Тим Паркс
Призрак Мими

Царства мысли, философии и духа разбиваются вдребезги,

когда сталкиваются с тем, чему нет имени, со мной.

Макс Штирнер

«Единственный и его собственность»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Моррис легонько пробежал кончиками пальцев по шелковистому на ощупь бордюру кофейного цвета изразцов от Валентино. Это было, в сущности, единственное место в квартире, где он чувствовал себя счастливым. Особенно хороши были, на его взгляд, подставка из полированного ореха под мыльницу теплого бежевого оттенка и такая же вешалка для белых пушистых полотенец, столь разительно отличавшиеся от грубых, как терка, полотнищ, какими приходилось пользоваться в детстве и юности. Кроме того, в это святилище редко долетали звуки радио, телевизора и пронзительные голоса из соседних квартир большого дома – хитрая уловка современных строителей, своего рода незапланированный отдых. Здесь он мог бриться в душевном покое, любуясь твердой линией своего подбородка, идеальным цветом щек, – точно на полпути между молодостью и зрелостью – аккуратной стрижкой по-прежнему густых волос – над прозрачной голубизною глаз… и мечтать о жизни, в которой все было бы иначе.

Главная ошибка, конечно, – Паола.

Расправив узел галстука под порозовевшим подбородком, он обошел ванну, утопленную в пол подобно маленькому бассейну, и остановился у окна в изящной двойной раме из нежно-желтой сосны. Наслаждаясь простыми движениями, гладкостью стали оконной ручки, свежими запахами смолы и краски, он открыл фрамугу, щелкнув задвижкой. Однако на вороненом металле пылали – о ужас! – следы ржавчины… Надо – непременно заявить об этом строителям. Моррис поскреб вздутия ухоженным ногтем. Вот так: не успеешь налюбоваться роскошью – интерьера, как обнаруживаешь в нем грязь, порок, какую-нибудь издевательскую мелочь, и понимаешь, что нельзя расслабляться ни на минуту. Моррис пригляделся внимательнее. Подрядчик явно приволок эту дрянь от дешевых поставщиков. И ведь верно рассчитал, подлец – разве разглядишь каждый пустяк во время краткого осмотра, до которого милостиво допускают клиента, – прежде чем огорошить его заявлением, что претендентов на квартиру тьма тьмущая, и лучше расплатиться прямо сейчас (притом наличными!). Увы, остается признать: тут его обвели вокруг пальца, и кто – деревенский жлоб, ловчила. Ладно, надо смириться с этим фактом, принять его к сведению. И больше не тешить себя мыслями, будто все хорошо, когда на самом деле все из рук вон плохо.

Потому что с Паолой не может быть ничего хорошего.

Вернув задвижку на место, Моррис отметил тусклую серость зимнего рассвета и задержался взглядом на унылом силуэте «элитного» многоквартирного дома по соседству. Дом возводил тот самый подрядчик. На участке, который, как клялся и божился этот прохиндей всего полгода назад, останется чарующей сельской далью. Содрогаясь от дуновения холодного воздуха, Моррис заставлял себя смотреть, растравляя душу своим маленьким поражением, очередным фиаско попытки постичь итальянскую душу. Завладеть состоянием – еще не все, надо уметь его сберечь. Как, наверное, гордится собой этот тип всякий раз, когда грузовики грохочут по улице, как тешится унижением Морриса!

Как бы там ни было, погода в самый раз для Дня поминовения: изморось и туман. Церемония выбора одежды, что всегда так нравилась ему; семейство в сборе, вереница автомобилей на кладбище, цветы, сладкая боль при виде фото Массимины на фамильном склепе. Моррис любил традиции. Ему импонировало, что обряды обрамляют жизненный путь, задавая определенный ритм. Папочка, само собой, никогда не навещал розовый куст, под которым упокоился прах матери. В следующий раз, как Моррис поедет в Англию, он специально посетит могилу – показать старику, что такое настоящая цивилизация и хорошие манеры.

Закрыв окно, Моррис задержался, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало. Пиджак от Армани, галстук от Версаче, рубашка от Джанфранко Ферре – безукоризненная элегантность. – Но теперь, когда появилась возможность обзавестись всеми этими чудесными вещами, стало понятно, что этого еще не достаточно. Необходимо гораздо больше. Искусство, культура и чувство собственного достоинства; нужно жить среди людей, которые признают эти духовные ценности и пестуют их в своем кругу. Вот потому его брак и обернулся такой нелепой, такой трагической ошибкой. Если вечером останется время, надо заехать к Форбсу…

– Паола! – Моррис вышел в коридор. – Паола, уже половина девятого!

Ответа не последовало. Он заглянул в спальню. Жена – уютно раскинулась под пуховым одеялом. Туго завитые каштановые волосы разметались по розовой подушке. Но не было в ней светлого детского простодушия покойной сестры. Не говоря уже о том, что Массимина в недолгие золотые дни их романтического побега всегда была на ногах с утра пораньше.

Он присел на край кровати и принялся разглядывать женщину, с которой так оплошно соединил свою судьбу. В конце концов, надо же хоть в чем-то находить отдушину. Иначе остается только заделаться еще одним подкаблучником, добытчиком денег для безмозглой бабы, а та пусть вытворяет что хочет. Наконец Паола, не открывая глаз, спросила:

– Как, ты сегодня не на работе, Мо?

Моррис терпеть не мог, когда его так называли.

– Sono i morti. День поминовения.

– Giusto, вот именно. Так чего ты поднялся? Нам же ехать на кладбище только в районе одиннадцати. Залезай в постельку, побалуемся.

– Надо еще расплатиться за цветы для Массимины, – сухо ответил он. – И потом, завтра у тебя последний экзамен.

– Господи, муть какая! Ну иди же сюда, Мо, сделай мне как вчера. Я так соскучилась… – Паола заурчала и изобразила вульгарный жест.

Стараясь подпустить в голос заботливых ноток, Моррис пробормотал:

– Перед экзаменом каждый час идет за день, не пришлось бы тебе завтра пожалеть.

Паола рывком села в постели. Соски, проглянув сквозь тончайший кремовый шелк ночной рубашки, напомнили Моррису шоколадные трюфели, которые двадцать лет назад мать клала ему в рождественский чулок. Груди Паолы были меньше, чем у Массимины, но тверже и, надо признать, изящнее. Состроив недовольную гримасу, она протянула руку за пачкой «Ротманс», щелкнула зажигалкой из полированного серебра. Эта ее привычка, вкупе со страстью к дискотекам, вызывающими панковскими тряпками и придурковатыми, хотя вполне приличными по местным меркам приятелями, находилась, как теперь сознавал Моррис, в жестоком противоречии с теми представлениями о достойной жизни, которые вдохновляли его долгие годы.

Его папаша тоже курил «Ротманс».

– Ну так что?

– А, не пойду на экзамен, и все дела.

Моррис набрал в грудь воздуха, собираясь возмутиться. Как можно губить – будущую карьеру из-за глупого страха перед последним экзаменом?

– Знаешь, Мо, ну на кой мне сдался этот диплом по архитектуре? Соображаешь? – Паола – кокетливо склонила голову к плечу. – Деньги у нас уже есть, факт. Через месяц-другой Mamma, хочешь не хочешь, отправится вслед за Мими к старому ангелу. У тебя будет твоя фирма, и поплывем по волнам.

«Старым ангелом» она называла довольно помпезное изваяние, украшавшее семейный склеп.

Поморщившись от такого цинизма, Моррис счел своим долгом заметить, что деньги деньгами, и они, разумеется, не помешают, но работа архитектора позволит самоутвердиться в этой жизни.

– Ох, Моррис, какой же ты зануда! – Паола зашлась своим хрипловатым, покровительственным смешком.

Моррис подумал, что его раздражает больше всего не сам факт, что жена курит, а манера, в какой она это делает – наглое пижонство, гнусное позерство сопливых стиляжек из фильмов. Не это ли так восхитило его папочку, когда они ездили в Англию? Хотелось верить, что сам он никогда не опустится до того, чтобы терроризировать людей подобным образом.

– Я ведь тебе уже говорила, – продолжала она, – что в школе из кожи лезла и в университет поступила только ради того, чтоб выбраться из нашего провонявшего дома, сбежать подальше от мамы с ее дрянью от моли и полированным хламом. И архитектурный факультет выбрала лишь потому, что в Вероне его нет, и я на четыре дня в неделю укатывала в Падую, где можно оттянуться как следует. А теперь иди наконец сюда, снимай эти дурацкие тряпки и полезай ко мне в норку.

Морриса снова передернуло от пошлости происходящего, хоть за последнее время ему доводилось выслушивать и большую вульгарщину. К примеру, когда они с женой занимались любовью (что до сих пор ему скорее нравилось и порой даже заставляло удивляться, до чего он хорош в этом деле; только после неизменно накатывала тоска, торопливо гнавшая его под душ), – так вот, в такие минуты – Паола изрыгала лавину самых чудовищных непристойностей. Неужели кто-то может получать удовольствие от такой похабщины?

– Но, Паола, любовь моя, – запротестовал было Моррис (ему нравилось слышать, как он произносит эти слова), – мне всегда казалось, что ты так счастлива, так любишь свой дом и семью. Я помню, как пришел к вам в первый раз, – вы тогда с Антонеллой еще жаловались на плохие отметки Мими…

Паола буквально лопалась от смеха.

– Цирк! Бедняжка Мими была никчемной идиоткой. Я всегда знала, что она плохо кончит.

Нет, это невыносимо.

– Так ты не собираешься заниматься делом? – его слова словно вспороли мягкий полумрак супружеской спальни.

Паола фыркнула.

– Даже и не думала, дорогуша. Просто таскалась на экзамены, как все. Сам знаешь, как это бывает. До сих пор не пойму, почему Мими их так боялась.

Моррису удалось взять себя в руки, и он проговорил с неподдельной мягкостью:

– Ну хорошо, тогда давай заведем ребенка. Мне всегда хотелось иметь сына.

Но Паола снова захохотала.

– Nemmeno per sogno, Моррис! Как бы не так! Это еще подождет годочков пять-шесть.

– В таком случае, как ты собираешься дальше жить? Мы, по-моему, об этом так и не поговорили ни разу всерьез…

– Да просто отрываться на всю катушку. – Паола выдохнула колечко дыма и с лукавой усмешкой склонила голову к другому плечу. Ничего похожего на тот образ кроткой скорби, что привлек его на похоронах Мими. – У меня такое ощущение, будто я только сейчас и начинаю жить.

– А мне, значит, останется тянуть лямку на фирме?

– Так ты же этого сам хотел. Чуть не прыгал от радости, когда маму хватил инсульт.

Моррис молча смотрел на нее.

– Ну что, не желаешь воспользоваться приглашением? Тогда я пошла мыться. – Паола встала и, обойдя кровать, дернула мужа за нос. – Твой башка совсем дурна, мало-мало – понимать, – хихикнула она, перейдя на жаргон дикаря южных морей. И удалилась, демонстративно виляя задом в узеньких белых трусиках.

Моррис зажмурил глаза.

* * *

Немногим позже он вышел из ворот изысканного и чересчур дорогого, как опять подумалось, дома. Воздух холодил свежевыбритые щеки. Земля и все предметы под пологом серого тумана были подернуты инеем. Ровный ряд кипарисов застыл и побелел. Лавровые кусты у ограды покрылись крошечными сосульками. Моррис был из породы людей, что привыкли примечать подобные мелочи и радоваться им.

В модном пальто из серой шерсти и лиловом кашемировом кашне, он направлялся в город на небольшом белом «мерседесе». Будь его воля, Моррис выбрал бы жилье в одном из старых кварталов Вероны и не связывался с машинами. Но Паола настояла на том, чтобы обезопаситься от нежданных визитов мамаши, которыми та непрерывно докучала старшей дочери Антонелле и зятю Бобо. И молодожены поселились за городом, как можно дальше от материнского дома. Моррис согласился на это с легким сердцем, все еще пребывая в дурацкой эйфории оттого, что его приняли в семью, пусть и на формальных основаниях.

В последние несколько месяцев, после того, как синьору Тревизан хватил инсульт, стало ясно, что Моррис допустил роковой промах, поселившись так далеко. До сих пор оставалось неизвестным, как после смерти Mamma будут разделены активы компании. Живи они с Паолой чуть ближе, куда проще было бы зарекомендовать себя достойными наследниками, выказывая почтительность и сострадание к мукам матроны. В этом смысле Антонелла и Бобо, конечно, усердствовали больше всех. Моррису следовало предвидеть такой поворот событий и не потакать прихотям жены. Но тогда он упивался своим новым положением семьянина. Легко умничать задним числом… Одному, во всяком случае, Моррис научился за эти месяцы: не спрашивать слишком строго с самого себя.

Не снижая скорости, он взял телефон и набрал номер Форбса.

– Pronto?[1] – откликнулись в трубке.

Тон был до того интеллигентный, что невольно вызывал у собеседника замешательство, а легкий акцент выдавал британское происхождение. Моррис гордился своим умением думать по-итальянски, чувствовать себя итальянцем, наконец, своим стремлением полностью превратиться в итальянца. Тем не менее его неизменно восхищала манера, с какою этот пожилой англичанин демонстрировал свой отказ приспосабливаться к окружению. Форбс подчеркнуто со стороны восторгался Италией и ее искусством – как знаток-чужеземец. Он, казалось, не только не разделял, но попросту не понимал потребность Морриса в защитном камуфляже.

Моррис назвался и извинился на случай, если его звонок поднял почтенного мэтра с постели.

– А, Моррис… Ну, вам я готов простить и худшее. – В – ветеранском голосе тут же пробилась великодушная снисходительность.

– В выходные собираюсь поехать во Флоренцию. Не желаете ли составить компанию? Хочу посмотреть одну картину в галерее Уффици…

– Блестящая мысль.

– …и подумал, что вы могли бы получше понять ее. Не обессудьте, но я не очень-то разбираюсь в шедеврах раннего Ренессанса.

– Никаких проблем, буду только рад.

– А по дороге можно обсудить то дельце, о котором вы вспоминали как-то раз.

– Однако если вы рассчитываете сколотить на этом капитал, – смиренно заметил Форбс, – то, боюсь, я при своих ограниченных средствах…

– Что-нибудь придумаем, – подбросил наживку Моррис. Он никогда не считал нужным стесняться того, что разбогател, женившись на наследнице состояния. И уж во всяком случае не было нужды скрывать это от Форбса. В то же время приятно думать, что деньги заставляют такого человека, как Форбс, уделить ему толику драгоценного времени. Только бы не переоценить свои возможности.

– Так я заеду за вами в субботу с утра, около девяти.

– Э-э… в девять тридцать вас не затруднит, Моррис? Я, видите ли, не из ранних пташек.

– К вашим услугам.

Они распрощались. Но Моррису так нравилась болтать по телефону, на полной скорости несясь вперед – красноречивый символ выстраданного успеха, – что он не стал класть трубку и после гудка. Светловолосый англичанин приятной наружности продолжал говорить в пространство, что случалось с ним в последние дни все чаще.

– Pronto? – вопросил он бестрепетно. – Массимина, ты меня слышишь? По-моему, какие-то неполадки на линии. Ты слышишь меня, cara?[2] Знаешь, ведь сегодня День поминовения.

Он живо представил себе, как Мими почти беззвучно соглашается тихим, полудетским голоском. Si, Morri, si.

На въезде в город туман неожиданно сгустился, облепив машину плотными хлопьями.

