Сью Графтон
"К" – значит кара

Торчи Грей в честь дружбы, начавшейся с коллажа из стручков молодой фасоли... который сделала она, а не я.

Педагогический колледж: Западного Кентукки

Боулинг-Грин, Кентукки

1958

1

На первый взгляд, откуда, казалось бы, взяться какой-то связи между убийством человека и теми событиями, что заставили меня по-иному взглянуть на собственную жизнь. По правде говоря, все касающееся Венделла Джаффе не имело ни малейшего отношения к истории моей семьи, но убийство редко когда бывает не грязным делом, а неожиданные открытия случаются не тогда, когда их ждешь. Я проводила расследование относительно прошлого этого субъекта, вот оно-то и заставило меня заглянуть в собственное прошлое, и в конечном счете обе истории переплелись и стали почти неразделимы. Что плохо в смерти, так это то, что после нее ничего уже нельзя изменить. А в жизни, наоборот, плохо то, что ничто не остается неизменным. Все началось с телефонного звонка, нет, не мне, а Маку Вурису, одному из вице-президентов страховой фирмы «Калифорния фиделити»[1], у которого я когда-то работала.

Зовут меня Кинси Милхоун. Я – частный детектив, мой офис располагается в Санта-Терезе, небольшом калифорнийском городке, что в девяноста пяти милях к северу от Лос-Анджелеса. Все мои связи с "КФ" прервались в декабре прошлого года, и с тех пор мне не приходилось ни бывать там, ни вступать с этой страховой компанией в контакт. На протяжении последних семи месяцев я снимала под свою контору комнату в юридической фирме "Кингман и Ивс". Лонни Кингман занимается по большей части уголовными делами, ему нравятся сложные судебные процессы, замешанные на случаях причинения непреднамеренных увечий или загадочной смерти. Вот уже много лет он выступает в суде адвокатом по делам, которые я веду, а при необходимости мне всегда можно обратиться к нему за юридическими советами. Лонни невысок ростом, но мускулист и крепок: он неплохой боксер, да еще занимается культуризмом. Джон Иве – тихоня, его больше привлекает работа по обжалованиям и апелляциям, которая требует ума и сообразительности. Насколько могу судить, сама я – единственный человек, не высказывающийся по адресу всех юристов вообще с обычными презрением и пренебрежением. Кстати, чтобы уж вы знали: к полицейским я тоже отношусь с симпатией, в конце концов, они единственные, кто стоит в нашем обществе между такими, как я, и полной анархией.

"Кингман и Ивс" занимает весь верхний этаж небольшого дома в самом центре городка. Фирма состоит из самого Лонни Кингмана, его делового партнера, также юриста Джона Ивса, и одного адвоката по имени Мартин Челтенхэм – он самый близкий приятель Лонни и тоже снимает у него помещение. Основную работу в фирме "тянут" два делопроизводителя, одну из них зовут Ида Рут, другую Джил. Еще у нас есть Элисон, секретарша, которая встречает посетителей, и Джим Тикет, делопроизводитель, но, в отличие от двух женщин, он не имеет юридического образования.

Та комната, в которой теперь располагаюсь я, была раньше залом для заседаний, и потому в ней есть небольшой уголок, что-то вроде кухни, где стоят кофеварка и маленький холодильник. После того, как Лонни захватил под свою фирму последнюю еще свободную комнату на третьем этаже, он оборудовал настоящую кухню, и вдобавок соорудил отдельную комнатку, где у нас стоят копировальные машины. В моем офисе, помимо кухонного уголка, помещаются письменный стол, вращающееся кресло, несколько шкафов с бумагами. Есть также большая кладовка, доверху набитая картонными коробками, к которым я не прикасалась с момента переезда сюда. У меня собственный телефон и еще два параллельных аппарата от тех номеров, что установлены в самой фирме. Вообще-то есть еще автоответчик, но когда случается запарка, моим клиентам отвечает Ида Рут. Поначалу у меня было побуждение подыскать себе под офис другое место. Деньгами для этого я располагала. Как раз перед Рождеством я завершила одну удачную "халтуру", которая принесла мне чек на двадцать пять тысяч долларов. Я вложила эти деньги в КД – нет, не в компакт-диски, а в кредитный договор, – и теперь они лежали в банке, потихоньку обрастая процентами. Однако со временем с удивлением стала вдруг открывать для себя, что нынешнее мое место работы нравится мне все больше и больше. Расположение конторы оказалось очень удачным, а потом, приятно, когда на службе тебя окружают люди. Если живешь одна, то среди прочих, правда немногочисленных, неудобств такой жизни есть момент, когда невозможно никого предупредить, если куда-то уходишь или уезжаешь. Но теперь, хотя бы на работе, рядом со мной были люди, которые всегда знали, где я нахожусь, и при необходимости я могла попросить их в чем-то меня подстраховать.

В тот понедельник утром, где-то в середине июля, я уже полтора часа висела на телефоне, занимаясь розыском одного беглеца от алиментов. Частный детектив из Нэшвилла от имени своей клиентки, (бывший муж задолжал ей шесть тысяч долларов на воспитание ребенка), попросил меня проверить наши местные источники. По слухам, беглый муж покинул штат Теннесси и направился в Калифорнию, собираясь осесть где-нибудь в округе Пердидо или Санта-Тереза. В письме детектив сообщал мне имя беглеца, дату его рождения, номер по социальному страхованию и последний адрес. Там же была информация о марке и типе машины, на которой он ездил перед исчезновением, и номер, под которым она была зарегистрирована в Теннесси. Я уже успела отправить два письма в Сакраменто, одно с запросом о его водительских правах, другое – не регистрировал ли он в Калифорнии свой "форд-пикап" модели 1983 года. А теперь обзванивала местные телефонные, электрические и прочие компании, занимающиеся обслуживанием, пытаясь таким образом хоть за что-нибудь зацепиться. Пока что все мои усилия были безрезультатны, но я хотя бы была чем-то занята. Впрочем, за пятьдесят долларов в час я готова заниматься почти чем угодно.

Когда по внутренней связи раздался сигнал вызова, я автоматически подалась вперед и нажала на рычаг.

– Да?

– К вам пришли, – сообщила мне Эдисон. Ей двадцать четыре года, и она отличается кипучей энергией. У нее длинные, по пояс, светлые волосы, одежду она покупает только четвертого размера, и непременно с уточнением "малый", а над буквой "i" в своем имени, в зависимости от настроения (которое, впрочем, у нее всегда прекрасное) обычно рисует вместо точки маленький цветочек, или сердечко. Сейчас ее голос звучал так, словно она говорила по одному из тех "телефонов", что подростки делают из двух пустых пластмассовых стаканов и куска веревки. – Какой-то мистер Вурис из "Калифорния фиделити".

У меня возникло такое ощущение, будто над моей головой витает незримый знак вопроса, как над комическим персонажем какой-нибудь киноленты. Я наклонилась ближе к переговорному устройству:

– Там что, действительно Мак Вурис?

– Дать ему от ворот поворот?

– Нет, сейчас я выйду.

Я не верила собственным ушам. Когда я работала в "КФ", именно Мак в большинстве расследований был моим непосредственным начальником. Выставил меня оттуда его босс. Гордон Титус. Конечно внутренне я смирилась с тем, что теперь работаю в другом месте, но само это имя все еще по-прежнему заставляло мое сердце биться учащенно. Я даже подумала о том, что Гордон Титус послал Мака ко мне, чтобы принести свои запоздалые и жалкие извинения, впрочем, я тут же выбросила эту мысль из головы. Как же, дождешься от него, держи карман шире. Я лихорадочно осмотрела свой офис: не производит ли он впечатления пристанища человека у которого наступили трудные времена. Комната – небольшая, но зато у меня было свое собственное окно, масса света от выкрашенных чистой белой краской стен, а пол украшал дорогой шерстяной ковер цвета сильно загоревшего апельсина. Картину дополняли три акварели в рамках и фикус высотой фута[2] в четыре, но со множеством листьев. В целом, на мой взгляд, комната выглядела обставленной с большим вкусом. Ну, правда, фикус был искусственным (сделан из какой-то слоистой ткани и тонирован накопившейся пылью), но определить это можно было, только подойдя к нему вплотную.

Конечно, стоило бы взглянуть на себя в зеркало (надо же, какие у меня возникают желания только лишь из-за прихода Мака!), но пудреницу я с собой не ношу, да я и без того знала, что увижу: темные волосы, карие глаза, ни капельки грима. Одета я была, как обычно, в джинсы, сапожки и водолазку. Я лизнула ладонь и провела рукой по взлохмаченной голове, рассчитывая хоть немного пригладить все то, что могло там торчать в разные стороны. Неделю назад, в приступе какого-то отчаяния, я схватила ножницы для ногтей и обкромсала себе волосы. Получилось... то, что и должно было получиться.

Выйдя в коридор, я повернула влево, миновав по пути к выходу несколько служебных кабинетов. Мак дожидался в приемной, стоя у стола Элисон. Маку слегка за шестьдесят, он высок, вид у него всегда хмурый и недовольный, на голове венчик торчащих в разные стороны, не очень густых седых волос. Лицо худое, костлявое, темные задумчивые глаза немного косят. На этот раз при нем не было его привычной сигары. Мак курил сигарету, обсыпая пеплом свой костюм-"тройку". Мак никогда не истязал себя попытками следить за своей формой, и потому его фигура сейчас сильно смахивала на детский рисунок: длинные руки и ноги, укороченное полное тело, и сверху маленькая головка.

– Мак? – окликнула я его.

– Привет, Кинси, – ответил он своим удивительным, только ему присущим иронически-насмешливым тоном.

Я была так рада его видеть, что даже засмеялась от удовольствия, и как большой щенок, с гордым видом бросилась ему в объятия. Что вызвало у Мака в ответ редкую для него улыбку, обнажившую почерневшие от выкуренного за долгую жизнь табака зубы.

– Давненько не виделись, – проговорил он.

– Даже не верится, что это ты. Пойдем ко мне в кабинет, гостем будешь, – ответила я. – Кофе хочешь?

– Нет, спасибо, пил совсем недавно. – Мак обернулся, ища глазами, куда бы деть окурок, и только тут с опозданием сообразил, что вокруг нет ни одной пепельницы. Он удивленно огляделся, и взгляд его задержался на цветочном горшке, что стоял на столе Элисон.

Та шагнула ему навстречу и протянула руку.

– Давайте-ка я найду ему место, – сказала она, забрала у Мака из рук непотушенную сигарету, поднесла ее к окну и легким щелчком выбросила наружу, взглядом проследив, не попал ли тлеющий окурок в одну из стоявших внизу открытых машин.

Мы двинулись через холл по направлению к моему кабинету, по пути я в общих чертах обрисовала Маку мое нынешнее положение, он реагировал сдержанно-вежливыми репликами. Оказавшись в моем кабинете, он должным образом выразил свои восторги. Мы немного поболтали с ним об общих друзьях и знакомых, перекинулись последними сплетнями. Этот обмен любезностями дал мне возможность рассмотреть Мака повнимательнее. Выглядел он так, словно возраст вдруг резко сказался на нем. Лицо у него стало каким-то бесцветным. Судя по внешнему виду, он похудел фунтов[3] на десять, и вообще казался каким-то усталым и неуверенным, что было на него совершенно непохоже. Прежний Мак Вурис был резок, бесцеремонен, нетерпелив, беспристрастен, решителен, начисто лишен чувства юмора и консервативен. С ним было неплохо работать, и я даже восхищалась его запальчивостью, шедшей от стремления сделать свое дело как следует. Теперь в нем исчезла прежняя искорка, и меня это встревожило.

– У тебя все в порядке? Что-то ты вроде бы на себя не похож.

Он вдруг сделал неожиданно энергичный и раздраженный жест рукой.

– Клянусь Богом, они убивают всякое желание работать. Эти проклятые начальники с их рассуждениями насчет того, что дальше уже идти некуда. Я знаю страховое дело... черт побери, я достаточно долго в нем работаю. Когда-то "КФ" была как одна семья. Да, мы делали бизнес, но занимались им с состраданием к людям и с уважением друг к другу. Мы не всаживали коллегам нож в спину, не влезали на территорию друг друга и не обманывали клиентов. А теперь я не понимаю, Кинси, что происходит. Жуткая текучесть кадров. Страховые агенты сменяются с такой быстротой, что по-моему, не успевают заглянуть даже в папки с документами. Все разговоры только о том, как снизить издержки и поднять рентабельность. В последнее время мне просто не хочется ходить на работу. – Он сделал паузу, лицо у него раскраснелось и приобрело глуповато-застенчивое выражение. – Господи, ты только послушай, а? Я начинаю высказываться, как какой-нибудь болтливый старый пердун. А впрочем, кто же я есть, как не старый пердун? Мне предложили "досрочный выход на пенсию", черт их знает, что они там под этим подразумевают. Они стараются всеми силами выставить нас, стариков, пораньше на пенсию. Мы слишком много зарабатываем, а кроме того, привыкли работать по-своему.

– И ты собираешься принять это предложение?

– Я еще не решил, но может быть, и приму. Вполне вероятно. Мне уже шестьдесят один год, и я устал. Хочу побыть немного с внуками, прежде чем отдам концы. Мы с Мэри могли бы продать дом, купить "дачу на колесах", поездить, посмотреть страну, навестить родственников. Подолгу бы ни у кого не задерживались, чтобы не надоесть. – У Мака с женой было восемь взрослых детей и бесчисленное количество внуков. Но тут Мак вдруг резко сменил тему разговора, мысли его явно были заняты чем-то другим. – Ну да ладно, хватит об этом. У меня еще впереди месяц, чтобы что-то решить. Тут вот возникло одно дело, и я сразу же вспомнил о тебе.

Я ни о чем не спрашивала, предоставляя ему возможность самому рассказать о цели своего визита. У Мака всегда получается лучше, когда ему удается подойти к вопросу по-своему. Он достал пачку "Мальборо" и, постучав по ней, вытряс сигарету, протер костяшкой пальца губы и только тогда зажал сигарету зубами. Достал коробку спичек и закурил, загасив горящую спичку клубами выпушенного дыма. Потом заложил ногу на ногу, так что отвороты брюк стали служить ему вместо пепельницы, я даже забеспокоилась, как бы не вспыхнули его нейлоновые носки.

– Помнишь исчезновение Венделла Джаффе примерно лет пять назад?

– Туманно, – ответила я. Насколько я припоминала, яхта Джаффе была обнаружена дрейфовавшей где-то возле побережья Байи, на ней никого не оказалось. – Напомни-ка мне. Это тот парень, что пропал в море, верно?

– Так тогда казалось. – Мак еле заметно покачал головой, как бы помогая себе собраться, чтобы кратко изложить суть дела. – Венделл Джаффе и его партнер, Карл Эккерт, создали компанию с ограниченной ответственностью, которая должна была заниматься недвижимостью: первоначальным освоением земельных участков, строительством жилья, помещений под офисы, магазинов и тому подобного. Они обещали вкладчикам пятнадцатипроцентную прибыль плюс полное возмещение первоначального взноса в течение четырех лет, и только после этого сами должны были начать получать доходы. Разумеется, на деле они сразу же зарвались, положили себе недурные вознаграждения, всевозможные премиальные, хапнули огромные суммы под "будущие расходы". Дело кончилось тем, что когда никаких прибылей так и не появилось, они стали выплачивать проценты прежним вкладчикам из новых поступлений, перегонять наличку из одной фиктивной компании в другую, постоянно открывали то одно новое дело, то другое, просто чтобы поддержать свою затею на плаву.

– Другими словами, обычная "пирамида", – вставила я.

– Верно. Думаю, начинали они с хорошими намерениями, но завершилось все таким вот образом. Ну, так или иначе, а Венделл начал понимать, что бесконечно это продолжаться не сможет. Именно тогда он и сиганул за борт. Тело его так и не нашли.

– Насколько я припоминаю, он оставил предсмертную записку, – сказала я.

– Да, оставил. Судя по сообщениям, которые тогда появились, у него перед этим были ярко выражены все классические симптомы депрессии: постоянно скверное настроение, плохой аппетит, беспокойство, бессонница. Потом он отправился один на этой своей яхте, на которой обычно рыбачил, и прыгнул за борт, оставив письмо жене. В том письме Венделл признался, что использовал все возможные кредиты, до последнего цента, и только теперь понял, что вложил деньги в безнадежное предприятие. Он всем задолжал, всех подвел, и не в состоянии выдержать неизбежные последствия. Его жена и двое сыновей оказались тогда в жутком положении.

– А сколько тогда было его сыновьям?

– Старшему, Майклу, если не ошибаюсь, семнадцать, а Брайану около двенадцати. Господи, ну и в историю же они попали! Скандал лишил тогда семью ее прежнего положения, некоторые из вкладчиков разорились. Карл Эккерт, его партнер, оказался в тюрьме. Все выглядело так, будто Джаффе смотался в самый последний момент перед тем, как рухнул его карточный домик. Проблема заключалась в том, что никаких конкретных подтверждений его смерти не было. Жена его подала иск в суд, прося назначить администратора, который бы управлял оставшейся после него собственностью, хотя там мало что оставалось. На его счетах в банке не было ничего, а дом оказался заложен и перезаложен. Так что тут ей ничего не досталось. Мне тогда было искренне жаль ее. Она не работала с того самого времени, как вышла замуж. И вдруг в один прекрасный момент осталась без единого цента в банке, без всякой специальности и с двумя детьми, которых надо на что-то содержать. Кстати, довольно приятная женщина. Тяжко ей тогда пришлось. И за пять лет, что прошли с тех пор, мертвая тишина. Никаких известий или слухов о ее муже. Ничего.

– Джаффе тогда не погиб? – спросила я, заподозрив, что здесь-то и кроется самое главное.

– Я к этому и подхожу, – ответил Мак с ноткой раздражения в голосе.

Я подавила в себе готовые вырваться вопросы: пусть рассказывает так, как считает нужным.

– Возникла одна проблема. Не располагая свидетельством о смерти, страховая компания не торопилась выплачивать страховку. Тем более, что партнера Венделла обвинили в мошенничестве и краже в крупных размерах. С нашей точки зрения, Венделл просто прихватил деньги и смылся, чтобы избежать судебного преследования. Конечно, мы этого никогда прямо не говорили, но тянули время. Дана Джаффе наняла частного детектива, который занялся розысками ее мужа, но тому так ничего и не удалось обнаружить – ни в подтверждение смерти Венделла Джаффе, ни в ее опровержение. Так что невозможно было доказать ни первое, ни второе, – продолжал Мак. – Через год после того, как это все случилось, она подала иск в суд, требуя признать мужа умершим, в качестве основания выдвигая оставленную им записку и состояние душевной депрессии, в котором он пребывал перед исчезновением. В подкрепление последнего Дана представила заверенные заявления и свидетельские показания, данные партнером Венделла и теми, кто его знал. Тогда же она сообщила "КФ", что оформляет все оставшееся после мужа на себя, как его единственная наследница. Мы начали наше собственное расследование, и вели его достаточно целеустремленно. Занимался им Билл Баргеман. Помнишь его?

– Имя знакомо, но, по-моему, мы с ним не встречались.

– Наверное. Он тогда работал в нашем отделении в Пасадине. Хороший человек. Сейчас Билл уже на пенсии. Так вот, он сделал все, что смог, но доказать, что Венделл Джаффе жив, мы не сумели. Нам удалось лишь добиться того, чтобы суд не признал его умершим – да и то только на какое-то время. Мы доказывали, что с учетом тех финансовых затруднений, какие были у Джаффе перед его исчезновением, маловероятно, чтобы он объявился добровольно, если бы был жив. Судья тогда с нами согласился, естественно, мы понимали, что пройдет некоторое время, и у него может появиться своя точка зрения. Миссис Джаффе была вне себя от ярости, но ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Она продолжала выплачивать взносы по его страховке, а когда прошло пять лет, снова обратилась в суд.

– Я думала, в таких случаях должно пройти семь лет.

