брака по любви сохранилась до наших дней.

Иные причины толкнули на уход из жизни замечательного австрийского писателя Стефана Цвейга и его жену. Вместе они бежали от нацистов и добрались до Бразилии. Оба мучительно переживали крах гуманистических иллюзий и надежд, порождённых началом века. Им было нестерпимо видеть Европу, превращённую фашистами в кромешный ад с тотальным террором, концлагерями и геноцидом. В кровавом 1942 году победа над Гитлером многим казалась нереальной. Конечно же, инициатором двойного самоубийства был Цвейг, но вряд ли его жена думала иначе, чем он; вряд ли она смогла бы на чужбине пережить смерть своего супруга. Поступок писателя нельзя назвать преступлением; это трагедия, заслуживающая глубокого сострадания и сожаления.

Наконец, есть ещё один вид оправданного убийства любимых: спасение их от унижений и мук. Так поступили воины в осаждённой римскими легионами Масаде, последнем оплоте евреев, восставших против своих поработителей. Видя неизбежность поражения, мужчины убили своих близких, жён и детей, а затем покончили с жизнью сами. Проникнув, наконец, за стены крепости, римляне увидели лишь трупы тех, кто предпочёл смерть рабству, насилиям и глумлению над собой.

Если существуют ситуации, в которых убийство любимого человека оправдано, то, может быть, сексологам следует пересмотреть свои взгляды на любовь? Чтобы внести ясность в эту очень непростую проблему, проанализируем три произведения мировой литературы, в каждом из которых любовная страсть привела к убийству. Речь идёт о новелле Проспера Мериме “Кармен”, повести Бориса Лавренёва “Сорок первый” и рассказе английского писателя Эдуарда Форстера “На том корабле”.

Психологическое уродство Кармен

Новелле Мериме неслыханно повезло: на её сюжет написана самая знаменитая в мире опера. Однако у такого везения есть и оборотная сторона. Все знают о прекрасной свободолюбивой цыганке, зарезанной ревнивым любовником, но судят об этом по произведению Жоржа Бизе. Между тем, хотя композитор и оба его либреттиста старались держаться как можно ближе к сюжету новеллы, их герои отнюдь не идентичны персонажам Мериме. Слишком уж различны жанры оперы и беллетристики. “Любовь – дитя, дитя свободы, законов всех она сильней” , – утверждает знаменитая ария, но, судя по литературному первоисточнику, чувство, воспетое Кармен, вряд ли можно счесть подлинной любовью. Что же касается убийства, совершённого Хосе, то, по Просперу Мериме, его простой ревностью не объяснишь.

Начнём с того, что человек, от имени которого ведётся повествование в новелле, повстречав Кармен, остался в живых лишь чудом. Мериме описал их встречу не без иронии. Французский путешественник, говорящий по-испански и считающий себя знатоком этнографии, не угадал даже национальной принадлежности молодой женщины, приставшей к нему на улице. Он причислял её то к жителям Кордовы, то Андалусии, и, наконец, высказал мысль, что она мавританка или еврейка (предположение и вовсе нелогичное в Испании, пережившей кровавую этническую чистку, устроенную инквизицией).

– Да полноте! Вы же видите, что я цыганка; хотите, я вам скажу бахи (погадаю)? – пришла, наконец, ему на помощь Кармен.

Наивный француз вёл себя с ней галантно, но крайне опрометчиво. Он вступил с цыганкой в учтивый разговор, по-рыцарски пригласил её в кафе и затем проводил даму в её жилище. Ничто не насторожило доверчивого гостя, ни её навязчивый интерес к его золотым часам с музыкальным боем, ни властное и непонятное распоряжение, которым Кармен послала за кем-то подозрительного мальчика-цыгана. Отрезвил его лишь внезапный приход мужчины, вооружённого ножом. Бедняга сообразил, что угодил в западню, и потянулся, было, в целях обороны за ножкой табурета, как вдруг узнал вошедшего. Это был дон Хосе, бандит, за которым охотилась полиция. По счастью, француз успел оказать ему важную услугу (любопытная параллель с историей взаимоотношений Гринёва и Пугачёва!).

Кармен отнюдь не обрадовалась обнаружившейся приязни мужчин, убеждая своего компаньона прирезать глупого иностранца. “Она постепенно воодушевлялась. Её глаза наливались кровью и становились страшны, лицо перекашивалось, она топала ногой. Мне казалось, что она убеждает его что-то сделать, но он не решается. Что это было, мне представляется совершенно ясным при виде того, как она быстро водила своей маленькой ручкой взад и вперёд под подбородком. Я склонен был думать, что речь идёт о том, чтобы перерезать горло, и имел основание подозревать, что это горло – моё.

На этот поток красноречия дон Хосе ответил всего лишь двумя-тремя коротко произнесёнными словами. Тогда цыганка бросила на него полный презрения взгляд, затем, усевшись по-турецки в углу, выбрала апельсин, очистила его и принялась есть.

Дон Хосе взял меня под руку, отворил дверь и вывел меня на улицу. Мы прошли шагов двести в полном молчании. Потом, протянув руку:

– Всё прямо, – сказал он, – и вы будете на мосту.

Он тотчас же повернулся и быстро пошёл прочь. Я возвратился к себе в гостиницу немного сконфуженный и в довольно дурном расположении духа. Хуже всего было то, что, раздеваясь, я обнаружил исчезновение моих часов”.

Иронизируя по поводу недалёкого француза, Мериме, конечно же, сочувствует ему. Будь он даже семи пядей во лбу, и то вряд ли сумел бы противостоять чарам Кармен. Она, бесспорно, умнее любого из персонажей новеллы; природа наделила её недюжинным даром психолога и умением гипнотически подчинять себе мужчин. Богатая криминальная практика отточила эти врождённые способности до степени совершенства.

Бедняга Хосе был обречён с первой же встречи с Кармен. Молодой небогатый дворянин, баск по происхождению, он служил сержантом в драгунском полку, ожидая скорого повышения по службе. Однажды его послали в караул к табачной фабрике. К началу и в конце рабочей смены через её ворота проходили сотни молодых работниц. К ним устремлялось множество любителей поразвлечься, выбирающих подруг для любовной встречи. Караульные поддерживали порядок в этой толпе.

Хосе мастерил из проволоки цепочку для булавки–затравника, детали своего ружья. Услышав возбуждённые голоса молодых людей, заигрывающих с проходящей мимо них цыганкой, он поднял глаза и увидел Кармен. “Она откинула мантилью, чтобы видны были плечи ибольшой букет акаций, заткнутый за край сорочки. В зубах унеё тоже был цветок акации, и она шла, поводя бедрами, какмолодая кобылица кордовского завода. У меня на родине привиде женщины в таком наряде люди бы крестились. В Севильеже всякий отпускал ей какой-нибудь бойкий комплимент поповоду её внешности; она каждому отвечала, строя глазки иподбочась, бесстыдная, как только может быть цыганка.Сперва она мне не понравилась, и я снова принялся за работу;но она, следуя обычаю женщин и кошек, которые не идут, когдаих зовут, и приходят, когда их не звали, остановилась передо мной и заговорила.

– Кум, – обратилась она ко мне на андалузский лад, – подари мне твою цепочку, чтобы я могла носить ключи от моего денежного сундука.

– Это для моей булавки, – отвечал я ей.

– Для твоей булавки! – воскликнула она, смеясь. – Видно, сеньор плетёт кружева, раз он нуждается в булавках.

Все кругом засмеялись, а я почувствовал, что краснею, и не нашелся, что ответить.

– Сердце моё, – продолжала она, – сплети мне семь локтей чёрных кружев на мантилью, милый мой булавочник!