– Знаешь, я видел картину, на которой ты как живая. Да-да. Ты, конечно, не поверишь. – Он небрежно держал на отлете элегантную белую трубку, выжимая газ почти при нулевой видимости. Моррис знал цену риска: всякий раз, как удается улизнуть от опасности, – вырываешь у фортуны кусочек удачи. – Я читал одну книгу по истории искусства, и вдруг увидел тебя. Вот именно, на картине Фра Липпи La Vergine incoronata, «Венценосная Дева». Говорю тебе, вылитая ты. Сходство полнейшее. И представляешь, Мими, осознав, что художник написал твой портрет за пятьсот лет до того, как ты родилась, я вдруг решил, что ты, возможно, все еще жива. Быть может, ты как та Дева, что воплощается вновь и вновь, от одной incoronazione к другой…

Господи, что за чушь я несу, подумал Моррис. Он даже не подозревал, что способен на столь безумные выходки. И все же это и был один из тех редких моментов, что согревают душу и убеждают: в нем таится великий артистический талант. Моррис не уставал изумляться себе. Нет, никогда он не постареет и не покроется плесенью. Напротив, ум его становится все изощреннее.

Туман навалился на «мерседес», он точно вытягивал щупальца в попытке схватить машину.

– …ведь на самом деле я тебя вовсе не убивал – ну подумай, разве мог я это сделать, Мими?

Впереди, в каком-то полуметре, вдруг вспыхнуло розовое сияние задних фонарей. Моррис резко затормозил и судорожно переключил скорость. Этого оказалось мало; чтобы избежать столкновения, он круто вывернул руль влево и очутился в непроглядной серой мгле. Тут же на него метнулись фары. Встречный автобус занесло; лишь в самый последний момент Моррис чудом выскользнул из ловушки под яростный хор гудков.

Он поднял трубку, упавшую на сиденье.

– …и я подумал, Мими… я подумал… если бы ты подала мне какой-нибудь знак, если б откликнулась… Чтобы я знал, что ты жива и с тобой все порядке… это очень важно для меня. Любой знак, какой захочешь. Для меня главное понять – это ты, это действительно ты. И ты простила меня…

Моррис нахмурился. Самым ужасным в загробном привете от Мими было то, что Мадонна, ее двойник с ренессансного полотна, была беременна. Беременной была и Мими. И он уничтожил свое собственное дитя, плод их любви и, возможно, будущего спасителя человечества. Эта чудовищная истина временами завладевала его сознанием, тошнотворным комом перекрывала горло, отзывалась слабостью во всем теле. Но та же истина и утешала на свой лад, давая понять, что он отнюдь не изверг, – лишенный сердца. Опыт показывал, что такой порок встречается сплошь и рядом.

– Так ты это сделаешь, Мими? Дашь мне знак? Неважно какой, – лишь бы я понял.

И вновь ему померещился ее шепчущий голос. Si, Morri, si. Тот ласковый голос, которым – Массимина всегда говорила с ним. Уж она-то никогда не грешила дурацким имечком Мо, не зазывала влезть к ней «в норку», а тем более отдрючить до смерти. И вообразить такое невозможно. Секс был для нее чем-то особенным, вроде священного таинства. О, если б ему посчастливилось жениться на Мими, она бы не вела себя как законченная эгоистка и не отказалась родить ему ребенка. Моррис усмехнулся внезапной мысли. Да что ж я за кретин, подумал он. Обрюхатить Паолу против ее воли – вот как надо действовать! Дать ей цель в жизни, пока она окончательно не превратилась в расфуфыренную паразитку. Потом сама спасибо скажет. Разве не в том главная цель брака, как провозгласил чиновник в мэрии?

Из-за этих бессвязных мыслей настроение его неожиданно переменилось. Повинуясь одному из тех внезапных озарений, прислушиваться к которым он учился годами, Моррис свернул направо, на Вальпантену, вместо того, что ехать прямиком в цветочный магазин за венком, заказанным накануне. Скоростное шоссе уходило вверх, к холмам, где у семейства Тревизанов был виноградник.

Он вырвался из лап тумана сразу за деревней Квинто и, ласкаемый солнечным светом, быстро доехал до Греццаны. В неярких лучах зимнего солнца долина с вытянувшимися рядом – мелкими фабриками и вереницей неприметных домишек, многие из которых были отмечены печатью унылого английского вкуса, выглядела подурневшей красавицей. Это была явно не та Италия, к которой рвалась душа Морриса, когда он решил во что бы то ни стало породниться с одним из богатейших семейств Вероны. Этот вопрос ему как-то довелось основательно обсудить с Форбсом: порода вырождалась на глазах. Итальянцы по-прежнему любили красивые вещи и умели их делать, что имело для Морриса решающее значение: иного смысла бытия он и представить себе не мог. Но их уже больше не заботило, что эти труды уродуют древнюю землю; тяга к красоте приобрела сугубо материальный характер, скукожилась, обернувшись тягой к стилю в одежде и обстановке. Многие из нынешних итальянцев и понятия не имеют о собственном историческом наследии и великом искусстве. Какой позор, подумал Моррис – и свернул на гравийный проселок. Дорога, вильнув еще пару раз, наконец вывела его к трем длинным приземистым постройкам из шлакобетона, где созревали, разливались по бутылкам и хранились вина Тревизанов.

Он достал из бардачка пульт, и створки широких низких ворот со скрипом поехали в стороны. Новый сторожевой пес залился истошным лаем – как всегда при появлении Морриса, как и вообще все собаки, с которыми он когда-либо имел дело. Надо поговорить с Бобо, попытаться убедить его, что эта тварь только даром переводит жратву. Если кому приспичит сюда забраться, он начнет с того, что без лишних хлопот пристрелит скотину. Когда рабочие расходятся по домам, прислушиваться к выстрелам в этой фабричной глухомани некому. О таких вещах положено заботиться заранее.

А может, Бобо хочет таким манером отпугнуть кого-то, кто на дух не переносит собак? Его, Морриса, например. Ну нет, это уже паранойя. Он ведь теперь член семьи. А семья есть семья.

Он заглушил мотор. Огромный доберман или как его там – породами четвероногих тварей Моррис не интересовался – с рычанием прыгал вокруг машины. Зверь косил глазом на дверцу, подстерегая, когда человек попытается вылезти. Господи, вот вляпался… Такой неприятности Моррис не ожидал. Но он от своего не отступится, пусть тварь не надеется.

Снова включив зажигание, он подкатил по раскисшей глине к самым дверям конторы, помещавшейся в пристройке у торца одного из длинных бараков – разливочного цеха. Машину удалось остановить почти впритык, так что борт очутился в каких-нибудь пятнадцати сантиметрах от входа. Пока пес елозил, скулил и сопел, силясь протиснуться в узкую щель, Моррис опустил стекло в окошке, вставил ключ в дверь конторы и дважды повернул. Затем отъехал прочь и двинулся вокруг барака, держась почти вплотную к стенке – тупой скотине пришлось рысью припустить следом, виляя меж грузовиков и штабелей пустых бутылок. Достигнув последнего угла, Моррис рванул вперед: нескольких секунд хватило, чтобы с неподражаемой ловкостью затормозить у двери, выскочить из автомобиля и влететь в контору. Дверь с треском захлопнулась за спиной.

Пес был в ярости. Моррис – тоже. Он твердо решил при первой же возможности отравить эту тварь.

* * *

Глава вторая

В окрестностях Вероны располагаются три крупных винодельческих района: Вальполичелла на севере и западе, Соаве в двадцати километрах к востоку от города, а между ними – Вальпантена, тянущаяся на север сразу от восточных предместий. Вина первых двух марок всемирно известны и не нуждаются в рекламе. Моррис вспоминал, как папаша после смерти матери порой откупоривал бутылочку «Суэйва», потчуя какую-нибудь шлюху. Сам он осушил не один бокал «вальполичеллы» на стиляжьих вечеринках в Кембридже, но тогда не имел понятия, откуда берется благородный напиток. Если б семейка Тревизан догадалась обзавестись виноградником в одном из этих двух славных мест, ничто бы не помешало грандиозным планам Морриса завоевать рынок. Когда задумано нечто важное, особенно если речь о коммерческом проекте, все должно выполняться с безупречным вкусом и в высоком стиле.

Между тем «вальпантена» определенно шла низшим сортом. Получать сертификаты соответствия было все трудней из-за глинистых почв и низкого содержания сахара. Вино имело невыразительный вкус и слабый букет. Хуже того, само имя обрекало его оставаться дешевым пойлом. Потому объем продаж падал год от года: покупатели поразборчивее, поддаваясь ползучему снобизму, переходили на раскрученные марки, а упрямая деревенщина еще со времен Тэтчер допивалась до цирроза на свои жалкие ЕЭСовские субсидии, выделяемые специально для того, чтобы привязать крестьян к земле. В тысячах прокуренных сельских погребков мужланы глушили «вальпантену» за бесконечной игру в брисколу.

Моррис частенько задумывался: как могла бы повернуться судьба, если б он связался не с Массиминой Тревизан, а с одной из дочек семейства Болла? Наверное, стал бы уважаемым менеджером по экспорту в крупной винодельческой компании с отделениями по всему свету. И смог бы заняться финансированием скромных культурных проектов – разных там любительских театров, местных выставок этрусского искусства, приличных книжек и художественных фотостудий. А случись ему, скажем, преподавать английский в высших сферах в Милане (почему бы и нет, если образованность вполне позволяет?) Тогда бы он добрался до небес: там Берлускони, Аньелли, Ридзоли, несметные богатства и необъятная власть… Уж если Моррис не оплошал с мелочными и явно не расположенными к нему Тревизанами, то с какой стати у него должно было не получиться с бизнес-элитой высшей пробы? Он и сейчас на это способен, стоит только захотеть.

Но в том и была загвоздка. Еще ни разу без крайней необходимости – а порой и при необходимости тоже – он не вдавался в детали презренной реальности, – охотнее пускаясь в изящные умозаключения и экзистенциальные диалоги. Ум Морриса был необычайно плодотворен, но экзотические виньетки в нем перевешивали практическую основу. Он гордился своим даром воспарять над повседневностью, высказывать меткие суждения, но не умел планировать дальше, чем на день-другой вперед. Вот разве стал бы он путаться с Массиминой, если бы предвидел конец? Конечно, не стал бы. (Это ошеломляющее открытие Моррис совершил только что, буквально час назад.) Он был подобен сочинителю, вечно забывающему, куда должен повернуть его сюжет, или, если быть совсем уж точным, соглашателю, подбирающему там и сям убогие крохи жизни.

Не так ли вышло, к примеру, с женитьбой? Ситуация ясна – ни убавить, ни прибавить. Он сделал предложение Паоле наугад, точно так же как два года назад Массимина выбрала его (скорее, чем он ее). А сам Моррис тогда не нашел в себе сил собраться с духом и сыграть ва-банк; он не понимал своего истинного предназначения.

Во втором случае, конечно, имелись смягчающие обстоятельства – он, несомненно, поддался эйфории от сознания, что сумел с честью выдержать полицейское расследование по всей форме. Стоило Моррису выйти сухим из воды, как невероятное предложение сопровождать в Англию сестрицу Паолу показалось перстом судьбы. Впервые он забрался так высоко, да вдобавок еще упивался мучительной радостью оттого, что может остаться так близко – и телом, и душой – к месту своего грехопадения. Паола устроила себе долгий праздник, словно подчеркивая свое желание приподняться над унынием семейного траура, и Моррис искренне восторгался этим жестом, казалось полным благородного пафоса. В итоге же оказалось, что ее просто бросил дантист, много лет ходивший в женихах, и она решила избегать знакомых, пока не улягутся пересуды.

Но в тот день, когда они, сойдя с самолета, садились в машину (то была первая в жизни Морриса поездка на такси), приглашение Паолы поселиться в шикарной квартире в Ноттинг-Хилл, предоставленной в ее полное распоряжение друзьями семьи, выглядело всего лишь удобным случаем. Разумеется, Моррис еще не отошел от восторгов нувориша: в саквояже лежали еврооблигации на восемьсот миллионов лир. А перед тем было превосходное вино в самолете и отчетливое предвкушение новых сексуальных опытов, способных, пусть не без оттенка горечи, утешить его после побега с Мими. Так что Моррис не видел ни малейшей причины отказываться; его несло на гребне волны, и сделать ложный шаг казалось невозможным. А уж особенно удался тот вечер в Лондоне, когда сиволапый папочка прибыл в гости по его приглашению. Адрес говорил сам за себя; роскошь персидских ковров и гардин от Мэри Куонт даже безмозглый мистер Дакворт сподобился оценить по достоинству, пускай хотя бы в денежном выражении. Это был явный рывок наверх.

Паола, будучи дотошной от природы, быстро переняла стиль Морриса – тщательно отработанную суховатую отстраненность, которую она находила «жутко прикольной» и считала подлинно английским изыском, не замечая правды, часто причинявшей самому Моррису душевную боль: англосаксы в массе своей – тупое, пошлое быдло. Так они и жили вдвоем месяц за месяцем, наслаждаясь сексом, столь же прихотливым, сколь и восхитительно свободным от всяких там сентиментальных сложностей. Паола не выучила ни слова по-английски, зато спустила уйму денег. Выяснилось, что она, в отличие от голубки Мими, сполна разделяет тягу Морриса к изысканным яствам и напиткам. В результате он в первый (и, к счастью, последний раз в жизни) сплоховал, почти непрерывно пребывая в легком подпитии. Нет сомнений, именно это помешало ему вовремя разглядеть менее привлекательные черты характера Паолы.

Вернувшись вместе в Италию следующей весной, они обнаружили, что нечаянная беременность старшей сестры Антонеллы вынуждает ее поспешно выйти замуж за наследника бройлерной империи, уродца Бобо Позенато по прозвищу Цыплак. Этой кличкой его наградила Паола; язвительный ум был одним из немногих качеств, которые Моррис по-настоящему в ней ценил. Все перевернулось вверх дном. Мамаша Тревизан не могла нарадоваться на эту партию, выгоды от которой с лихвой возмещали неловкость ситуации. Колоссальные деньги пошли на ветер. Молодым были куплены роскошные апартаменты; для свадебного приема в самом дорогом веронском отеле «Две башни» целая команда модисток шила Антонелле подвенечный наряд, невзирая на ее интересное положение.

Средь этой праздничной суматохи бойкой Паоле почудилось, что бесцветная зануда сестра обходит ее на повороте. Да и Моррис в Лондоне не раз от нечего делать задумывался, а не попытаться ли ему все-таки стать своим для Тревизанов. Его неприязнь к Бобо выросла вдвое, а то и втрое. В конце концов, разве не из-за этого нахального, пронырливого щенка Моррису указали на дверь, когда он пытался получить Массимину традиционным путем, и не эта ли обида заставила его пойти на преступление? Нельзя косноязычным прыщавым юнцам, начисто лишенным не только благодатного воображения, но и мало-мальски сносных манер, находиться на такой короткой ноге с богатством и властью. Этот пример вопиющей несправедливости только подогревал в Моррисе неугомонную жажду взять свое. Конечно, он теперь и сам довольно обеспечен… а для чего, собственно, «довольно»? Ну, купит он не одну, а две или даже три квартиры (ах, почему не потребовал больше, когда все зависело от него?). Все равно с миллиардами, которыми ворочали Цыплак и иже с ним, эта малость не шла ни в какое сравнение. Хуже того, Моррису приходилось мучительно сдерживать себя, чтобы не попасться на трате денег, взявшихся непонятно откуда. Как последнему идиоту, ему по-прежнему приходилось строить из себя нищего приживала, которым он на самом деле больше не был. Это выводило из равновесия. Верно Маркс учил: человек не станет настоящим богачом, покуда у него в руках нет средств производства. Несколько сот миллионов лир в еврооблигациях давали всего лишь слабенькую защиту от инфляции.

Поэтому, когда в один прекрасный вечер Паола весьма решительным тоном заговорила, как шикарно у всей родни поедет крыша, если они с Моррисом вклинятся в представление и устроят двойную свадьбу, он поспешил согласиться с ней. В самом деле, почему бы и нет, это будет просто здорово. Кроме того, продолжала рассуждать Паола, если они упустят момент, то придется опасаться, что Цыплак, которого отец и старший брат не пускают в семейный бизнес, влезет на винодельни Тревизанов. А там, глядишь, вотрется в доверие к мамаше и в конце концов проглотит их дело целиком. Если же не тянуть с женитьбой, Mamma придется выделить и Моррису какое-нибудь, по возможности не менее почетное, место…

Теперь, оглядываясь вспять, Моррис понимал, какую прискорбную, постыдную слабость он проявил, отдавшись во власть существа, которое едва знал за рамками постельных забав да всевозможного кайфа (Паола увлекалась еще и марихуаной). В итоге недюжинные силы ума ему приходится вкладывать в возню с дрянным виноградником. А главное, – поскольку именно это являлось неизбежным условием проникновения в семейную империю Тревизанов, – обхаживать надутого рохлю, который не то что партнером не способен стать, но даже в достойные конкуренты Моррису не годится.