– В это положение внесли поправку примерно год назад. Комиссия по пересмотру действующего законодательства изменила процедуру доказательства по делам о наследстве, связанным с исчезновением человека. Два месяца назад Дана Джаффе получила наконец решение суда и исполнительный лист, так что Венделл Джаффе официально признан умершим. После этого у нашей компании уже не оставалось выбора. Мы выплатили положенное.

– Так, становится жарче, – сказала я. – И какая там была сумма?

– Пятьсот тысяч долларов.

– Неплохо, – заметила я, – хотя, пожалуй, она их заслужила. Во всяком случае, ждать этих денег ей пришлось долго.

По лицу Мака пробежала легкая улыбка.

– Думаю, ей бы следовало подождать еще немного. Мне тут позвонил Дик Миллс, тоже бывший сотрудник "КФ", сейчас на пенсии. Он говорит, что видел Джаффе в Мексике. В городишке, который называется Вьенто-Негро.

– Вот как? И когда это было?

– Вчера, – ответил Мак. – Именно Дик был тем агентом, который в свое время застраховал Джаффе, – да и потом они не раз встречались друг с другом по разным делам. Так или иначе, но Дика занесло в Мексику, в какой-то маленький городишко на побережье Калифорнийского залива, на полпути между Кабо и Ла-Пасом. И он говорит, что столкнулся в гостинице с Венделлом. Тот сидел в баре с какой-то женщиной.

– Просто взял и столкнулся?

– Просто взял и столкнулся, – эхом повторил мои слова Мак. – Дик дожидался автобуса, чтобы ехать в аэропорт, и заглянул в бар, хотел пропустить что-нибудь по-быстрому, пока водитель еще не пришел. Венделл сидел там в зале, футах в трех от него, их разделяла только декоративная решетка, покрытая каким-то вьющимся растением. Дик говорит, что вначале он узнал голос. Низкий, глубокий, с небольшим южно-техасским акцентом. Этот человек сперва говорил по-английски, а когда подошел официант, перешел на испанский.

– А Венделл Дика видел?

– Насколько я понимаю, нет. Дик уверяет, что он никогда в жизни не испытывал такого удивления, как в тот момент. Говорит, что просидел в том баре так долго, что чуть не опоздал на самолет. И прилетев сюда, домой, первым делом схватился за телефон и позвонил мне.

Я почувствовала, как сердце у меня гулко забилось. Стоит мне хотя бы краем уха услышать об интересном деле, и мой пульс тут же учащается.

– Ну, и что же теперь?

Мак стряхнул себе в обшлаг брючины длинную ленту пепла.

– Я хочу, чтобы ты как можно быстрее отправилась туда. Надеюсь, паспорт у тебя есть?

– Да, конечно. Но как насчет Гордона Титуса? Он обо всем этом знает?

– Титуса оставь мне. Эта история с Венделлом засела во мне, как заноза. Я хочу довести ее до конца, прежде чем уйду из "КФ". Дело не в полумиллионе долларов. Просто это будет хорошим завершением моей карьеры.

– Если все действительно так, – проговорила я.

– Я не помню, чтобы Дик Миллс хоть раз в жизни ошибся. Возьмешься за это дело?

– Сперва я должна посмотреть, удастся ли мне отложить все остальное. Давай, я позвоню тебе через час и тогда отвечу?

– Ну что ж, хорошо. Не возражаю. – Мак взглянул на часы и поднялся, положив на угол моего стола толстый конверт. – На твоем месте я бы не терял времени. Твой рейс отсюда в Лос-Анджелес в час дня. А в пять часов ты должна вылетать из Лос-Анджелеса дальше. Билеты и расписание в конверте, – закончил он.

Я расхохоталась. Значит, мне предстоит снова сотрудничать с "Калифорния фиделити".

2

Между посадкой моего местного рейса в аэропорту Лос-Анджелеса и отправлением самолета авиакомпании «Мексикана» в Кабо-Сан-Лукас оказалось три часа. Мак снабдил меня в дорогу папкой, в которой были собраны газетные вырезки по поводу исчезновения Джаффе и всех тех событий, что последовали после этого. В моем распоряжении было много времени, я устроилась в зальчике одного из баров аэропорта и, потягивая «Маргариту», принялась просматривать материалы. Почему бы, в конце концов, не узнать что-то для себя новое и не проникнуться духом всей этой истории? Возле ног у меня стояла собранная в лихорадочной спешке спортивная сумка, где, помимо прочего, лежали фотоаппарат, бинокль и видеокамера, которую я себе преподнесла как подарок к собственному тридцатичетырехлетию. Мне нравилось, что предстоящая поездка носит такой неожиданный и импровизированный характер, да и вообще в путешествиях как-то по-иному, более обостренно воспринимаешь самого себя. Сейчас во мне уже начинало просыпаться это ощущение. Вместе с моей подругой Верой мы в последнее время занялись испанским на языковых курсах для взрослых, организованных в Санта-Терезе. Но пока что изъясняться могли только в настоящем времени, короткими, по большей части повествовательными, а в практическом отношении почти бесполезными, фразами. Если вдруг, например, по деревьям расселись бы черные кошки, мы с Верой могли бы обменяться по этому поводу парой фраз: «Muchos gatos negros estan en los a'rboles, si? Si, muchos gatos»[4]. Я надеялась, что предстоявшая поездка, на худой конец, позволит мне немного попрактиковаться в языке.

Вместе с вырезками Мак вложил в папку и несколько черно-белых фотографий размером двенадцать на восемнадцать, где Джаффе был заснят на различных мероприятиях: на вернисажах, собраниях по сбору средств на ведение политических кампаний, на благотворительных акциях. Если судить по событиям, на которых ему доводилось присутствовать. Джаффе явно принадлежал к кругу избранных – красивый, отлично одетый, на каждом снимке он неизменно находился в центре группы. Нередко, однако, его изображение оказывалось размыто, как будто он отвернулся или попытался выйти из кадра в тот самый момент, когда уже щелкал затвор фотоаппарата. Интересно, подумала я, неужели Венделл уже тогда подсознательно стремился не попадать на снимки? На фотографиях он выглядел лет на пятьдесят пять. Высокий и массивный, с седыми волосами, широкоскулый, с выдающимся вперед подбородком и крупным носом. Он производил впечатление спокойного, уверенного в себе человека, которого не очень-то волнует, что могут подумать о нем другие.

Интересно, мог ли Джаффе внутренне измениться, переродиться, перевоплотиться в кого-то другого? Пытаясь ответить себе на этот вопрос, я, как ни странно, испытала какой-то прилив симпатии к этому человеку. Сама я по натуре врунишка, и возможность перевоплощения всегда привлекала меня. Есть нечто романтически-манящее в том, чтобы сбросить с себя одну жизнь и войти совсем в другую – подобно тому, как перевоплощается актер, играя разные роли. Не так давно я вела одно дело, в ходе которого узнала про такой случай: человек, осужденный за убийство, сумел бежать с тюремных работ, а потом и перевоплотиться в совершенно другую личность. Ему удалось освободиться не только от своего прошлого, но и скрыть малейшие следы, какие оставляют в душе, манере поведения человека преступление, приговор и тюрьма. Он завел себе новую семью, устроился на хорошую работу. Стал пользоваться уважением на новом месте жительства. Возможно, так бы все и продолжалось до сих пор, но спустя семнадцать лет после побега случайная ошибка в решении суда, по совсем другому делу, завершила этот эксперимент неожиданным арестом. Да, прошлое умеет нам мстить.

Я посмотрела на часы: пора было собираться на посадку. Я сложила бумаги обратно в папку, подхватила свою спортивную сумку и зашагала через весь аэропорт, минуя пункт контроля и длинный коридор, к тому выходу, от которого должен был отправляться мой рейс. Одно из непреложных правил такого рода поездок заключается в том, что нужный вам вход или выход всегда находится в самом противоположном конце аэровокзала, особенно если при вас тяжелый чемодан или вам жмут туфли. Добравшись до нужного места, я села среди других пассажиров и принялась массировать ногу в ожидании, пока нас пригласят на посадку.

Оказавшись в самолете, я забросила вещи наверх, уселась и вытащила глянцевый проспект гостиницы, который Мак сунул в конверт вместе с моими билетами и документами. Помимо всех необходимых билетов, Мак забронировал мне также номер в гостинице того самого курортного городка, где видели Венделла Джаффе. Я сомневалась, что Венделл все еще там, но кто я в конце концов такая, чтобы отказываться от возможности бесплатного отдыха?

Судя по обложке проспекта, гостиница "Хасьенда гранде де Вьенто-Негро" представляла собой трехэтажное здание, позади него виднелась длинная темная полоска песчаного пляжа. Реклама под снимком громогласно извещала, что гостиница располагает рестораном, двумя барами, плавательным бассейном с подогревом воды, теннисными кортами, а предоставляемые ею услуги включают подводную охоту, морскую рыбалку, экскурсию по городу и по прибытии бесплатные коктейли всем клиентам.

Женщина, сидевшая рядом, тоже старалась прочитать проспект, заглядывая мне через плечо. Я старательно отгораживалась, словно мы во что-то играли и она могла меня обмануть. На первый взгляд любопытствующей было за сорок, очень худая, загорелая, холеная. Черные волосы собраны в косу и уложены пучком, одета в черный брючный костюм, под которым виднелась длинная светло-коричневая безрукавка. На лице – ни следа косметики.

– Направляетесь во Вьенто-Негро? – спросила она.

– Да. А вы знаете это место?

– Знаю, и искренне надеюсь, что вы не станете останавливаться там. – С легкой гримасой отвращения соседка жестом показала на проспект.

– А что там не так? На мой взгляд, неплохое место. Женщина поводила языком во рту, словно ощупывая десны. Потом слегка нахмурилась.

– Ваши деньги, вам и решать.

– Вообще-то это не мои деньги. Я еду по делам, – t проговорила я.

Соседка молча кивнула, мои слова явно не убедили ее. Она взялась за журнал и слегка отвернулась, показывая, что не хочет вмешиваться в чужие дела. Минуту спустя я увидела, как она что-то тихо говорит мужчине, сидевшему у окна, с другой от нее стороны. Из ноздри соседа торчала скрученная бумажная салфетка: в самолете перед взлетом повышается давление, и видимо, у мужчины пошла из-за этого кровь. Кончик салфетки напоминал толстую цигарку-самокрутку. Мужчина немного подался вперед, чтобы получше разглядеть меня.

– Нет, правда, – я снова переключилась на свою попутчицу. – В чем там дело?

– Я уверена, там все в порядке, – ответила она слабым голосом.

– Смотря как вы относитесь к грязи, сырости и насекомым, – вмешался ее спутник.

Я расхохоталась, в полной уверенности, что они шутят. Ни один из них даже не улыбнулся.

* * *

Слишком поздно я выяснила, что слова «viento negro» означают «черный ветер» и абсолютно точно описывают потоки темного вулканического пепла, который каждый вечер поднимается вихрем с пляжа. Гостиница оказалась скромным, П-образным зданием абрикосово-желтого цвета, с маленькими балкончиками по фасаду. К перилам балконов, в шахматном порядке, были прикреплены цветочные ящики, из которых розовым и красным водопадом ниспадала цветущая бугенвиллея. Мой номер представлял собой чистую, но несколько убого обставленную комнату с окном на восток, на Калифорнийский залив.

На протяжении двух дней я болталась по гостинице и по Вьенто-Негро, стараясь обнаружить кого-нибудь, кто хотя бы отдаленно напоминал лицо Венделла Джаффе на фотографиях пятилетней давности. Если бы все мои старания закончились полной неудачей, я, конечно, могла бы попытаться расспросить обслуживающий персонал гостиницы на своем птичьем испанском языке, однако опасалась, что кто-либо из них может передать Джаффе, что им интересуются. Разумеется, при условии, что тот действительно обитал в этом городке. Я подолгу болталась возле плавательного бассейна, околачивалась в вестибюле гостиницы, часто ездила гостиничным микроавтобусом-"челноком" в город. Я перебывала во всех местах, какие обычно посещают тут туристы: любовалась заходом солнца с борта прогулочного катера, съездила на морскую рыбалку, погоняла вверх и вниз по пыльным холмам на тряском вездеходе, после чего у меня долго болела отбитая задница. Я заглядывала в две другие имевшиеся в городке гостиницы, заходила во все местные рестораны и бары. Побывала в ночном клубе своей гостиницы, на всех дискотеках и во всех магазинах города. Нигде не было и признаков Джаффе.

Наконец мне удалось дозвониться Маку домой и проинформировать о результатах моих усилий:

– На все это уходит прорва денег, а он, возможно, уже вообще уехал отсюда... конечно, надо думать, что твой приятель действительно видел тут Венделла Джаффе, а не кого-то другого.

– Дик клянется, что это был именно он.

– И Дик узнал его спустя пять лет?

– Слушай, побудь там и поищи его еще пару дней. Если до конца недели он не объявится, можешь возвращаться домой.

– С удовольствием побуду. Я просто хочу тебя предупредить, что могу вернуться ни с чем.

– Я понимаю. Но пока продолжай поиски.

– Как скажешь. Ты начальник, – ответила я.

Мне уже начал нравиться этот городок, его можно было пересечь из конца в конец на такси по пыльной узкой дороге за десять минут. Большая часть новостроек, которые мне довелось тут видеть, находились в незавершенном состоянии. Разбросанные по земле блоки из пемзы, трубы, брусья и другие строительные материалы зарастали травой. Когда-то прекрасный вид на залив теперь загораживали многоэтажные дома, а улицы кишели детьми, торговавшими разной мелочью. Бродячие собаки дремали на солнце, удобно развалившись на тротуарах в полной уверенности, что никак не пострадают от местных жителей. Выходящие на главную улицу фасады магазинчиков были выкрашены в резкие голубые, желтые, ярко-красные и зеленые тона, такие же броские и кричащие, как тропические цветы. Рекламные щиты, предлагавшие все – от фотопленки "Фудзи" до недвижимости в США, наглядно свидетельствовали о внушительном присутствии здесь самых разнообразных иностранных коммерческих интересов. Большинство припаркованных машин стояли, наполовину заехав на тротуары, и судя по их номерам, туристы добирались сюда даже из такого далекого от этих мест штата, как Оклахома. Местные торговцы отличались вежливостью и терпеливо пытались понять мой ломаный испанский. Не было заметно ни малейших признаков того, что в этом городке существуют преступность или уличное хулиганство. Вся жизнь здесь слишком зависела от заезжих американцев, чтобы баловаться такого рода вещами. Однако товары в магазинах были скверного качества и при этом слишком дороги, а рестораны, судя по ценам, исключительно второразрядными. Я продолжала заниматься тем, что без устали бродила с места на место, всматриваясь в прохожих и стараясь отыскать среди них Венделла Джаффе или его двойника.

В среду после обеда – шел уже третий день моего пребывания в Мексике – я наконец решила прервать эти поиски и устроилась возле плавательного бассейна, предварительно покрыв себя толстым слоем крема для загара, от чего кожа моя заблестела и стала благоухать, как свежеиспеченное кокосовое печенье. Я облачилась в выцветшее черное бикини, нахально выставив на всеобщее обозрение тело, покрытое шрамами от пуль и прочих ранений, доставшихся на мою долю за долгие годы работы. Уже не раз многие высказывали мне беспокойство по поводу моего здоровья. Совсем недавно я воспользовалась мазью, имитирующей загар, чтобы избавиться от зимней бледности, поэтому сейчас кожа была несколько оранжеватого оттенка. Разумеется, какие-то места при этом я намазала лучше, какие-то хуже, и потому на лодыжках у меня образовались странные темноватые пятна, как при гепатите. Прикрыв лицо широкополой соломенной шляпой, я лежала, стараясь не думать о том, что под обожженными коленками наверняка выступают капельки пота. Лежать и загорать – скучнейшее времяпрепровождение, какое только можно придумать. С другой стороны, хорошо, что тут я отрезана от телефонов и телевизора и не имею ни малейшего представления о том, что происходит в мире.

Наверное, я на какое-то время задремала, потому что очнулась от шума перелистываемой газеты и довольно громкого разговора по-испански, который вела между собой пара, расположившаяся на шезлонгах справа от меня. Для того, кто знает этот язык в таком же объеме, как и я, беседа на испанском звучит примерно так: "Бу-бу-бу... но... бу-бу-бу... потому что... бу-бу-бу... там". Женщина, говорившая с явно американским акцентом, несколько раз упомянув Пердидо, небольшой калифорнийский городок милях в тридцати к югу от Санта-Терезы. Я мгновенно насторожилась, и начала было потихоньку приподнимать поля шляпы, чтобы рассмотреть эту женщину, как вдруг ее спутник разразился потоком испанских фраз. Я продолжала осторожно двигать край шляпы, пока не увидела говорившего. Черт побери, не иначе как сам Джаффе! Явное сходство, особенно если сделать скидку на возраст и на пластическую операцию. Конечно, человек этот не был абсолютным двойником того Венделла Джаффе на фотографиях. Но все-таки очень походил на него: возрастом, телосложением, посадкой головы, всей манерой держаться – теми признаками, относительно которых человек не задумывается и не подозревает насколько точно они его характеризуют. Мужчина просматривал газету, взгляд его быстро перебегал с одной колонки на другую. Он, видимо, почувствовал, что я за ним наблюдаю, и бросил осторожный взгляд в моем направлении. На какое-то мгновение наши взгляды встретились, женщина тем временем продолжала трещать. На его лице отразились смешанные чувства, он тронул женщину за руку и глазами предупреждающе показал ей на меня. Их разговор на какое-то время стих. Мне понравилась эта параноидальная реакция. Она многое говорила о его душевном состоянии.

Я незаметно опустила свое соломенное укрытие на прежнее место и спряталась в его глубинах, замерев и ожидая, что внимание мужчины переключится на что-то другое. Черт возьми, такой момент, а у меня нет с собой фотоаппарата! Я ругала себя последними словами. Затем села, достала из сумки книжку, раскрыла ее где-то на середине, стряхнула с ноги воображаемое насекомое и совершенно безразлично (как я надеялась) огляделась вокруг. Пара возобновила прерванную беседу, но теперь они говорили вполголоса. Я тем временем мысленно сравнивала мужчину с теми фотографиями, что лежали в моей папке. Его выдавали глаза: темные, глубоко сидящие под платиново-седыми бровями. Я перевела взгляд на женщину и принялась изучать ее. Нет, я почти не сомневалась, что раньше никогда ее не видела. Дамочка была очень маленького роста, смуглая, сильно – до цвета полированного орехового дерева – загоревшая, чуть больше сорока. Груди у нее напоминали массивные пресс-папье, которые с трудом удерживались маленькими веревочными петлями купальника. Судя по тому, как на ней сидело бикини, природа не обделила ее и задом.

Я устроилась поудобнее в шезлонге, чуть приспустив шляпу на глаза, и принялась бесстыдно наблюдать за разгоравшимся конфликтом. Пара говорила между собой по-испански. По тону было похоже, что беседа постепенно переходила от обсуждения какого-то беспокоящего их вопроса к энергичному спору. Вскоре женщина оборвала этот спор, погрузившись в то обиженное молчание, пробить которое не способен, по-видимому, ни один мужчина. Все оставшееся время они пролежали рядом, каждый в своем шезлонге, практически не разговаривая. Мне страшно хотелось сделать несколько снимков. Дважды я уже готова была вскочить и сбегать к себе в номер за аппаратом, но потом решила, что могу показаться странной, если уйду и тут же вернусь с фотоаппаратурой. Лучше не торопить события и ничего сейчас не предпринимать. Эти двое явно живут здесь, в гостинице, и маловероятно, чтобы сейчас, когда день уже близился к вечеру, они собирались уезжать. Завтра я смогу их сфотографировать. А сегодня пусть привыкают к моему присутствию.