И, взяв цветок акации, который она держала в зубах, она бросила его мне, щелчком, прямо между глаз. Сеньор, мне показалось, что в меня ударила пуля… Я не знал, куда деваться, и торчал на месте, как доска. Когда она прошла на фабрику, я заметил цветок акации, упавший наземь у моих ног; я не знаю, что на меня нашло, но только я его подобрал тайком от товарищей и бережно спрятал в карман куртки. Первая глупость!”

С точки зрения сексолога, Хосе подвергся гипнотическому воздействию по методу, близкому к тому, что столетием позже детально разработает психотерапевт Эрик Эриксон. Кармен провела свой сеанс мастерски. Она мгновенно определила чувствительные струны молодого человека: его гордость, старание казаться подчёркнуто мужественным, робость в отношениях с бойкими андалузками.

Через пару часов шоковое воздействие повторилось… Всё это произошло при следующих обстоятельствах. Чтобы легальной работой скрыть от властей подлинные свои занятия: контрабанду, воровство, бандитизм и грабежи, цыганка устроилась на табачную фабрику. Но долго продержаться в шкуре смиреной овечки ей так и не удалось. В ответ на хвастовство одной из табачниц, купившей мула, острая на язык Кармен тут же съязвила:

– Так тебе мало помела?

Девушка на свою беду удачно парировала злую насмешку. Кармен бросилась к ней и исполосовала её лицо острым ножом на манер то ли Андреевского креста, то ли шахматной доски. Хосе и двум солдатам поручили доставить арестованную цыганку в тюрьму. Она тут же нащупала ещё одну чувствительную струну сержанта: мучительное одиночество баска, живущего на чужбине. Впоследствии Хосе рассказал, что Кармен неожиданно заговорила с ним по-баскски:

“ – Lagunaenebihotsarena, товарищ моего сердца! – обратилась она ко мне вдруг. – Мы земляки?

Наша речь, сеньор, так прекрасна, что когда мы её слышимв чужих краях, нас охватывает трепет…

– Я из Элисондо, – отвечал я ей по-баскски, взволнованный тем, что она говорит на моём языке.

– А я из Этчалара, – сказала она. (Это от нас в четырёх часах пути.) – Меня цыгане увели в Севилью. Я работала на фабрике, чтобы скопить, на что вернуться в Наварру к моей бедной матушке, у которой нет другой поддержки, кроме меня да маленького barratcea с двумя десятками сидровых яблонь. Ах, если бы я была дома, под белой горой! Меня оскорбили, потому что я не из страны этих жуликов, продавцов тухлых апельсинов. Товарищ, друг мой, неужели вы ничего не сделаете для землячки?

Она лгала, сеньор, она всегда лгала. Я не знаю, сказала ли эта женщина хоть раз в жизни слово правды; но, когда она говорила, я ей верил; это было сильнее меня. Она коверкала баскские слова, а я верил, что она наваррка; уже одни её глаза, и рот, и цвет кожи говорили, что она цыганка. Я сошёл с ума, я ничего уже не видел. Словом, я был как пьяный; я начал говорить глупости, я готов был их натворить.

– Если бы я вас толкнула и вы упали, земляк, – продолжала она по-баскски, – то не этим двум кастильским новобранцам меня поймать…

Честное слово, я забыл присягу и всё и сказал ей:

– Ну, землячка милая, попытайтесь, и да поможет вам божья матерь горная!”

Хосе, погружённый в гипнотический транс наяву, стал марионеткой в руках Кармен, чем она не замедлила воспользоваться. За свой проступок Хосе был разжалован в рядовые и угодил в тюрьму.

“И ради чего я навлёк наказание? – горько сетовал заключённый. –Ради какой-то мошенницы-цыганки, которая насмеялась надо мной и сейчас ворует где-нибудь в городе”. И все же я невольно думал о ней. Поверите ли, сеньор, её дырявые чулки, которые она показывала снизу доверху, так и стояли у меня перед глазами. Я смотрел на улицу сквозь тюремную решетку, и среди всех проходящих мимо женщин я не видел ни одной, которая бы стоила этой чертовой девки. И потом, против воли, нюхал цветок акации, которым она в меня бросила и который, даже и сухой, все так же благоухал… Если бывают колдуньи, то эта женщина ею была!”

По выходе Хосе из тюрьмы Кармен подарила ему незабываемое любовное свидание. “Я плачу свои долги! Таков закон у калес (цыган)! Ты мой ром (муж), а я твоя роми !” – провозгласила она, и, как всегда, солгала. Кармен продолжала губить беднягу. Однажды она заставила его пропустить партию контрабанды. Затем спровоцировала его дуэль с офицером, после убийства которого Хосе оказался вне закона и подлежал расстрелу. Добившись своего, она заявила без утайки:

– Ты слишком глуп, чтобы воровать, но ты ловок и силён; если ты человек смелый, становись контрабандистом. Разве я не обещала, что приведу тебя на виселицу?

Оказавшись вовлечённым в банду, Хосе узнал, что у Кармен есть муж Гарсия по прозвищу Кривой. Два года он пробыл на каторге, но цыганка умудрилась вызволить его оттуда. По словам Хосе,“противнее чудовище едва ли было среди цыган : чёрный кожей и ещё чернее душой, это был худший из негодяев, которых я когда-либо в жизни встречал. Кармен пришла вместе с ним; и когда при мне она называла его своим ромом, надо было видеть, какие она мне строила глаза и какие выделывала гримасы,чуть только Гарсия отворачивался”.

Промышляя контрабандой, грабежами и убийствами, бандиты не трудились скрывать свои низкие нравы. Однажды, например, они столкнулись в горах с жандармами. Один из контрабандистов, красивый юноша, был ранен. Хосе, ещё сохранивший человечность, бросил свой тюк с контрабандными чулками, чтобы нести раненного товарища.

“– Дурак, – крикнул мне Гарсия. – На что нам падаль?Прикончи его и не растеряйчулки.

– Брось его, брось его! – кричала мне Кармен.

От усталости мне пришлось положить его на минутку подскалой. Гарсия подошёл и выпалил ему в голову из мушкетона.

– Пусть теперь попробуют его узнать, – сказал он, глядяна его лицо, искромсанное двенадцатьюпулями”.

В этом поступке спрессовалось многое: чёрная зависть безобразного Кривого к красоте юноши, вероломство и предательство, подлость и корыстолюбие.

Во взаимоотношениях Кармен и Гарсии выявилась основная слабость хитроумной цыганки, её Ахиллесова пята: при всём своём остром и независимом уме, она слепо подчинялась законам цыганского сообщества. Мозгом банды была, конечно, она, но при этом ей надо было считаться замужней. Освободив Гарсию из заключения, Кармен следовала цыганским традициям. Однако неглупый и критически настроенный муж был для неё опасной помехой. Тотчас созрел план замены супруга.

К тому времени Кармен нашла очередного паильо . Так назывались простаки, которых следовало обворовывать, грабить и убивать без колебаний и угрызений совести. Именно в этом, по понятиям Кармен, заключались высшее достоинство и профессионализм цыгана. В современном русском воровском арго термину паильо соответствуют клички фраер или лох . На сей раз смертельный жребий пал на богатого англичанина, который поселил Кармен у себя в доме в качестве любовницы. В его присутствии она дала Хосе указания как погубить доверчивого рака (прозвище англичан, связанное с красным цветом их тогдашних мундиров). При этом коварная цыганка, наслаждаясь собственной игрой, перемежала издевательским хохотом фразы, произносимые по-баскски:

“– Видишь перстень у него на пальце? Если хочешь, я тебе его подарю. Я прошу его съездить со мной в Ронду, где у меня сестра в монастыре. (Здесь опять хохот).Мы проезжаем местом, которое я тебе укажу. Вына него нападаете; грабите дочиста. Лучше всего было бы егоукокошить; но только, – продолжала она с дьявольскойулыбкой, – знаешь ли, что следовало бысделать? Надо, чтобы Кривой выскочил первым. Вы держитесьнемного позади, рак бесстрашен и ловок; у него отличныепистолеты… Понимаешь?