Что ж, каждый в конечном счете получает то, что заслужил. Не это ли Моррис старался втолковать своему родителю, наговаривая – на диктофон все последние пять лет, а то и дольше? Каким человек родился, таким ему и быть. Судьбу определяет характер. Именно так поступил Моррис Дакворт в неотвязном страхе, что окончит дни на свалке, невзирая на свои миллионы. И если сейчас, доверху набив секретер записанными кассетами, он прекратил попытки объясниться с отцом, так только потому, что понял наконец: из-за этого самого клейма – характера, судьбы, назови как угодно – папаша не захочет слушать, да и просто не поймет, сколько ты ему ни вдалбливай. Вонючий старый козел! Горбатого могила исправит. А Моррису суждено остаться верным своей природе, погружаясь в себя, пока не наступит горестный конец. Уйти никем не понятым и отчаявшимся, с печатью на устах. Приняв это как должное, он проявит мудрость.

Однако порой Моррис думал о своей жизни совсем иначе. Тогда он чувствовал, что никакая сила его не остановит. И в такие минуты даже гордился собой.

События споро разворачивались по сценарию мыльной оперы. Они с Паолой купили квартиру – на имя Морриса и на его деньги, после чего в саквояже осталось меньше четырехсот миллионов, но он бы ни за что на свете не позволил себе жить за счет жены. Моррис прошел курс катехизиса для взрослых и принял католическую веру (примечательно, что как раз это заставило его впервые задуматься о скитальцах из бедных стран, чья участь так сильно занимала его в последние дни). Венчание назначили на лето. Все, казалось, идет как надо. Но тут героические усилия Морриса подладиться к местным обычаям потерпели крах. Паола, у которой вечно было семь пятниц на неделе, передумала в последний момент и заявила, что находит более романтичным гражданский брак (несмотря на трагический символизм этого акта, ибо веронское бюро регистрации угораздило расположиться как раз на том самом месте, где по преданию похоронили Джульетту Капулетти). Впрочем, решение явно было скорее камешком в огород матери – в отместку за то, что она так носится с Позенато и с прохладцей, если не свысока, смотрит на Морриса.

Идея оказалась поистине блестящей. Она не просто взбесила мамашу, поскольку драгоценным будущим своякам, конечно же, претила «собачья свадьба» в коммунальной конуре, но дала Моррису некую новую почву для общения с почтенной дамой и даже с Антонеллой, продолжавшей демонстрировать приторное благочестие вопреки своему двусмысленному положению. Тут он зарекомендовал себя истым англичанином, хладнокровным и невозмутимым джентльменом, который стоически боролся до последнего, пытаясь наставить на путь истинный ветреную дочь Апеннин. Уловка сработала так хорошо, что в торжественный день Mamma не вынесла огорчения. В тот миг, когда Моррис, подписав все бумаги, с улыбкой обернулся к тесной компании друзей Паолы (среди которых, к его неудовольствию, затесался и дантист), новоиспеченную тещу хватил удар.

В тяжелом состоянии ее отвезли в реанимацию. Антонелле довелось узнать об этом на последней примерке подвенечного платья; их свадьба с Бобо должна была состояться в тот же вечер. Второпях сбегая по лестнице, она наступила на шлейф… После жуткого переполоха, вызова скорой помощи и беготни по больницам выяснилось, что Антонелла потеряла ребенка. Из-за такой неприятности Моррису пришлось отменить свадебное путешествие с Паолой на Азорские острова. Однако, когда он попытался выразить Бобо свои искренние соболезнования, гнусный молокосос глянул на него так, будто это он был виноват во всем. Что ж, людская страсть валить с больной головы на здоровую и находить козлов отпущения не знает границ. Моррису частенько приходилось размышлять об этом. Он великодушно решил не держать зла на Цыплака. Возможно, со временем им все-таки удастся сблизиться.

После трехмесячного курса интенсивной терапии Mamma так и не поправилась, оставшись наполовину парализованной. Тем временем Бобо явочным порядком вступил во владение винным заводиком. Моррису же после нескольких ожесточенных перепалок Цыплака с Паолой было предложено открыть скромное коммерческое представительство фирмы в городе. Разумеется, ему следовало бы отказаться. Цены и маркетинг отнюдь не были его коньком. Тонкий ум эстета чужд торгашеской суеты. Моррис мог бы стать превосходным фотографом или модельером, или театральным критиком. Но робкий соглашатель в его душе не позволил ответить «нет». Возможно, оттого, что второй половиной своей души Моррис всегда стремился стать тем, кем он не был. Чтобы злобный самец папаша любил его и гордился им так же, как милая мамочка. А еще он мечтал сделаться итальянцем, полноправным членом настоящей местной семьи, отчего его необъяснимо тянуло даже к угрюмому Бобо. Да-да, придется этому мальчишке либо стать таким, как нужно Моррису, либо расплачиваться за то, что он не таков.

В итоге Моррис получил офис на четыре квадратных метра в центре города и задание найти новых клиентов для фирмы, о которой до сих, в сущности, пор ничего не знал. Все это случилось полгода назад.

* * *

Захлопнув дверь перед носом яростно лающего пса, Моррис очутился в тесном и мрачном помещении. Все здесь нагоняло тоску: канцелярские шкафы по моде сорокалетней давности; компьютер на дешевеньком офисном столе серо-стального цвета; мутные окна с видом на пару грузовиков среди обшарпанных деревьев; полки со справочниками по виноделию и стопка рекламных буклетов. Тираж так и не разошелся с семьдесят третьего года. Моррис, войдя в дело, первым долгом перелистал английский перевод текста, который с ходу огорошивал ничего не подозревающих клиентов пассажами вроде: «Дитя суровой почвы и прославленных сортов виноградной лозы, этот нектар альпийских предгорий неизбежно восхитит самых утонченных ценителей своим гармоничным букетом и упоительно нежным ароматом». Однако предложение заново переписать опус натолкнулось на нескрываемый скепсис. Фирма имела лишь жалкую горстку покупателей за границей, и англичан среди них не нашлось вовсе, так что переиздание не оправдывало затрат. Буклеты остались пылиться на полках, не востребованные никем и никому не нужные. Единственной более или менее свежей деталью обстановки был низкопробный настенный календарь, презент от братьев Руффоли, чья фирма поставляла бутылки. На порнографических картинках образцы их продукции размещались в интимной близости к тому, в чем мужчины, как принято считать, видят главный источник наслаждений. Над дверью же в разливочный цех, как раз напротив календаря, висело скромное пластмассовое распятие. Оба предмета Моррис находил одинаково безвкусными.

Прикинув, что в его распоряжении примерно полчаса, Моррис включил компьютер и принялся просматривать дискеты, найденные в верхнем ящике стола. Увы, с электронной техникой он был не в ладах, да и не пробовал никогда научиться как следует. Поэтому, найдя наконец нужный файл, «Зарплата и пособия за 1990 год», Моррис не сумел его открыть. Это было просто возмутительно: член семьи по определению должен иметь свободный доступ к информации такого рода. Еще один файл на следующей дискете обещал подборку данных по теме «Fornitori – uva/vini», но и туда войти не удалось. В самом названии «Поставщики – виноград/вина» было нечто, неприятно озадачивающее. Моррис в растерянности уставился на мерцающий неприятным – зеленоватым светом монитор. Судорожное подмигиванье курсора ничуть не ободряло, а скорее гипнотизировало. Поставщики?..

– Ciao, – услышал он вдруг.

Моррис развернулся на вертящемся стуле. В дверях стоял бледный и тощий юнец.

– Ciao, – дружелюбно откликнулся Моррис, – benvenuto. Как жизнь? Заходи, дорогой.

– Сегодня выходной, – констатировал Цыплак Бобо. – И это не твой офис.

– Пришлось взять работу на дом. Сложно продать товар, когда ничего о нем не знаешь. Я тут навел справки насчет большого заказа и хочу выяснить, справимся мы или нет.

– Так спроси у меня, – буркнул Бобо.

Он прошел внутрь, присел на край стола и выключил компьютер. Моррис с удивлением отметил, что парнишка напряжен, руки у него чуть ли не трясутся. Это наблюдение непонятным образом вновь пробудило симпатию к Цыплаку.

– Не хотелось свалять дурака, – пояснил он. – Сам понимаешь, всякий раз бегать к тебе за справкой… У тебя своих забот полно. – Далее он вкратце повторил то, что произносил уже не раз: как он восхищен деловой хваткой Бобо и как полезно получить воспитание в семье бизнесменов. Ему же, Моррису, до сих пор приходится многое узнавать с азов. Бобо как будто слегка оттаял.

– Сколько нужно этим твоим клиентам?

– Четыре тысячи ящиков, – не моргнув глазом, ответил Моррис. – Для сети английских магазинов «Доруэйз».

– Четыре тысячи… Столько нам не потянуть, пожалуй.

– Я в курсе. Ну, а если прикупим на стороне?

– У нас правило: никогда не разбавлять свое чужим. Это политика фирмы.

Моррис одарил компаньона лучезарным, в меру пристальным взглядом, давая парню полминуты на разворот.

– Ну да, – вздохнул он. И затем, поддаваясь внезапному желанию завоевывать доверие, предлагая дружбу (почему бы им не подружиться, ведь не чужие, в конце концов), Моррис вдохновенно – благо, настал один из тех моментов, когда он любил воображать себя избранником фортуны, с наивной щедростью рассыпающим окрест блестки гения, – стал расписывать свои планы.

Дескать, ты же знаешь, Бобо, сколько иностранцев-нелегалов шляется по городу. Готовых взяться за любую, самую паршивую, самую низкооплачиваемую работу, да? Притом далеко не все они какая-нибудь немытая шантрапа, скажем, сенегальцы – вообще полный блеск, наверняка у себя дома были средним классом. Честные, работящие ребята, голова соображает как надо. И вот, если мы наймем потихоньку десяток-другой таких типов на подхват, разливать по бутылкам и паковать в ящики, а бурды можно прикупить у кого угодно – смотри, ведь вся страна по горло в вине, которое пить некому, – тогда я точно смогу размещать заказы на британском рынке. Там людям совершенно без разницы, что они пили вчера, чем зальют глаза завтра, понимаешь, о чем я толкую? А если кто пронюхает, не беда – эмигранты как появятся, так и исчезнут, попросту растворятся в воздухе.

Но ровно посередине своего спича он осознал: Цыплак уверен, что его хотят разыграть или попросту надуть. На лоснящемся от угрей мальчишеском лице любопытство мешалось с подозрением.

– Ты же их видел на улицах? – спросил Моррис, переведя дух.

– Ну да, certo. Пристают то с зажигалками, то с пиратскими кассетами, то еще какую дурь пытаются впарить.

– Так вот, я думаю, мы должны им помочь, – внушительно подытожил Моррис. И добавил, со всей нелицеприятностью намекая на их первую встречу, когда Мими привела его в дом Тревизанов как будущего жениха: – Видишь ли, я и сам здесь чужой. Уж я-то знаю, каково оно, когда местные вечно в чем-нибудь тебя подозревают.

Он, не отрываясь, смотрел в рыбьи глаза богатенького отпрыска. Взгляд этот, как следовало уяснить Бобо, был полон неприкрытого вызова.

* * *

Глава третья

Синьора Тревизан сидела в инвалидном кресле на колесах. Уголок рта у нее непрерывно подергивался. Этот тик раздражал Морриса. Вдобавок мучила проблема: за что взяться ему? Нести увесистый венок или катить кресло? Но тогда могут подумать, что цветы покупал не он, а Паола. Людской невнимательности, как известно, нет предела. Иногда это может оказаться даже полезно, чаще – совсем наоборот.

Туман сгустился и перешел в дождь; кладбищенская автостоянка была забита. Антонелла бездарно копошилась, пытаясь снять кресло с тормоза; проклятую колодку заело. И Бобо, похоже, никак не мог выудить пульт управления от своей «ауди-100» из карманов модельного пальто. Тут Морриса озарило: шагнув вперед, он спросил:

– Позвольте? – и водрузил венок на колени синьоре. – Мне кажется, вам было бы приятно положить эти цветы своей рукой на могилу Мими.

Затем, не пытаясь угадать, что выражает перекошенный рот – гримасу злобы или теплую улыбку, Моррис наклонился и разблокировал тормоз. Если бы твердолобая матрона с первого раза согласилась принять его в семью, Мими не постиг бы такой ужасный конец. И не было бы дурацкой регистрации в бюро (Массимина ни за что не согласилась бы на меньшее, чем венчание в соборе), а стало быть, ни инсульта, ни могилы, которую надо навещать. Ах нет, тогда они бы все вместе чинно шествовали под руку, неся букетик хризантем старому синьору Тревизану, который скончался лет пятнадцать назад.

Толпа вливалась в ворота со статуями, закрывшими лица в знак печали, и самонадеянной надписью «RESURRECTURIS» [3] над аркой. Одетая с иголочки публика медленно проплывала под черными парусами зонтов, деликатно приглушенные голоса произносили положенные соболезнования. За воротами портики радовали глаз строгостью линий и мягкостью красок. Стенные ниши расцвели венками; в воздухе носилось легкое эхо от шарканья шитых на заказ туфель по мощеным дорожкам.

На Морриса снизошло тихое просветление. Все эти ритуалы так хороши, так утешительны. Где отыщешь в недоброй старой Англии столь безупречно уравновешенную близость между живыми и мертвыми, столь чувственный букет из дорогих мехов и винной теплоты мрамора, когда в едином порыве склоняются головы перед гением предков, создавших всю эту красоту и богатство, а затем величественной поступью удалившихся в небытие? С бесконечной осторожностью почтительный зять спустил кресло синьоры Тревизан по ступеням из пористого камня, туда, где фамильные склепы мерились роскошью, выстроив шеренги алебастровых мадонн, ангелов-хранителей и массивных распятий. Он вдруг ощутил такое довольство собой, что послал заговорщическую улыбку Бобо и от души порадовался его недоумению, пробившемуся сквозь маску скорби. Может, Цыплак решит, что Моррис голубой или что-нибудь в этом роде?

Кроткая Антонелла отнесла улыбку на свой счет и вернула Моррису, присовокупив блик постной утешительности на поджатых губах. А вдруг она опять забеременела и вынашивает будущего наследника Тревизанов? Хуже такой оказии не придумаешь. Паола, делившая с мужем свой зонт, невзначай огладила манто с левого бока – не вымок ли мех. Конечно, вещица обошлась в десять миллионов и обращаться с ней надо бережно, но бывают моменты, когда важнее держать общий строй. Моррис сердито пихнул жену локтем, вкатывая кресло в аллейку, выложенную каменной крошкой.

«NON FORTUNA SED LABOR» [4] – золоченые буквы пятнадцатисантиметровой высоты были врезаны в беломраморную плиту, ангел над ними стоил тоже недешево. И потрудиться, несомненно, пришлось под стать затратам. Однако одолеть честно заработанный цирроз печени Витторио Тревизану не удалось. Теперь он тускло улыбался с фотографии в овальной рамке, привинченной к мрамору, – респектабельный мужчина с квадратной челюстью, в слишком тугом воротничке и галстуке. Вновь поставив на тормоз кресло синьоры, Моррис вышел из-под зонта Паолы, достал красный носовой платок и осторожно отер капли дождя с портрета покойного тестя. Если и этот жест не растрогает старую ведьму, – что ж, тогда по заслугам и честь.