В пять часов вечера листья пальм громко захлопали от начавшегося ветра, а на пляже стали подниматься и закручиваться в спирали тучи черной пыли. Кожа у меня мгновенно покрылась этой тонкой и мягкой, как тальк, пылью. На зубах заскрипело, глаза почти сразу же заслезились. Лежавшие вокруг немногочисленные постояльцы гостиницы принялись торопливо покидать пляж. По опыту я знала, что эти пылевые вихри прекратятся, как только солнце начнет клониться к закату. Но пока даже мальчик, работавший в пункте проката пляжных принадлежностей, закрыл свой киоск и поспешил где-то укрыться.

Мужчина, за которым я наблюдала, поднялся на ноги. Его спутница помахала перед лицом рукой, словно отгоняя комаров. Низко наклоняя голову, чтобы песчинки не попадали в глаза, она собрала вещи. Потом что-то сказала мужчине по-испански и быстрым шагом направилась к гостинице. Ее спутник был совершенно спокоен, резкая перемена погоды явно не вывела его из равновесия. Он не спеша сложил полотенца. Потом закрутил колпачок на тюбике с кремом для загара, загрузил в пляжную сумку всякие мелочи и лениво зашагал вслед за женщиной к гостинице. У меня сложилось впечатление, что он вовсе не стремился догонять ее. Возможно, он принадлежал к числу тех людей, которые стараются уклоняться от ссор. Я дала ему отойти подальше, потом побросала свои вещи в пляжную сумку и побежала к гостинице.

Я вошла в вестибюль нижнего этажа, обычно открытый не только для постояльцев гостиницы, но и для всех посетителей. Там перед телевизором стояло несколько диванчиков, обитых ярким материалом. В разных местах группировались кресла, чтобы желающие могли уединяться для беседы. Все пространство над вестибюлем было открыто до самого потолка, чуть ниже его ограждали перила вестибюля верхнего этажа, где размешался администратор. Моей пары нигде не было видно. Бармен запирал высокие деревянные ставни, спасая свое заведение от этого жаркого, жалящего ветра. Бар сразу же погрузился в искусственный полумрак. Я поднялась по широкой, великолепной лестнице наверх и свернула влево, чтобы проверить расположенный там главный вестибюль гостиницы. На всякий случай дошла до выхода из гостиницы: вдруг эти двое сейчас на стоянке или остановились еще где-то. Но снаружи никого не было, усиливающийся ветер загнал всех в помещение. Я вернулась к лифтам и поднялась к себе в номер.

Когда я запирала ведущую на балкон раздвижную дверь, песок уже стучал по стеклу, словно внезапный летний ливень. Мир за окном погрузился в странные, как будто синтетические сумерки. Венделл и та женщина были сейчас где-то в гостинице, возможно, как и я, отсиживались в своем номере. Я вытащила свою книжку, забралась под выцветшее хлопчатобумажное покрывало и читала до тех пор, пока глаза у меня сами не закрылись. Ровно в шесть вечера я вдруг внезапно проснулась. Ветер стих, а измученный кондиционер охладил воздух в комнате настолько, что теперь здесь стало даже зябко. Солнце клонилось к закату, и его отраженные лучи окрашивали стены номера в бледно-золотистые тона спелой кукурузы. Слышно было, как снаружи обслуживающий персонал готовится начать обычную ежевечернюю уборку. Пройдет немного времени, и все дорожки и лужайки вокруг гостиницы будут расчищены, а черный песок отвезут обратно на пляж.

Я приняла душ и переоделась. Потом кратчайшим путем спустилась вниз и в очередной раз принялась осматривать все закоулки гостиницы, надеясь снова увидеть ту пару. Зашла в ресторан, в оба бара, во внутренний дворик, выглянула на улицу. Возможно, они еще спали или решили поужинать у себя в номере, а, может, взяли такси и отправились перекусить в город. Закончив поиски, я поймала такси и поехала во Вьенто-Негро. Город в этот час только начинал оживать. Заходящее солнце на какое-то время вызолотило идущие вдоль улиц телефонные провода. Воздух был еще густо напоен дневным зноем и пронизан сухим ароматом чапаррели. Единственное, что свидетельствовало о близости залива, был слабый, несколько отдающий серой, запах мокрых свай причала и потрошенной рыбы.

В одном из уличных кафе я нашла свободный двухместный столик с видом на полузаброшенную стройплощадку. Пейзаж из заросших бурьяном блоков и проржавевших ограждений никак не портил мне аппетит. Сидя на разболтанном складном металлическом стуле, я брала с бумажной тарелки отварные креветки, чистила их, макала в острый соус и отправляла в рот, подбирая вилкой рис с черными бобами и заедая все это мягкой кукурузной лепешкой. Из динамиков, висевших прямо над моей головой, неслась музыка, громкая, не мелодичная, а какая-то механическая и нервная. Пиво было холодное, как лед, а еда хотя и неприхотливая, но дешевая и сытная.

Назад в гостиницу я вернулась в двадцать тридцать пять. Снова осмотрела вестибюль, заглянула в ресторан и в бары. Ни Венделла, ни его спутницы не было. Расспрашивать о нем у администратора не имело смысла, потому что наверняка Джаффе зарегистрировался под другим именем. Мне оставалось только надеяться, что они не съехали из гостиницы. Около часа я металась по гостинице, а потом уселась на одном из диванчиков в вестибюле, поближе ко входу. Порывшись в сумочке, я снова извлекла свою книжку, так и просидела далеко заполночь, читая ее краем глаза.

Наконец мне это надоело, и я поднялась к себе в номер. Можно не сомневаться, что к утру эти двое объявятся. Тогда, вероятно, мне удастся выяснить имя, под которым теперь живет Венделл. Я не очень ясно представляла себе, что мне это даст, но была совершенно уверена, что для Мака такая информация представит интерес.

3

Наутро я поднялась в шесть часов, чтобы совершить пробежку по пляжу. На следующий же день после своего приезда я засекла по времени отрезки по полторы мили в ту и другую стороны вдоль пляжа. Теперь я сократила каждое «плечо» до четверти мили с тем, чтобы постоянно держать гостиницу в поле зрения. Я надеялась, что увижу эту пару на террасе над бассейном. Мне по-прежнему не давала покоя мысль, что они вообще уехали накануне вечером. Хотя это и было маловероятным.

После пробежки я вернулась в номер, быстро приняла душ и оделась. Потом зарядила фотоаппарат, повесила его на шею и направилась на примыкавший к верхнему вестибюлю балкон, где подавали завтрак. Я устроилась возле самой двери, положив фотоаппарат на соседний стул. Делая заказ – кофе, сок и пшеничные хлопья, – не сводила глаз с лифта. Я растянула процесс завтрака, насколько это было возможно, но ни Венделл, ни женщина так и не появились. Я подписала чек, взяла камеру и спустилась к бассейну. Здесь уже был кое-кто из обитателей гостиницы. Стайка подростков развлекалась, спихивая друг друга в воду, пара молодоженов играла во дворе в пинг-понг. Я обошла по улице вокруг дома, снова вошла в здание и, миновав бар в нижнем вестибюле, стала подниматься по лестнице. Беспокойство мое возрастало.

Тут-то я ее и заметила.

Она стояла возле дверей лифта, держа в каждой руке по паре газет. Ее явно никто не предупредил, что лифты тут ходят чрезвычайно медленно. Она была еще не накрашена, темные волосы всклокочены со сна. Одета в махровый пляжный халат, свободно схваченный у талии поясом, на ногах "вьетнамки". Под халатом виднелся темно-синий купальник. Если бы они собирались сегодня уезжать, не думаю, чтобы она оделась с утра явно для бассейна. Женщина скосила глаза на камеру, однако постаралась не встречаться со мной взглядом.

Я подошла и встала с ней рядом, подчеркнуто внимательно следя за тем, как загораются сигнальные лампочки, отмечая долгие остановки на каждом этаже. Наконец лифт спустился, двери открылись, несколько человек вышли. Я немного отступила, давая женщине возможность войти в лифт первой. Она нажала кнопку третьего этажа и только потом бросила на меня вопрошающий взгляд.

– Ничего, мне тоже туда, – пробормотала я.

Женщина сдержанно улыбнулась, не показывая никакого желания вступать в разговор. Ее худое лицо выглядело утомленным, темные круги под глазами свидетельствовали, что спалось ей сегодня ночью неважно. Кабина наполнилась мускусным запахом ее духов. Мы поднимались молча, а когда лифт остановился и двери раскрылись, я вежливо пропустила ее вперед.

Моя попутчица вышла, повернула направо и, шлепая тапочками по плиткам пола, направилась в самый конец коридора. Я приостановилась, делая вид, будто ищу по карманам ключ. Мой номер располагался этажом ниже, но женщине было необязательно это знать. Однако моя мелкая хитрость оказалась совершенно излишней. Женщина дошла до триста двенадцатого номера, открыла его и вошла внутрь, так ни разу на меня и не оглянувшись. Было уже почти десять часов утра, и тележка горничной стояла в коридоре возле триста шестнадцатого номера. Дверь была открыта, постояльцы явно уехали, и комната пустовала.

Я сразу же направилась назад к лифту, оттуда прямиком к дежурному администратору и попросила переселить меня в этот номер. Администратор был в высшей степени любезен и услужлив – возможно, потому, что гостиница стояла почти пустая. Комнату уберут и подготовят не раньше, чем через час, предупредил он, но я милостиво согласилась подождать. Там же в вестибюле, в сувенирной лавке я купила местную газету, издаваемую в Сан-Диего.

Зажав газету под мышкой, я вернулась к себе в комнату, запихнула в спортивную сумку вещи – одежду, фотоаппарат, туфли, туалетные принадлежности, грязное белье. Потом, спустившись с сумкой в вестибюль, уселась там, – пока мне готовили новый номер, – не оставляя Венделлу возможности улизнуть. Когда я наконец поднялась в свой новый, триста шестнадцатый номер, было уже почти одиннадцать. Перед триста двенадцатым одиноко маячил выставленный в коридор после завтрака поднос с грязной посудой: недоеденные тосты, чашки из-под кофе. Пожалуй, подумала я, этим двоим не мешало бы включить в свое меню фрукты.

Пока я разбирала сумку, дверь моей комнаты оставалась приоткрытой. Теперь я оказалась между номером Венделла Джаффе и всеми выходами, потому что и лестница и лифты были в одной стороне, через несколько номеров вправо от меня. Я полагала, что теперь он не сможет незаметно для меня покинуть гостиницу. И действительно, в двенадцать тридцать пять я увидела, как оба они, одетые для купания, направляются к лестнице. Я вышла с фотоаппаратом на балкон и стала дожидаться, когда пара покажется на дорожке тремя этажами ниже.

Затем подняла аппарат и стала следить за ними в видоискатель, надеясь, что они остановятся где-нибудь в пределах досягаемости моей камеры. Они прошли мимо декоративной стенки, по которой густо расползлись ветки цветущей желтой розы – гибискуса, положили вещи на ближайший к стенке столик и начали располагаться. Когда они окончательно устроились и вытянулись на шезлонгах, подставив свои тела солнцу, оказалось, что цветущие кусты загораживали от меня все, кроме ног Венделла.

Выждав еще немного, я тоже вышла к бассейну и почти всю оставшуюся часть дня провела в нескольких ярдах от этой пары. Бледные новоприбывшие занимались тем, что налаживали собственные мини-королевства, захватывая территорию и разрываясь между баром и бассейном. Я вообще замечаю, что на курортах люди стремятся занять некоторую территорию и потом каждый день твердо придерживаться ее. Быстро и стихийно устанавливается своеобразный порядок, при котором отдыхающие требуют, чтобы никто не занимал их место на пляже, их табурет в баре или же место за столиком в ресторане. Причем люди даже не замечают, насколько соответствует этот порядок тем скучным, надоевшим привычкам, которым они следуют дома. Понаблюдав за курортниками всего один день, я, пожалуй, могла бы уверенно предсказать, как они проведут весь свой отпуск. На мой взгляд, все они должны были вернуться к себе домой с легким удивлением от того, что поездка не принесла им того отдыха, на который они рассчитывали.

Венделл и его спутница расположились через две компании от того места, какое они занимали накануне. Венделл снова принялся изучать газеты: одна была на английском языке, издаваемая в Сан-Диего, другая на испанском. Тот факт, что я разместилась поблизости, почти не привлек их внимания, я же старалась не встречаться взглядом ни с Венделлом, ни с его спутницей. Время от времени, как бы от нечего делать я что-либо снимала, делая вид, будто меня интересуют архитектурные детали, необычные ракурсы, морские пейзажи. Но стоило мне навести аппарат на что-нибудь в направлении пары, они это каким-то образом сразу же чувствовали и, подобно экзотическим формам морской жизни, тут же принимали защитные позы, как бы втягиваясь в раковину.

Обед себе они заказали к бассейну. Я пожевала в баре привычные креветки с соусом, уткнувшись носом в журнал, а на самом деле не сводя глаз с моих подопечных. Потом снова взяла книжку и легла загорать. Время от времени я подходила к мелкому краю бассейна и мочила в воде ноги. Несмотря на июльскую жару, вода казалась очень холодной, и стоило только чуть-чуть – дюймов на шесть – опустить в нее ноги, как у меня перехватывало дыхание и возникало сильное желание завизжать. В общем, я не ослабляла бдительности до тех самых пор, пока не услышала, что Венделл договаривается насчет морской рыбалки на завтра. Если бы я была параноиком, то могла бы воспринять, эту новость как уловку, призванную прикрыть его очередное долгое исчезновение, но от кого и от чего понадобилось бы ему исчезать сейчас? Он обо мне не имел никакого представления, я же, со своей стороны, не дала Джаффе никаких оснований подозревать, что я знаю, кто он такой.

Чтобы как-то убить время, я решила написать открытку Генри Питтсу, своему домовладельцу в Санта-Терезе. Генри восемьдесят четыре года, и он восхитителен, я его обожаю: высокий, стройный, с изумительно красивыми ногами. Он добродушен и очень умен, гораздо умнее многих моих знакомых, которые вдвое его моложе. Впоследнее время Генри пребывал в постоянном расстройстве, потому что Вильям, его старший брат, которому уже исполнилось восемьдесят шесть, по-старчески приударял за Рози, венгеркой, державшей таверну на нашей улице. Вильям приехал к нему из Мичигана (где жил постоянно) в начале декабря прошлого года, чтобы стряхнуть с себя состояние депрессии, охватившее его после того, как у него произошел сердечный приступ. Вильям и при самых благоприятных обстоятельствах был не подарок, но "схватка со смертью" (так он называл случившееся с ним) многократно усилила все его худшие черты и качества. Насколько я понимаю, другие братья Генри – Льюис (которому было уже восемьдесят семь), Чарли, (ему шел девяносто первый), Нелл (в декабре исполнилось девяносто четыре), – провели свободное и демократическое семейное голосование и, в отсутствие самого Генри, наградили его возможностью принять у себя Вильяма.

Визит, первоначально планировавшийся на две недели, растянулся уже на семь месяцев, поэтому столь продолжительное и тесное общение начинало сказываться. Вильям, занятый лишь собой ипохондрик, чопорный, неуравновешенный и набожный, влюбился в мою приятельницу Рози – женщину властную, неврастеничную, кокетливую, своевольную, скаредную и не привыкшую лезть за словом в карман. Эту пару, наверное, и в самом деле подбирали на небесах. Любовь сделала их обоих довольно игривыми и шаловливыми. Бедный мой Генри чем дальше, тем тяжелее переносил все это. Мне же происходившее казалось милым и забавным, но со стороны, конечно, судить всегда легче.

Закончив открытку Генри, я написала еще одну – Вере, вписав в свое послание несколько тщательно составленных фраз по-испански. День казался бесконечным: жара, насекомые и дети, периодически поднимавшие в бассейне такой гвалт, что казалось, голова расколется. Похоже, Венделл и его спутница не имели ничего против того, чтобы целыми днями жариться на солнце. Неужели они ничего не слышали о морщинах, раке кожи, солнечных ударах?! Мне же было трудно сосредоточиться на книге, которую читала, и время от времени я убегала в тень. По поведению Венделл был совершенно не похож на человека находящегося в бегах. Напротив, он держался так, будто ему абсолютно некуда и незачем торопиться. Возможно, успешно скрываясь на протяжении пяти лет, он уже перестал считать себя беглецом, и был твердо уверен, что официально числится погибшим.

Около пяти часов снова задул viento negro. Лежавшие на столике неподалеку от меня газеты Венделла захлопали, страницы вздыбились, как паруса. Женщина поймала их, а заодно полотенце и свою пляжную шляпу, причем сделала это, как я заметила, с некоторым раздражением. Потом она сунула ноги во "вьетнамки" и стала нетерпеливо дожидаться, пока соберется Венделл. Тот, прежде чем присоединиться к ней, окунулся напоследок в бассейне, при этом откровенно смывая с себя крем для загара. Я схватила вещи и ушла первой, не сомневаясь, что они последуют за мной. Конечно, мне бы очень хотелось установить с ними какой-нибудь контакт, но я считала, что было бы ошибкой действовать слишком прямолинейно. Конечно, я могла бы представиться им, завязать беседу, а потом постепенно вывести разговор на тему irx нынешнего положения. Однако я обратила внимание, что они подчеркнуто избегают какого-либо общения, и сделала вывод, что скорее всего они отвергнут любую попытку познакомиться. Лучше уж демонстрировать им аналогичное отсутствие интереса, нежели возбудить их подозрение.

Я поднялась к себе в комнату, закрыла за собой дверь и прильнула к "глазку", дожидаясь, пока они пройдут к себе. Теперь, по-видимому, они будут отсиживаться в номере, как и все остальные, пока не стихнет ветер. Я приняла душ, переоделась в темные хлопчатобумажные слаксы и такую же темную блузку, которая была на мне в самолете. Потом вытянулась на кровати и сделала вид, будто читаю, а сама периодически впадала в дрему, которую первое время еще прерывал шум, изредка доносившийся в комнату со стороны бассейна, или из коридора, но потом все стихло. Только стучал песок, который порывы ветра бросали на стеклянную балконную дверь. Система кондиционирования в гостинице работала какими-то приступами, то начиная действовать с повышенной отдачей, то как бы отступая перед заведомой обреченностью любых попыток противостоять зною. Изредка температура падала настолько, что комната превращалась в холодильник. В остальное же время воздух был просто теплым и застоявшимся. Именно такие гостиницы навевают обычно мысли о новых экзотический разновидностях "болезни легионеров"[5].

Когда я проснулась, было уже темно. Я не сразу сообразила, где нахожусь. Протянув руку, включила свет и посмотрела на часы: было двенадцать минут восьмого. Ах, да! Я вспомнила про Венделла и про то, что выслеживаю его. А не уехали ли эти двое из гостиницы? Я поднялась с постели, босиком подошла к двери и выглянула наружу. Холл был ярко освещен и абсолютно пуст во всех направлениях. Тогда выйдя из комнаты, пошла в сторону триста двенадцатого номера. Я надеялась, что полоска света внизу под дверью подскажет мне, есть ли там кто-нибудь. Однако установить это с точностью не смогла, а приложиться ухом к двери и послушать не решилась.

Я вернулась в свою комнату и влезла в туфли. Потом пошла в ванну, почистила зубы и начесала волосы. Взяла потрепанное гостиничное полотенце, вышла на балкон и повесила его на перила с правой стороны. Оставив в комнате свет, заперла за собой дверь и, прихватив бинокль, спустилась вниз. По пути я заглянула в кафе, в газетный киоск, примыкавший к вестибюлю, и в нижний бар. Ни Венделла, ни его спутницы нигде не было. Выйдя на дорожку, я обернулась и поднесла к глазам бинокль, быстро пробежав взглядом по фасаду гостиницы. На верхнем этаже я легко отыскала висевшее на моем балконе полотенце – в бинокль оно казалось размером с одеяло. Я отсчитала два балкона влево. На балконе Венделла не было заметно никакого движения, однако в комнате горел слабый свет, а дверь на балкон была приоткрыта. Ушли или спят? Вернувшись в вестибюль, я набрала по внутреннему телефону цифру триста двенадцать. Никто не ответил. Я поднялась назад к себе в комнату, засунула в карманы ключи, ручку, блокнот, портативный электрический фонарик и притушила в номере свет.