Она снова разразилась хохотом, от которого я вздрогнул.

– Нет, – сказал я ей, – я ненавижу Гарсию, но он мойтоварищ. Быть может, когда-нибудь я тебя от него избавлю,но мы сведём счёты по обычаю моей страны. Я только случайноцыган; а кое в чем я всегда останусь, как говорится, честнымнаваррцем.

Она продолжала:

– Ты дурак, безмозглый человек, настоящий паильо. Ты каккарлик, который считает, что он высокий, когда ему удалосьдалеко плюнуть. Ты меня не любишь, уходи”.

Прямодушный Хосе всё-таки поступил по-своему: он убил Гарсию в честной драке на ножах, едва избежав смерти сам. На следующий день сообщники Кармен напали на англичанина и его слуг. По свидетельству Хосе: “Англичанин оказался храбр.Не толкни его Кармен подруку, он бы меня убил. Словом, в этот день я отвоевалКармен и с первого же слова сообщил ей, что она вдова.Когда она узнала, как это произошло:

– Ты всегда будешь дураком! – сказала она мне. – Гарсия наверное бы тебя убил. Твой наваррский приём –просто глупость, а он отправлял на тот свет и не таких, какты. Но видно, пришёл его час. Придёт и твой.

– И твой, – ответил я, – если ты не будешь мне настоящейроми.

– Ну что ж! – сказала она. – Я не раз видела в кофейнойгуще, что мы кончим вместе. Ладно! Будь что будет”.

После того, как Хосе стал полноправным ромом Кармен, дела в банде пошли ещё успешнее, но это не прибавило ему счастья. Его супруга не желала, чтобы ею командовали. “Чего я хочу, – говорила она, – так это быть свободной и делать, что мне вздумается. Смотри не выводи меня из терпения. Если ты мне надоешь, я сыщу какого-нибудь молодчика, который поступит с тобой так же, как ты поступил с Кривым” . Впрочем, и сам Хосе не уступал в угрозах своей подруге: “Мне надоело убивать твоих любовников, – заявил он,– я убью тебя”.

Хосе был вне закона; за его голову власти назначили награду. Между тем, у криминальной парочки скопилось немало золота: в укромном месте они зарыли сто двадцать унций. Хосе умолял подругу начать с ним новую честную жизнь за океаном. Кармен подняла его на смех.

– Мы не созданы сажать капусту, – сказала она, – наш удел – жить за счёт паильо .

Чашу терпения баска переполнила очередная любовная история. Новым избранником цыганки стал тореадор Лукас. Оба, Хосе и Кармен, понимали неизбежность близкой кровавой развязки.

“– Ты хочешь меня убить, я это знаю, – сказала она. – Такова судьба, но я не уступлю.

– Я тебя прошу, – сказал я ей, – образумься. Послушай!Все прошлое позабыто. А между тем ты же знаешь, это ты меняпогубила; ради тебя я стал вором и убийцей. Кармен! МояКармен! Дай мне спасти тебя и самому спастись с тобой.

– Хосе, – отвечала она, – ты требуешь от меняневозможного. Я тебя больше не люблю; а ты меня ещё любишьи поэтому хочешь убить меня. Я бы могла опять солгать тебе;но мне лень это делать. Между нами всё кончено. Как мойром, ты вправе убить свою роми; но Кармен будет всегдасвободна. Кальи она родилась и кальи умрёт.

– Так ты любишь Лукаса? – спросил я ее.

– Да, я его любила, как и тебя, одну минуту; быть может,меньше, чем тебя. Теперь я никого больше не люблю иненавижу себя за то, что любила тебя.

Я упал к её ногам, я взял её за руки, я орошал их слезами. Я говорил ей о всех тех счастливых минутах, что мыпрожили вместе. Я предлагал ей, что останусь разбойником,если она этого хочет. Всё, сеньор, всё, я предлагал ей всё,лишь бы она меня ещё любила!Она мне сказала:

– Ещё любить тебя – я не могу. Жить с тобой – я не хочу.

Ярость обуяла меня. Я выхватил нож. Мне хотелось, чтобыона испугалась и просила пощады, но эта женщина была демон.

– В последний раз, – крикнул я, – останешься ты со мной?

– Нет! Нет! Нет! – сказала она, топая ногой, сняла с пальца кольцо, которое я ей подарил, и швырнула его в кусты.

Я ударил её два раза. Это был нож Кривого, который явзял себе, сломав свой. От второго удара она упала, некрикнув. Я как сейчас вижу её большой чёрный глаз,уставившийся на меня; потом он помутнел и закрылся. Я целыйчас просидел над этим трупом, уничтоженный. Потом явспомнил, как Кармен мне говорила не раз, что хотела бы бытьпохороненной в лесу. Я вырыл ей могилу ножом и опустил еётуда. Я долго искал её кольцо и, наконец, нашёл. Я положилего в могилу рядом с ней, вместе с маленьким крестиком.Может быть, этого не следовало делать” .

После убийства цыганки Хосе явился с повинной в жандармерию и вскоре был казнён. За свои прегрешения он, дезертир, бандит и убийца, был удавлен гарротой, металлическим ошейником со штырём, обращённым вовнутрь. При закручивании винтов, гаррота плотно стягивает шею, ломая позвоночник и разрывая спинной мозг. Такая смерть гораздо медленнее и мучительнее, чем при повешении.

В основу новеллы положена подлинная история, рассказанная автору его знакомой, испанской графиней. “Сухость” повествования, раздражавшая литературного критика Шарля Сент-Бёва, на взгляд сексолога, не недостаток, а достоинство произведения Мериме. Нарочитая документальность новеллы подчёркивает тот факт, что в основе поступков и судеб её героев лежат психологические законы, а не романтический произвол писателя.

Кармен – психопатическая личность; от природы цыганка была наделена недюжинным интеллектом и целым рядом талантов, но её одарённость сочеталась с крайней агрессивностью, корыстолюбием, бессердечием и беспощадностью к окружающим. Асоциальность Кармен неразрывно сопряжена с узостью её кругозора, ограниченного законами цыганского воровского сообщества. Чтобы эти рассуждения кому-то не показались морализаторскими или, тем более, расистскими, сошлюсь на собственный жизненный опыт. Моей первой школьной учительницей была цыганка Нина Анжеловна (её фамилии не помню), человек острого ума, большого благородства и широкой образованности. Задним числом я понимаю, что свой самый трудный и мужественный шаг она совершила в юности, порвав с табором. Такое удаётся немногим, ведь цыганская община – устойчивая и цепкая авторитарная система. С приобщением к современной культуре у сильных духом выходцев из табора появились шансы самореализоваться; многие из них достигли видных социальных высот. Учительница была человеком прямым, честным и справедливым. Она умела любить по-настоящему; мы, первоклашки, это чувствовали. Нина Анжеловна осталась без мужа, убитого на войне с фашистами, зато вырастила замечательного сына.

Разумеется, некорректно проводить параллели между Испанией позапрошлого века и Россией эпохи строительства социализма. Как бы там ни было, Кармен не мыслила себя вне криминальной цыганской банды-общины и порывать с ней не собиралась. Что же касается любовных увлечений, то они складывались из нескольких составляющих – подчинения мужчины своей воле, превращения его в послушную марионетку, а затем его использования в корыстных целях в интересах банды. Так Кармен получала возможность ощутить свою власть над мужчинами и убедиться в умении манипулировать людьми, столь ценном в её глазах. Что же касается эротической мотивации её любовных побед, то она стояла далеко не на первом месте, причём интерес к очередному любовнику быстро угасал, как только он подчинялся роковой красотке.