Однако Моррис понимал, что настоящая причина его тревоги – Массимина, покоящаяся с противоположной стороны склепа. Единственная, кто любил его в этой стране, и кого любил он. Но судьба заставила… нет, не стоит об этом. Нельзя жить одним прошлым и рыдать о пролитом молоке. Но, собственно, на что еще годится пролитое молоко?

На мгновение Моррис почти испугался увидеть фотографию Мими. Как это он раньше не подумал? Теперь их встреча случится на людях. Будет ли на лице у него написано: «вот человек, предавший сам себя»? Или, быть может, он расплачется? По-хорошему, надо было сюда прийти еще давно, одному, и разузнать, на что это похоже, какое фото они выбрали. В то же время он смаковал свое беспокойство. Завтра в галерее Уффици он полюбуется ее вечным воплощением в искусстве. Сегодня – оценит краткий миг, запечатленный на фото. Так и быть.

У могилы мужа тик синьоры Тревизан еще усилился. Рот перекорежило совсем уж неприлично: она явно тужилась что-то выговорить. В портике две старухи сердито шипели друг на друга из-за стремянки – обеим сразу понадобилось украсить ниши на самой верхотуре. Паола была отнюдь не одинока в своем вызывающем несоответствии обстановке. Антонелла тем временем взялась пристраивать букет с отцовской стороны склепа. Она склонилась над вазой, бледные маленькие руки ловко высвобождали стебли из целлофановой обертки. Моррис наблюдал за нею из-за спинки кресла, борясь с сердцебиением. Наконец он заставил себя отстраненно впитывать изящный образ горестного смирения: молодая женщина в белой шубке из нерпы преклоняет колена на фоне вымокших под дождем могильных плит. Кончики пальцев у Антонеллы были нежно-розовые, совсем как у Мими. Сдается, все эти ее жесты не просто голое лицемерие, но есть в них и нечто подлинное – память о великой культуре, созданной благородной расой. Человек мыслящий всегда способен взглянуть правде в глаза и переменить точку зрения, не так ли? Но тут Паола зашептала ему: «Cristo santo, Мо, вези маму на ту сторону, сгружай венок и давай быстрее сматываться отсюда. У меня уже мурашки по всему телу».

Камешки похрустывали под колесами кресла. От дождя начинало знобить. Впервые они приходят к ней вот так, всей семьей. В прошлогодний День поминовения Моррис с Паолой еще не вернулись из Англии. Странно, сейчас он думает о Мими больше, чем тогда. Гораздо больше, чем за все время, миновавшее с тех пор. Словно по-настоящему надел траур только вчера. Лишь теперь ему захотелось увидеть ее могилу. Лишь теперь Моррис постиг меру вещей и осознал: он любил Массимину и потерял ее. Жизнь просочилась сквозь пальцы; вернее, он сам отшвырнул ее, как ненужный хлам. Порой эта девушка так явственно присутствовала где-то поблизости, совсем рядом, что приходилось прикусывать губу и сжимать кулаки. И было подозрение, что в его необычном состоянии есть нечто знаменательное. Неудивительно, что сейчас так не по себе. Но какую же фотографию выбрали для надгробия? Что он почувствует при первом взгляде на нее? Краем глаза Моррис заметил, как Бобо смотрит на часы.

Они дождались еще одного старичка, ковылявшего с тростью, и Моррис покатил коляску вокруг склепа. Старательно отводя глаза от места, где ожидал увидеть фото, он смотрел вверх, на ангела. Форменный торт из окаменелой плоти и перьев; похоже, скульптор не очень-то представлял, как увязать эти детали воедино. Моррис расслышал тяжкие вздохи Антонеллы. «Наверное, душа у нее была слишком добрая для этого мира, Мими всегда была такой чистой и наивной». Бобо что-то промычал себе под нос в знак сурового мужского одобрения. «Povera Mimi, – заученно вымолвила Паола, – бедняжка». Синьора Тревизан заливалась слезами. Беззвучно, к великому облегчению Морриса.

Они застыли под дождем в почтительной скорби, пока другие плакальщики не спеша тянулись мимо. Моррис медленно, осторожно опускал взгляд, пока не наткнулся на девиз: «БОГ ДАЛ, БОГ И ВЗЯЛ». Это пришлось ему вполне по душе. Хотя Паола порой и называет его бездушным критиканом, ничто не может быть дальше от истины. Бог дает, Он же отнимает. И ни к чему винить самого себя, коль скоро осознаны простые вещи: что-то появляется, что-то исчезает.

Резкий хруст целлофана отвлек его от дум. Синьора Тревизан отчаянно боролась с тяжелым венком, пытаясь вырваться из плена неподвижности. По-прежнему не глядя на фотографию, Моррис обошел кресло, взял у нее цветы, перешагнул невысокий бордюр, который по замыслу должен был держать на почтительной дистанции случайных посетителей, и склонился над могилой.

Теперь он видел Массимину так же близко, как в минуты интимности, а его лица не мог увидеть никто. Моррис смотрел ей прямо в глаза – впервые с тех пор, как опустил на хрупкое темя пресс-папье.

Карточка была та самая, что рассылала полиция после исчезновения Мими: волосы цвета воронова крыла, нежно-белая кожа с россыпью мелких веснушек, словно хлебные крошки в молоке, огромные глаза теплого орехового оттенка и сияющая улыбка. Тут же вернулись прежние терзания. Они любили друг друга, а семья была против. Но связь между их душами не распалась. Моррис ощутил себя героем трагедии. Он с трудом сдерживал слезы. О, только бы Мими дала ему знак прощения!

– Мне иногда кажется, это я виноват, – бубнил Цыплак Бобо за его спиной. – Надо же было подумать, что может такое случиться.

– Не мучь себя, caro, – уговаривала Антонелла, – кому тогда могло прийти в голову…

Моррис бережно расправил венок, чтобы лепестки цветов обрамляли фото, лаская девичье лицо. И стал подниматься на ноги, как вдруг портрет покойницы подмигнул ему одним глазом.

Моррис похолодел. Но ошибиться было невозможно. Именно так делала Мими, единственная из всех его учеников, когда во время урока им случалось встретиться глазами. И когда они очутились на Сардинии, точно так она подмигивала всякий раз, говоря: «Иди ко мне, Морри, пожалуйста, возьми меня, per favore».

И вот Мими подмигнула вновь – из траурной рамки на мраморной плите, под которой ее нежное тело, должно быть, уже совсем истлело и рассыпалось прахом в гробу…

– O Dio santo! – взвизгнул женский голос за спиной.

Так они тоже заметили! Моррис дернулся на месте, ему вдруг стало невыносимо жарко. Щеки пылали, ягодицы судорожно сжались. Он был готов драться за свою жизнь или бежать. Но, поворачиваясь, наткнулся на безумный застывший взгляд синьоры Тревизан. Голова ее неестественно перекосилась набок, с губ слетал тягучий хрип.

– Врача! – завопила Антонелла. – Bobo, un dottore!

Однако ни понурый наследник птицефабрики, ни элегантная Паола не сдвинулись с места. Один только верный зять страдалицы, Моррис Дакворт, ринулся вдоль портиков, оступаясь на щебенке и во весь голос зовя на помощь.

Помощи, как рассчитывало втайне большинство присутствующих, суждено было безнадежно запоздать.

Глава четвертая

По дороге во Флоренцию Моррис старался объяснить Форбсу свое отношение к проблемам эмигрантов. Старик, откинувшись на пассажирском сиденье белой кожи, молча щурил глаза; шоссе перед ними тускло поблескивало в лучах зимнего солнца.

Сперва они учат катехизис в надежде заслужить одобрение приходского священника и получать гуманитарную помощь от церкви. Потом становятся в очередь за медицинской страховкой для иностранцев. Побывав в обеих инстанциях, Моррис был потрясен бездушным обращением, которому подвергались чернокожие, и без обиняков заявил об этом всем ответственным лицам. Его лично оскорбляет хамское высокомерие чинуш! Кичатся своим положением и относительным богатством, мнят себя выше честных, скромных людей. В общем, то же самое, что так раздражало Морриса в его молодом партнере, Цыплаке Бобо: порода, деньги, власть – и ни капли душевной доброты. Но это еще не все. Как объяснишь такое? Ведь невозможно самому влезть в шкуру этих бедняков, трудно даже понять, способны ли они вообще испытывать страдания. Иногда кажется, что жить им вовсе не стоит, и мир станет только лучше, если они все вдруг – сгинут куда-нибудь. Вместе с тем в выходцах из Ганы и Сенегала, с которыми успел поговорить Моррис, было некое возвышенное достоинство. Они столько вынесли, но ни на что не жаловались. Отрешенная покорность судьбе – точь-в-точь как в очередях на раздаче пищи где-нибудь в Эфиопии или на «Распятии» Джотто.

– Я бы так хотел им чем-нибудь помочь, – без затей окончил Моррис свой рассказ.

Форбс только шевельнулся в ответ. В дорогу он надел будничный серый костюм, белую рубашку и галстук в цветочек. Запрокинутое лицо казалось скорее припорошенным пылью, чем выбритым. Морщины так глубоки, что в них, должно быть, набивается грязь. Волосы, похоже, спрыснутые лосьоном, отливали серебром.

– Я давно собирался, как только разживусь кое-какими средствами, помочь им, – Моррис с удовлетворением улавливал в своем голосе материнские интонации.

Бедная мать без остатка отдавала себя церковной благотворительности; папочка, конечно же, плевался, хотя мерзавцу ее увлеченность была только на руку. Матери постоянно не было дома – то с безногими возилась, то собирала деньги на слепых, а папа тем временем шлялся по бабам. Массимина тоже состояла в конгрегации молодых католиков, собирала старую одежду для бедных и все такое. Да, она была правильная девушка, не любила сидеть сложа руки… терпение и труд все перетрут. И не валялась в постели, дымя «Ротмансом», когда на носу – последний экзамен! Моррис в душе содрогался от гнева, но голос его звучал ровно: – Знаете, я всегда даю пару тысяч, когда они протирают мне стекла у светофора, или еще что-нибудь… Но чувствую, этого недостаточно. Тысяча-другая лир не решит все проблемы, ведь верно?

И миллион-другой тоже не решит, добавил он про себя. Помочь им может лишь работа, постоянный источник дохода. А его жена походя отказалась от денежной профессии архитектора. Моррис и не предполагал, что до сих пор так сердит на Паолу.

– Вот я и подумал, – продолжал он спокойно, – не найдется ли в ваших планах скромное место для этих несчастных?

Форбс наконец-то широко открыл глаза и заворочался на сиденье.

– Прошу прощения, э-э… я…

В тот же миг Моррис, повинуясь внезапному импульсу, снял с панели телефонную трубку – и нажал на кнопку. Аппарат выбрал нужный номер из памяти.

– Извините, я сейчас, – бросил Моррис Форбсу и тут же испугался, что задел собеседника, чьи познания и культура так нужны для успокоения томящейся души. Но ведь невыносимо все время держать в голове одно и то же!

Телефон тихо затренькал. Они приближались к развязке на Флоренцию и Рим со скоростью сто тридцать километров в час, не нарушая правил. Дисциплинированный водитель Моррис Дакворт слегка придерживал руль левой рукой, правой прижимая к уху плоскую коробочку дизайна Валентино. В трубке послышалось «Pronto», – уж очень невнятно; похоже, Паола пыталась что-то наспех прожевать.

– Это я, – сообщил Моррис. И уточнил, чего ни разу не делал раньше: – Твой муж.

– А что стряслось-то? У тебя что-нибудь не ладится?

Выдержав секундную паузу, он произнес заботливым тоном:

– Я только хотел узнать, как там Mamma.

– С утра никаких новостей.

– Ты навестишь ее?

– Не вижу смысла, раз там позволяют только смотреть через стекло.

– Да, конечно…

Пока Моррис обгонял по средней полосе парочку медлительных «фиатов», сзади на крейсерской скорости вывернулся «сааб» и заехал за разделительную линию, злобно мигая фарами. Моррис немедленно сбросил газ, чтобы идти вровень с машиной, которую как раз объезжал.

– Значит, ты могла бы сходить на экзамен, cara. Во сколько он у тебя? В два?

«Сааб» засигналил. Моррис легонько прихлопнул тормоз. Как славно, что ум позволяет делать два дела одновременно. Вернее, даже целых три: за кулисами был еще Форбс, которому предстояло усвоить его блестящий проект.

– Mo, per l'amore di Dio! Господи, ну какой экзамен, когда мама при смерти? Как вообще я могу думать о каких-то посторонних вещах?

К посторонним, судя по всему, не относился телевизор, отчетливо слышный на заднем плане. Наверное, один из тех местных каналов, что круглые сутки крутят рекламу с распродажи шубок, дамского белья, снегоходов и ароматов любви.

Гудки за спиной слились в непрерывный вой, а Моррис все забавлялся с педалями тормоза и газа. Наглец-водила, небось, еще и кулаками размахивает от злости. Впереди показались первые знаки поворота.

– Ладно, cara, поступай как знаешь. – Моррис давно понял: трудней всего заставить человека делать то, что необходимо ради его же пользы.

Но Паола неожиданно спросила:

– Ты очень расстроился, Мо? – да так нежно, что Моррис на секунду отвлекся от дороги. – Собравшись с немалым трудом, он выдавил:

– Ты же знаешь, cara, я тебе желаю добра, только и всего.

Разъяренный «сааб» в заднем зеркале только что не лопался от злости. Моррис отпустил тормоз, резко вывернул на среднюю полосу, пристроившись между «фиатом» и большим фургоном, потом ушел на правую, где тащилась вереница скотовозок, и четко вписался в «улитку». На лице Форбса промелькнула болезненная гримаса, но, как показалось Моррису, с оттенком восхищения. Он ведь даже не нарушил правила, не так ли? Просто проучил болвана как следует. И тут Паола доверительно промурлыкала ему в ухо:

– На самом деле, Мо, я просто нюхом чую, что мне сейчас никак нельзя срываться с места. Я бы совсем не хотела, чтоб мамино завещание испарилось загадочным образом, или вдруг оказалось, что она вскочила с постели и все переписала заново. Соображаешь, о чем я? Мне очень не понравилось, как Бобо вчера смотрел на нас.

Вот об этом Моррис не догадался подумать. Он еще сбросил скорость и сосредоточился на знаках. Считал себя самым умным, думал, что видит всех насквозь, а тут какая-то трясогузка повертела хвостом, почирикала, и тут же выясняется, что гениальный Моррис – просто жалкий дилетант. Но ведь невозможно постоянно держать в голове все мерзости, на какие способны эти извращенцы, иначе самому свихнуться недолго. Надо же, заставлять старушку, которая одной ногой в могиле, изменить последнюю волю!

– Я тебе после перезвоню, – сказал он сухо.

Но Паола вовсе не собиралась давать отбой. Она вновь изменила тон, в голосе зазвучала манящая хрипотца:

– Ты сейчас один, Мо?

– Разумеется. А с кем я могу быть?

– М-р-р… – секунда тишины; Форбс вновь откинулся на сиденье с легкой улыбкой на породистом лице.

– Ты бы мог кое-что сделать для меня? – вульгарные нотки так резанули слух, что сконфуженный Моррис поспешил плотней прижать трубку к уху.

– Что?

– Мне так… м-м… Так грустно. Я совсем, совсем одна…

Тут до него дошло окончательно.

– И если кто-нибудь очень-очень попросит, чтоб я сняла штанишки и занялась кое-чем, что ему тоже нравится делать, думаю, мне придется послушаться.

Моррис отчаянно зажмурился, но тут же спохватился и открыл глаза: они как раз выезжали на скоростное шоссе во Флоренцию. По телу заплясали теплые колючие мурашки. Но мерзкий привкус одолевал возбуждение. Стоит расслабиться и потерять бдительность, как Паола превратит его в свою сексуальную игрушку.

– Если малышка Мо остановится на минуточку, он тоже может делать, что я ему скажу. В конце концов, для чего еще телефон в машине?

– У меня назначена встреча с клиентом на пол-одиннадцатого, и я уже опаздываю.

– Ну давай же, Мо, sii dolce!..