Выйдя на балкон, я облокотилась на перила, всматриваясь в темноту. При этом постаралась придать своему лицу задумчивое выражение – как будто я общаюсь с природой, – а сама тем временем размышляла, как мне лучше проникнуть в номер Джаффе. Нет, никто за мной не следил. По фасаду гостиницы были освещены меньше половины окон, к тому же бугенвиллея расползалась по балконам и стене, подобно темному испанскому мху. Лишь на некоторых из балконов отдыхали постояльцы, и там время от времени вспыхивали в темноте янтарные огоньки сигарет. Уже совсем стемнело, и окружающая гостиницу территория была погружена во мрак. Только вдоль прогулочных аллей тускло горели низковольтные лампочки. Бассейн таинственно мерцал, подобно полудрагоценному камню, а его фильтры, наверное, все еще трудились над тем, чтобы очистить воду от смытых в нее кремов. У дальнего конца бассейна начинала раскручиваться какая-то вечеринка: играла музыка, слышен был гул голосов, оттуда тянуло запахом поджариваемого на огне мяса. Я решила, что никто не заметит, если я, подобно шимпанзе, перелезу с одного балкона на другой.

Я перегнулась через перила, насколько смогла, и принялась рассматривать соседний балкон справа. Там было темно. Раздвижная дверь закрыта, шторы в номере опущены. Непонятно, был там кто-нибудь или нет, но скорее всего комната пустовала. Так или иначе, но приходилось рисковать, больше ничего не оставалось. Я перекинула через перила левую ногу, нащупала для нее прочную опору между прутьев ограждения, и только тогда перенесла и правую. Расстояние до соседнего балкона оказалось довольно большим. Ухватившись за перила, потрясла их, проверяя, выдержат ли они мой вес. Я сознавала, что подо мной целых три этажа, и чувствовала, как во мне поднимается моя обычная неприязнь к высоте. Если я сорвусь, кусты внизу почти не смягчат падения. Я представила себя впечатанной в эти цветущие растения. Вряд ли зрелище излишне ретивого частного сыщика, насаженного на колючие ветки, окажется приятным. Я вытерла, вспотевшую ладонь о брюки и двинулась вперед. Дотянувшись левой ногой до соседнего балкона, я снова вставила ее между прутьями и нащупала опору. Когда занимаешься подобными делами, лучше не думать о возможных неприятностях.

Выкинув из головы все мысли, я неуклюже перебралась со своего балкона на соседний. Тихонько пробравшись по нему, я повторила процедуру с другой стороны, однако на этот раз я гораздо дольше всматривалась в лоджию Венделла, желая убедиться, что в их номере действительно никого нет. Занавески были отодвинуты, и хотя в самой комнате было темно, мне был виден четырехугольник света, падавшего из ванной комнаты. Я снова стала перелезать через перила, проверив их на прочность прежде, чем пуститься в путь.

Оказавшись на балконе Венделла, я немного постояла, чтобы перевести дыхание. Легкий порыв ветра коснулся лица, и принесенная им прохлада вдруг заставила меня почувствовать, что я вся мокрая от напряжения. Замерев возле раздвижной двери, я внимательно всматривалась вглубь комнаты. Большого, так называемого королевского размера постель стояла раскрытой. Покрывало валялось на полу, простыни были смяты, а беспорядок свидетельствовал, что перед тем, как отправиться на ужин, тут немного позанимались сексом. В комнате еще ощущался мускусный запах духов этой женщины, влажный воздух был наполнен тем характерным запахом мыла, какой остается после душа. Я достала карманный фонарик – света, проникавшего с улицы, было недостаточно. Подошла к входной двери, заперла ее изнутри на цепочку, потом выглянула в "глазок": коридор был пуст. Я бросила взгляд на часы: без четверти восемь. Если они уехали ужинать в город, как накануне, значит, мне повезло. Доверившись Провидению, я включила верхний свет.

Первым делом я осмотрела ванную комнату, просто потому, что она находилась ближе всего к двери, у которой я стояла. Все пространство вокруг умывальника было заполнено разнообразными туалетными принадлежностями: здесь стояли шампунь-кондиционер, дезодорант, одеколон, обычный и увлажняющий дневной и ночной кремы, жидкая и обычная пудра, тушь и карандаши для глаз, бровей и ресниц, фен, пульверизатор, зубные щетка и паста, эликсир для полоскания рта, косметическая вата, щетка для волос, щипчики для завивки ресниц. Удивительно было, как этой женщине вообще удается выбираться из номера? Ведь к тому времени, когда она должна заканчивать утренний "туалет", наверное, пора уже снова ложиться спать. Над ванной висели две пары недавно постиранных нейлоновых трусиков. Я представляла себе, что она должна носить что-нибудь черное и кружевное, типа бикини, но это белье оказалось практичное и традиционное, какое обычно предпочитают консервативные в этих вопросах женщины. Возможно, у нее и бюстгальтер похож на те корсеты, что надевают после операций на позвоночнике.

Венделлу в ванной комнате нашлось место только на крышке унитаза: именно там лежал его дорожный несессер, черный, кожаный, с золотой монограммой "ДДХ". Это было любопытно. У него с собой были только зубная щетка, тюбик с пастой, бритвенные принадлежности и комплект для ухода за контактными линзами. Наверное, шампунь и дезодорант он заимствовал у нее. Я снова посмотрела на часы: без восьми минут восемь. И опять осторожно выглянула в "глазок". Пока горизонт был чист. Внутреннее напряжение, поначалу охватившее меня, теперь вдруг исчезло, и я почувствовала, что мне нравится то, чем я занимаюсь. Я подавила готовый вырваться смех, но все же сделала пару оборотов, как в танце. Люблю я это дело! Я просто рождена подсматривать и выслеживать. Ничто не действует на меня столь возбуждающе, как те вечера, когда я куда-нибудь проникаю и что-то выведываю. Негромко напевая себе под нос, снова взялась за дело. Если бы я работала не от имени закона, не сомневаюсь, что мое место было бы в тюрьме.

4

Женщина оказалась из числа тех, кто обычно распаковывает все свои вещи и чемоданы в первые же минуты после вселения в номер. Она заняла всю правую половину большого двойного комода, причем сделала это очень тщательно, с большой любовью к порядку – украшения и нижнее белье лежали в верхнем ящике, там же был и ее паспорт. Я списала себе в блокнот имя – женщину звали Рената Хафф – дату и место ее рождения, номер паспорта, название агентства, оформившего документ, и дату окончания срока действия паспорта. Оставив на этом ее вещи в покое, я проверила верхний ящик той половины комода, которую занимал Венделл, и сразу же наткнулась на то, что искала. Согласно паспорту, имя владельца было теперь Дин Де-Витт Хафф. Я переписала и его данные, после чего опять посмотрела в «глазок». Коридор был пуст. Две минуты девятого, пожалуй, пора и сматываться. Теперь риск будет увеличиваться с каждой минутой, особенно если учесть, что я понятия не имела, во сколько они ушли. А впрочем, раз уж я здесь, стоит посмотреть, не обнаружится ли еще что-нибудь интересное.

Я вернулась в комнату и стала по порядку открывать другие ящики, запуская руку между аккуратно сложенными в них вещами. Вся одежда Венделла и его личные вещи оказались еще в чемодане, который был открыт и лежал на подставке. Я работала в лихорадочном темпе, но как могла тщательно, не желая оставлять за собой следы, которые они могли бы потом обнаружить. Вдруг я насторожилась. Что это: в самом деле шум или мне послышалось? Я опять подошла к "глазку", чтобы проверить.

Венделл и его спутница только-только вышли из лифта и теперь направлялись по коридору к номеру. Рената Хафф была явно чем-то сильно расстроена, голос ее звучал резко и визгливо, она театрально жестикулировала. Он шел с мрачным видом и с каменным выражением на лице, крепко сжав рот и хлопая себя по ноге в такт шагам свернутой газетой.

Я на собственном опыте успела узнать, что именно паника заставляет совершать самые серьезные ошибки. Верх берет инстинкт самосохранения, который в эту минуту требовал, чтобы я взмахнула крыльями и вылетела в окно. Этот самый инстинкт вытесняет собой все остальное, и от ужаса происходящее начинает восприниматься как в тумане. Вот в такой критический момент, когда дело уже почти сделано, начинаешь вдруг чувствовать себя гораздо хуже, чем в самом начале. Увидев приближающуюся пару, я мгновенно рассовала по карманам все свои вещи и сняла входную дверь с цепочки. Потом, дотянувшись, погасила свет в ванной, выключила верхний свет в комнате и рванулась к балконной двери. Оказавшись на балконе, оглянулась, чтобы убедиться, что оставляю комнату точно в таком же виде, в каком она была, когда я сюда пришла. Вот черт! Они же, уходя, оставили свет в ванной. А я взяла и потушила его! Словно в рентгеновских лучах я видела, как Венделл подходит к номеру, держа наготове ключ. Воображение убеждало меня, что он приближается к двери намного быстрее, чем это смогла бы сделать я. Я лихорадочно соображала. Нет, что-то исправлять уже поздно. Быть может, они и не помнят, что оставляли свет, или решат, что перегорела лампочка.

Я подбежала к углу балкона, перекинула правую ногу через перила и, нащупав опору, перенесла левую ногу. Потом дотянулась до перил соседнего балкона и перелезла на него в тот самый момент, когда в комнате Венделла зажегся свет. Я чувствовала, как от волнения и возбуждения пульс у меня бешено бьется. Ничего, зато я уже на соседнем балконе и в безопасности.

На балконе стоял мужчина и курил сигарету.

Не знаю, кто из нас двоих был удивлен больше. Он-то был точно удивлен. Я хотя бы знала, как и почему тут оказалась, а он не имел об этом никакого представления. Кроме того, у меня было еще и то преимущество, что пережитый страх обострил все мои ощущения, и я среагировала на этого мужчину раньше, чем он на меня. Я даже – как в кино – подсознательно почувствовала его присутствие прежде, чем увидела его самого.

Мужчина был белым.

На вид ему было за шестьдесят, и он был почти лыс. Те немногие седые волосы, что еще оставались у него на голове, зачесаны прямо назад.

На мужчине были очки в темной оправе, настолько массивной, что в дужках ее вполне мог скрываться слуховой аппарат.

От мужчины несло спиртным, и запах этот распространялся вокруг почти концентрическими кругами.

По-видимому, у него было повышенное давление, потому что раскрасневшееся лицо блестело, а толстый приплюснутый нос алел, как рубин, придавая сходство с добродушным Дедом Морозом из недорогого магазина.

Он был ниже меня ростом и потому не показался особенно опасным. Даже наоборот, он был так озадачен и смущен, что мне захотелось протянуть руку и потрепать его по голове.

Я вспомнила, что уже дважды натыкалась на него во время моих непрерывных блужданий по гостинице в поисках Венделла и его подруги. Оба раза я видела его в баре. Один раз он сидел там один и, подняв руку с зажженной сигаретой, дирижировал ею в такт какому-то длиннейшему монологу, который сам же и произносил. В другой раз он был в компании таких же пожилых мужчин, располневших и потерявших форму, они курили сигары и рассказывали друг другу непристойные анекдоты, вызывавшие у всей компании приступы громкого пьяного смеха.

Надо было на что-то решаться.

Медленно, ленивым прогулочным шагом я подошла к нему, протянула руку и нежно сняла с него очки, сложив их, чтобы при необходимости сунуть в карман своей блузки.

– Привет, парниша. Как дела? Что-то ты сегодня нездорово выглядишь.

Он сделал слабый протестующий жест рукой. Бросив на него вожделенно-оценивающий взгляд, я расстегнула правый рукав блузки.

– Вы кто? – спросил он.

Я сладко улыбнулась и, подмигнув, расстегнула левый рукав.

– Догадайся. Где ты столько пропадал? Я тебя с шести часов сегодня ищу.

– Я вас разве знаю?

– Узнаешь, Джек, будь уверен. Мы сегодня здорово проведем времечко.

– По-моему, вы ошибаетесь, – покачал он головой. – Меня зовут не Джек.

– Я всех зову Джеками, – ответила я, расстегивая блузку и распахивая ее так, чтобы ему приоткрылись некоторые соблазнительные части моего девичьего тела. К счастью, под блузкой у меня был бюстгальтер, который я не скалываю булавкой. А при таком освещении вряд ли мой кавалер мог разобраться, что бюстгальтер этот застиран почти до серого цвета.

– Можно мне мои очки? Я без них не очень хорошо вижу.

– Правда? Ой, какая жалость. А что у тебя с глазками?.. Ты близорукий, дальнозоркий, астигматизм или еще что?

– Астигматизм, – извиняющимся тоном ответил он. – А еще я немного близорук, и к тому же вот этот глаз вообще плохо видит. – Как бы в подтверждение его слов один глаз пристально уставился на что-то и двинулся вбок, словно сопровождая полет невидимого насекомого.

– Ну, ничего, не расстраивайся. Я буду близко-близко, так что меня-то ты рассмотришь как следует. Хочешь развлечься?

– Развлечься? – Взгляд его вернулся на прежнее место.

– Меня ребята к тебе послали. Те твои знакомые. Сказали, что сегодня у тебя день рождения, и они решили вскладчину сделать тебе подарок. Подарок – это я. Ты ведь Рак, верно?

Его все время тянуло нахмуриться, однако на лице то появлялась, то исчезала легкая улыбка. Мужчина не понимал, что происходит, но и не хотел показаться невежливым. Не желал и очутиться в дурацком положении, если выяснится, что все происходящее просто шутка.

– У меня сегодня не день рождения.

В соседнем номере зажгли свет, и до меня доносился все более громкий голос женщины, которая что-то сердито и расстроенно говорила.

– А мы его устроим. – Я вытащила блузку из брюк и, как заправская стриптизерша, стянула ее с себя. С того момента, как я появилась на балконе, мужчина еще не сделал ни одной затяжки. Я взяла у него из руки зажженную сигарету, перебросила ее через перила, пододвинулась к нему почти вплотную и сжала ему губы бантиком, как будто собираясь поцеловать его. – Или у тебя есть предложения получше?

– Да вроде бы нет, – натужно усмехнулся он, дыхнув на меня запахом сигареты. Ну, конечно, откуда ему.

Я поцеловала его прямо в сжатые "розочкой" губы, поводив по ним языком, как это делают в кино. Возбуждения от этого испытала не больше, чем при взгляде на целующуюся на улице пару.

Взяв мужчину за руку, я потянула его в комнату, волоча по полу свою блузку, словно охотничий трофей. Когда Венделл выходил на свой балкон, я уже закрывала за нами раздвижную стеклянную дверь.

– Посиди, отдохни, пока я приведу себя в порядок. А потом я принесу мыло и теплой воды, и мы вместе приведем в порядок тебя. Хочешь?

– Мне что, раздеться и лечь, да?

– А ты этим всегда занимаешься прямо в ботинках, голубчик? И сними уж заодно и шорты тоже. Я пока кое-что сделаю в ванной и приду. А ты чтобы был к тому времени готов, слышишь? И тогда я тебе покажу, на что ты еще способен!

Мужчина принялся расшнуровывать ботинок (такую добротную, черную обувь обычно носят с деловым костюмом), потом стряхнул его с ноги, и ботинок, немного подлетев вверх, упал. Мужчина поспешно стянул черный нейлоновый носок. Он был похож сейчас на низенького, толстого, симпатичного дедушку. И одновременно на пятилетнего ребенка, готового выполнить то, что ему скажут, если только дадут за это конфетку. Было слышно, как в соседнем номере Рената начала что-то кричать. В ответ загрохотал голос Венделла, но разобрать слова было невозможно.

– Сейчас верну-у-усь! – пропела я, шутливо погрозив своему приятелю пальцем. Покачивая бедрами, я проплыла в ванную комнату, положила его очки возле умывальника, затем, наклонившись, отвернула кран. Холодная вода вырвалась с громким жизнерадостным шумом, заглушившим все иные звуки. Я быстро натянула блузку, на цыпочках подошла к выходу, вышла из номера и осторожно закрыла за собой дверь. Сердце у меня бешено колотилось, я всей кожей – как будто на мне не было никакой одежды – ощутила прохладный воздух коридора. Бросившись к своей двери, я на ходу выдернула из кармана брюк ключ, воткнула в замок, одним движением повернула его, распахнула дверь и захлопнула ее за собой. Запершись изнутри на цепочку, я немного постояла, прислонившись к двери спиной и лихорадочно застегивая на себе блузку. Пульс у меня был такой, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет, меня всю трясло. И как только проститутки этим занимаются, не понимаю. Брр-р-р!

Подойдя к балконной двери, я с треском задвинула и заперла ее, задернула занавески, потом возвратилась к входной двери и заглянула в "глазок". Мой подвыпивший старикан стоял уже в холле. Без очков он немного косил, но смотрел в правильном направлении. Он был еще в шортах, но без одного носка. Толстячок принялся с интересом изучать дверь моего номера, а мне вдруг пришла в голову мысль, действительно ли он настолько пьян, как показалось. Он огляделся, проверяя, не видит ли его кто-нибудь, потом подошел к моей двери и попытался заглянуть через "глазок" внутрь. Я знала, что увидеть меня он не может: это все равно что смотреть в телескоп с обратной стороны.

– Мисс? – Он неуверенно и негромко постучал. – Вы тут?

Он снова прижался к "глазку" с той стороны, заслонив проникавший из холла свет. Клянусь, я даже через дверь чувствовала его пропахшее табаком дыхание. Затем "глазок" снова засветился, и я осторожно заглянула в него сама, почти прижавшись глазом к стеклу. Мужчина немного отошел от двери и теперь снова недоуменно оглядывался в холле по сторонам. Потом побрел влево, и через минуту я услышала, как щелкнула его дверь.

Я на цыпочках подкралась к балконной двери, прижалась спиной к стене и осторожно отодвинула занавеску. Вдруг из-за стены со стороны балкона моего старика потихоньку высунулась его голова. Он вытягивал шею, силясь разглядеть, что происходит в глубине моей неосвещенной комнаты.

– Ау-у-уу, – хриплым шепотом позвал он. – Это я. Когда же мы будем развлекаться?

Да, у старичка явно взыграла кровь. Теперь он не скоро угомонится и отойдет ко сну.

Я стояла не шевелясь, дожидаясь, пока он уйдет. Спустя минуту-другую голова скрылась. Но буквально через несколько секунд зазвонил мой телефон. Я была совершенно уверена, что звонили из соседнего номеpa. Я предоставила телефону возможность трезвонить хоть до бесконечности, а сама наощупь пробралась в ванную и так, в темноте, почистила зубы. Потом наощупь добралась до кровати, стянула с себя одежду, сложила ее на стул. Выйти из номера я не отважилась. Не могла я и читать, потому что не хотела зажигать свет и тем самым обнаруживать себя. И к тому же находилась в таком нервном возбуждении, что у меня, наверное, даже волосы на голове стояли дыбом. В конце концов я прокралась к минибару и извлекла оттуда две маленькие бутылочки джина и апельсиновый сок. Смешала, уселась в кровати и так и сидела, потягивая этот коктейль, пока не почувствовала, что засыпаю.

Когда утром я выбралась из номера, дверь в комнату моего пьянчужки была закрыта, а на ручке висела табличка "Не беспокоить". Дверь в номер Венделла, наоборот, оказалась широко распахнутой, в самом номере никого не было видно. В коридоре, в простенке между этими двумя дверями, появилась уже знакомая мне тележка горничной. Я заглянула в комнату и увидела ту же самую горничную, которая протирала мокрой тряпкой пол. Закончив, она прислонила швабру к стене возле ванной и, взяв корзинку с мусором, направилась с ней в коридор.

– Donde estan? – спросила я, надеясь, что мой вопрос означает "Где они?"

Горничная сопроводила свой ответ такой массой причастий и сложных глаголов, что разумеется, я ничего не поняла. Со мной надо говорить, ограничиваясь лишь абсолютно необходимыми по смыслу словами.

Единственное, что я уловила, было вроде бы: "Ушли... уехали... не здесь".