Хосе переживал свою зависимость от Кармен по-мазохистски, одновременно наслаждаясь и тяготясь ею. Он не мог жить без неё, так как связь с Кармен приобрела аддиктивный характер: возникшая зависимость напоминала пристрастие к наркотикам. Планы на счастливую жизнь в Америке были пустой мечтой, ведь в Новом Свете каждый из них остался бы самим собой. А живя в Испании, Хосе обрекал себя на гибель от руки очередного любовника жены. К моменту убийства Кармен они попали в патовое положение (используя шахматную терминологию): оба были обречены. На стороне супруга была основная слабость цыганки – её зависимость от национальных традиций; она признавала праворома убить свою роми и покорно подчинялась этому закону.

В то же время, в садомазохистском соперничестве супругов это убийство приобретало особый смысл. Видеть валяющегося в её ногах Хосе, слышать его униженные мольбы – всё это доставляло Кармен острое наслаждение. В глазах психопатки её смерть оборачивалась блестящей победой, актом самоутверждения, полным триумфом, хотя и оплаченным ценой собственной жизни. Потому-то она жёстко и целенаправленно провоцирует супруга. В прошлом её талант режиссёра ограничивался постановкой остросюжетных криминальных драм (чего стоит сцена в доме англичанина, а затем его убийство из засады бандитами!). Свою же собственную смерть Кармен сумела облечь в рамки трагедии, поставленной в мистическом ключе (с гаданием, предсказавшим неотвратимость её гибели) с непременным апофеозом в финале. Неважно, что зрителей было всего двое: она сама и Хосе! Постановка была сделана по всем правилам драматического искусства и окончательно деморализовала бедного партнёра. Он переживал убийство Кармен как своё поражение в их бесконечной пробе сил, ошибочно расцениваемых им как любовь. К тому же, как уже говорилось, Хосе не мог жить без удовлетворения мазохистской зависимости от Кармен. В этом безвыходном положении её убийство было тождественно его собственному самоубийству. Добровольная сдача властям и стала замаскированной реализацией суицида.

Итак, история Кармен и Хосе – пример садомазохистской зависимости, не имеющей ничего общего с любовью. Следовательно, она не может пролить свет на проблему возможного сочетания убийства и подлинной любви.

Попробуем продолжить поиски решения этой загадки, перенесясь из Испании XIX столетия в Россию начала XX века, охваченную революцией и гражданской войной. Наша основная цель – анализ повести Бориса Лавренёва “Сорок первый”. Но прежде полезно вчувствоваться в духовную атмосферу той эпохи, очень точно переданную Исааком Бабелем и Ефимом Зозулей.

Сашка Христос: мечты и кровь революции

Пронзительная мечта о любви и человеческом счастье – главный нерв рассказов Исаака Бабеля. Вот один из них – “Песня”. Повествование ведётся от лица интеллигента, сражающегося на гражданской войне в рядах красных казаков. Он донельзя оголодал и потому не на шутку ожесточился, подзабыв свои гуманные убеждения и принципы. В селе, занятом конармией, его определили на постой к нищей вдове. Ему чудится съестное в её избе. Это лишь галлюцинации голодающего, но рассказчик верит в их реальность.

«Мне оставалось исхитриться, и вот однажды, вернувшись рано домой, до сумерек, я увидел, как хозяйка приставляла заслонку к ещё не остывшей печи. В хате пахло щами, и, может быть, в этих щах было мясо. Я услышал мясо в её щах и положил револьвер на стол, но старуха отпиралась, у неё показались судороги в лице и в чёрных пальцах, она темнела и смотрела на меня с испугом и удивительной ненавистью. Но ничто не спасло бы её, я донял бы её револьвером, кабы мне не помешал в этом Сашка Коняев, или, иначе, Сашка Христос.

Он вошёл в избу с гармоникой под мышкой, прекрасные его ноги болтались в растоптанных сапогах.

– Поиграем песни, – сказал он и поднял на меня глаза, заваленные синими сонными льдами. – Поиграем песни, – сказал Сашка, присаживаясь на лавочку, и проиграл вступление.

Задумчивое это вступление шло как бы издалека, казак оборвал его и заскучал синими глазами. Он отвернулся и, зная, чем угодить мне, начал кубанскую песню.

“Звезда полей, – запел он, – звезда полей над отчим домом, и матери моей печальная рука…”

Я любил эту песню. Сашка знал об этом <…> потому что песни его были нужны нам: никто не видел тогда конца войне, и один Сашка устилал звоном и слезой утомительные наши пути. Кровавый след шёл по этому пути. Песня летела над нашим следом <…> и Сашка Христос, эскадронный певец, не дозрел ещё, чтобы умереть…

Вот и в этот вечер, когда я обманулся в хозяйских щах, Сашка смирил меня полузадушенным и качающимся своим голосом.

“Звезда полей, – пел он, – звезда полей над отчим домом, и матери моей печальная рука…”

И я слушал его, растянувшись в углу на прелой подстилке. Мечта ломала мне кости, мечта трясла подо мной истлевшее сено, сквозь горячий её ливень я едва различал старуху, подпёршую рукой увядшую щёку. Уронив искусанную голову, она стояла у стены не шевелясь и не тронулась с места после того, как Сашка кончил играть. Сашка кончил и отложил гармонику в сторону, он зевнул и засмеялся, как после долгого сна, и потом, видя запустение вдовьей нашей хижины, смахнул сор с лавки и притащил ведро воды в хату

– Видишь, сердце моё, – сказала ему хозяйка, поскреблась спиной у двери и показала на меня, – вот начальник твой пришёл давеча, накричал на меня, натопал, отнял замки у моего хозяйства и оружию мне выложил… Это грех от Бога – мне оружию выкладывать: ведь я женщина…

Она снова поскреблась о дверь и стала набрасывать кожухи на сына. Сын её храпел под иконой на большой кровати, засыпанной тряпьем. Он был немой мальчик с оплывшей, раздувшейся белой головой и с гигантскими ступнями, как у взрослого мужика. Мать вытерла ему нечистый нос и вернулась к столу.

– Хозяюшка, – сказал ей тогда Сашка и тронул её за локоть, – ежели желаете, я вам внимание окажу…

Но бабка как будто не слыхала его слов.

– Никаких щей я не видала, – сказала она, подпирая щёку, – ушли они, мои щи; мне люди одну оружию показывают, а и попадётся хороший человек и посластиться бы с ним в пору, да вот такая я тошная стала, что и греху не обрадуюсь…

Она тянула унылые свои жалобы и, бормоча, отодвинула к стене немого мальчика. Сашка лёг с ней на тряпичную постель, а я попытался заснуть и стал придумывать себе сны, чтобы мне заснуть с хорошими мыслями».

В коротком шедевре Бабеля отразилась целая эпоха послереволюционной России; в нём запечатлены беды, надежды, душевные переживания и мысли людей, вовлечённых в гражданскую войну. Все устали от её зверств и тягот, но её гуманные цели не вызывают у рассказчика ни малейших сомнений. Он любит красивого и талантливого Сашку Христа. Дело не столько в певческом даре молодого казака, сколько в его особой душевной тонкости. Сашка наделён талантом эмпатии: он мгновенно настраивается на чувства окружающих людей, и, в отличие от Кармен, делает всё возможное и невозможное, чтобы утешить их, настроить на добрый лад, доставить им радость. Недаром его чуточку иронично (казаки не слишком-то жалуют миролюбцев и святых) прозвали Христом. С его приходом в нищую избу тут же оборвалась безобразная ссора её обитателей.