– Но я правда не могу, veramente.

– Antipatico! – прошипела она. – Весь кайф мне поломал, засранец. Ну ничего, еще поплатишься. – Неясно было, обещание это или угроза.

– Паола?.. – Моррису сделалось совсем нехорошо. Неужто он боится?

– Dio, ты у меня допрыгаешься. Видит Бог! – Паола швырнула трубку.

Моррис вернул телефон на место и крепко стиснул руль обеими руками. Вот так, извольте радоваться: звонит человек своей жене, с которой они уже полгода как вместе. В который раз предлагает ей подойти к жизни с ответственностью, и что же? Она сперва кивает на умирающую мать, потом плачется на жлоба зятя и наконец предлагает заняться с ней на пару телефонным онанизмом. Тут поневоле расстроишься. – Некоторое время Моррис вел машину в понуром молчании.

Они въехали в оливково-бурую цветовую гамму Апеннин, волнистый пейзаж с маслинами и кипарисами. Лишь оголенные виноградники напоминали ряды корявых, перекрученных распятий на каменистых полях. Моррис старался получить удовольствие от поворотов, которые совершал с предписанной скоростью, сохраняя неизменную дистанцию между колесами и белой линией. Форбс как будто не спешил продолжить беседу, несмотря на всю важность момента, на котором она прервалась. Моррис по достоинству оценил паузу. Форбс – воспитанный, интеллигентный человек, он с пониманием относится к его минутной слабости. Как же прав был Моррис, порвав с компанией молодых бродяжек, отравлявшей ему первые годы в Вероне, уйдя от этих бездарных бывших хиппи и недоделанных художников с их показной общительностью и пустыми разглагольствованиями. Не говоря уже о том, что предводитель коммуны, янки Стэн, видел его вместе с Массиминой на римском вокзале Термини, когда Моррис забирал выкуп. Это просто опасно. Зато мудрость старшего поколения спасительна. Моррис подумал: случись встретиться с Форбсом раньше, когда он только приехал в Италию, или с самого начала водиться не с разными там Стэнами, а с такими, как Форбс, – тогда б не пришлось позапрошлым летом творить безумства. А еще лучше, если бы Форбс приходился ему отцом…

– Siste viator!

Они только что миновали знак сервиса. Возглас старика оборвал душеприятные размышления, но Моррис не обижался: непонятная латынь лестно напоминала ему о высших сферах.

– Что? – переспросил он. Моррис сроду не пытался притворяться в подобных ситуациях. Так ведут себя лишь люди, лишенные достоинства.

– Путник, задержись! – пояснил Форбс с просительной улыбкой. – Дух тверд, но немощна плоть.

Уже второй раз за какой-то час езды… Моррис подрулил к станции обслуживания и смотрел, как высокая худая фигура в сером удаляется в направлении «удобств». Все-таки джентльмен до мозга костей. Нет, друзья у него замечательные и планы отличные. Главное, что сердце не разбито вдребезги, а нервы придут в норму. Все будет хорошо.

Моррис опять было взялся за телефон, собираясь просить дорогую Мими подтвердить свой вчерашний знак чем-то более конкретным – показать, что она одобряет его намерения, но внимание отвлекла тень у машины.

– Vu cumpra?

Коренастый марокканец скалил зубы в окошко, которое Моррис имел неосторожность опустить. Дурной запах изо рта перебил и зимнюю свежесть воздуха, и даже бензиновые пары.

– Пакупаишь? Савсэм хароши видэокамэра, molto economico.

Моррис уставился на него.

– Савсэм дэшови, molto buono.

– Davvero? В самом деле? – Мысли завертелись с бешеной скоростью. Паола как-то говорила ему, что не прочь заняться видеосъемкой. А ведь этот человек не виноват, что общество вышвырнуло его на обочину, заставило ходить немытым и путаться с контрабандой. Одно время Моррис даже опасался, что подобная участь ждет его самого…

По лицу марокканца, книзу от уголка левого глаза, налитого кровью, тянулся длинный шрам.

– Quanto?

– Двэсты.

– Сто пятьдесят, – возразил Моррис. Он был к этому готов: ясное дело, эмигранты не желают, чтобы им бросали монетки из жалости.

– Двэсты.

– Нет, сто пятьдесят. – Игра забавляла. Появился Форбс; теперь он увидит, как Моррис умеет вести дела.

– Сто и восэмдэст, – ухмылка на корявом лице казалась приклеенной. Ничего, Моррису – не привыкать к вымученным улыбкам.

– Сто пятьдесят и по рукам.

Араб свирепо насупился. Все как положено. Форбс, неуклюже забравшись в машину, вопросительно приподнял сероватую бровь.

– Caveat emptor,[5] голубчик, – пробормотал он с натянутым смешком.

Но Моррис чувствовал себя в ударе:

– А я говорю, сто пятьдесят, и ни лиры больше.

Его вдруг осенила фантастическая идея: снять на видео подмигивающую фотографию Массимины. Интересно, могут ее канонизировать, если будут представлены неопровержимые доказательства чуда?

Марокканец наконец нехотя сдался.

– Окей, окей. Дэнги гатов. Станэшь вон там, у бэли фургон, – он ткнул пальцем в разбитый «фольксваген» за бензоколонкой, где какой-то малыш, похоже, пытался надуть пустую покрышку из воздуховода.

Моррис подъехал, держа бумажник наготове. Через пару минут они вновь были на автостраде; на заднем сиденье лежала коробка с видеокамерой. Настроение так поднялось от удачной сделки, что Моррис сумел объяснить Форбсу весь свой проект в двух словах, тщательно подбирая выражения. Во-первых, он хочет помочь другу, во-вторых, не дать Цыплаку Бобо ради барышей выжимать все соки из несчастных эмигрантов. Цивилизованный предприниматель обязан следовать гуманным, а не потогонным традициям.

Форбса его речь явно привела в замешательство, если не сказать – ошарашила.

– Поймите, Моррис, я не совсем то имел в виду, – с вытянувшимся лицом он полез в карман за трубкой. – Как вы знаете, я рассчитывал приглашать экскурсионные группы из английских колледжей, учить их азам итальянского языка, истории и культуры, чтобы приобретали познания, так сказать, наглядным путем. И, естественно, тем самым зарабатывать себе на жизнь. Общежитие для сезонных рабочих из Африки в мои планы не входило никоим образом.

Моррис не выносил табачного дыма в машине, но тут не стал возражать. Опыт учит, что у каждого свои недостатки. Две-три минуты он ехал молча, ожидая, пока его идея уляжется у Форбса в голове. Новых возражений не последовало; тогда с грубоватой прямотой честного бизнесмена, развившейся в нем за последние дни, Моррис приоткрыл карты. Чтобы партнер уразумел, что почем и кто заказывает музыку.

– Но для такой школы вам понадобится солидная стартовая сумма, ведь так?

– Res angusta domi,[6] – печально согласился старик.

– Простите?..

– Я хотел сказать, что принял к сведению вашу преамбулу.

Стало быть, начальный капитал как раз и можно получить от семьи Тревизанов. Положим, тысяч четыреста-пятьсот в месяц на аренду старой фермы где-нибудь поблизости плюс еще несколько миллионов на ремонт. Проблема в том, объяснил Моррис, что жадные Тревизаны не станут вкладывать такие деньги в дело Форбса ради него самого. Они непременно захотят иметь с этого что-то для себя, и чем скорей, тем лучше. Так у него возникла мысль временно приспособить это помещение для эмигрантов, которые будут разливать вино и паковать бутылки. Очень удачно вышло, что Форбс обратился к нему, как раз когда Цыплак Бобо загорелся идеей расширить производство и работать в ночную смену. Далее, если Форбс со своей стороны не откажется слегка подучить этих африканцев итальянскому и истории искусства (что Моррис, разумеется, будет оплачивать), он тем самым не только проявит милосердие, но и поможет сэкономить фонд зарплаты, коль скоро рабочим придется понять, что часть денег уходит на их же образование. «Возможно, правительство даже назначит нам за это какие-нибудь субсидии, и все останутся довольны».

А поскольку розлив вина – работа сезонная, то как только он закончится и рабочие уедут, Форбс сможет поселить в отремонтированном доме хоть школьников, хоть кого угодно, живи не хочу. Через пару лет он получит все, чего добивался: настоящую летнюю школу изящных искусств с полным пансионом.

– Надеюсь, там найдется несколько ставок для учителей, выбившихся в люди из одной среды со мной, – благодушно заметил Моррис. Старые долги нужно возвращать.

Форбс хранил молчание. Они съезжали по западным склонам Апеннин, все ближе к Флоренции.

– Беда в том, что здесь одни холостяки, понимаете? Они, по-моему, никогда не берут с собой женщин.

– А-а, – протянул Форбс, снова вздернув бровь в табачном дыму. И вымолвил, подавляя тяжкий вздох, с той снисходительной небрежностью, которую Моррис считал неотъемлемой чертой высшего класса: – Полагаю, если вопрос стоит именно так, тогда мне и впрямь ничего не остается, как только согласиться на выкручивание рук.

Глава пятая

Мать Морриса увлекалась искусством. Папочка, напротив, из всех видов живописи признавал одну сортирную. Факт, конечно, чересчур банален, чтобы анализировать его с философской точки зрения. Но многие факты только кажутся банальными, потому что встречаются слишком часто. Точно так же любая карикатура несет в себе частицу подлинной правды. Вот и его история ничем не отличалась от тысяч других. А вы как думали? Именно эта затерянность среди людских толп, прозябающих в бескультурье, вносила болезненный оттенок в детские воспоминания Мориса. Но она же подчеркивала уникальность, проявившуюся в нем впоследствии.

Моррис тоже увлекся искусством. Мать приохотила его к чтению, рисованию, игре на скрипке. Правда, мало-мальски приличного рисовальщика из него не получилось: он всегда лучше умел ориентироваться во временной последовательности событий, чем создавать в пространстве композиции из предметов. Со скрипкой тоже ничего хорошего не вышло: как-то раз, когда музыкальные усилия Морриса совпали с особо тяжким похмельем отца, тот в ярости растоптал его дешевенький инструмент. Да и не таким уж нечаянным, откровенно говоря, было это совпадение. Зато глотать книги Моррису не могло помешать ничто. Он прочел, кажется, все, что выходило в популярной серии «Экшн лайбрери», начиная с «Истории города Ахена» и кончая не лишенными назидательности «Звездными часами человечества» Стефана Цвейга. (Дух еврейства порой неизъяснимо привлекал Морриса.) Папа бранился на чем свет стоит: дескать, только патентованные бездельники могут целыми днями торчать над книжкой; это, мол, единственный «род занятий», который им позволяет не запачкать рук. Моррис не мог не признать, что в словах родителя есть суровая правда, и это задевало его за живое.

Но больше им не придется обсуждать эти вещи. Нет, нет и еще раз нет! Никаких сеансов самооправдания перед диктофоном, ни за что. После быстро промчавшегося лета с Массиминой Моррису нет нужды доказывать, что он мужчина.

Из-за домашних затруднений ему приходилось предаваться своей страсти в читальном зале городской библиотеки, в обществе прилежных в ученье сикхов и безработных, мусоливших «Сан» или «Миррор» вместе с прочей иллюстрированной чепухой. О, блаженные дни… В то время знакомство Морриса с изобразительным искусством ограничивалось посещением провинциальных музеев. Да и то лишь, когда погода не манила на побережье несгибаемого папочку, – а иного способа проводить выходные их семья не знала. В большинстве же случаев он обматывался полотенцем поверх мокрых плавок и объявлял, что раз они сюда приехали окунуться, так тому и быть, хоть высокие волны, хоть сам черт. Материнские возражения переходили в плач, она тыкала то на тополя у кемпинга, согнутые штормовым ветром, то на бешено мчащиеся тучи, то на изморось на их окне – с видом на общественные туалеты, а в конце концов вспоминала про кашель и слабую грудь сына. И если супруг все-таки соглашался выждать, покуда откроются прибрежные пабы, вела мальчика в местную картинную галерею. Или, еще лучше, они с матерью садились в автобус и ехали в какое-нибудь имение неподалеку, где очередной сельский аристократ любезно разрешал им полюбоваться своими сокровищами. Не задаром, разумеется: культурное наследие требует должного ухода.

Лучше всего ему запомнились портреты с пустыми глазами на напудренных лицах, выглядывающих из тугих белых брыжей, и романтичные пейзажи с привкусом готического ужаса, которые, казалось, могли оставить равнодушными только пресыщенных богачей. Десятилетнему Моррису это нравилось. Он любил запах натертых паркетных полов, цветастую материю шезлонгов, высокие окна с бархатными шторами, подвязанными витым шнуром, и то, что за окнами – гладенькие, словно начищенные скребком пригорки с укромными прудами, полными рыбных деликатесов. Любил тишину и эхо в просторных интерьерах, чьи создатели явно ставили изобилие превыше практичности. Моррис чувствовал, что родился не в той семье.

И, сдается, вообще не в той стране. Когда умерла мать, вестсайдская жизнь сделалась ему настолько чуждой, что проводить выходные оставалось, лишь странствуя из музея Виктории и Альберта в Национальную галерею, из Британского музея в галерею Тейт… Постепенно неутомимый подросток начал понимать, что та разновидность прекрасного, которая ему всего дороже, не имеет ничего общего с героическим прошлым и славным климатом отчизны: его совсем не привлекали ни батальные полотна, запечатлевшие подвиги Веллингтона, ни этюды облаков Констебля, ни морские пейзажи Тернера. Нет, настоящий его идеал – Италия.

Окончательно он это осознал, разглядывая простенький триптих Чеспо ди Гарофано, изображавший Мадонну в окружении двух святых, Цецилии и Валериана. Осанка у всех троих была безукоризненной осанкой, но выглядели они при этом расслабленными и веселыми. И одеты были великолепно, хотя и без пуританской роскоши жестких корсетов и рюшей – для английской знати достойный вид был чем-то вроде добровольной пытки. Нет, эти итальянцы с удовольствием носили свои одежды – мягкие накидки голубого и алого цвета, сверкающие броши, изящные сандалии. А сколько страсти таили в себе глаза и губы! Пожалуй, в Мадонне этой скрытой страсти было не меньше, чем у двух других. Чувственность выражалась через формальный канон; предписанные нормы вырастали из духа чувственности. Так Моррис впервые догадался, что грубые плотские утехи папаши и религиозный пыл матери вовсе не обязательно должны находиться в непримиримом противоречии.

Кроме того, святой Валериан определенно напоминал внешне самого Морриса, только волосы были не светлые, а темные.

Так что, когда обстоятельства сговорились против него, – иначе не скажешь, поскольку пришлось убираться из Кембриджа – Моррис, естественно, направил стопы в Италию.

– Скажите, вам когда-нибудь случалось находить на картинах сходство с вашими знакомыми? – спросил он у Форбса, во второй раз объезжая Пьяцца-делла-Либерта.

Как обычно в этой сумбурной стране, найти место для стоянки оказалось невозможно. Забиты были и все тротуары, и середина площади, несколько машин даже приткнулись вплотную к автобусным остановкам. Но Моррис не собирался нарушать правила. Где-нибудь отыщется наконец паркинг, за который он заплатит с чувством выполненного долга.

– Что вы имеете в виду? – удивился тот.

– Ну, картина может напомнить вам человека, – которого вы хорошо знаете, который вам дорог.

– То есть портретное сходство?

– Вот именно, – ради поддержания беседы Моррису пришлось примириться с подобным извращением смысла своих слов, признать его не стоящим внимания пустяком.

– Это определенно не мой профиль в искусствоведении.

– Понимаю, совершенно с вами согласен. Ну, а просто из любопытства не искали знакомые лица на картинах? Жену, например?

– Нет, – отрезал Форбс. – Не находил и не искал никогда.

Моррис промолчал, обшаривая глазами наглухо забитые тротуары – асфальт двадцатого века под стенами изысканных палаццо эпохи Возрождения. Форбс не сводил с него пристального взгляда небольшими зеленоватых глаз. Тут зазвонил телефон.