– Совсем уехали? – с трудом произнесла я по-испански.

– Si, si. – Горничная энергично закивала и снова повторила все то, что сказала мне в начале.

– Не возражаете, если я загляну? – Дожидаться ее согласия я и не собиралась. Решительно войдя в номер, я принялась осматривать ящики комода, ночной столик, письменный стол, минибар. Черт побери! Они совершенно ничего после себя не оставили. Горничная тем временем с интересом наблюдала за моими действиями. Пожав плечами, она в конце концов снова направилась в ванную, чтобы поставить на место под умывальник корзину для мусора.

– Gracias, – поблагодарила я ее, выходя из номера.

Проходя мимо тележки, я заметила висевший на ней пластиковый мешок, заполненный только что выброшенным мусором. Я сдернула этот мешок с крючка, утащила его к себе в комнату и, закрыв за собой дверь, вывалила все содержимое на покрывало кровати. Ничего интересного не обнаружилось: вчерашние газеты, использованные бумажные салфетки, обертки от конфет, пустой баллончик из-под лака для волос. Я с отвращением и разочарованием перебирала мусор, надеясь, что хотя бы те снимки, которые я судорожно делала в последние дни, окажутся неиспорченными. Когда уже почти весь этот мусор был собран и засунут обратно в мешок, взгляд мой случайно упал на первую страницу одной из газет, где крупный заголовок извещал о преступной разборке. Я развернула газету, расправила ее и принялась вчитываться в испанский текст.

Постоянно живя в Санта-Терезе, я обнаружила, что почти невозможно не нахвататься каких-то испанских слов и выражений, даже независимо от того, учишь ты язык специально или нет. Многие слова заимствованы, многие просто совпадают с английскими или очень похожи на них. Предложения строятся достаточно просто и понятно, слова произносятся так, как написаны. В сообщении, помещенном на первой странице газеты, говорилось о каком-то убийстве (homicidio), которое произошло в Estados Unidos[6]. Я прочитала это сообщение вслух, спотыкаясь и запинаясь, как читают в детском саду, и это помогло мне разобраться в смысле корреспонденции. Убита женщина, ее тело нашли на пустынном участке шоссе к северу от Лос-Анджелеса. Четверо заключенных сбежали из тюрьмы для малолетних, преступников в округе Пердидо, штат Калифорния, и направились вдоль побережья к югу. По предположению полиции, они остановили эту женщину, отобрали машину, а саму ее убили. К тому времени, когда тело жертвы было обнаружено, беглецы уже перебрались через мексиканскую границу и в Мехикали совершили новое убийство. Federales[7] настигли их, и в ожесточенной перестрелке два парня были убиты, а третий тяжело ранен. Даже в черно-белом изображении фотография места перестрелки производила зловещее впечатление: на покрытых простынями телах погибших темнели многозначительные пятна. Размещенные в один ряд, были напечатаны и снимки четырех мрачных рож – самих преступников. У трех из них имена звучали по-испански. Четвертый был обозначен как Брайан Джаффе.

Я немедленно заказала билет на первый же обратный рейс.

* * *

Уже в самолете, на обратном пути я почувствовала себя очень скверно, и когда мы садились в Лос-Анджелесе, казалось, что барабанные перепонки у меня вот-вот лопнут. В Санта-Терезу я приехала в девять вечера со всеми ясно выраженными симптомами доброй старомодной простуды. В горле першило, голова раскалывалась, в носу было такое ощущение, словно я нахлебалась морской воды. Я с удовольствием предвкушала, как, в полном соответствии с предписанной дозировкой, наглотаюсь на ночь «найквилла»[8].

Добравшись до дому, я заперла дверь и поднялась по винтовой лестнице наверх, таща за собой целую охапку накопившихся газет. Я вывалила содержимое своей спортивной сумки в корзину для грязного белья, сняла с себя все, что на мне было, и бросила туда же. Потом натянула шерстяные носки, фланелевую ночную рубашку, завернулась в плед, который сестра Генри сама расшила мне ко дню рождения, и уселась изучать в местной газете Санта-Терезы описание побега из тюрьмы. История эта успела переместиться в этом издании на третью страницу, в разряд второстепенных. То, что я прочитала, было мне в принципе уже известно, только сейчас я читала то же самое по-английски. Брайан, младший сын Венделла Джаффе, вместе с тремя сообщниками совершил среди бела дня дерзкий побег из Коннота, тюрьмы общего режима для малолетних преступников. Погибших заключенных звали Хулио Родригес, шестнадцати лет, и Эрнесто Падилла, пятнадцати. Не знаю, есть ли какие-то соглашения между США и Мексикой о взаимной выдаче преступников, но похоже, мексиканцы готовы были передать Брайана Джаффе Соединенным Штатам, как только за ним приедут американские полицейские. Четвертый беглец, которому было всего четырнадцать лет, все еще находился в критическом состоянии в одном из госпиталей Мехико. Имя его калифорнийские газеты не называли из-за малого возраста. Испаноязычные газеты, насколько я помнила, упоминали о нем как о Рикардо Геваре. Жертвами обоих убийств, совершенных беглецами, были американские граждане, поэтому не исключено, что federales просто торопились снять с себя ответственность. Нельзя было исключать и того, что кто-то кому-то передал под столом круглую сумму наличными. Что бы там ни было, но малолеткам крупно повезло, что они не угодили на долгий срок за решетку там. Если верить газете, то Брайану Джаффе уже после его задержания исполнилось восемнадцать лет, а это означало, что по возвращении в тюрьму округа Пердидо его будут судить заново уже как взрослого. Отыскав ножницы, я вырезала все статьи, сколола их скрепкой и отложила, чтобы присоединить потом к досье, лежавшему у меня в офисе.

Часы на столике возле кровати показывали только без четверти десять. Я сняла трубку и набрала домашний номер Мака Вуриса.

5

– Привет, это Кинси, – проговорила я в трубку.

– Какой-то у тебя голос странный, – удивился Мак. – Ты откуда говоришь?

– Отсюда, из дома, – ответила я. – Я только что вернулась, совершенно простуженная, и чувствую себя так, будто помираю.

– Плохо. Ну что ж, с возвращением тебя. А я терялся в догадках, когда тебя ждать.

– Я вошла в дом сорок пять минут назад, – сказала я. – И все это время просидела, читая газеты. Я вижу, вы тут без меня не скучали.

– Нет, ты представляешь, а? Не могу, черт возьми, понять, что происходит. За последние два или три года никто ни разу и не вспомнил об этом семействе. А теперь вдруг только о них и слышишь.

– Да, похоже, все начинается снова. Нам здорово повезло с этим Венделлом. Я нашла его в том самом месте, о котором говорил Дик Миллс.

– Ты уверена, что это именно он?

– Ну разумеется, Мак, я не могу быть уверена, я никогда не видела этого человека раньше. Но судя по фотографиям, он чертовски похож на того, кого мы ищем. Кроме того, он американец, и примерно того же возраста, что и Джаффе. Правда, имя у него другое – Дин Де-Витт Хафф. Но рост идеально совпадает, и по комплекции он тоже подходит. Тот, кого я видела, вроде бы пополнее Джаффе, но за столько лет человек ведь вполне мог прибавить в весе. Он там был вместе с какой-то женщиной, и оба они ни с кем не общались.

– Не так уж много удалось тебе выяснить.

– Разумеется, немного. Я же не могла подойти к нему и представиться.

– Если оценивать по десятибалльной шкале, то насколько ты уверена, что это именно Джаффе?

– С поправкой на возраст и на возможность пластической операции – ну, скажем, баллов на девять. Я пыталась несколько раз его сфотографировать, но он просто помешан на конспирации, и пресекал малейшие признаки внимания. Мне пришлось держаться как можно незаметней. Кстати, – спросила я, – ты не слышал, за что посадили Брайана Джаффе?

– Насколько я понимаю, что-то вроде квартирной кражи. Вряд ли там было что-нибудь серьезное, иначе бы его не поймали, – ответил Мак. – А как Венделл? Где он сейчас?

– Хороший вопрос.

– Значит, смылся, – констатировал Мак.

– Более или менее. Они вместе с этой женщиной сорвались прямо среди ночи. Но погоди, не шуми. Хочешь знать, что я обнаружила? После того, как они уехали, я кое-что нашла в их комнате. Мексиканскую газету, в которой описывается задержание Брайана Джаффе. Должно быть, Венделл вычитал об этом только в самом последнем, вечернем выпуске, потому что на ужин они в тот день отправились в свое обычное время. Позже я видела, как они примчались назад и оба были чем-то очень расстроены. А сегодня под утро исчезли. Газету я нашла у них в мусоре. – Подробно пересказывая Маку все происшедшее, я вдруг почувствовала, что мне не дает покоя какая-то внезапно возникшая смутная мысль. Слишком уж много всяких случайных совпадений... Венделл Джаффе, скрывающийся на этом малоизвестном мексиканском курорте, в глухом городишке, побег Брайана из тюрьмы и то, что он направился прямиком к мексиканской границе... Меня вдруг пронзила догадка. – Погоди-ка, Мак. Послушай, что я тебе скажу. Знаешь, что мне только что пришло в голову? С самой первой минуты, как я увидела Венделла, он непрерывно рылся в газетах. Покупал по пять-шесть штук сразу и внимательнейшим образом просматривал каждую страницу. Вдруг он знал, что Брайан должен совершить побег? Возможно, Венделл его-то там и дожидался. А может быть, даже помог все устроить с побегом.

Мак скептически хмыкнул и несколько раз кашлянул.

– Ну, с такими предположениями мы далеко зайдем. Давай не будем торопиться с выводами, пока не узнаем, что к чему.

– Конечно, я понимаю. Ты прав. Но все-таки это позволяет взглянуть на дело иначе. Пока я отложу этот вариант в сторону, а потом, возможно, придется его и проверить.

– У тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, куда мог отправиться Джаффе?

– Я попыталась на своем испанском расспросить дежурного администратора в гостинице, но ничего, кроме почти нескрываемой ухмылки, от него не добилась. Если хочешь знать мое мнение, вполне вероятно, что Венделл направился куда-нибудь в наши края.

Даже по телефону я почувствовала, как при этих словах Мак должен был уставиться на меня недружелюбно и подозрительно.

– Не верю. Ты что, всерьез полагаешь, что он когда-нибудь еще ступит на землю нашего штата? Да у него духа не хватит. И к тому же он ведь не идиот.

– Я понимаю, что это было бы очень рискованно, но его ребенок в беде. Поставь себя на его место. Разве ты сам не поступил бы так же?

В трубке молчали. Дети у Мака были уже взрослые, но я знала, что он их до сих пор опекает.

– А как Джаффе узнал, что тут происходит?

– Не имею представления, Мак. Возможно, он поддерживал какие-то контакты. Мы же понятия не имеем, где он был все эти годы. Не исключено, что у него сохранились тут какие-то связи. Наверное, стоило бы попробовать выяснить это, если мы хотим узнать, где сейчас скрывается Венделл.

– И как ты собираешься это сделать? – перебил меня Мак. – Какой-нибудь план действий у тебя есть?

– Я думаю, для начала нам надо выяснить, когда сюда должны передать из Мехикали его сына. Полагаю, что за выходные этого не произойдет. А в понедельник я могу переговорить с кем-нибудь из полицейских в окружной тюрьме. Возможно, удастся выйти на след Венделла с такой стороны.

– Очень уж кружной путь.

– А Дик Миллс, который на него там случайно наткнулся, – это не кружной путь?

– Тоже верно, – согласился Мак, но облегчения в его голосе я не почувствовала.

– А еще я думаю, что стоит поговорить с местными полицейскими. У них есть возможности, которых нет у меня.

Мак снова замолчал, размышляя над этим предложением.

– Мне кажется, пока еще рано подключать к этому делу полицию, но впрочем, действуй, как считаешь нужным, тут я полагаюсь на твое мнение. Я не против того, чтобы воспользоваться помощью полицейских, но мне бы очень не хотелось его спугнуть. Конечно, при условии, что он вообще тут появится.

– Мне все равно придется связаться с его прежними дружками, и мы в любом случае рискуем. Вдруг кто-нибудь из них передаст Джаффе, что им интересуются, и спугнут его.

– А ты думаешь, его дружки согласятся с нами сотрудничать?

– Не знаю. Но насколько я понимаю, он тогда многих здесь обобрал дочиста. И наверняка среди них есть такие, кто очень хотел бы увидеть его в тюрьме.

– Пожалуй, – проговорил Мак.

– Ну ладно, в понедельник все обсудим, а пока не злись и не переживай.

Мак слабо усмехнулся:

– Будем надеяться, что Гордон Титус ничего не прознает.

– По-моему, ты говорил, что берешь его на себя.

– Я себе рисовал в мечтах арест. И твое открытое торжество.

– Не отказывайся пока от этой мысли. Возможно, так все и будет.

* * *

Следующие два дня я провела в постели, и благодаря моему недугу нежданный отпуск плавно перешел в ленивые, ничем не занятые выходные. Я люблю одиночество, которое приносит с собой болезнь, люблю насладиться горячим чаем с медом, люблю консервированный томатный суп и запеченные в гриле клейкие бутерброды с сыром. На тумбочке возле постели я поставила коробку «клинекса», а рядом с кроватью – корзину для бумаг, и та быстро наполнилась до краев взбитой пеной использованных бумажных салфеток. Одно из немногих воспоминаний, какие я вынесла из детства, почему-то связано с тем, как мама в подобных случаях натирала мне мазью грудь, накрывала ее квадратом розовой фланели с вышитыми на нем кустами роз и булавками прикалывала этот квадрат к пижаме. Жар, исходивший от моего тела, словно окутывал носовые проходы облаками густого горячего пара, а мазь вызывала одновременно ощущение обжигающего зноя и жгучего мороза, чем-то напоминая вкус, который остается от ментола.

Все тело у меня ныло и не желало ничего делать, и на протяжении дня я то проваливалась в сон, то выходила из него в состояние полудремы. После обеда – и в субботу, и в воскресенье я, шатаясь, спускалась по винтовой лестнице, волоча за собой плед, будто шлейф подвенечного платья. Сворачивалась клубком на диване, который мог служить и кроватью, включала телевизор и смотрела повторы бездумных сериалов вроде "Добби Джиллис" или "Я люблю Люси". Перед тем, как отправляться спать, я заходила в ванную и наполняла пластмассовый стакан отвратительным темно-зеленым сиропом, который, однако, обеспечивал мне спокойную ночь и хороший сон. Ни разу в жизни я не смогла мужественно выпить "найквилл" так, чтобы меня потом всю не передернуло. И все же я прекрасно понимаю, что у меня в наличии все характерные признаки человека, страдающего болезненным пристрастием к таблеткам, микстурам и прочим лекарствам, которые можно просто купить в аптеке.

В понедельник я проснулась ровно в шесть утра, за несколько мгновений до того, как зазвонил будильник. Открыв глаза, полежала немного в своем свитом из скомканных простыней гнездышке, глядя через плексигласовый купол над кроватью в небо и пытаясь представить, как сложится начинающийся день. Надо мной плыли густые ярко-белые облака, слой которых, наверное, был не меньше мили толщиной. В аэропорту местные рейсы в Сан-Франциско, Сан-Хосе и Лос-Анджелес, конечно, задержаны. Все замерло в ожидании, когда же рассеется туман.

Июль в Санта-Терезе – период очень неустойчивой погоды. Каждый летний рассвет городок обычно встречает под плотным облаком тумана, наползающего с побережья. Иногда к обеду этот туман рассеивается. Но чаще всего небо так и остается плотно затянутым, и весь день проходит в густом полумраке, очень похожем на тот, который бывает, когда собираются штормовые облака. Тогда местные жители начинают жаловаться на погоду, а "Санта-Тереза диспатч", печатая сводку погоды на завтра, делает это в тоне упрека, как будто бы подобное не происходит каждое лето. Туристы, приезжающие сюда в погоне за калифорнийским солнцем, о котором они столько слышали, располагаются с утра на пляже со своими зонтиками, тентами, ластами, транзисторами и прочими принадлежностями и терпеливо ждут, когда в монотонно-серой пелене появится хотя бы один просвет. Я каждый день наблюдаю их малышей, сидящих со своими игрушечными ведрышками и лопатками в полосе прибоя. Даже отсюда, с такого расстояния, мне кажется, что я вижу их гусиную кожу, посиневшие губы, слышу, как они начинают стучать зубами, когда ледяная вода обдает их голые ножки. В этом году погода пока была очень странная, резко менявшаяся буквально каждый день.

Я скатилась с постели, натянула тренировочный костюм, почистила зубы и начесалась, стараясь не смотреть в зеркало на свое помятое со сна лицо. Меня переполняла решимость совершить обычную утреннюю пробежку, но тело мое придерживалось иного мнения, и через полмили приступ кашля вынудил меня начать издавать звуки, сильно смахивающие на брачный рев какого-нибудь дикого зверя. Отказавшись от намерения пробежать привычные три мили, я ограничилась прогулкой быстрым шагом. Простуда к этому времени уже прочно обосновалась у меня в груди, а голос стал удивительно хриплым, очень похожим на тот, каким говорят по УКВ диск-жокеи. Домой я вернулась вся продрогшая, но заметно взбодрившаяся.

Я приняла горячий душ, чтобы от пара стало легче дышать, и вышла из ванной, чувствуя себя несколько лучше. Я сменила на постели простыни, вытряхнула из корзины мусор, позавтракала фруктами и йогуртом, прихватила папку с газетными вырезками и отправилась на работу. Отыскав свободное место для парковки, я прошла оставшиеся полтора квартала пешком и попыталась взлететь по лестнице. Обычно я поднимаюсь через две ступеньки, но на этот раз мне пришлось останавливаться на каждом этаже, чтобы перевести дыхание. Обратная сторона любых спортивных занятий заключается в том, что нужны годы для выработки у себя хорошей физической формы; а вот пропадает она очень быстро, почти в одно мгновение. Не поделав свои обычные упражнения всего три дня, я как будто одряхлела и теперь отдувалась и пыхтела, вроде начинающего любителя. Нехватка дыхания вызвала новый приступ кашля. Я вошла в холл конторы через боковую дверь и приостановилась, чтобы высморкаться.

Проходя мимо стола Иды Рут, я задержалась поболтать. Когда я только познакомилась с секретаршей Лонни, ее двойное имя показалось мне тяжеловесным. Я попыталась сократить его просто до Иды, но обнаружила, что ей одно имя не идет. Ида Рут – женщина лет тридцати пяти, крепкая и здоровая, как будто созданная для жизни и работы на свежем воздухе. При взгляде на нее может возникнуть мысль, что ей должно быть не по силам высидеть целый день за пишущей машинкой. Волосы у нее светлые, почти белые, и зачесаны всегда так, словно их отбрасывает назад сильным ветром. Лицо смуглое и обветренное, ресницы белые, глаза синие, как океан. Одевается она консервативно: в прямые, средней длины юбки, свободного покроя жакеты немарких тонов, скучные блузки с длинными рукавами и глухим воротником, всегда застегнутые сверху донизу. Внешне Ида Рут похожа на человека, который любым другим занятиям предпочтет плавание на каяке или лазание по скалам в каком-нибудь национальном парке. Насколько я наслышана, в свое свободное время она именно этим и занимается: взваливает на плечи рюкзак и отправляется пешком по нашим местным горам, делая в день по пятнадцать миль. Ее не останавливают клещи, ядовитые змеи и комары, болота, чащобы, крутые подъемы, острые скалы и прочие радости живой природы, которых лично я стараюсь всеми силами избегать.

Увидев меня, она широко улыбнулась.

– Уже вернулась? Как Мексика? Ты, я вижу, стала какой-то оранжевой.

Я как раз продувала нос, щеки у меня покрылись легким румянцем, вызванным пешим подъемом на третий этаж.

– Все великолепно. Но простудилась в самолете на обратном пути. Два последних дня провела в постели, наглоталась пилюль. А загар у меня не настоящий, от крема, – ответила я.