Красота этого человека, духовная и физическая, контрастирует с дикостью и убожеством окружающего мира, чьей жертвой он и сам стал с раннего детства. Рождённый чтобы любить, он разменивает свой редкостный талант на то, чтобы хоть как-то утешить людей, не брезгуя самыми отверженными из них. Но те, кто, подобно несчастной матери уродца, получают царственные дары Сашки Христа, возможно, обретают и его проклятие: ещё мальчишкой он заразился сифилисом.

До войны Сашка пас скот. Это занятие своей близостью к природе и отсутствием мирской суеты было ему по душе. “Все святители вышли из пастухов”, – утверждал он.«“Сашка – святитель, – смеялся его отчим, – у богородицы сифилис захватил”. <…> Старые мужики, какие поплоше, приходили к нему на выгон чесать языки, бабы прибегали к Сашке опоминаться от безумных мужичьих повадок и не сердились на Сашку за его любовь и его болезнь» .

Рассказчику бесконечно дороги врождённая интеллигентность и благородство его полуграмотного друга. Ему очевидно, что получи Сашка образование и живи он в цивилизованной и социально обустроенной стране, его душевная красота и таланты приобрели бы ослепительный блеск. Он вполне мог бы стать и знаменитым, а уж счастливым был бы наверняка.

Мечта об этом “горячим ливнем” согревала рассказчика, “ломала кости” и сотрясала его тело на истлевшем сене. Социальная справедливость, наконец, восторжествует в России, и тогда все будут счастливы, и Сашка Христос, и безвременно состарившаяся женщина, и красноармейцы, что гибнут сейчас в боях с контрреволюцией и поляками, и сам рассказчик. Застарелый сифилис Сашки; гидроцефалия, паралич и немота сына хозяйки; её завшивленность – символы темноты, бесправия и нищеты народа. Но в стране победившей революции уже организована замечательная система всеобщего бесплатного здравоохранения, осуществляется цепь профилактических мер, охватывающих большую часть населения. Жизнь теперь станет краше и здоровее. Вырастут новые счастливые поколения, которые никогда не столкнуться со скудостью, жестокостью и темнотой прежней России. Именно об этом горячечно грезит рассказчик, слушая казачью песню, за всё это сражаются красноармейцы, Сашка Христос, он сам.

Одна беда: пролетарии в борьбе за всеобщее счастье и справедливость не щадят своих лютых врагов – буржуев, дворян и белогвардейцев, а те, в свою очередь, истребляют и истязают ненавистных “товарищей”. За годы гражданской войны человеческая жизнь обесценилась. Психопаты и душегубы, особенно если они искусные демагоги, пользуются полной поддержкой окружающих. Их жертвы – не столько вооружённые белые солдаты и офицеры, воюющие с большевиками, сколько обычные сограждане, те же пролетарии.

Никита Балмашёв из знаменитого рассказа Бабеля “Соль”, поведал об одном железнодорожном происшествии. Поскольку поезда ходили плохо, появилась масса мешочников, перевозящих соль для торговли. Конармейцы, ехавшие на фронт, навели порядок в вагонах: спекулянтов–мешочников повыгоняли, а что касается женщин, едущих по своим неотложным делам, то с ними поступили по-разному. С вечера в теплушке второго взвода конармии оказались две девушки и женщина с ребёнком, завёрнутым в пелёнки.

Утром Балмашёв обратился к казакам с пламенной речью:

“ – Низко кланяюсь вам, бойцы, и прошу маленького прощения, но только дозвольте мне переговорить с этой гражданкой пару слов…

И, задрожав всем корпусом, <…> подхожу до неё, и беру у неё с рук дитё, и рву с него пелёнки и тряпьё, и вижу по-за пелёнками добрый пудовик соли.

– Вот антиресное дитё, товарищи, которое титек не просит, на подол не мочится и людей со сна не беспокоит…

– Простите, любезные казачки, – встревает женщина в наш разговор очень хладнокровно, – не я обманула, лихо моё обмануло…

– Балмашёв простит твоему лиху, – отвечаю я женщине, – Балмашёву оно не много стоит. Балмашёв за что купил, за то и продаст. Но оборотитесь к казакам, женщина, которые тебя возвысили как трудящуюся мать в республике. Оборотитесь на этих двух девиц, которые плачут в настоящее время, как пострадавшие от нас этой ночью. <…> А тебя не трогали, хотя тебя, непотребную только и трогать. <…> Вы, гнусная гражданка, есть более контрреволюционерка, чем тот белый генерал, который с вострой шашкой грозится на своём тысячном коне… Его видать, того генерала, со всех дорог, и трудящийся имеет свою думку-мечту его порезать, а вас, нечестная гражданка, с вашими антиресными детками, которые хлеба не просют и до ветра не бегают, – вас не видать, как блоху, и вы точите, точите, точите…

И я действительно признаю, что выбросил эту гражданку на ходу под откос, но она, как очень грубая, посидела, махнула юбками и пошла своей подлой дорожкой. И увидев эту невредимую женщину, и несказанную Расею вокруг неё, и крестьянские поля без колоса, и поруганных девиц, и товарищей, которые много ездют на фронт, но мало возвращаются, я захотел спрыгнуть с вагона и себя кончать или её кончать. Но казаки имели ко мне сожаление и сказали:

– Ударь её из винта.

И сняв со стенки верного винта, я смыл этот позор с лица трудовой земли и республики”.

Женщины в своём озверении не уступали мужчинам. В рассказе Ефима Зозули речь идёт о времени, когда людям “окончательно надоело ненавидеть и резаться и душа, ожесточённая войнами, революциями, погромами и побоищами, окончательно взалкала мира” . Для их срочного переучивания и очеловечивания создали “Студию любви к человеку” с практическими занятиями “по технике доброты, уважения, жалости, а также технике искренности” .

В ходе общей беседы кто-то сказал, что в очередной вооруженной стычке одному из студийцев “вывинтили” глаз. Молодая ученица твёрдо поправила говорившего. Она заметила, что выражение “вывинтили глаз” стилистически неверно. “Вывинчивать можно ножки из письменных столов, винты из машин и так далее, но глаз человеческий выбивают, выкалывают, вырезывают, и это большое несчастье, по поводу которого не допустимы неправильные выражения” . Все нашли замечание крайне уместным, но поинтересовались, зачем столь гуманной девушке понадобилось учиться в “Студии любви к человеку”?

“– Ведь вы так молоды, гуманны и изящны! Ваше лицо говорит о бесконечной любви к людям и жизни.

– Внешность часто бывает обманчива, – ответила она зардевшись. – Кто не знает этого? Мне всего двадцать пять лет, но я как следует узнала мир и неизлечима больна злобой и отвращением к людям. Я дочь помещика. Восемь лет назад во время последней революции крестьяне сожгли нашу усадьбу, зарезали моего папашу, на моих глазах убили брата, а мамашу и меня зверски изнасиловали. С большим трудом мне удалось оправиться, и только год спустя с помощью одного кавалерийского генерала, за которого я вышла замуж, мне удалось усмирить деревню и вырезать и перевешать всех злодеев. Но – что всего печальнее – и кавалерийский генерал оказался негодяем, и мне пришлось зарезать и его. (Пауза.) Три года я провела в тюрьме и только благодаря последней амнистии освободилась. Поймите, что представляет собой моя душа. Я хочу выйти замуж, но со мною страшно ночевать в одной комнате. Это чаще других говорил покойный кавалерийский генерал”.

Подобно нахождению оптического фокуса, гениальная проза Исаака Бабеля и печальный юмор Ефима Зозули помогут читателю адаптироваться после “Кармен” к повести Бориса Лавренёва “Сорок первый”.