Моррис был настолько поглощен красотой своих умозрительных построений и заботами о стоянке, что чуть не поднял трубку, но спохватился, вспомнив, что говорил Паоле о встрече с заказчиком в десять тридцать. Сейчас было уже десять минут одиннадцатого. Не такой он лопух, чтоб попадаться на мелочах.

Форбс ждал, ничего не говоря. После десятого сигнала и очередного круга по площади телефон умолк.

– А знаете, Моррис, презанятный вы малый, – заметил Форбс.

Польщенный Моррис, обернувшись, одарил его одной из самых очаровательных улыбок. Он почти физически ощущал, как сияют его голубые глаза под светлыми волосами – и, поддавшись бесшабашному анархизму, поставил машину прямо на пешеходной дорожке у Палаццо-деи-Синьори.

Галерея, бесспорно, была серьезной передышкой от уличных пейзажей. Но в то же время – их прямым продолжением, как обнаружил Моррис в одном из тех озарений, что неизменно доставляли ему такое удовольствие. Те же яркие краски здесь словно были заморожены в тусклом розоватом отливе мрамора, в молочной пене туфа. Чувственная аура, какую излучала толпа на площади, здесь застыла в вечном созерцании, будто легкая тень, отделенная кистью и резцом от бурной и подчас вульгарной жизни, кипевшей снаружи, став ее холодноватым подобием, очищенным от навязчивой похоти. Моррис решил побыть здесь подольше. Массимина находилась в восьмом зале на третьем этаже, но могла и обождать. Он свято верил, что отложенное удовольствие самое сильное.

После краткой отлучки в туалет Форбс взял Морриса под локоть и повлек по анфиладе Вазари в Зал Гермафродита. О, он был такой образованный, знал так много. Для начала Форбс предложил Моррису притронуться к гладкому бедру Аполлона, почувствовать объем мрамора и его живое тепло, телесную фактуру. Именно этому, сказал Форбс, он хотел бы учить молодежь – умению получать удовольствие от красоты и, самое главное, не бояться этого. Вот единственный способ постичь gratia placendi.

А это еще что такое? До чего же Моррису нравится латынь! Он провел рукой по мраморному колену, которое было почти столь же совершенным, как его собственное, лишь на прикосновение не реагировало.

– Благо наслаждения, – пояснил Форбс необычайно приподнятым тоном.

– Attenzione, signore! – Смотритель возник буквально из воздуха, жесткие пальцы стиснули локоть Морриса. – Non si tocca, руками нельзя. Или выведу! Так делать нехорошо. Capito?

Моррис обернулся. Ну почему представители власти всегда приводят в такое замешательство? Как будто его поймали на чем-то непристойном. Мучительно захотелось сбежать куда глаза глядят. И тут он вспомнил, что собирался отправить в «Доруэйз» факс с подтверждением заказа. Поездка была безнадежно испорчена, бережно взлелеянный настрой рухнул.

– Филистерская душонка ищет оправдания в заботах о прекрасном, – грустно качая головой, подытожил Форбс, когда смотритель вернулся на свой стул. – Он же видел, что никакого вреда мы не причиним. – И добавил с редкой для него откровенностью: – Это одна из причин, по которым я решил уехать из Англии.

Но Моррис был слишком подавлен, чтобы оценить важность признания. Все, чего он сейчас жаждал, – увидеть Массимину и убраться отсюда. Стены, покрытые гобеленами, и расписные потолки вмиг превратились в опасное замкнутое пространство. Выждав примерно до середины залов тосканской школы, он пожаловался на колики и заявил, что им пора ехать. Только вот напоследок хотелось бы еще взглянуть на Филиппо Липпи.

В восьмом зале пришлось дожидаться, пока от картины отойдет шумная – группа бедно одетых туристов из Восточной Европы. Гид без умолку нес околесицу. Но даже пытаясь заглянуть поверх скопища пегих, нечесаных и просто неотесанных голов, Моррис понял, что перед ним именно Мими с аккуратным – носиком и сливочно-белой кожей. Невыносимое возбуждение пробежало по телу. Будто он пришел на свидание с любимой… Губы беззвучно повторяли эти слова, а Форбс озадаченно смотрел на него.

– Вы и вправду неважно выглядите, старина.

– Не пойму, чего эти полячишки так присосались к моей картине!

– Всему свое время, – благодушно усмехнулся Форбс. – Расслабьтесь, Моррис. Даже чернь порою тянется к прекрасному. – И осведомился с деликатностью: – Так это и есть, э-э… пример того сходства, о котором вы говорили? Или же у вас к ней чисто эстетический интерес?

Моррис не мог ответить: в горле застрял ком. Форбс понимающе вздохнул.

Поляки, если это в самом деле были они, наконец ушли, и Моррис поспешно приблизился к картине. Святая дева одета очень просто, в красное и голубое; два трогательно пухлых херувима возлагают на нее венец. Глаза опущены долу, голова чуть повернута вбок с тем скромным и слегка кокетливым – именно из-за скромности – наклоном, одним из характерных жестов Массимины. Ошибка исключалась. И даже – невероятно – крошечная капелька грязи запятнала холст в точности на том же месте. Маленькая родинка под левым ухом, которую он когда-то так любил целовать. Ибо ничто не возбуждало в нем такую нежность, как изъяны, подкупающие своей беззащитностью.

Но прежде всего – глаза. Огромные, светло-карие, они смотрели прямо на Морриса. Ощущение ее присутствия было еще сильней, чем на маленькой кладбищенской фотографии. Это – была сама Мими.

– Липпи прославился живостью своих фигур и искусной передачей тончайших оттенков телесного цвета, – сообщил Форбс. – Хотя и талантом, и амбициями он уступал своему учителю Мазаччо, не говоря уже о ближайших последователях, Леонардо да Винчи и Микеланджело.

Моррис не мог оторвать взгляд от волос, обрамлявших лицо точь-в-точь как у Мими, во всяком случае с тех пор, как он велел ей сделать завивку, чтобы изменить внешность.

– Она вам напомнила подругу детства? – деликатно осведомился Форбс. – А может быть, вашу матушку, любимую тетю или кузину?

– Мою первую и единственную любовь, – хрипло вымолвил Моррис, не помня себя от страдания и в то же время упиваясь возвышенностью – момента. Никто другой не сумел бы проникнуться этим, как он.

– La donna e mobile, – посочувствовал Форбс. – Сердце красавицы, как известно… Увы, прекрасный пол не только прекрасен, но он же и ветрен, и куда легковеснее нашего брата.

– Нет-нет, – пробормотал Моррис, не отрываясь от картины в уверенности, что Мими вот-вот подаст новый знак. – Она умерла.

– О, простите.

Выдержав долгую паузу, Моррис обронил трагическим тоном:

– Мы собирались пожениться.

– Кажется, еще ни одному мужчине не удавалось жениться на той, кого он любил больше всего, – мягко заметил Форбс. – Это почти что закон природы, такая же невозможность, как добыть философский камень или построить вечный двигатель. – Старик впал в элегический тон. – Иначе жизнь была бы чересчур хороша, вы не находите?

– О да, – Моррис оценил его участие. Хотя вокруг слонялись толпы людей, они вдвоем были отделены от всех, словно находились в ином измерении. Над головой юной женщины порхали голопузые ребятишки, на губах ее играла легчайшая улыбка. Да она меня просто дразнит, решил Моррис. Заставляет ждать.

– Несчастный случай или болезнь? – спросил Форбс.

– Ее похитили и убили какие-то подонки, – Моррис весь задрожал от гнева. – Представляете? Единственную девушку на свете, кого я любил. Убили!

– Господи помилуй! – Форбс аж отпрянул с той старомодной выразительностью, которая вновь порадовала Морриса, вопреки отчаянию.

«Мими!» – выдохнул он почти в голос, гипнотизируя взглядом картину. Ну когда же она отзовется? Иногда Мими бывала такой упрямой. Как в тот день, когда Моррис без конца умолял не вынуждать его сделать это, чтобы они были счастливы вдвоем до конца своих дней. Разумеется, он не желал такого исхода. Он даже призадумался на миг, не стоит ли открыть душу перед Форбсом. Пусть тот скажет, что вполне понимает Морриса, что на его месте любой поступил бы так же.

– Извините, Бога ради, – пролепетал Форбс. – Мне и в голову не могло прийти…

Они не двигались с места. И картина, казалось, застыла безнадежно. Моррис чувствовал, что его чичероне начинает терять терпение. Чтобы отвлечь Форбса, он спросил:

– Вы не знаете, он с натуры рисовал? Я имею в виду, существовала ли такая девушка в жизни?

– Липпи? Да, некоторые художники использовали натурщиков как анатомическую основу для религиозных образов. Хотя конечный результат, разумеется, получался сильно идеализированным.

И ничего не разумеется, мысленно возразил Моррис. Это точная копия Массимины.

– С Липпи произошла любопытная вещь, – Форбс определенно старался отвлечь своего молодого друга от грустных размышлений. – Он был монахом и писал картины на духовные сюжеты, но однажды сбежал в мир, соблазнил монахиню, а потом женился на ней.

– Соблазнил?.. – опешил Моррис.

– Так, во всяком случае, гласит предание.

– Похитил монашку и сделал ее своей натурщицей?

– Ну, не знаю, позировала ли она для картин. Но вполне может статься…

– Монашка?

– Именно.

А ведь Мими тоже была ревностной католичкой! Странно, что такой чуткий человек, как Форбс, не уловил бросающегося в глаза сходства. Точно это сам Моррис нарисовал портрет девственницы, затем взял ее в жены – чем не смерть для монашки. Или не так? Мозги готовы были закипеть. Но загадочная улыбка на портрете хранила неподвижность.

Действительно ли Мими его любила? Или это был просто предлог сбежать из дома – семейного монастыря?

– Браунинг написал об этом малом довольно жизнерадостную поэму, где оправдывал запретную страсть, – продолжал Форбс. – Однако же Рескин ее несколько перехвалил.

Терпение Морриса лопнуло. Он, должно быть, рехнулся – торчит здесь битых десять минут, дожидаясь знака. А если нет, тогда над ним просто издеваются. Черт бы побрал эту ехидную улыбочку! В конце концов, Мадонна там или нет, но Мими была всего лишь обыкновенной девчонкой, каких много. Он повернулся, схватил Форбса за руку и потащил к выходу.

– Живот, – стонал он. – Больше не могу…

Голос раздался, когда они шагнули за порог зала Боттичелли. Моррис тут же оцепенел. Форбс, испугавшись, что приятеля вывернет прямо на пол галереи, или тот упадет в обморок, обнял его за плечи. Моррис с трудом повернул голову. В зале было шумно: школьники перекликались пронзительными голосами. Но он только что отчетливо расслышал собственное имя: «Морри!» Никто другой так его не называл. Большие карие глаза смотрели с дальней стены. Моррис послал ей воздушный поцелуй, отвернулся, стряхнув с плеча дружескую руку, и заковылял вниз по ступеням.

В машине ему отчаянно захотелось поговорить с Мими, но в присутствии Форбса это было невозможно. Старик попросил задержаться где-нибудь перекусить и предупредил, что оставил дома бумажник. Моррис пожалел своего благородного визави, вынужденного побираться столь невзыскательным способом, и великодушно настоял, чтобы тот заказал самые дорогие блюда в меню. Его собственный желудок отпустило как по волшебству. Позже, по пути домой, преодолевая желание поскорее остаться в одиночестве, он предложил Форбсу одалживаться без стеснения, когда не хватает до пенсии, и уговорил взять несколько стотысячных купюр.

– Я понимаю, это смахивает на бред сумасшедшего, – продолжал Моррис, – но как вы считаете, не мог бы я когда-нибудь выкупить картину вроде той в галерее Уффици? У них ведь десятка три разных сцен Увенчания Девы.

Форбс усомнился в такой возможности, но согласился, что окружать себя предметами искусства, коль скоро средства позволяют, лучше, чем ходить по музеям. Когда имеешь дело с прекрасным, очень важен момент обладания. Он часто скучает по своему старому дому в Кембридже и картинам, которые там были. Но не по людям. Уехать оттуда следовало еще раньше, пока он был молод.

И опять Моррис слишком погрузился в свои думы, чтобы принять завуалированное приглашение к разговору по душам. В конце концов, в Форбсе его интересует высокая культура, а не превратности личной жизни. Когда зазвонил телефон, он растерялся: возможно ли такое чудо, и позвонит она?

Но это была всего лишь Паола.

– Mamma пришла в себя. Господи, она, кажется, собралась выздороветь. Просто невероятно!

Моррис тоже не хотел в это верить. Но открыто проявить недовольство было бы дурным тоном.

– Одно утешает, – продолжала жена, – Бобо вне себя. Он злится еще сильней, чем мы.

Положив трубку, Моррис представил, как взбесится зять, когда, вернувшись в Верону, он подтвердит, как и намеревался, заказ на четыре тысячи ящиков с самыми жесткими сроками доставки. Все должно быть расставлено по местам.

Глава шестая

Ближе к полуночи, когда они с Паолой утешали друг друга над бутылочкой полусухого и жена вовсю использовала его пристрастие к шоколадному мороженому, собираясь затеять некую оральную прелюдию, Моррис вспомнил об утренней покупке. Паола надувала губки над растаявшим пралине. «Сперва сюрприз, дорогая», – настаивал Моррис.

Накинув халат и сунув ноги в шлепанцы, он спустился по лестнице и вышел в морозный туман ноябрьской ночи. Чертов строитель обнаглел вконец: бросил экскаватор прямо у главных ворот, так что к гаражам ни проехать, ни пройти. Но Моррис еще придумает, как его достать. Торопиться некуда, – с этой мыслью он вытащил коробку с заднего сиденья «мерседеса».

На втором этаже Моррис на секунду задержался у соседских дверей, прислушиваясь к бормотанию телевизора. Только тут ему стало казаться, что гостинец слишком тяжел для видеокамеры. Кстати, не помешает знать, чем развлекаются соседи в этот час. На лестничной площадке хорошо была слышна тягучая эротическая мелодия: на седьмом канале шло ночное шоу. Стриптиз, сюрприз… Он приподнял коробку и потряс. Самодовольство быстро сменялось полуобморочной тревогой. Внутри что-то болталось с неприятным глухим звуком.

– Кажется, я свалял дурака, – объявил он загробным голосом, войдя в гостиную. Паола устроилась на кушетке, лежа на животе. Ее белье Моррис находил одновременно возбуждающим и пошлым. Она поманила его пальчиком, и он почти сорвался на крик: – Господи, я же полный, законченный идиот!

– М-р-р… – только и отозвалась жена.

– Ненавижу себя! – он судорожно отдирал скотч от коробки с надписью «Сони». – Хотел сделать тебе подарок, а вместо этого выбросил псу под хвост полтораста тысяч лир… Полтораста тысяч!

Неожиданно, но точно в искомый момент Моррис ощутил слезы на глазах. Его захлестывала волна самых противоположных эмоций: унижение, злость, раскаяние и готовность все простить. Коробка наконец раскрылась, оттуда выпал кирпич в полиэтиленовом пакете и разбился об пол.

Паола разразилась хохотом. «Ох, Мо, ну и балбес! Ты у marocchino покупал, да? Все же знают, какие они жулики».

Бубенчики в ее голосе звучали в такт мельтешению пузырьков под черепом Морриса, где-то позади глаз, будто кровь собралась закипеть. Даже пижама и просторный халат, казалось, впились в готовое взорваться тело. Он задыхался от бешенства. Взять бы этот кирпич – да по этому глумливому, распутному лицу!…. Массимина ни за что не стала бы так себя вести.

– Я купил это тебе! – заорал он. – Чтобы сняться вместе! Пожалел ублюдка, а он меня кинул!

Паола метнулась к нему и крепко обхватила руками. Моррис в ярости отпихнул жену, но та вновь обняла его и прижалась лицом к плечу.

– Мо, возьми меня, – шептала она, – ну скорей же. Я так обожаю, когда ты злишься. Ты такой наивный, и сладкий, и сильный, и жестокий – все в одном флаконе.