Она открыла верхний ящик стола и достала оттуда коробочку из-под мятных леденцов, наполненную большими белыми таблетками.

– Витамин С. Бери побольше. Помогает.

Я послушно взяла таблетку и повертела ее перед глазами. Таблетка была просто гигантская. Я вдруг представила, что если она застрянет в горле, то наверняка потребуется хирургическое вмешательство.

– Не стесняйся, бери еще. А если горло болит, то попробуй таблетки с цинком. Как тебе понравился Вьенто-Негро? Развалины видела?

Я взяла еще пару таблеток витамина С.

– В общем неплохо. Только малость ветрено. Какие развалины?

– Ты что, смеешься?! Это же знаменитые развалины. Там произошло страшнейшее извержение вулкана... когда же это было... в 1902 году? Что-то в этом роде. И за считанные часы весь город оказался погребенным под слоем пепла.

– Пепел я видела, – с готовностью подтвердила я. На столе у Иды Рут зазвонил телефон, и она взяла трубку, а я потопала дальше через холл, задержавшись около автомата для охлаждения воды, чтобы наполнить бумажный стаканчик. Я проглотила таблетку витамина, послав ей вслед на всякий случай еще и антигистамин. Глотайте химию, и ваша жизнь будет прекрасна. Я дошла до двери своего кабинета и, оказавшись внутри, открыла одно из окон: за неделю моего отсутствия воздух в комнате застоялся. На столе лежала горка свежей почты: несколько чеков, по которым мне причитались небольшие суммы, а остальное просто мусор. Я проверила автоответчик – на нем было шесть сообщений – и потратила следующие полчаса на приведение жизни в порядок. Завела досье на Венделла Джаффе, вставила туда вырезанные из газет статьи о побеге и новом задержании его сына.

Ровно в девять часов я набрала номер отдела полиции Санта-Терезы и попросила к телефону сержанта Робба. Сердце у меня при этом учащенно забилось, что оказалось для меня неожиданностью. По моим подсчетам, я не видела Иону уже около года. Не знаю, можно ли было когда-нибудь наши с ним отношения называть "романом". Когда я с ним впервые познакомилась, они с Камиллой, его женой, жили отдельно. Камилла только недавно ушла от него, забрав с собой обеих дочерей и оставив Ионе морозильник, до отказа набитый заготовленной впрок едой, которую она уложила на пластиковые подносы, оставшиеся от "телевизионных обедов". В каждой упаковке – а их было около трехсот – лежало аккуратно завернутое в фольгу какое-нибудь блюдо и гарнир из двух видов овощей. На каждой упаковке сверху была прикреплена записка с инструкцией одного и того же содержания: "Разогревать в СВЧ-печи в течение 30 минут. Удалить фольгу и есть". Как будто бы он стал есть, не снимая фольги. Ионе это совсем не казалось странным, что должно было бы насторожить меня с самого начала. Теоретически он был свободным человеком. На самом же деле жена продолжала держать его на коротком поводке. Время от времени она возвращалась и настаивала на том, чтобы они вместе сходили проконсультироваться к психологу или специалисту по семейным отношениям. При этом всякий раз она отыскивала нового специалиста, обеспечивая тем самым невозможность какого-либо прогресса в их взаимоотношениях. Если они начинали улучшаться, Камилла тут же снова уходила от мужа. В конце концов мне все это надоело, и я, решила, что пора выходить из игры. Ни он, ни она этого, по-моему, даже не заметили. Они были вместе с тринадцатилетнего возраста, с седьмого класса. Теперь мне кажется, что я еще доживу до того времени, когда местные газеты напишут о годовщине их свадьбы, на которую, по правилам этикета, принято преподносить подарки из вторичного алюминия.

Так значит, Иона до сих пор работает в отделе по розыску пропавших. Ответил он быстро, в обычной для него деловой полицейской манере:

– Лейтенант Робб.

– Ого, "лейтенант"! Тебя повысили? Поздравляю. Говорит голос из прошлого. Это Кинси Милхоун, – представилась я.

В трубке установилась настороженная тишина, доставившая мне удовольствие: Иона явно вспоминал, кто это такая. Я вдруг очень ясно представила себе, как он там сидит, откинувшись на спинку кресла.

– А-а, здравствуй, привет! Ты как?

– Отлично. А ты?

– Неплохо. Ты что, простудилась? Я тебя совсем не узнал. Говоришь так, будто у тебя нос заложен.

Мы обменялись положенными приветствиями, главными новостями, все это не заняло много времени. Я сказала ему, что ушла из "Калифорния фиделити". Он мне сообщил, что Камилла опять к нему вернулась. У меня возникло ощущение, какое бывает, когда пропустишь пятнадцать серий любимой "мыльной оперы" по телевизору. Включаешься снова, несколько недель или даже месяцев спустя, и тут понимаешь, что на самом-то деле ничего не пропустил.

Слова Ионы были похожи на титры, пересказывающие содержание предыдущих серии.

– Да, а в прошлом месяце Камилла пошла работать. В суд, делопроизводителем. Мне кажется, она сейчас чувствует себя счастливее. У нее появились свои деньги, она со всеми ладит. И работа кажется ей интересной. И знаешь что? По-моему, работа помогает ей лучше понять, чем я занимаюсь, а это хорошо для нас обоих.

– Ну что ж, чудесно. Значит, у вас все в порядке, – сказала я. По-видимому, он обратил внимание, что я не стала выспрашивать у него дополнительные подробности. Я чувствовала, что разговор повисает в воздухе, словно самолет, готовый сорваться в штопор. Не очень-то приятно вдруг осознать, что тебе нечего сказать человеку, который когда-то занимал столь значимое место в твоей постели. – Ты, наверное, гадаешь, с чего это я вдруг позвонила? – спросила я.

– Вообще-то да, – рассмеялся Иона. – То есть я хочу сказать, что, конечно, рад тебя слышать, но уже понял, что у тебя есть какое-то дело.

– Помнишь Венделла Джаффе? Того, который пропал со своей яхты...

– А-а, да! Да, конечно.

– Его видели в Мексике. Не исключено, что сейчас он где-то на пути в Калифорнию.

– Ты шутишь!

– Нет, нисколько. – Я изложила ему сокращенный вариант отчета о своих встречах с Венделлом, опустив тот факт, что я залезала к Джаффе в номер. Разговаривая с полицейскими, я не всегда выкладываю им по собственной инициативе все, что знаю. Я могу быть законопослушной гражданкой, когда это отвечает моим собственным целям, но сейчас был явно не тот случай. К тому же, в душе я была крайне раздосадована тем, что сорвала контакт. Если бы я все сделала правильно, Венделл никогда бы даже не заподозрил, что кто-то сидит у него на хвосте. – Как ты думаешь, с кем бы мне переговорить? – спросила я". – Наверное, стоит кого-то уведомить обо всем этом, лучше всего того, кто вел это дело раньше.

– Им занимался лейтенант Браун, но он теперь у нас не работает. В прошлом году ушел на пенсию. Может быть, тебе стоило бы поговорить с лейтенантом Уайтсайдом из отдела по расследованию крупных мошенничеств. Могу переключить тебя на него, если хочешь. Этот Джаффе – настоящий подонок. Мой сосед потерял из-за него десять кусков, и это еще мелочь по сравнению с тем, чего лишилось большинство других.

– Да, я знаю. А пострадавшие обращались за какой-нибудь помощью?

– Им удалось посадить в тюрьму партнера Джаффе. Когда обман выплыл наружу, каждый из инвесторов подал иск в суд. Поскольку вручить Джаффе повестку не было никакой возможности, они в конце концов опубликовали этот официальный документ и суть иска, и добились рассмотрения дела в его отсутствие. Разумеется, суд вынес решение в пользу вкладчиков, но получить с Джаффе они ничего не смогли. Прежде чем исчезнуть, он снял со всех счетов все, что у него было.

– Я слышала. Какой поганец!

– Совершенно верно, вот именно что поганец. Плюс к тому, он заложил и перезаложил всю свою недвижимость, так что и дом его не стоил и цента. Есть люди, я нескольких таких знаю, которые до сих пор уверены, что Джаффе где-то скрывается. И если он только когда-нибудь тут объявится, эти люди приведут решение суда в исполнение мгновенно, минуты не пройдет. Сцапают его за задницу, доставят в суд и сдерут с него все, что у него найдется. И уже после этого Джаффе арестуют. А с чего ты взяла, что у него хватит ума вернуться?

– Если верить газетам, его сын попал в крупную неприятность. Слышал о тон четверке, что сбежала из Коннота? Один из них был Брайан Джаффе.

– Черт, а ведь верно! Я как-то об этом не подумал. Я знаю Дану еще со средней школы.

– Это его жена? – спросила я.

– Совершенно верно. Ее девичья фамилия Анненберг. Вышла замуж сразу же после окончания школы.

– Ты не можешь мне дать ее адрес?

– По-моему, его отыскать нетрудно. Должен быть в телефонном справочнике. Когда я в последний раз о ней слышал, она жила где-то в П/О.

П/О в наших краях называют два примыкающих друг к другу городка – Пердидо и Олвидадо, – и расположенных вдоль шоссе сто один в тридцати милях к югу отсюда. Городки абсолютно похожи друг на друга, только в одном по обеим сторонам шоссе высажены кустарники, а в другом предпочли этого не делать. Обычно их так и называют П/О, мысленно вставляя между двумя буквами черту. Я лихорадочно записываю на листке блокнота то, что говорил мне Иона.

Его тон вдруг изменился.

– А я скучал без тебя.

Я проигнорировала эти слова и быстренько придумала причину прекратить разговор, пока он не перешел на личные темы:

– Слушай, я тороплюсь. Ко мне через десять минут должен прийти клиент, а я хотела бы до этого успеть поговорить с лейтенантом Уайтсайдом. Можешь перевести разговор на его номер?

– Конечно, – ответил Иона. Я услышала, как он застучал по рычажку телефона.

Когда оператор ответил, Иона попросил переключить разговор на следственный отдел. Лейтенант Уайтсайд отсутствовал, но должен был вскоре вернуться. Я оставила свои координаты и попросила, чтобы он мне перезвонил.

6

В обед, сознавая, что совершаю мерзкий поступок, я дошла до расположенного на ближайшем углу небольшого универсама и купила себе сандвич с салатом из тунца, пакет картофельных чипсов и бутылку диетической «пепси». Я решила, что сейчас не время проявлять одержимость в отношении здоровой пиши. Вернувшись назад в контору, пообедала за своим рабочим столом. На десерт я пососала вишневые таблетки от кашля.

Наконец в четырнадцать тридцать пять позвонил лейтенант Уайтсайд, извинившись, что делает это с таким опозданием.

– Лейтенант Робб сказал мне, что вам вроде бы удалось узнать кое-что новое о нашем старом знакомом, Венделле Джаффе. Что именно?

Во второй раз за этот день я изложила сокращенный вариант отчета о проведенных мной изысканиях. Судя по тому, что на протяжении всего рассказа на том конце провода стояла полная тишина, лейтенант Уайтсайд, видимо, записывал за мной.

– Вы случайно не знаете, пользуется ли он вымышленным именем? – спросил лейтенант.

– Если вы не будете допытываться, как я сумела это сделать, то могу признаться, что краешком, лишь самым краешком глаза ухитрилась заглянуть в его паспорт. Он выписан на имя Дина Де-Витт Хаффа. Его сопровождает женщина, которую зовут Рената Хафф. По всей вероятности, она его гражданская жена.

– Почему гражданская?

– Насколько я знаю, он не разведен. Пару месяцев назад первая жена по суду добилась признания его умершим. Погодите-ка, а может покойник жениться вторично? Я как-то об этом не подумала. Так что не исключено, что он вовсе и не двоеженец. Так или иначе, но паспорта, которые я видела, выданы в Лос-Анджелесе. Сам Джаффе вполне может сейчас быть уже где-то здесь. Можно как-нибудь проверить эти имена через паспортный стол?

– Неплохая мысль, – осторожно заметил лейтенант Уайтсайд. – Вы бы не могли продиктовать его фамилию по буквам? Как она звучит – Хью?

– Х-а-ф-ф.

– Записал, – ответил он. – Я, пожалуй, свяжусь с Лос-Анджелесом и проверю, что у них есть в картотеке паспортного стола. Можно предупредить таможенников в Лос-Анджелесе и Сан-Диего, чтобы они были начеку на случай, если он попытается попасть в страну через один из этих аэропортов. А заодно уж тогда и Сан-Франциско.

– Номера паспортов вам нужны?

– Давайте на всякий случай, хотя я думаю, что паспорта поддельные. Если Джаффе на самом деле ухитрился смыться – а похоже на то, – у него может быть полдюжины удостоверений личности на разные имена. Он ведь уже давно скрывается, и у него было время, чтобы заготовить не один комплект документов на случай, если что-то пойдет не так. Я бы на его месте именно так и поступил.

– Резонно, – заметила я. – Мне все-таки кажется, что если Венделл и попытается войти с кем-то в контакт, так это со своим прежним партнером, Карлом Эккертом.

– Думаю, это в принципе возможно, но не уверен, что его ждет там теплый прием. Раньше они были довольно близки, но после того как Венделл решил удариться в бега, именно на Эккерта повесили всех собак.

– Я слышала, он отсидел.

– Совершенно верно, мадам. Его признали виновным в мошенничестве и воровстве в особо крупных размерах и осудили по полдюжине пунктов обвинения. Потом на него набросились инвесторы, приписали ему надувательство, нарушение контрактов и все остальное, что только можно – в общем, организовали против него классическую судебную кампанию. Правда, они ничего не добились. Эккерт к этому времени уже заявил о банкротстве, так что взять с него было почти нечего.

– Сколько он просидел?

– Восемнадцать месяцев, однако такого махинатора, как он, это не остановит. Кто-то говорил мне, что его не так давно видели. Не помню сейчас, где именно, но во всяком случае, он – сейчас тут, в городе.

– Посмотрю, не удастся ли мне его припугнуть.

– Это должно быть нетрудно, – заметил Уайтсайд. – А кстати, не могли бы вы заглянуть к нам в полицию и поработать с нашим художником над портретом Джаффе? Его зовут Руперт Валбуса, мы совсем недавно взяли его на работу. Он в этом деле настоящий волшебник.

– Конечно, могла бы, – ответила я. Мысленно уже представляя себе, какой эффект вызовут портреты двойника Венделла, расклеенные по всему городу. – Но "Калифорния фиделити" не хотела бы его спугнуть.

– Я понимаю, и поверьте, мы бы тоже этого не хотели. Я знаю массу людей, заинтересованных в том, чтобы этого человека задержали, – возразил Уайтсайд. – У вас нет его недавних фотографий?

– Только несколько черно-белых, которые дал мне Мак Вурис, правда, это снимки шести-семилетней давности. А у вас? Неужели же нет ни одного полицейского фото?

– Нет. Есть только снимок, который мы распечатали, когда Джаффе исчез. Можно будет взять его за основу и подкорректировать с учетом возраста. Вы не заметили, не сделал ли он пластическую операцию?

– На мой взгляд, немного надставил подбородок и щеки, и может быть, выправил нос. Если судить по тем снимкам, какие мне дали, то раньше нос у него вроде бы был в переносице пошире. И волосы у него сейчас белые, как снег, еще он немного пополнел. Если не считать всего этого, то внешне очень похож. Я бы его ни с кем не спутала.

– Вот что я вам скажу. Я дам вам номер Руперта, и вы с ним сами договоритесь, как вам обоим будет удобнее. Он не постоянный работник, мы его вызываем только когда есть необходимость. Как только портрет будет готов, выпустим его в качестве ориентировки для полицейских. Тогда я свяжусь с шерифом округа Пердидо, а пока предупрежу только местные отделения ФБР. Возможно, они выпустят собственные ориентировки.

– Насколько я понимаю, ордер на его арест продолжает действовать?

– Да, мадам. Я проверил, прежде чем звонить вам. И ФБР его тоже разыскивает. Будем надеяться, что нам повезет первым.

Он дал мне телефон Руперта Валбусы, потом добавил:

– Чем скорее мы сделаем этот портрет, тем лучше.

– Поняла. Спасибо.

Я набрала номер Руперта, но наткнулась на автоответчик. Оставила свое имя, домашний телефон и кратко изложила суть предстоящего дела. Предложила, если ему это удобно, встретиться прямо с утра, и попросила перезвонить мне. Потом вытащила телефонный справочник и принялась перелистывать белые страницы, отыскивая фамилию Эккерт. Таких оказалось одиннадцать, а также еще два близких варианта – Экхардт и Экхарт, – которые вызвали у меня сомнения. Я позвонила по всем тринадцати номерам, но откопать среди них "Карла" не смогла.

Тогда я позвонила в справочную службу Пердидо/Олвидадо. У них значилась только Фрэнсис Эккерт. Когда я сказала, что разыскиваю Карла, тон ее сразу же стал вежливо-осторожным.

– Тут такого нет, – ответила она.

Я почувствовала, что уши у меня выпрямляются, как у собаки, уловившей сигнал, еще не слышный человеку. Эта женщина ведь не сказала мне, что не знает такого человека.

– А вы ему случайно не родственница?

Немного помолчав, женщина ответила:

– Карл Эккерт – мой бывший муж. А можно мне узнать, зачем он вам понадобился?

– Разумеется. Меня зовут Кинси Милхоун. Я частный детектив из Санта-Терезы, и разыскиваю старых друзей Венделла Джаффе.

– Венделла? – переспросила она. – Я полагала, он мертв.

– Похоже, что нет. Я как раз и отыскиваю сейчас его прежних друзей и знакомых с тем, чтобы выяснить, не пытался ли он установить контакты. А Карл в городе?

– Он в Санта-Терезе, живет там на яхте.

– Вот как, – проговорила я. – Так вы с ним в разводе?

– Вот именно. Я развелась с ним четыре года назад, когда Карл начал отбывать срок. Не имела никакого желания быть женой заключенного.

– Я вас понимаю.

– А мне безразлично, понимают меня или нет. Я бы все равно так поступила. Какой же он оказался дрянью! А как гладко говорил! Если найдете его, передайте ему мои слова. Между нами все кончено.

– У вас случайно нет его рабочего телефона?

– Конечно, есть. Я даю его всем, особенно кредиторам Карла. Мне это доставляет огромное удовольствие. Только ловите его днем, – посоветовала Фрэнсис и пустилась в объяснения. – На яхте телефона нет, но после шести вечера можете его там застать. А вообще-то он, как правило, ужинает в яхт-клубе, потом просто сидит там до полуночи.

– Как он выглядит?

– Ну, его там все знают. Любой покажет. Просто спросите его по имени, когда придете. Не ошибетесь.

– На всякий случай, если его не будет в клубе, как называется яхта и на какой она стоянке?

Женщина назвала мне номера причала и стоянки.

– А яхта называется "Капитан Стэнли Лорд". Раньше она принадлежала Венделлу, – добавила она.

– Вот как? А каким образом она досталась Карлу?

– Это пусть он сам вам расскажет, – ответила бывшая жена и повесила трубку.

Я закончила еще несколько мелких дел, а потом решила что на сегодня хватит. Во-первых, я чувствовала себя разбитой, и кроме того, антигистамин, который я выпила утром, вызывал легкое головокружение. Поскольку делать все равно было особенно нечего, я решила, что могу с успехом отправляться домой. Сначала прошла пешком два квартала до своей машины, потом доехала до Стейт-стрит и свернула влево. Квартира, в которой я живу, спряталась на теневой стороне улицы, всего в одном квартале от пляжа. Я отыскала место для парковки поближе к дому, заперла свой "фольксваген" и вошла в калитку.

Строение, в котором я сейчас обитаю, было когда-то гаражом на одну машину, потом его превратили в студию, надстроив второй спальный этаж и оборудовав винтовой лестницей. В моем распоряжении кухня, выполненная в стиле судового камбуза, гостиная, в которой иногда ночует засидевшийся у меня гость, две ванных комнаты – одна внизу, другая наверху, и все это вместе образует удивительное удобное жилище. Два года назад в гараже произошел случайный взрыв, после чего владелец переделал его в "морском стиле". В доме масса предметов из меди, латуни и тикового дерева, окна сделаны в виде иллюминаторов, много встроенных шкафов. Квартира напоминает игровую комнату для взрослых, и мне это нравится, потому что в душе я ребенок.