Расстрелянная любовь

Героиня “Сорок первого” “вывинчивала” глаза врагам революции, не задумываясь о филологических тонкостях обозначения этого процесса. Недаром она была лучшим стрелком в красноармейском отряде. Мария Басова умело пользовалась своими собственными “шалыми, косопрорезанными, с жёлтым кошачьим огнём” глазами, чтобы искусно отстреливать белых офицеров.

“– Марютка! Гляди! Офицер!

Марютка прищуривалась, облизывала губы и не очень спешно вела стволом. Бухал выстрел, всегда без промаха.

Она опускала винтовку и говорила каждый раз:

– Тридцать девятый, рыбья холера. Сороковой, рыбья холера.

“Рыбья холера” – любимое словцо у Марютки”.

Она была родом“из рыбачьего посёлка, что в волжской, распухшей камыш-травой широководной дельте под Астраханью”. “Буржуи” и аристократы катались на собственных яхтах и, по убеждению Марютки,“кроме падекатра танцевать, другого дела не знали” . Она же, осиротевшая в семь лет, добывала себе пропитание, сидя день-деньской “на жирной от рыбьих потрохов скамье, в брезентовых негнущихся штанах, вспарывая ножом серебристо-скользкие сельдяные брюха.

А когда объявили по всем городам и сёлам набор в Красную, воткнула вдруг Марютка нож в скамью, встала и пошла в негнущихся штанах своих записываться в красные гвардейцы.

Сперва выгнали, после, видя неотступно ходящей каждый день, погоготали и приняли красногвардейкой, на равных с прочими правах, но взяли подписку об отказе от бабьего образа жизни и, между прочим, деторождения до окончательной победы труда над капиталом. <…>

Данную в штабе подписку Марютка держала крепко.Никто в отряде не мог похвастать Марюткиной благосклонностью.

Однажды ночью сунулся к ней только что попавший в отряд мадьяр Гуча…Скверно кончилось. Еле уполз мадьяр без трёх зубов и с расшибленным виском. Отделала рукояткой револьвера”.

Помимо ратного дела Марютку влекло к себе сочинение стихов; “над каждым ставила заглавие, а внизу подпись: Стих Марии Басовой.

Стихи были разные. О революции, о борьбе, о вождях. Между другими о Ленине.

Ленин герой наш пролетарский,

Поставим статуй твой на площаде.

Ты низвергнул дворец тот царский

И стал ногою на труде”.

Работники редакции катались со смеху, читая её вирши, и, возвращая ей рукопись, говорили, что стихи нуждаются в доработке.

Между тем, судьба готовила девушке испытание. Отряд Евсюкова был наголову разбит белыми; из окружения вышли лишь двадцать пять из ста двадцати бойцов. Казацкий есаул Бурыга не преследовал их только потому, что был уверен: им не выжить зимой в пустыне. Через пару дней красноармейцы наткнулись на караван верблюдов с пятью белыми солдатами и одним офицером. Его-то и взяла на мушку Марютка. Уверенная в своём снайперском мастерстве, она объявила, выстрелив:

– Сорок первый!

И ошиблась, впервые промахнувшись. Марютка даже заплакала с досады. А офицер поднял белую тряпицу, привязанную к штыку, и сдался, поскольку всех его солдат перебили, и он остался один против целого отряда. Пленный, судя по обнаруженным при нём документам, был фигурой, ценной для штаба армии. Верховный главнокомандующий России адмирал Колчак командировал гвардейского поручика Вадима Говоруху-Отрока с устными секретными предписаниями к генералу Деникину.

Трудный поход красноармейцев к Аральскому морю продолжался, причём Марютке доверили охрану офицера. Его следовало доставить для допроса в штаб, развёрнутый в городе Казалинске, что на берегу Аральского моря. Попав под начало к даме, поручик “изысканно поклонился.

– Польщён быть в плену у прекрасной амазонки.

– Что?.. Чего ты мелешь? – протянула Марютка, окинув поручика уничтожающим взглядом. – Шантрапа! Пустого не трепли! Топай копытами. Шагом марш”.

Девушка как бы не замечала ни молодости, ни красоты Вадима, ни его удивительных синих глаз. На ночь она держала его связанным по рукам и ногам, обмотав второй конец верёвки вокруг своего пояса.

Отряд добрался до Арала и вышел к киргизскому аулу. Бойцы наконец-то поели досыта. И тут Марютка впервые сменила гнев на милость: поручик оказался знатоком поэзии и, к тому же, сохранял серьёзность, слушая чтение её сочинений. Больше всего её обрадовала фраза, что хотя стихи, как таковые, у неё не получились, зато в них есть экспрессия. Что это такое, она, разумеется, не ведала, но сочла критику благожелательной.

“– Слышь ты, кадет, – сказала вдруг Марютка, – болят, чай, руки-то?

– Не очень! Онемели только!

– Вот что. Ты мне поклянись, что убечь не хочешь. Я тебя развяжу.

– А куда бежать? В пески? Чтобы шакалы задрали? Я себе не враг.

– Нет, ты поклянись. Говори за мной. Клянусь бедным пролетариатом, который за свои права, перед красноармейкой, что убечь не хочу.

Поручик повторил клятву” . Марютка развязала тугие узлы, заявив, что если поручик всё-таки попробует убежать, то окажется “последним подлецом” .

“ – Спокойной ночи, Мария…

– Филатовна, – с достоинством дополнила Марютка”.

Несколькими днями позже оба оказались на необитаемом острове с жутким и пророческим названием Барса-Кельмес (“Человечья гибель”) в положении Робинзона Крузо и Пятницы. Дело в том, что комиссар Евсюков на берегу неподалёку от аула обнаружил ничейный рыбачий бот. Его осенила идея: вместо того, чтобы тащить пленного за собой вдоль береговой линии, лучше переправить его в Казалинск морем под охраной Марютки и ещё двух красноармейцев. Так выйдет намного быстрее. “Если на белых нарвётесь ненароком, живым его не сдавай”, – получила она строгий приказ. План комиссара казался отличным, да вот беда: внезапно поднявшийся шторм опрокинул бот; двое бойцов утонули. Из ледяной воды на берег выбрались лишь Марютка и поручик. Им удалось вынести с бота пару мешков провизии и две винтовки. Кроме того, в сарае, сооружённом на острове, оказалась часть улова, оставшаяся от рыбаков, промышлявших тут до глубокой осени.

Потерпевшие кораблекрушение разожгли костёр и просушили одежду. И всё же Вадим простудился и целую неделю пролежал в жару и в беспамятстве.

Увидав своего пленника по-детски беспомощным, Марютка сказала куда-то “вверх, как будто небу, с надрывом:

– Помрёт ведь…Что ж я Евсюкову скажу? Ах ты, горе!

Наклонилась над пылающим в жару, заглянула в помутневшие синие глаза.

Укололо острой болью в груди. Протянула руку и тихонько погладила размётанные вьющиеся волосы поручика. Охватила голову ладонями, нежно прошептала:

– Дурень ты мой, синеглазенький!”

Неделю девушка отпаивала бредящего Вадима согретой на огне морской водой с размоченными в ней сухарями и выходила умирающего.

“Сорок первым должен был стать на Марюткином смертном счету гвардии поручик Говоруха-Отрок.

А стал первым на счету девичьей радости.

Выросла в Марюткином сердце неуёмная тяга к поручику, к тонким рукам его, к тихому голосу, а пуще всего к глазам необычайной синевы. <…> “До чего же ты белый, рыбья холера! Не иначе как в сливках тебя мыли!”

Поручик густо покраснел и повернул голову. Хотел что-то сказать, но, встретив жёлтый отблеск, круглившийся на Марюткиной груди, опустил ультрамариновые шарики”.