Он попробовал было сопротивляться, но ярость и возбуждение вкупе с эротическим бельем подорвали его силы. «Обожаю, обожаю…» – повторяя, как заведенная, Паола распахнула на нем халат и притянула к себе за ворот пижамы…

После она безмятежно задремала, а Моррис долго лежал без сна и маялся, заново переживая, словно в калейдоскопе, сегодняшние обиды. Наконец он встал и вышел в гостиную. Включил свет, поднял пакет с обломками кирпича и осторожно положил на коврик у дивана. Затем осмотрел пол и обнаружил серьезное повреждение на одном из изразцов – зеленоватый геометрический узор изящного дизайна от Бертелли перечеркнула грубая белая царапина. Итак, все оказалось еще хуже. Он не только отдал деньги человеку, которого общество заставило промышлять мошенничеством, но вдобавок, разозлившись на себя за глупость, испортил плитку стоимостью под сорок тысяч лир. Заменить ее обойдется как минимум вдвое дороже.

Вернувшись в постель, Моррис обнаружил, что Паола, как это с нею частенько бывало, вторглась во сне на его половину. Что-то детское было в привольном изгибе тела под тяжелым покрывалом. Она и есть испорченный ребенок, привыкший все получать по первому требованию. Моррис надел халат и сел в единственное в спальне кресло. Час или больше он неподвижно смотрел в темноту; перенесенные за день унижения одно за другим проносились перед мысленным взором, как наяву. Притворное – недовольство марокканца, склонившегося к окну машины; всплеск идиотской радости, когда удалось «сбить цену» до ста пятидесяти тысяч; потом нарисованная усмешка Массимины в галерее, словно Моррис завяз в трясине и отчаянно пытается вырваться, молотя руками по воздуху, а она снисходительно взирает с вершин своего мученичества, искупившего все грехи. Наконец, издевательский хохот жены, ее животное урчание и похоть, – будто он, Моррис – всего лишь ходячий вибратор, который можно в любой момент употребить в свое удовольствие, будто только в этом он и нуждается, а не в понимании и утешении…

«Не называй человека счастливым, пока он не умер», – вспомнилось изречение кого-то из старых моралистов. Эти слова Моррис повторял всю ночь напролет. Он почти завидовал теще, стоявшей у заветного порога.

Глава седьмая

Дом, не слишком надежно прилепленный к вершине холма над Мардзаной, имел три этажа и дырявую крышу с четверкой статуй по углам, которые Форбс, опасливо постояв пару минут на террасе, поспешил объявить лишенными какой-либо художественной ценности. Пусть так, но Моррис находил их по меньшей мере живописными. Скульптуры изображали, судя по всему, святых Зено, Рокко, Анну и Агату – ничем не выдающихся чудотворцев местного значения, совершавших некие путаные и неправдоподобные деяния. Но именно избыток ритуальной пышности и был, по убеждению Морриса, самым ценным в итальянской культуре. Кто бы в Англии смог поверить, что Мими подмигивала ему с фотографии или окликала со старой картины? Это накрепко связало его с итальянскими духовными традициями, подарило настоящую опору в жизни. Моррис навсегда принадлежал этой земле.

Форбс заметил также, постучав по расшатанному оконному стеклу, что в доме либо будет жутко холодно, либо придется платить кошмарные деньги за отопление. Скорее всего первое, объяснил Моррис, поскольку центрального отопления здесь нет, а камины нуждаются в основательном ремонте, прежде чем в них можно будет – разжигать огонь. «Но загляните-ка в – будущее, – настаивал он, – холм, виноградники, кипарисы, благородный фасад со скульптурами».

– Rudis indigestaque moles,[7] – подытожил Форбс.

– ?..

– Я хочу сказать, что надеялся на лучшее, однако quod bonum felix, faustumque sit[8] К вечеру переберусь.

Оказалось, Форбс серьезно задолжал домовладельцам, поскольку был вынужден содержать сразу две квартиры – здесь и в Англии – на свою мизерную пенсию, которая к тому же часто запаздывала. Жена, оставленная в Кембридже, вела себя совершенно непотребно и без конца сетовала в письмах на дороговизну топлива, общественного транспорта, театральных билетов и всего на свете. Дамочка, похоже, просто не желала понять, что супруг от нее ушел. Форбс пустился в рассуждения, как он благодарен Моррису, что тот позволил ему вернуть утраченное достоинство, избежать бесславного возвращения восвояси. Он повторял это на разные лады, взяв Морриса за руку и преданно глядя водянистыми глазами в пыльных складках кожи. Было в нем некое благородное бескорыстие наставника, удалившегося от дел. Моррис тепло улыбнулся. Не стоит об этом; помочь такому достойному человеку – одно удовольствие. Он порадовался заинтригованному взгляду, который послал ему старик при этих словах.

Они еще раз осмотрели дом снизу доверху. Штукатурка на стенах осыпалась огромными кусками, а ставни, казалось, держались только на слоях старой краски. Холодная каменная лестница вела на покосившиеся этажи со спальнями, где катастрофически не хватало мебели: лишь пара продавленных кроватей с готическими спинками да туалетный столик с мраморным верхом – разумеется, расколотым. Над ним траченная плесенью картина со сценой распятия святого Петра. В полумраке на верхней лестничной площадке висел еще один холст: молодая женщина стоит на коленях, рыдая над пышно убранной могилой, в глазах отражаются блики нарисованных свечей. Форбс неодобрительно покачал головой и что-то пробормотал по-латыни.

Но Моррис остался доволен. Они ведь искали как раз такое место, где витал бы дух высокой культуры. А уж как славно будут выглядеть проспекты, которые они пошлют на следующий год в Итон и Харроу. Через пару дней сюда вселятся эмигранты, это поможет оплатить аренду и ремонт. Скажем, тридцать процентов из положенной им зарплаты за стол и кров? Да, вполне нормально. Он повернул кран в умывальнике, оттуда вытекло несколько капель ржавой воды, затем раздалось протяжное урчание. «Fiat experimentum in corpore vili»,[9] – изрек Форбс, на этот раз воздержавшись от комментариев.

Нет, настоящая причина душевного подъема, думал Моррис, ведя машину обратно в Вальпантену – явно быстрее, чем следовало бы, – в том, что он не стал жалеть себя, когда дела приняли дурной оборот. Вот за это он заслужил награду, и теперь, когда все разложено по полочкам, конечно же, имеет право на некоторое самодовольство. В конце концов, жизнь – игра, и Моррис сорвал банк. Вперед, только вперед. «Не так ли, Мими, cara?» Он взялся было за телефон, но тут же отпихнул трубку. Право, бывают моменты, когда лучше держать в руках все безумные страсти и подходить к жизни как можно проще и практичнее. А Мими обязательно даст знать о себе, как только он сам этого пожелает.

Кваме был на своем обычном месте – у светофора на подъезде к кладбищу. Рослый негр за мелкую мзду протирал стекла машин всем желающим. Заприметив издалека щедрого клиента, он заторопился к «мерседесу» с ведерком в руке. Несмотря на распиравшую его жажду действий, Моррис позволил парню обрызгать стекло и хорошенько поработать губкой. Загорелся зеленый свет, машины впереди и в левом ряду двинулись. Кваме старался вовсю, счищая налипшие соринки. Сзади начали сигналить, Моррис не шевелился. Гудки слились в хор. Вечно этим итальянцам не терпится! Кваме встретился с ним глазами сквозь засиявшее ветровое стекло. Как и в прошлые два раза, на лоснящемся черном лице Моррису почудилась смутная тень страдания. Он опустил окно, но вместо того чтобы протянуть, как обычно, тысячу лир, поманил Кваме внутрь. Потом выждал с полминуты, пока загорится желтый свет, и только тут тронулся с места. Нечего было этой публике так суетиться.

Имя (или, может быть, фамилию) африканца Моррис узнал в полицейском участке, когда помогал ему писать прошение о выдаче вида на жительство. Потом они встречались пару раз на оживленной объездной дороге у кладбища, где Кваме с десятком себе подобных коротал ночи в пустующих стенных нишах. И сейчас, стоило Моррису помахать рукой, как негр, не говоря ни слова, опустил ведерко на тротуар и полез в машину с широченной улыбкой на лице. Он вообще не задавал лишних вопросов. Точь-в-точь как Петр, который закидывал свои сети, когда его призвал Иисус. Морриса впечатлило, даже растрогало такое доверие, но в то же время он был заинтригован – до чего просто живется этому человеку. Как бы сам он ни ценил изящество, но уж снобом его не назовешь. Гений Морриса помог угадать незаурядную натуру в простодушном Кваме, как до этого он открыл высшую пробу в обносившемся Форбсе, а еще раньше – потрясающий букет красоты, добра и чувственности в таком совершенно выморочном создании, как Массимина.

Они молча доехали до центра по забитому шоссе. Там у Морриса наконец-то получилось то, к чему он так долго стремился: втиснуться на последний клочок свободного пространства на стоянке у Пьяцца-Бра. И вновь рука судьбы показалась восхитительной. Стоит ему приняться за дело – и события, слегка поупрямившись для вида, в конце концов поворачивают куда надо. Тут же появляется Форбс, готовый взять на себя заботы об общежитии. Следом – заброшенный дом за сходную плату и Кваме со своей кладбищенской компанией. А в точке переплетения всех нитей, которые Моррис связывает воедино, – колоссальный заказ от «Доруэйз». В этом они окончательно разберутся вместе с Массиминой. Уж ей-то с того света должны быть внятны все замыслы провидения. Возможно, она сумеет объяснить даже то, что кажется сейчас единственной помехой: злосчастный брак с Паолой. Может быть, это что-то вроде наказания, – каждодневное унизительное напоминание о зле, которое он совершил? Погруженный в свои мысли, Моррис отвел Кваме в магазин, где купил ему ботинки, джинсы, свитер и плащ.

Негр принял подарок совершенно естественно, не выказав ни телячьего восторга, ни равнодушия. Рослый и пышущий здоровьем, невзирая на долгие часы в холоде и сырости, среди ядовитых выхлопов, на ночевки в стылых каменных нишах с одним одеялом, он стоял в новой одежде у полированной стойки уличного бара и невозмутимо потягивал пиво, заказанное Моррисом.

– Много здесь ваших? – спросил тот по-английски. Забавно было ловить возмущенные взгляды завсегдатаев, не привыкших встречать здесь черных.

– Десять, одиннадцать, двенадцать, – пожал плечами Кваме с беззаботной улыбкой. – Зависит от погоды, от полиции.

– И все приличные ребята?

Толстая черная губа с нежно-розовой изнанкой выразительно вытянулась вперед: откуда, мол, мне знать?

– Можно на них положиться? – не отставал Моррис, угощаясь солеными орешками.

Снова выпяченная губа, потом быстрый проблеск усмешки, в темных глазах – та самая волнующая смесь сдержанности и боли. А он сантиметров на двадцать выше меня, прикинул Моррис. И до чего же черен…

– Я интересуюсь, потому что намерен предложить вам работу. И жилье.

Куда больше, чем местные соглашались дать Моррису, когда он здесь появился. Через пару минут, везя нового друга по городу, он снял телефонную трубку, сделал вид, будто набирает номер, и стал пересказывать Мими свою метафору с ткачом, что сплетает нити, предназначенные друг другу. Любопытно было заниматься этим перед посторонним человеком. Тот как будто понимает, что ты флиртуешь, но не знает, с кем. Хотя, конечно, довольно смешно было использовать для этого столь неопределенную фигуру, как Кваме. Суть вся в том, распространялся Моррис, чтобы подобрать такое сочетание цветов, которое сложилось бы в неожиданное и в то же время гармоничное целое. То есть нужен настоящий мастер. Только ему под силу разглядеть природное соответствие чуждых, на первый взгляд, деталей. Сейчас, к примеру, даже недружелюбие Цыплака Бобо превращается в элемент узора, оживляет его, привнося напряженность и стремление к успеху. Да, пускай у Морриса не обнаружилось талантов художника или писателя: похоже, его подлинное призвание – быть архитектором судьбы. Он знает, как поступать, чтобы события происходили с живыми людьми. «Как у нас с тобой, Мими, – закончил он неожиданно севшим голосом. – О, как мне тебя не хватает!» Несколько секунд ушло на борьбу с гложущей тоской, которую неизменно вызывали беседы с призраком.

Отложив трубку, Моррис взглянул на Кваме. Парень весело улыбался и похлопывал по коленкам в четком, размеренном музыкальном ритме. Приятная компания – немногословен, но понятлив на редкость. Он, как мало кто другой, достоин того, что предлагает Моррис.

Глава восьмая

Место, куда они прибыли, было чем-то вроде поселка для богатых. Две старинные виллы, полностью перестроенные и поделенные на квартиры, четыре новеньких особняка с шикарными террасными балконами, дорогими пакетными окнами и водостоками из меди, бассейн, теннисные корты. Но самая важная и, как решил Моррис, возмутительная деталь – высокая ограда с колючкой наверху по всему периметру и электронные ворота с глазками видеокамер. Как будто можно вот так запросто отгородиться от всего мира и купаться в деньгах! Да эти типы прямо-таки напрашиваются, чтобы в их укромный уголок нагрянул негр Кваме, словно зримое двухметровое воплощение душевной отверженности Морриса.

– Sono io, Morris, – позвонив в один из четырех десятков колокольцев у ворот, он пристально глядел в камеру справа, не объясняя, к кому они приехали.

Молоденькая консьержка пообещала все немедленно выяснить, тем самым давая понять, что Моррис не принадлежит к кругу избранных, кому доступ открыт в любое время дня и ночи. Недолгое, но выразительное ожидание; затем ворота с гулом отъехали в сторону. Моррис свернул за угол и только тут велел Кваме вылезать.

В холле пол был выложен плитами полированного сардинского гранита, стены покрыты новомодной штукатуркой на тончайшем плетении из реек, мебель в основном старинная, но не нарушавшая духа современности, – вероятно, оттого, что шкафы и столики были так тщательно отреставрированы, так гармонично сочетались со сверкающим полом и опрятными стенами. Они не столько взывали к истории, сколько казались взятыми со страниц глянцевого журнала интерьеров.

Такая обстановка просто не могла не восхищать. В ней не было ничего случайного – и ничего от пошлых пристрастий Паолы к шелковой обивке пастельных тонов и низким мягким кушеткам, словно для нее идеалом домашнего уюта служил бордель с претензиями на роскошь. И, разумеется, ничего похожего на привычный бедлам английских жилищ, какими они запомнились Моррису. Но даже здесь все равно чего-то недоставало. То ли дело старый семейный особняк в предместье Квинцано, куда Массимина привела его знакомиться с матерью и сестрами. Там витала в воздухе некая магия, таинственным способом превращавшая провинциальную затхлость в атмосферу культурной роскоши. Место, где живется со вкусом – вот достойная цель! Ничего, Моррису только тридцать. Времени у него хватает.

Кваме топтался за дверью. Моррис жестом пригласил его войти. Маленькая горничная-южанка не скрывала паники, но Моррис не обратил на нее внимания. Фигура негра вносила восхитительную струю мавританского стиля в суровую гармонию гранита и финишной штукатурки, словно его, как эту старинную мебель, вырезали из модного журнала. Чернокожий слуга придает властность господину.

– Я хотел бы видеть Бобо, – произнес Моррис официальным тоном. Не успела девушка сообщить, что – хозяина нет дома, как в дальнем углу холла возникла Антонелла, спустившись по винтовой лестнице со ступеньками из туфа и опорой из стальных труб изысканно-грубой обработки.

Следом за ней на лестнице появились ноги в черных брюках, принадлежавшие, как оказалось, низенькому пожилому священнику в круглых очках. Руки у него были заняты двумя объемистыми пластиковыми пакетами.

– Дон Карло, – представила гостей Антонелла, – мой зять Моррис Дакворт.

– Piace me. Очень рад. – Мужчины пожали друг другу руки. Священник улыбнулся и направился к выходу. – Не стану вас задерживать, – пояснил он с миной смирения, ставшего профессией.