Повернув за угол, я увидела, что задняя дверь дома Генри открыта. Пройдя через выложенный каменными плитами внутренний дворик, соединяющий мою квартиру-студию с основным домом, я постучала в экранную дверь и заглянула в кухню, в которой вроде бы никого не было. – Генри? Ты дома?

Должно быть, он был в том настроении, которое побуждает его к занятиям кулинарией. Я чувствовала аромат поджариваемого лука и чеснока: Генри использует их в качестве основы, кажется, для всего, что он жарит, парит, варит. Запахи были хорошим признаком: значит, он взбодрился и повеселел. За те месяцы, что прошли после приезда его брата Вильяма, Генри совсем перестал готовить, и в немалой степени по причине того, что Вильям оказался очень привередлив в еде, и угодить ему было невозможно. В крайне самоуничижительной манере, какую только можно себе представить, он мог, например, заявить, что в блюде чуть больше соли, чем он может себе позволить при его повышенном давлении, или что после удаления желчного пузыря ему не разрешают употреблять ни капельки жира. При его весьма неуравновешенном кишечнике и отличающемся буйным нравом желудке, не мог он и есть ничего слишком кислого и острого. А кроме того, он страдал аллергиями, острой реакцией на лактозу, больным сердцем, открытой грыжей, мочекаменной болезнью и периодическими недержаниями. В результате Генри перешел исключительно на сандвичи, которые он сооружал себе сам, предоставив Вильяму кормиться самостоятельно.

Вильям стал ходить в расположенную неподалеку таверну, которой на протяжении многих лет владела и заправляла его драгоценнейшая Рози. Та, на словах сочувствуя болячкам и недугам Вильяма, заставляла его тем не менее питаться в соответствии с ее собственными гастрономическими вкусами. К примеру, она убеждена, что стаканчик шерри способен излечить от любой из известных болезней. Одному Богу ведомо, как повлияла на пищеварительную систему Вильяма ее острая венгерская кухня.

– Генри?

– Хо-хо, – донесся из спальни его голос.

Я услышала приближающиеся шаги, а потом появился и он сам. При виде меня лицо его расплылось в улыбке.

– А-а, Кинси, это ты. Приехала. Заходи. Я сейчас вернусь. – С этими словами он снова исчез.

Я вошла в кухню. Там стояла извлеченная из шкафа большая суповая кастрюля. На сушилке лежал пучок сельдерея, на рабочем столе красовались две больших банки томатной пасты, пакет с замороженной кукурузой и еще один с черной фасолью.

– Готовлю овощной суп, – прокричал откуда-то Генри. – Присоединяйся ужинать, если хочешь.

– Я "за", – тоже прокричала я, чтобы он услышал меня в соседней комнате, – но должна предупредить: ты рискуешь заразиться. Я привезла жуткую простуду. А что ты там делаешь?

Генри снова появился в кухне, неся в руках целую стопку полотенец.

– Раскладываю после стирки, – ответил он и, отложив одно полотенце, остальные убрал в ящик. Потом выпрямился и, прищурившись, посмотрел на меня. – Что это у тебя на локте?

Я посмотрела на руку. Там на коже образовалось темное пятно, вызванное кремом, имитирующим загар. В результате локоть выглядел так, будто его густо намазали йодом перед тем, как оперировать.

– Это у меня от крема для загара. Ты же знаешь, я терпеть не могу валяться под солнцем. Через неделю все смоется. Во всяком случае, надеюсь. Какие тут у нас новости? Я тебя уже давно не видела в таком прекрасном настроении.

– Присаживайся, присаживайся. Чашечку чая хочешь?

Я уселась в кресло-качалку.

– Вообще-то неплохо бы, – ответила я. – Но я только на минутку. Я приняла лекарство и еле держусь. Хочу сегодня лечь пораньше.

Генри достал консервный нож, вскрыл банки с томатной пастой и вывалил их содержимое в кастрюлю.

– Ни за что не догадаешься, какие у нас новости. Вильям переехал к Рози.

– Совсем переехал?

– Надеюсь. Я наконец-то пришел к выводу: как бы он ни устраивал свою жизнь, это не мое дело. Раньше я полагал, что должен непременно его спасти. Но это было в корне неверно. Пусть даже они не подходят друг другу, ну и что с того? Пусть он сам в этом убедится. И пока он тут путался у меня под ногами, я просто с ума сходил. Это бесконечные разговоры о болезнях, о смерти, о его депрессии, пульсе, диете! О Боже! Пусть он с ней всем этим делится. И пусть они доведут друг друга до ручки.

– По-моему, совершенно верный подход. А когда он переехал?

– В выходные. Я помог ему сложить вещи. Даже перетащил сам несколько коробок. И с тех пор чувствуя себя, как в Раю. – Генри широко улыбнулся и? принялся разбирать сельдерей. Отобрав три стебля, он сполоснул их под раковиной, достал из ящика нож и стал мелко нарезать. – Пожалуй, ступай ложись. Выглядишь совсем измученной. А в шесть часов загляни, накормлю тебя супом.

– Как получится, – ответила я. – Если повезет, буду спать до самого утра.

Я вернулась к себе, взобралась наверх, скинула, туфли и шлепнулась в постель.

Через полчаса зазвонил телефон, и я буквально насилу вытащила себя из вызванного снотворным забытья. Звонил Руперт Валбуса. Он переговорил с лейтенантом Уайтсайдом, и тот сумел внушить ему, что портрет Джаффе необходим как можно быстрее. На предстоявшие пять дней Валбуса должен был уехать из города, но если я сейчас свободна, он пробудет в своей студии еще в течение часа. Внутренне я взвыла, но выбора у меня не было. Я записала адрес. Студия Руперта оказалась недалеко от меня, в торгово-деловом районе рядом с побережьем. Один из бывших складов в нижней части Анаконда-стрит переделали в комплекс студий, которые сдавались в аренду художникам. Я влезла в туфли и, как могла, привела себя в порядок, чтобы не путать своим внешним видом окружающих. Потом взяла ключи, жакет и фотографии Венделла.

С океана дул легкий ветер, воздух был насыщен влагой. Проезжая по бульвару Кабана, я обратила внимание на редкие разрывы в облаках, сквозь которые проглядывало бледно-голубое небо. Возможно, ближе к вечеру на часок покажется солнце. Припарковавшись на узкой, обсаженной деревьями боковой улице, я заперла свой "фольксваген", и направилась к зданию бывшего склада. Свернув за угол, я вошла в дверь, возле которой стояли две внушительного вида металлические скульптуры. Коридоры внутри здания были выкрашены в белый цвет, на стенах висели работы тех художников, которые сейчас снимали тут помещение. Потолок в холле был на высоте третьего этажа, под самой крышей, где сквозь ряды косых окон проникали внутрь широкие потоки света. Студия Валбусы располагалась на третьем этаже. Я поднялась по металлической лестнице, которая начиналась в дальнем конце холла. Звуки моих шагов по металлу глухо отражались от выложенных из шлакобетонных блоков крашеных стен. Добравшись до верхней площадки, услышала приглушенные звуки музыки "кантри". Я постучала в дверь Валбусы, и радио смолкло.

Руперт Валбуса оказался латиноамериканцем, коренастым и мускулистым, с широкими плечами и похожей на бочонок грудью. На вид я бы дала ему лет тридцать пять. Глаза у него были темные, брови густые и кустистые. Пышные черные волосы пострижены так, что лицо его казалось идеально круглым. Мы представились друг другу и обменялись рукопожатиями, потом я прошла за ним вглубь студии. Когда Руперт повернулся спиной, я увидела тонкую косу, спускавшуюся до половины его спины. Одет он был в белую безрукавку, джинсовые шорты-"оборванцы", на ногах – кожаные сандалии на толстой гофрированной подошве. Очертания стройных ног подчеркивались черными шелковистыми волосами.

Студия у него была просторная и прохладная, с бетонными полами и широкими, расставленными по периметру вдоль стен рабочими столами. В воздухе висел запах сырости, а все, что можно, было покрыто мелкой белесой пылью, какая образуется при сушке фарфора. Кругом лежали большие куски мягкой глины, запеленутые в пластик. В мастерской стояли ручной и электрический гончарные круги, две печи для обжига, бесчисленные полки были заставлены обожженными, но еще не глазурованными керамическими вазами. В углу, на одном из рабочих столов я увидела ксерокс, автоответчик и проектор для слайдов. Повсюду громоздились пачки альбомов для эскизов со срезанными углом обложками, банки с карандашами, цветными мелками, кистями для масла и акварели. Посреди студии возвышались три мольберта, на каждом из них стоял написанный маслом абстрактный холст в разной степени готовности.

– Это все ваши работы?

– Тут не все мое. Я взял пару учеников, хотя и не особенно люблю преподавать. Так что здесь кое-что и они натворили. А вы сами чем-нибудь занимаетесь?

– Нет, к сожалению, но очень завидую тем, кто это умеет.

Он подошел к ближайшему столу и взял оттуда плотный конверт с вложенными в него фотографиями.

– Лейтенант Уайтсайд просил передать это вам. А заодно и адрес жены того типа. – Валбуса вручил мне листок бумаги, который я сразу же засунула в карман.

– Спасибо. Очень хорошо. Это сэкономит мне массу времени.

– Это и есть тот пижон, который вас интересует? – Руперт передал мне снимок. Я посмотрела на зернистое, тринадцать на восемнадцать, черно-белое изображение.

– Да, это он. Его зовут Венделл Джаффе. У меня тут есть еще несколько снимков, чтобы вы могли лучше себе его представить.

Я достала подборку, которой пользовалась для опознания, и стала наблюдать, как Руперт принялся тщательно изучать фото, предварительно разложив по какой-то своей, только ему понятной системе.

– Недурно выглядит. И что он сделал?

– Он вместе с партнером занялся операциями с недвижимостью, которые были вполне законными до того момента, пока у них не начались трудности. В конце концов они организовали "пирамиду" и обобрали всех инвесторов: обещали огромную прибыль, а на самом деле расплачивались с прежними вкладчиками деньгами новых. Джаффе, видимо, почувствовал, что финал близок. Во время рыбалки он исчез со своей яхты, и больше о нем никто ничего не слышал. До самого последнего времени. Его партнер отсидел в тюрьме, но сейчас он уже на свободе.

– Я что-то припоминаю. По-моему, пару лет назад в "Диспэтч" была статья об этом Джаффе.

– Возможно. Это одна из тех загадочных историй, что всегда захватывают людское воображение. Предположительно он покончил с собой, но высказывалось и много других версий.

Руперт продолжал рассматривать фотографии. Я следила за тем, как взгляд его внимательно скользил по овалу лица Венделла, по его прическе, как оценивающе остановился на расстоянии между зрачками. Он подносил снимки поближе к глазам, наклонял их так, чтобы на них падало больше света из окна.

– Какого он роста?

– Примерно шесть футов четыре дюйма. Вес – фунтов двести тридцать. Ему уже под шестьдесят, но он в хорошей форме. Видела его в плавках. – Я пошевелила бровями. – Недурен.

Руперт подошел к ксероксу и сделал две копии с фотографии на грубую бежевую бумагу, похожую на ту, что используется для акварелей. Потом пододвинул табуретку к окну.

– Садитесь, – сказал он, кивнув в ту сторону, где стояло еще несколько деревянных некрашеных табуреток.

Я тоже пододвинула одну из них к окну и устроилась рядом с художником, наблюдая, как он подбирает простые карандаши. Отобрав из банки четыре штуки, он достал из ящика стола коробку цветных карандашей и еще одну, с пастельными мелками. На лице у него появилось отсутствующее выражение, вопросы, которые он стал мне задавать, обрели почти ритуальный характер – видимо, это была его манера подготовки к выполнению предстоящей работы. Одну из копий фотографии Руперт приколол к доске, закрепив ее сверху зажимом.

– Начнем с самого начала. Какого цвета у него сейчас волосы?

– Седые. Раньше он был шатеном. Сейчас на висках они реже, чем на фотографии.

Руперт взял белый карандаш и закрасил темные волосы. Венделл сразу же будто постарел на двадцать лет и стал казаться сильно загоревшим.

– Здорово, – сказала я, непроизвольно заулыбавшись. – По-моему, он подправил себе нос. Вот тут, у переносицы, и еще немного по бокам.

Там, где мой палец касался грубой поверхности бумаги, Руперт точными ударами мелка или карандаша, которыми он пользовался с одинаковой уверенностью, добавлял к изображению необходимые линии и оттенки. Нос на листе бумаги сразу же стал узким и аристократическим.

Продолжая работать, Руперт принялся болтать.

– Меня всегда поражает, сколько вариаций можно выжать из одних и тех же частей человеческого лица. Особенно если учесть, что у большинства из нас один и тот же набор стандартных деталей... один нос, один рот, два глаза, два уха. И при этом мы не только все совершенно непохожи друг на друга, но и способны различать друг друга с первого же взгляда. Когда работаешь над подобными портретами, начинаешь по-настоящему понимать, сколько же во всем этом тонкостей. – Уверенные движения карандаша в руке Руперта добавили Венделлу возраст и вес, приводя изображение шести-семилетней давности в соответствие с сегодняшним оригиналом. Руперт приостановился, потом перешел к глазам. – Какой у него разрез глаз? Он тут ничего не менял?

– Мне кажется, нет.

– Веки не нависают? Мешков под глазами нет? По-моему, пять прошедших лет должны были как-то сказаться. Морщин вокруг глаз больше?

– Пожалуй, но не намного. Щеки, вроде, сильно запали. Он сейчас выглядит почти изможденным, – сказала я.

Некоторое время Руперт работал молча.

– Так?

– Очень похоже, – ответила я, внимательно посмотрев на изображение.

Когда Руперт закончил, взгляду моему открылась почти точная копия того человека, которого я видела.

– По-моему, то, что надо. Очень похож, – оценила я.

Руперт опрыскал рисунок закрепляющим составом.

– Сейчас отпечатаю дюжину копий и отправлю их лейтенанту Уайтсайду, – сказал он. – Если хотите, могу и вам дюжину сделать.

– Это было бы чудесно.

7

Я быстренько проглотила вместе с Генри тарелку супа, затем добавила к ней полкофейника кофе. Все это, вместе взятое, помогло мне преодолеть упадок сил и снова включиться на полную катушку. Пора было устанавливать контакт с главными действующими лицами моего расследования. Ровно в девятнадцать ноль ноль я направилась вдоль побережья по направлению к Пердидо/Олвидадо. Темнело, и на улице уже повисли пепельно-серые размытые сумерки, однако до наступления полной темноты оставалось еще не меньше часа. Мгла, которую большими волнами надувало с океана, скрывала почти весь окружающий пейзаж, за исключением лишь наиболее крупных и заметных предметов. Слева от дороги возвышались крутые холмы, склоны которых были изъедены эрозией, а справа тяжело бился о берег Тихий океан. На небе сквозь плотные облака изредка проступал бледный полумесяц. В море, на горизонте поблескивали огнями платформы буровых вышек, напоминающие стоящую на якоре эскадру. Остров Святого Михаила и два других, известных под названиями Розы и Креста, вытянулись в одну линию, словно бусы на незримой нити, вдоль Кросс-Айленд-фолта, одного из тех разломов земной коры, что пронизывают параллельно идущими трещинами всю геологическую зону с востока на запад. Санта-Инес, Норт-Чаннел-слоуп, Питас-Пойнт, Оук-Ридж, Сан-Гайэтано и Сан-Джасинто – все они ответвляются, подобно отросткам, от своего общего «дедушки», Сан-Андреас-фолт, самого большого разлома, пересекающего под углом всю Поперечную вулканическую серру[9]. С воздуха Сан-Андреас-фолт выглядит протянувшимся на многие лгали зловещим горным кряжем: как будто бы здесь под землей прорыл ход какой-то гигантский крот, оставив на поверхности этот след.

Когда-то очень давно, еще задолго до того, как сжатие Земли привело к появлению горных хребтов, котловина Пердидо тянулась на сотню миль в длину, а значительная часть территории нынешней Калифорнии была покрыта безбрежным эоценовым[10] морем. Тогда вообще вся эта местность была залита водой почти до самых границ нынешней Аризоны. Нефть ведь образовалась из морских организмов, отложения которых местами образуют слой толщиной до тринадцати тысяч футов. Иногда, когда я пытаюсь представить себе тот мир, столь невообразимо отличный от нашего, я чувствую, что при возникающей картине у меня даже волосы поднимаются дыбом. Миллионы лет проскакивают, как в ускоренном кинофильме, в котором земля поднимается и опускается, вздымается горами и разверзается трещинами, с грохотом корчится в страшных судорогах.

Я бросила взгляд на линию горизонта. Из тех тридцати двух буровых платформ, что расположились в океане вдоль побережья Калифорнии, двадцать четыре находятся вблизи округов Санта-Тереза и Пердидо, в том числе девять – на расстоянии менее трех миль от берега. Несколько лет назад мне довелось присутствовать на дискуссии относительно того, смогут ли эти старые платформы выдержать семибалльное землетрясение. Тогда специалисты разошлись во мнениях. В одном лагере оказались геологи и представители Комиссии по сейсмобезопасности, подчеркивавшие, что самые старые платформы строились в период 1958 – 1969 годов, до того, как нефтедобывающая промышленность перешла на единые правила проектирования и строительства. Представители нефтяных компаний, которым принадлежали платформы, заверяли нас в нашей полнейшей безопасности. Черт возьми, ну и сбила тогда меня с толку эта дискуссия! Я попыталась представить себе, как платформы рушатся и нефть выливается в будущий океан, который сразу же становится черным. Но потом я подумала о ежедневном засорении пляжей, о сточных водах, что сливаются неочищенными в реки и моря, об озоновой дыре, о вырубаемых подчистую лесах, о свалках ядовитых отходов, о том мусоре и хламе, который плодит вокруг себя жизнерадостное человечество; и все это в дополнение к ежегодным засухам и голоду, обрушиваемым на него природой как нечто само собой разумеющееся. Еще неизвестно, от чего именно мы загнемся раньше. Иногда у меня даже появляется мысль, а не лучше ли было бы взорвать всю планету сразу, целиком, и одним махом покончить со всем этим. Больше всего действует мне на нервы именно неопределенность.

Проехав мимо принадлежащего штату отрезка пляжа, я обогнула мыс и плавно вкатила в Пердидо с западной его стороны. На первом же повороте свернула с автострады и неторопливо направилась через деловую часть города, стараясь сориентироваться. Широкая главная улица была размечена по краям линиями под косым углом, обозначавшими места для стоянок. Пикапы и "дачи на колесах" стояли радиаторами к тротуарам, число их было весьма внушительно. За мной медленно двигалась машина с открытым верхом и включенным на полную мощь радио. Духовой оркестр, грохотавший через бас-динамики, напомнил мне о парадах, которые проходят Четвертого июля[11]. Над окнами каждого второго кафе или магазина висели симпатичные полотняные тенты. Не иначе, как их изготовлением занимается кто-нибудь из родственников мэра, подумала я.

Те дома, в одном из которых жила теперь Дана Джаффе, были построены, наверное, в семидесятые годы, когда Пердидо пережил недолгий период бума в торговле недвижимостью. Сам дом был в полтора этажа, оштукатуренный, пепельно-серого цвета, все деревянные украшения на нем были выкрашены белым. На стоянках перед большинством домов в этом микрорайоне стояло по три-четыре машины, из чего можно было заключить, что хотя каждый из домов предназначался для одной семьи, но фактическое население было больше. Я въехала на дорожку и припарковалась позади "хонды" последней модели.