В любовном чувстве Марютки соединились воедино и эротическое желание, и восхищение красотой любимого, и материнское начало, и неосознанная зависть к аристократическим достоинствам Вадима: к его изящному белому телу, увлечению яхтой, которой он владел до войны, его интеллекту и образованности.

Любовники жили скудно: у них не было пресной воды; питались они лепёшками из гнилой муки и солёным балыком, от которого появились язвы на дёснах и на языке. У обоих через пару недель обнаружились первые признаки цинги. Они с надеждой вглядывались в морскую даль: когда же, наконец, к острову приплывут долгожданные рыбацкие лодки. И всё же оба были счастливы.

Марютка ластилась к любимому и, затаив дыхание, слушала “Робинзона Крузо” в его пересказе. Вадим был талантливым рассказчиком, недаром же он ушёл на войну из университета, где обучался филологии. По своей натуре двадцатисемилетний молодой интеллигент отчасти походил на Александра Блока. Ему же, вопреки его воле, навязали образ жизни бесстрашного и несгибаемого Николая Гумилёва, невольника превратно понятого воинского долга. Наедине с Марюткой Вадим позволил себе оттаять душой и пожаловаться на мерзость обеих войн, и первой мировой, и гражданской.

“– Своими руками живое сердце своё человеческое на всемирном гноище, в паршивой свалке утопил. Пришла революция. Верил в неё, как в невесту… А она… Я за своё офицерство ни одного солдата пальцем не тронул, а меня дезертиры на вокзале в Гомеле поймали, сорвали погоны, в лицо плевали, сортирной жижей вымазали. За что?”

Таким либерально настроенным людям, как он, служба у доблестного адмирала не давала удовлетворения. Кто, как ни колчаковцы расстреляли членов Учредительного собрания, бежавших от большевиков под их защиту? Не они ли силой загоняли крестьян под ружьё, карая смертью тех, кто не желал воевать? А предсмертные пытки и истязания, каким они подвергали попавших в их руки “краснопузых” и всех заподозренных в сочувствии к большевикам?

“– Слушай, Маша! Как только отсюда выберемся, уедем на Кавказ. Есть там у меня под Сухумом дачка маленькая. Заберусь туда, сяду за книги, и всё к чёрту. Тихая жизнь, покой. <…> И ты будешь учиться. Я для тебя всё сделаю. Ты меня от смерти спасла, а это незабвенно”.

Увы, его подруга, как когда-то Кармен, вовсе не собиралась менять свой образ жизни. Справедливая борьба пролетариата должна увенчаться полной и окончательной победой. Иначе всех ждёт неминуемая гибель от рук карателей.

“– Странно мне, – сокрушался Вадим, подобно кавалерийскому генералу из рассказа Зозули,– что ты, девушка, огрубела настолько, что тебя тянет идти громить, убивать с пьяными, вшивыми ордами”.

В ответ Марютка разразилась гневной тирадой:

“ – У них, может, тело завшивело, а у тебя душа насквозь вшивая! Стыдоба меня берёт, что с таким связалась. Слизняк ты, мокрица паршивая! Машенька, уедем на постельке валяться, жить тихонько, – передразнила она. – Другие горбом землю под новь распахивают, а ты? Ах, и сукин же ты сын!

Поручик вспыхнул, упрямо сжал тонкие губы.

– Не смей ругаться!.. Не забывайся ты… хамка!

Марютка шагнула и поднятой рукой наотмашь ударила поручика по худой, небритой щеке.

Поручик отшатнулся, затрясся, сжав кулаки. Выплюнул отрывисто:

– Счастье твоё, что ты женщина! Ненавижу… Дрянь!

Три дня после ссоры не разговаривали поручик и Марютка. Но не уйдёшь друг от друга на острове. И помирила весна”.

Наконец-то, на горизонте появился долгожданный парус. Вадим трижды выстрелил из винтовки вверх; на боте их заметили и направились к ним.

Ликуя, молодой человек отбросил винтовку и бросился к воде:

“– Урра-ра!.. Наши!.. Скорей, господа, скорей!”

И только теперь Марютка разглядела офицерские погоны на плечах того, кто сидел у румпеля. Она закричала Вадиму:

“ – Эй, ты…кадет поганый! Назад… Говорю тебе – назад, чёрт!”

Грянул выстрел.

“В воде на розовой нити нерва колыхался выбитый из орбиты глаз. Синий, как море, шарик смотрел на неё недоумённо-жалостно.

Она шлёпнулась коленями в воду, попыталась приподнять мёртвую, изуродованную голову и вдруг упала на труп, колотясь, пачкая лицо в багровых сгустках, и завыла низким, гнетущим воем:

– Родненький мой! Что ж я наделала? Очнись, болезный мой! Синегла-азенький!”

Повесть Лавренёва, написанная в двадцатых годах ХХ века, изначально трактовалась как революцонно-романтическая трагедия. В то же время, в ней находили конфликт между чувством и долгом, свойственный, скорее, драме в духе классицизма. Советские идеологи относились к этой повести с особой щепетильностью. Когда в 1956 году встал вопрос об её экранизации, необходимо было преодолеть мощные цензурные барьеры тогдашней бюрократии, отнюдь не одобрявшей любви к классовым врагам. Авторов сценария выручила реплика, брошенная Михаилом Роммом: “Ну и великолепно, пускай каждая влюбиться во врага и каждая убьёт врага” . Тогда же Григорий Рошаль точно предсказал, какие упрёки посыплются на создателей фильма, в первую очередь, на режиссёра Григория Чухрая: “Если вы сделаете офицера симпатичным, вам не простят выстрела Марютки, если антипатичным – то не простят её любви” . Фильм удалось отстоять и, несмотря на все препоны, он вошёл в историю русского кинематографа.

После крушения советского строя, трактовка повести и фильма кардинально изменилась, не став от этого убедительнее. Так, в Интернете на сайте, предназначенном для учителей литературы, во всём винят лишь извращённую и бесчеловечную природу революции. “Как смогла Марютка убить любимого? И можно ли винить её в этом? Ответ один – нет. Революция переворачивает все жизненные ценности с ног на голову, и человек становится пешкой в жестокой игре смерти” . При подобном упрощённом подходе остаётся необъяснимым тот живой интерес к повести и к фильму, что сохранился до наших дней вопреки всем политическим кульбитам в стране. Очевидно, что читатели и зрители видят в “Сорок первом” нечто выходящее за рамки идеологических разногласий его героев.

Двое оказались наедине на необитаемом острове. Девушка вы ходила заболевшего красавца, ставшего вдруг, словно младенец, беспомощным. Выздоровев, он от души благодарен ей. Между молодыми людьми неминуемо должно возникнуть взаимное влечение, нечто похожее на любовь. Но было ли оно, это чувство, подлинно любовью?

Вадим испытывал к своей спасительнице благодарность и симпатию. Но он же, сойдясь с нею поближе, почувствовал угрозу, исходящую от подобных ей малограмотных фанатиков для гуманистической культуры. “Если мы за книги теперь сядем, а вам землю оставим в полное владение, вы на ней такого натворите, что пять поколений кровавыми слезами выть будут. <…> Сам вижу, что рано мне ещё думать о возврате к книгам”. Реальность оказалась намного сложнее, чем это представлялось в двадцатых годах и самому Лавренёву, и его герою, и рассказчику из “Песни” Бабеля.