Сумерки сгущались. Вдоль ведшей к дому тропинки чередовались высаженные гнездами цинии и ноготки. Даже в том слабом свете, отражавшемся от белых деталей дома, я видела, что кусты и трава на газоне были аккуратно подстрижены. Создавалось впечатление, что те кто тут живут, явно прилагали немалые усилия, чтобы их дом как-то выделялся из череды подобных. Вдоль забора были установлены дополнительные подпорки для вьющихся растений. Ветви жимолости, расползшиеся по специально сделанным решеткам, создавали иллюзию хотя бы минимальной изолированности, а кроме того, наполняли воздух необыкновенно приятным ароматом. Я отыскала в сумочке свою визитную карточку и позвонила в дверь. Крыльцо было заставлено картонными коробками, какими пользуются при переездах, все они были закрыты и заклеены. Интересно, куда это она собралась, подумала я.

Прошло какое-то время, прежде чем Дана Джаффе открыла дверь. Плечом она прижимала к уху телефонную трубку, за аппаратом из комнаты тащился шнур не меньше двадцати пяти футов в длину. Дана принадлежала к тому типу женщин, который я всегда воспринимаю как подавляющий: светлые, медового оттенка волосы, четко обрисованные скулы, холодный и пристальный взгляд. У нее был прямой и узкий нос, твердый подбородок, немного неправильный прикус. За приоткрытыми полными губами блестели ослепительно белые зубы. Прижав трубку к груди, чтобы ее собеседник не слышал наш разговор. Дана спросила:

– Да?

Я протянула ей визитку.

– Мне бы хотелось поговорить с вами.

Слегка нахмурившись от удивления, она посмотрела на карточку, потом вернула ее мне и, приложив к губам указательный палец и придав лицу извиняющееся выражение, жестом предложила мне пройти в дом. Я переступила через порог и вошла. Слегка опередив хозяйку дома, я прошла в гостиную. Взгляд мой устремился дальше, туда, откуда тянулся телефонный провод: там находилась столовая, превращенная в помещение для офиса. Судя по всему, Дана занималась брачным консультированием. Повсюду в доме лежали стопки "брачных" журналов. Позади письменного стола висела доска, заполненная фотографиями, образцами приглашений, снимками свадебных букетов, информацией о предлагаемых на время медового месяца путешествиях. Табличка, где значилось полтора или два десятка имен и дат, была, по-видимому, графиком тех предстоявших бракосочетаний, которые должна была успеть подготовить эта маленькая фирма.

На полу в комнате лежал белый с ворсом ковер, кушетка и кресла обиты тканью голубовато-стального цвета, набросанные на них подушки были почти белого, как морская пена, оттенка. Никаких особых украшений или антикварных безделушек, за исключением нескольких семейных фотографий в старинных серебряных рамках, я не заметила. По всей комнате были расставлены ящики с разнообразными домашними растениями, ухоженными и такими большими, что казалось, они должны просто-таки насыщать воздух кислородом. Что было весьма кстати, поскольку в помещении висел ядовитый сигаретный дым. Вообще вся обстановка в комнате производила приятное впечатление: видимо, это были недорогие копии с добротных авторских изделий.

Дана Джаффе, худая, как спичка, была одета в застиранные джинсы и простую белую безрукавку, на ногах – теннисные туфли, без носков. Если я так оденусь, то у меня будет вид, словно я собралась сменить масло в машине. Ей же все это придавало этакую небрежную элегантность. Волосы у нее были собраны на затылке в пучок и подвязаны косынкой. Теперь я разглядела, что между светлыми волосами у нее кое-где пробивалась седина, но Дану это нисколько не портило, наоборот, она держалась так, словно была уверена, что возраст лишь придает ее и без того отточенному лицу дополнительный интерес. Чуть приоткрытый из-за неправильного прикуса рот делал лицо женщины как будто недовольным или немного надутым. И, видимо, по этой причине ее никогда нельзя было назвать в полном смысле слова "красивой". Скорее она подходила под категорию "интересной" или "привлекательной", хотя лично я готова была бы умереть, лишь бы у меня было такое же лицо: сильное, притягивающее, безукоризненно правильное.

Не прерывая разговора по телефону, Дана схватила оставленную на пепельнице сигарету и глубоко затянулась.

– Не думаю, что это будет удачным решением, – продолжала она в трубку. – По-моему, такой стиль не очень подойдет. Вы ведь говорили мне, что кузина Корри несколько полновата... Ну, пусть туша. Я именно это имею в виду. Нельзя надевать баску на тушу... Нужна длинная юбка... Да, да, совершенно верно. Тогда не так будут заметны полные ноги и бедра... Нет, нет, нет. Я не избыточную полноту имею в виду... Да, я понимаю. Может быть, найти что-то со слегка приспущенной талией? И мне кажется, стоило бы поискать платье с каким-нибудь особым вырезом, который бы уводил взгляд вверх. Вы понимаете, что я хочу сказать?.. Гм-гм... Знаете что, я тут полистаю свои книжки и что-нибудь вам предложу. И пусть Корри купит в супермаркете парочку "брачных" журналов. А завтра поговорим... Хорошо... Да, конечно. Я вам перезвоню... Ну что вы, звоните, не стесняйтесь... И вам тоже. – Она положила трубку и немного подтянула на себя шнур, чтобы он лежал посвободнее. Потом затушила сигарету, положила ее в пепельницу, стоявшую на письменном столе, и перешла в гостиную. Изо рта у нее еще продолжал выходить сигаретный дым.

Я продолжала глазеть вокруг. Жилая комната – мне была видна лишь ее небольшая часть – заполнена детскими вещами: манеж, высокий стул, кроватка-качалка, надежно усыпляющая малыша, если только тот не успел перед сном обделаться.

– Вы не поверите, но я уже бабушка, – с оттенком иронии проговорила Дана, перехватив мой взгляд.

Я положила визитку на кофейный столик и заметила, что Дана Джаффе снова с любопытством взглянула на нее. Но прежде, чем она успела меня о чем-либо спросить, я сама задала ей вопрос:

– Вы что, переезжаете? На крыльце столько коробок. Такое впечатление, что вы уже упаковали все вещи.

– Не я. Мой сын с женой. Они купили себе небольшой домик. – Она подалась вперед и взяла визитку. – Простите, но я хотела бы узнать, что именно вас интересует. Если вы пришли по поводу Брайана, вам лучше обратиться к его адвокату. Я не могу обсуждать положение, в котором он оказался.

– Я не по поводу Брайана. Я насчет Венделла.

Взгляд ее сразу стал неподвижным.

– Садитесь, – предложила она, показав мне на ближайшее кресло. Сама же уселась на краешке дивана, пододвинув поближе к себе пепельницу. Закурила новую сигарету, глубоко затянулась, положила перед собой на столик зажигалку и пачку сигарет. Движения ее были быстрыми и энергичными. – Вы что, были с ним знакомы?

– Вовсе нет, – ответила я, опускаясь в хромированное, обитое серой кожей "директорское" кресло, которое громко заскрипело под моим весом. Скрип был такой, как будто я ради шутки издала неприличный звук.

– Знаете, он ведь умер, – произнесла женщина, пустив из обеих ноздрей по струйке дыма. – Его уже много лет как нет. У него возникли трудности, и он покончил с собой.

– Вот именно поэтому я к вам и пришла. На прошлой неделе страховой агент из "Калифорния фиделити", тот самый, который страховал жизнь Венделла...

– Дик... как же его фамилия... Миллс?

– Совершенно верно. Мистер Миллс отдыхал в одном маленьком мексиканском курортном городке и случайно увидел там Венделла, в баре.

– Ну, конечно, как бы не так! – расхохоталась Дана.

– Но это действительно так. – Я почувствовала себя неловко и поерзала в кресле.

Женщина перестала смеяться, но улыбка не сошла с ее лица.

– Не говорите глупостей. Мы ведь с вами не на спиритическом сеансе, верно? Венделл мертв, дорогая моя.

– Насколько я понимаю, Дик Миллс работал с ним довольно долго. Я полагаю, он достаточно хорошо запомнил Венделла, чтобы не ошибиться при случайной встрече. После того, как Миллс его опознал, я начала проводить дальнейшее расследование.

Дана Джаффе все еще улыбалась, но теперь это была уже только улыбка вежливости, не более. Заморгав, она с интересом уставилась на меня.

– И что, Миллс говорил с ним? Простите мне мое недоверие, но для меня это давно уже стало серьезной проблемой. Между ними двумя был какой-нибудь разговор?

Я отрицательно покачала головой.

– Дик торопился в аэропорт, а кроме того, он не хотел, чтобы Венделл его заметил. Но как только он вернулся домой, то позвонил одному из вице-президентов "КФ", а тот обратился ко мне и попросил меня туда слетать. На данный момент мы еще не до конца уверены в том, что это действительно Венделл, но шансы, что это он, весьма велики. И похоже, он не только жив, но и собирается вернуться в наши края.

– Не верю. Здесь какая-то ошибка. – Она произнесла эти слова очень убедительным тоном, но губы у нее непроизвольно растягивались в полуулыбку, а выражение лица свидетельствовало, что она ждет кульминационной точки розыгрыша.

Интересно, сколько раз Дана проигрывала в уме подобную сцену, подумала я. Как к ней придет полицейский или агент ФБР и сообщит ей, что Венделл жив и... или что наконец-то найдено его тело. Наверное, она уже и сама толком позабыла, что ей больше хотелось бы услышать. Я видела, как она мучительно перебирает варианты отношения к подобному известию, и по большей части все они были, как мне показалось, одинаково негативные.

От возбуждения она особенно глубоко затянулась и выдохнула целое облако дыма. Губы ее сложились в некую пародию на безмятежную и веселую улыбку: видимо, Дана решила испробовать какой-то другой подход.

– Рискну высказать одну догадку. Полагаю, что во всем этом замешаны деньги. Нужно немного отступного, верно?

– С чего бы мне заниматься такими делами? – спросила я.

– А тогда чего же вам нужно? К чему вы мне все это рассказали? Меня эта тема абсолютно не интересует.

– Я рассчитывала, что вы дадите мне знать, если Венделл попытается как-то с вами связаться.

– И вы полагаете, что Венделл станет пытаться связываться со мной? Ну, это уж полная чушь. Не говорите глупостей.

– Не знаю, что вам и сказать, миссис Джаффе. Я могу понять ваши чувства...

– Нет, послушайте, ну, о чем вы говорите?! – перебила она. – Человек мертв! Неужели же вы этого не понимаете? Он оказался самым обыкновенным мошенником и жуликом. Чего мне стоило выдержать объяснения со всеми теми, кого он обманул! И тут вдруг появляетесь вы и сообщаете мне, будто Венделл еще жив!

– Мы полагаем, что он инсценировал свою смерть. Возможно, для того, чтобы избежать судебного преследования за обман и кражу в особо крупных размерах. – Я потянулась за своей сумкой. – Если хотите взглянуть, у меня тут есть портрет. Рисовал полицейский художник. Портрет не точный, но очень похож. Я сама видела этого человека. – Я достала из сумочки одну из копий портрета, сняла обертку и протянула лист Дане.

Она уставилась на портрет с такой жадностью, что мне даже стало неловко.

– Это не Венделл. Этот человек совсем на него непохож. – Она швырнула лист на столик. Портрет сорвался с края стола и взмыл вверх, как взлетающий самолет. – Я полагала, что такие портреты делают на компьютерах. Или что, у местных копов на это кишка тонка? – Она снова схватила со стола мою визитку и прочла мое имя. На этот раз рука у нее заметно дрожала. – Послушайте, мисс Милхоун. Я должна вам кое-что объяснить. Из-за Венделла мне пришлось пережить Бог знает что и сколько. И теперь мне абсолютно безразлично, жив он или мертв. Хотите знать, почему?

– Насколько мне известно, вы добились признания его умершим по суду, – осторожно заметила я, видя, что она заводится, разжигая в себе обиду и негодование.

– Совершенно верно. Вы правильно информированы. Очень хорошо, – продолжала Дана. – Я даже получила за него страховку, вот насколько он мертв. Дело кончено и закрыто. Финита, понимаете? Я теперь живу своей собственной жизнью. Вы понимаете, о чем я говорю? И Венделл меня нисколько не интересует, ни с какой стороны. Я занята сейчас совсем другими проблемами, и что касается меня лично, то... – Зазвонил телефон, и она перевела встревоженный взгляд на аппарат. – Ладно, автоответчик сработает.

Ответчик включился, и голос Даны дал стандартный совет оставить свои имя, номер телефона и краткое сообщение. Обе мы непроизвольно повернулись к аппарату в напряженном ожидании слов звонившего. "Начинайте говорить после сигнала", – закончил свои инструкции записанный на пленку голос Даны. Мы сидели и послушно ждали сигнала.

Звонившая – а это оказалась женщина – заговорила тем искусственным голосом, каким человек всегда наговаривает сообщения на автоответчик. "Добрый вечер, Дана. Звонит Мириам Салазар. Юдит Пранцер рекомендовала мне вас как консультанта по брачным церемониям. Анджела, моя дочка, в апреле будущего года выходит замуж, и мне бы хотелось в предварительном порядке посоветоваться с вами на этот счет. Позвоните мне, пожалуйста. Спасибо". Она назвала свой номер и повесила трубку.

Дана провела рукой по волосам, поправляя их и машинально проверяя, хорошо ли сидит косынка.

– Господи, какое-то сумасшедшее лето, – вне всякой связи с предыдущим разговором заметила она. – Каждые выходные по две-три свадьбы, и плюс я еще готовлюсь к ярмарке невест, которая будет в середине лета.

Я молча смотрела на нее: Дана оказалась из того, достаточно многочисленного разряда людей, кто в разгар самого напряженного и эмоционального разговора способен вдруг начать рассуждать на совершенно отвлеченные темы. Я даже растерялась, не зная, что ей ответить. Ничего, подожду, пусть до нее наконец дойдет, что если Венделл объявится живым и здоровым, то страховая компания потребует выплаченные ей деньги назад.

Наверное, мне не стоило об этом даже думать. Потому что Дана, похоже, уловила эту мысль в тот самый миг, как она пришла мне в голову.

– Погодите-ка! Что вы хотите сказать? Я только что получила полмиллиона долларов. Надеюсь, страховая компания не думает, что я собираюсь вернуть эти деньги?

– Ну, это вам придется обсудить с ними. Обычно, если человек оказывается жив, они не выплачивают страховку. На этот счет они довольно капризны.

– Погодите, погодите. Но ведь если Венделл жив – конечно, я в это ни на секунду не верю, – то есть, если выяснится, что он действительно жив, это же ведь не моя вина!

– Но и не их.

– Я столько лет ждала этих денег! Без них я буду просто разорена. Вы даже не представляете себе, какую борьбу я выдержала. Мне пришлось одной, без чьей-либо помощи, поднимать двух мальчишек.

– Пожалуй, вам бы стоило обсудить все со своим адвокатом, – посоветовала я.

– С адвокатом? Чего ради?! Я ничего не совершила. Я настрадалась как не знаю кто из-за этого Венделла, черт бы его побрал, и если вы можете хоть на минуту допустить, что я отдам эти деньги назад, то вы просто ненормальная! Хотите получить их назад, так и требуйте их с него!

– Миссис Джаффе, я ничего не решаю за "Калифорния фиделити". Я только расследую то, что меня попросили, и представляю отчет. У меня нет никакого влияния на их действия...

– Я никого не обманывала! – перебила Дана.

– Никто вас в этом и не обвиняет.

– Пока, – сказала она, приставив ладонь к уху как бы для того, чтобы лучше слышать. – Мне в конце вашей фразы слышится увесистое "пока", разве не так?

– Не знаю, что вам слышится. Я убеждаю вас только в одном: поговорите с компанией сами. Я здесь лишь по одной причине: мне казалось, что вы должны знать о происходящем. Если Венделл попытается с вами связаться...

– О Господи! Да перестаньте вы! Чего бы ради ему со мной связываться?!

– Возможно, он прочитал в мексиканских газетах о том, что натворил Брайан.

Эти слова заставили ее мгновенно замолчать. Она смотрела на меня пустым, преисполненным паники взглядом, каким глядит женщина на приближающийся поезд, когда у нее не заводится заглохший на переезде автомобиль.

– Этого я не хочу обсуждать. – Голос ее стал на несколько тонов ниже. – Извините, но по-моему, все это какое-то сплошное недоразумение. Я бы просила вас уйти. – Она встала, и я тоже поднялась почти одновременно с ней.

– Эй, мама?

Дана вздрогнула.

По лестнице спускался ее старший сын, Майкл. Увидев нас, он остановился.

– Извини, я не знал, что к тебе пришли.

Он был высок, худощав и строен, с большой копной шелковистых волос, давно уже нуждавшихся в стрижке. Узкое лицо с большими темными глазами под длинными ресницами было весьма привлекательным. Одет он был в джинсы, тренировочную майку с изображением герба какого-то несуществующего колледжа, и в высокие кроссовки.

Дана приветливо и широко улыбнулась сыну, силясь не показать, что она чем-то расстроена.

– Мы уже заканчиваем. Что случилось, малыш? Проголодались?

– Решил пойти пройтись. У Джульетты кончились сигареты, а малышу нужны памперсы. Хотел спросить, не нужно ли тебе чего.

– Можешь прихватить молока на завтрак. А то оно заканчивается у нас, – ответила Дана. – Купи обезжиренного и кварту апельсинового сока, если тебе не трудно. Деньги на кухне в столе.

– У меня есть, – ответил он.

– Не трать свои, дорогой. Сейчас я принесу. – Дана направилась в сторону кухни.

Майкл спустился вниз и стянул свой пиджак со столба винтовой лестницы, вокруг которого тот был обернут. Он нерешительно кивнул мне, вероятно, приняв за одну из клиенток матери. Кстати, несмотря на то, что я дважды побывала замужем, у меня ни разу не было официальной свадебной церемонии. Ближе всего к такому торжеству я подобралась, когда училась во втором классе и как-то на карнавал нарядилась невестой в стиле Франкенштейна. У меня были клыки, краска изображала кровь вокруг рта, а тетя разрисовала мне все лицо черными, неровными, грубо зашитыми шрамами. Фата у меня была прикреплена к волосам заколками, большинство из которых я к концу вечера растеряла. Платье по покрою напоминало костюм балерины... нечто вроде пачки из "Лебединого озера", но с юбкой по щиколотку. Тетя украсила его блестками и насажала на нем закорючек из клея, которые обсыпала купленной в мелочной лавке золотой и серебряной краской. Никогда в жизни я не чувствовала себя так изумительно одетой. Помню, как смотрела на себя в тот вечер в зеркало – такую торжественную, в ореоле сияния, и думала, что наверное, у меня уже никогда в жизни не будет такого сказочного платья. По правде говоря, у меня действительно не было ничего столь же великолепного, но до сих пор я тоскую не по платью, а по испытанному тогда состоянию.

Дана вернулась в гостиную и сунула в руку Майклу двадцатидолларовую бумажку. Они обменялись несколькими короткими фразами: Дана давала сыну какие-то дополнительные поручения. Дожидаясь, пока они закончат, я взяла одну из вставленных в серебряные рамки фотографий. Изображенный на ней парень, по-видимому, старшеклассник, выглядел совсем как Венделл, только молодой, похожий на толстого петушка и с плохой стрижкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дословно «Калифорнийская надежность». – Здесь и далее прим. черев.

Вернуться

2

1 фут – 0,3 м

Вернуться

3

1 фунт – 0,45 кг.

Вернуться

4

«Это там черные кошки на деревьях, да? – Да, черные кошки». – (исп.).

Вернуться

5

Тяжелая форма пневмонии.

Вернуться

6

В Соединенных Штатах.

Вернуться

7

Федеральная полиция Мексиканских Соединенных Штатов.

Вернуться

8

Распространенное в США средство от простуды, аналогичное известному у нас «колдрексу».

Вернуться

9

Серра – название группы горных хребтов с зубчатыми гребнями в Испании, Сев. и Юж. Америке, некоторых районов Африки и на Филиппинах.

Вернуться

10

По времени соответствует ср. эпохе палеогенового периода геологической истории Земли.

Вернуться

11

День независимости США.

Вернуться