Здесь не место обсуждать историю культуры советского периода и судьбы её талантливых представителей. Главное в другом: Марютка и Вадим при всём их взаимном эротическом влечении – дети разных культур и социальных сфер; по своему мироощущению они различны, словно инопланетяне. Но, что, собственно, сделало их обитателями столь далёких друг от друга миров? Революция? Отчасти. Но ведь и сама она была порождением пропасти, разделяющей социальные слои России. Революция и гражданская война были кровавым ответом бесправных и униженных всем привилегированным и пресыщенным; своеобразным социальным эквивалентом третьего закона Ньютона (“действие равно противодействию”). В противном случае то, что сейчас модно именовать “большевистским переворотом”, никогда не стало бы реальностью.

Девушка, увидев на борту бота офицера, в отчаянии решила, что поскольку они с Вадимом – люди противоположных сословных полюсов, то, покинув Барса-Кельмес, она навсегда лишится любимого. Ею овладело острое чувство неотвратимой, несправедливой и невосполнимой утраты. Оно-то в гораздо большей степени, чем приказ комиссара Евсюкова, подтолкнуло её к роковому выстрелу. Своими гневными выкриками о поганом кадете , она оправдывала в собственных глазах убийство любимого: “Так не достанься же ты белякам!” Но в тот роковой момент её подсознание продиктовало ей другую, основную мотивацию: “Так не достанься же ты и другой, той неизвестной и ненавистной аристократке, которая будет тебе ровней и которая не замедлит вскоре появиться! Никому не достанься!” Она не поверила любимому человеку; между тем, Вадим сделал бы всё возможное, чтобы спасти свою подругу от расстрела. Он не бросил бы её и сполна отплатил ей добром за собственное спасение (в той мере, в какой это удалось бы ему реально, ведь его планы о мирной идиллии в хижине на Кавказе вряд ли были выполнимы).

И всё же создатели интернетовского сайта отчасти правы. Чтобы яснее понять парадоксальное поведение героини повести, вернёмся к рассказам Исаака Бабеля. Живя по законам военного времени, Сашка Христос знаком с убийством отнюдь не понаслышке; он не раз стрелял в противника на поражение, но это не деформировало его личность. Никогда не уподобился бы он Никите Балмашёву, такой уж была его человеческая природа. Что же касается реализации Сашкиного природного таланта любви, то, как уже говорилось, она принимала у него уродливые формы. Сказалась необразованность молодого казака, а главное убожество и беспросветность жизни окружающих его людей, остро нуждающихся в нём, как в своём утешителе. Но, как бы ни отличалось его сексуальное поведение от эталона любви, убить любимого человека Сашка Христос не смог бы даже под угрозой собственной смерти. Да и не только любимого: не поднял бы он руку и просто на симпатичного ему человека, даже если бы тот придерживался иных, чем он, политических взглядов. Талант человечности не совместим ни с фанатизмом, ни с ненавистью к людям иной социальной, этнической или политической принадлежности.

В отличие от Сашки Христа, с его природной одарённостью в любви, врождённой интеллигентностью и талантом человечности, Марютка нуждалась в экстренном перевоспитании, точнее, в неотложном психотерапевтическом лечении. Социальный протест, справедливый по своей природе, ослепил её. К тому же она пристрастилась к убийству как к профессиональному будничному занятию. И вот, попав в экстраординарную ситуацию, где от неё потребовались мудрая терпимость, порядочность, справедливость и, главное, способность любить, девушка повела себя отнюдь не по-людски, и, тем более, не так, как должно вести себя любящему человеку. Её чувство, такое, казалось бы, любовно-женское и одновременно материнское, не выдержало испытания.

Так в русской литературе появился свой вариант Медеи.

Трагедия героини повести “Сорок первый” состоит в том, что лишь убив своего любимого и “вывинтив” ему глаз, она, наконец-то, прозрела сама и обрела способность любить. Увы, слишком высокой ценой и слишком поздно!

Против течения

Мериме и Бабель подарили миру двух литературных героев, чьи характеры, интересы и поступки диаметрально противоположны. Если Кармен живёт, чтобы обворовывать, обманывать и грабить, то Сашка ищет, чем бы утешить окружающих и помочь им. Можно ли представить себе людей, более далёких друг от друга? Но мир и литература полны чудес: английский писатель Эдуард Форстер придумал (а может быть, подсмотрел в жизни) человека, совместившего несоединимое. Герой его рассказа “На том корабле” наделён чертами обоих антиподов, Кармен и Сашки Христа.

В начале новеллы он чертёнком носится по кораблю, плывущему из Индии в Англию. Беспризорный полукровка (индус с примесью негритянской крови) получил из-за забавной формы головы кличку Кокос. Неизвестно, каким образом мальчонка попал на судно, но все матросы и корабельная обслуга считают его своим. Даже дети англичанки миссис Марч – подросток Лайонел, его сестра Оливия и младший братишка Малыш – самозабвенно рыщут по кораблю вслед за своим смуглым проводником. Кокос знает реальный мир как свои пять пальцев, но при этом он сказочно приукрашивает его, наделяя мистическими тайнами и населяя таинственными существами. Духи и демоны живут в носовой части корабля и иногда становятся видимыми. “Колокол, что висит на самом верху – это корабельный колокол. Если в него позвонить – судно остановится. Эти толстые канаты завязаны узлами – двенадцать узлов в час”.

Миссис Марч не терпела туземцев. Библия не смогла примирить её с мыслью о том, что в жилах Христа и его апостолов текла туземная кровь. Проводя время в обществе одного офицера, она вдруг увидела своих детей на палубе с непокрытыми головами. Она бросилась спасать их от солнечного удара и пагубного влияния мальчишки-метиса. И тут случилось непредвиденное. “Матрос–англичанин вынырнул из люка с куском мела в руке и очертил вокруг остолбеневшей женщины небольшой круг. Кокос взвизгнул:

– Он вас поймал. Успел!

– Вы в опасности, леди – почтительно произнёс матрос – это мужская половина судна. Разумеется, всё зависит от вашей щедрости. <…>

Миссис Марч впала в оцепенение. Она тупо уставилась на меловую линию, не в силах её перешагнуть, а в это время Кокос плясал вокруг и тараторил”. В конце концов, скупую чопорную леди выпустили из мелового круга без выкупа, причём она горячечно бранила своего малолетнего врага:

“– Глупый, ленивый, негодный и трусливый мальчишка”.

Кокос не знал, что если перед клювом курицы провести меловую черту, животное впадёт в гипнотическое состояние. Зато он безошибочно разглядел “куриную” сущность леди Марч, впавшей в транс, подобно глупой наседке. “Лишь стоило моряку обвести около её ступней меловой круг, так она застыла, будто вкопанная, и мы все видели это и, старик, до чего же мы потешались над ней!” – напомнил он впоследствии Лайонелу при их встрече.

Эта беседа двух давних друзей состоялась десять лет спустя после их плавания из Индии в Англию. Теперь же их путь лежал в обратном направлении, в Бомбей.

Кокос, несмотря на лёгкую деформацию черепа, стал привлекательным юношей с идеально стройной фигурой, кожей коричневого оттенка и мелодичным голосом. От его внимательного и весёлого взгляда не ускользало решительно ничего. Он знал обо всём и обо всех, расцвечивая, как и в детстве, реальную жизнь живописными и забавными выдумками. “Стоило Кокосу разговориться – это было чудо как хорошо. Ведь целый день он шнырял по кораблю, открывая людские слабости. Более того, он и его дружки были осведомлены о финансовых возможностях, не упоминавшихся в газетах Сити, и могли научить кого угодно, как разбогатеть, если этот кто-то соизволил бы выслушать. Более того, он был неискоренимым фантазёром. Рассказывая нечто неприличное и скандальное, например, то, что удалось узнать о леди Мэннинг, – леди Мэннинг, собственной персоной пожаловавшей в каюту к судовому механику – он присочинил, что открытие это совершила летучая рыбка, которая на лету заглянула в иллюминатор механика. Он даже изображал выражение лица этой рыбки”.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.