– Мы разбирали старые вещи для бедняков, – зачем-то добавила Антонелла.

Но Моррис не унимался:

– Разрешите представить вам Кваме.

Священник грациозно развернулся, покоряясь неизбежному долгу. Кваме что-то пробурчал под нос, просияв во всю ширь черного лица. Но во взгляде негра, зацепившемся за Морриса, трогательное доверие смешивалось с озабоченностью.

– Он пока не слишком хорошо владеет итальянским, – объяснил Моррис, – в основном говорит по-английски. – И добавил, едва священник вышел за порог: – Это один из новых рабочих нашего упаковочного цеха. Я думал, Бобо здесь. Звонил ему в офис, но не застал.

Ничего подобного он, разумеется, не делал.

Антонелла в нерешительности застыла среди роскошной мебели. Одета она была с традиционной простотой – одна из немногих знакомых Моррису итальянок, которые совершенно не умели себя подать. Мгновенная интуиция, предмет его всегдашней гордости, подсказала, что шикарная обстановка – скорее всего, плод увлечений Бобо. Сама она наверняка предпочитала иллюстрированным журналам по домоводству литературу вроде «Чудес святого Антония».

– Но Бобо ведь целыми днями сидит у себя в офисе, – озадаченно возразила невестка.

– Ну, наверное, выскочил куда-нибудь на минутку, – заколебался Моррис, словно прикидывая, как лучше распорядиться драгоценным временем. – Пожалуй, отвезу парня к нему. – Кваме, – сказал он по-английски, – это жена твоего босса, синьора Позенато.

Огромный негр, почтительно склонившись, взял Антонеллу за руку. Шок ее был очевиден, как и отвращение к запаху, исходившему от африканца, – характерной смеси мускуса и псины. В то же время она явно исполнилась решимости преодолеть недостойные эмоции. Губы неуверенно сложились в улыбку, на щеках появились милые ямочки, но уголки рта слегка подрагивали. Пожав черную лапу, она машинально потерла ладони. Кваме меж тем продолжал кивать головой, как китайский болванчик; вид у него был довольно нелепый.

– Bene, – осадил его Моррис, выразительно глянув.

Тут Антонелла наконец вымолвила долгожданное:

– Бобо мне не говорил, что вы собираетесь нанять новых рабочих. С чего бы это?

– Davvero, не говорил?

Она помотала головой; тугой узел волос качнулся над крепкой шеей. Крестик под вырезом платья лежал в глубокой и уютной ложбинке. Сложением Антонелла больше напоминала Массимину, чем Паолу. Все в ней было солидно и основательно. Но телесное изобилие невестки скорее связывалось с материнской заботой. К пышной груди хотелось припасть, как к надежному источнику пищи и тепла – это сулило куда больше удовольствий, чем секс.

Какого черта он сглупил с Паолой? Неужто человек только затем рождается на свет, чтобы раз за разом убеждаться в муках, что вся его жизнь – непрерывная череда ошибок, и это его единственное предназначение?

– Видишь ли, я пробил огромный заказ от сети британских супермаркетов. Чтобы справиться, мы закупаем вино на стороне, и нам нужны рабочие на упаковку. Придется завести ночную смену.

Теперь Антонелла заинтересовалась не на шутку. Озабоченность в ее голосе была уже не показной:

– Но папа всегда придерживался совсем другой политики, и мама тоже. Вино марки Тревизан с виноградника Тревизанов, а больше никаких добавок.

Моррису ничего не стоило изобразить удивление. Он склонил голову набок, вопросительно нахмурив ясный лоб, затем извлек из-под стеклянной столешницы стул довольно аскетичных форм и уселся. Теперь остается не перегнуть палку. Он от души забавлялся ситуацией.

– О Господи! Надеюсь, я не нарушил семейных приличий?..

Негр, как он заметил, заговорщически ухмылялся, словно понимал больше, чем ему положено. Моррис послал ему суровый взгляд. Антонелла тоже взяла стул и присела напротив.

Моррис был сама невинность.

– Извини, конечно, но вот чего я так и не сумел понять в итальянском бизнесе, – это о чем можно говорить вслух, а о чем нельзя. Один, так сказать, допуск на публике, другой в корзине для бумаг в офисе, третий в конторских книгах, четвертый – в компьютере с паролем… Притом, разумеется, все кругом всё отлично знают, но называть вещи своими именами дозволяется лишь избранным, и то в строго определенные моменты. Меня ваши условности просто утомляют.

Глаза невестки – превратились в блюдца. В конце концов, этот бизнес принадлежал ее семье, а не Бобо.

– Я вот что думаю: раз уж нам не обойтись без сырья со стороны, – а большинство виноделов именно так и поступает, в компьютере даже есть списки поставщиков, – так организуем ночную смену, поставим автоматическую линию. Если итальянцы не желают выходить по ночам, дадим работу беднякам, которые за нее готовы жизнь положить.

Антоннелла и слова выдавить не успела, как Моррис принялся расписывать дом, который снял под общежитие.

– Может, тебе стоит поговорить об этом с доном Карло. Я думаю, многие из рабочих хотели бы выучить катехизис. Они прямо-таки рвутся быть полезными обществу.

Антонелла уставилась на него с миной человека, который вдруг обнаружил у себя под кроватью залежи самых разнообразных предметов непонятного назначения и не знает, как поступить: то ли попробовать их разобрать, то ли вышвырнуть на помойку.

Моррис просиял самой очаровательной из своих улыбок:

– У нас с Паолой скопилась куча барахла, которое может понадобиться беднякам. Если вам пригодится, я скажу, чтоб отвезла тебе.

– А как Бобо относится к твоей идее, м-м… расширить производство? – спросила Антонелла с плохо скрываемым недоверием.

– Погляди-ка, – Моррис поигрывал застежкой папки, – если уж о том речь, вряд ли у меня получится добраться на завод до обеда. Тут где-то в моих бумагах копия контракта с «Доруэйз». Покажи ее Бобо, когда появится. Думаю, как только ты увидишь цифры, сразу поймешь, что он тоже возражать не станет. А если вдобавок мы сможем помочь таким людям, как Кваме, по-моему, лучшего и желать нельзя. В конце концов, капитализм только тогда хорош, когда позволяет ближним приобщиться к нашему богатству, ты не находишь?

– Si, si, sono d'accordo, – согласилась Антонелла.

Но Моррис понимал: от него она никак не ждала подобной филантропии. Семья хранила всё то же предубеждение, что и в самый первый вечер, когда он пришел с Мими – его считали всего лишь искателем житейских благ. Тревизаны отказывались признавать в нем духовное измерение, не чувствовали ни грана альтруизма. А он твердо решил доказать благочестивой Антонелле: Моррис Дакворт есть нечто больше, нежели его внешность. Он искупит гибель Массимины. Так или иначе, раньше или позже. И вновь он тепло улыбнулся:

– Лучше ведь дать им работу, чем старые тряпки, ты не находишь?

Антонелла только головой закивала.

– Пожалуй, оставлю записку. – На листке из блокнота он написал шариковой ручкой от Картье: «Бобо, я нашел рабочих. Чтобы выдержать сроки, надо в течение ближайшей недели организовать ночную смену. Срочно свяжись со своими поставщиками. Позвоню после обеда. Чао, Моррис».

Уже у дверей он обернулся:

– Кстати, как там Mamma? Не знаю, может, мне стоит заглянуть к ней… Бобо, по-моему, туда частенько ездит.

– Ей немного полегчало, – отозвалась Антонелла. – Но врачи говорят, она так и останется немой. Бобо ее смерть кажется благим исходом, а я молю Бога, чтобы мама хоть отчасти пришла в сознание.

Моррис печально покачал головой.

– Боюсь, Паола бывает у нее реже, чем надо бы, а одному мне неловко. Вдруг подумают что-нибудь не то…

Антонелла всепрощающе улыбнулась.

– В этом вся Паола. Сидеть у маминой постели не в ее характере, увы.

Такой проницательности Моррис от нее не ожидал. Характер определяет судьбу. Отметив краем глаза вполне эстетичное распятие над дверью, он пришел к выводу, что серьезно недооценивал невестку. Может, она и скучновата, и склонна к фарисейству, и одевается безвкусно, но сердце у нее из чистого золота.

– Ах, эта грудь… – мечтательно протянул он, садясь в машину.

Кваме загоготал, как сатир, и стал отбивать быстрый ритм на бедрах, обтянутых новыми джинсами. Но Моррис уже рассердился на себя. Это вышло так похоже на дешевые хохмы, которыми вечно отличался папаша. Ловко и неосторожно вырулив с тесной площадки на шоссе, он лишь чудом избежал столкновения с жалкой фигурой, взбиравшейся на холм на дряхлом велосипеде. Ездок завилял и рухнул в кювет под тяжестью набитого портфеля, помешавшего ему удержать равновесие. Моррис уже открывал дверцу, собираясь выйти на покаяние, как вдруг распознал нечто до непристойности пошлое и хорошо знакомое в кудрях, облепивших болезненную плешь.

– Мать твоя долбаная! – орал пострадавший – по-английски, гнусавя на манер юго-западных штатов. Но прежде чем он успел опомниться, Моррис, вне себя от счастья, что Стэн Альбертини его не разглядел, сломя голову погнал «мерседес» обратно в город.

Глава девятая

И вновь он неподвижно сидел в кресле в полном мраке и тишине. Непроницаемая тьма сжимала тисками высоко поднятую голову и открытые глаза. Так в последнее время на Морриса действовал секс. Чем требовательнее и изощреннее становилась Паола, тем большее отчуждение чувствовал он сам. Словно приглядывался со стороны, как удачно он исполняет повинность, – но упоение новизной давно исчезло, а обоюдные чувства и прежде не отличались глубиной. Ненасытность жены начинала надоедать. Пока наконец все существо Морриса не превратилось в отточенный, как бритва, интеллект. Разум был подобен холеной пантере, что без конца мечется по клетке в мечтах о недосягаемой добыче.

Если бы Паола захотела ребенка! Это дало бы хоть какой-то смысл всему происходящему с ними, позволило бы Моррису утвердиться в семейном клане. Порой над извивающимся телом жены витал образ Массимины. Мамочка-Мими с большой мягкой грудью. Кроткая улыбка, когда она объявила о своей беременности. После ее смерти Моррис гнал эти воспоминания, но вот они явились вновь. Возня с Паолой перестала оправдывать свое назначение – подавлять в нем высшие чувства. Рано или поздно придется встретить лицом к лицу весь ужас и боль утраты Мими, его единственной любви.

Моррис глубоко вдавил острый ноготь в нежную кожу на сгибе руки. Чернота перед глазами на миг вспыхнула фейерверком красок.

Не для того ли, в конце концов, затеян весь этот фарс с виноградником, Бобо, эмигрантами? Ясно же, что подобная суета не к лицу такой натуре, как Моррис. Провинциальная комедия положений. Но так он по крайней мере заставит их считаться с собой. Почему, – удивился Моррис, сразу охладев умом, – ну почему его просто не приняли в семью, как они обошлись бы со всяким другим, почему не дают разделить их заботы? Но уж если так, тогда с чего они взяли, что Моррис согласится сидеть сложа руки на вторых ролях, словно не родня, а какой-нибудь наемный служащий? Почему его не только отпихивают от дел, но будто сговорились вовсе не замечать?

Все еще впиваясь ногтями в руку, Моррис сардонически рассмеялся, потом слезы хлынули по щекам. Одна только Мими, единственная из всех, согласилась впустить его в свою жизнь, отнеслась к нему с полным доверием. Всех остальных придется наказать за то, что они с ним сделали. А к черным он относится как к братьям. Даже к marocchino, который его надул. Да что там, он бы и к Стэну относился точно так же, не случись той встречи в роковой день. Господи, какая жуть – столкнуться с ним снова!

Упав на колени, Моррис взмолился: «Мими, помоги мне поступать праведно и благородно. Укажи путь смирения и добра. Дай мне наконец добиться счастья!»

Губы беззвучно шевелились. Так и должно быть, когда человек возносит молитву. И до того непроглядна была темнота за закрытыми ставнями, что Моррис, покинув кресло, на миг потерял ориентацию. Словно падал сквозь пространство в никуда, в самые сокровенные глубины души. Потом он осознал, что прячет лицо в ладонях, как ребенок, вымаливающий прощение у матери. Трепет очищения. Он молится Массимине, своей святой покровительнице! Никто не сможет отрицать, что он – глубокая натура. Через пару минут Моррис неловко встал, пробрался через темную комнату и со сладострастным чувством облегчения растянулся на кровати.

Но и час спустя широко открытые глаза все еще бросали вызов ночному мраку. Моррис страдал, и в этом было зерно истины. Да, он способен испытывать мучения, возвышающие душу, и в этом залог ее полноценности. Совсем не то, что беззаботная Паола, по-детски разметавшаяся во сне после удовольствий, которые выцыганила у него. Теперь, стоило Моррису подумать о теле жены, о сексе с нею, на ум без конца приходило слово «утроба»: все больше и больше, пошлая красно-коричневая припухлость в обрамлении черных, как fascismo, вьющихся волос, беззащитная и в то же время чудовищно ненасытная. А если он просто кончит себе в руку и впихнет в эту самую утробу? В самом деле, почему бы нет? Моррис уже начал возбуждаться от этой мысли и обрадовался своей улыбке, невидимой во тьме. Интересные идеи, однако, приходят ночью.

Проведя рукою вниз по гладкой коже своего живота, Моррис обнял бессонницу, как невесту.

Глава десятая

Не все новые рабочие оказались черными. Там были хорват Анте и египтянин Фарук, албанец Рамиз – ему, похоже, не исполнилось и шестнадцати, и марокканец Азедин, которому давно шел шестой десяток. Отчего-то Азедин не понравился Форбсу. Затем Кваме и с ним еще трое из Ганы; наконец, пара сенегальцев, то появлявшихся, то исчезавших. Они заняли три комнаты на самом верху, спали на голых досках в разваливающемся доме, в окружении святого Петра, которого язычники распяли вверх ногами, и дамы, рыдающей над гробом. Умывались холодной водой, деля на всех одно полотенце. Продукты закупали каждый для себя и хранили между оконными рамами, успешно служившими холодильником; обедали же вдвоем или группами за огромным кухонным столом. Форбс готовил нехитрые блюда из макарон для жизнерадостного Рамиза и несколько напыщенного Фарука, что искренне восхищало Морриса. Лишь по-настоящему благородный человек мог отдавать столько времени и сил заботам о неотесанных юнцах.

После работы отсыпались за полдень. Потом Фарук с Азедином совершали намаз на втором этаже, где одно из окон глядело на восток. Другие комнаты здесь служили Форбсу спальней, студией и ванной. Ближе к вечеру сходились внизу, там Форбс давал уроки итальянского языка и культуры. Эти занятия посещали только Анте, Кваме, Фарук и Рамиз. Парни рассаживались на ржавых металлических стульях, откопанных в сарайчике в дальнем углу сада. Форбс со своим восхитительным британским выговором учил их правильно употреблять глагольные времена и рассказывал о прискорбном упадке, в который погружалось итальянское искусство со времен Возрождения. За это Моррис еженедельно выплачивал ему из своего кармана достаточную сумму, чтобы продержаться до тех пор, пока дом – отреставрируют и обставят как следует. После этого Форбс осуществит мечту своей жизни – будет принимать богатых и воспитанных студентов английских колледжей.

К ночи тревизановский фургон отвозил людей на работу в длинную пристройку за конторой, где была смонтирована примитивная разливочная линия. Бобо, ознакомившись с размерами заказа и сопоставив, сколько Моррис мог узнать о его плутнях и сколько счел нужным открыть Антонелле (а еще прежде, возможно, самой синьоре Тревизан), кое-как согласился закупить тысячу гектолитров дрянного винца в Алжире и в самой Вальпантене, сверх уже оговоренных поставок. Полученный купаж – точнее сказать, просто болтушку на их собственной бурде – безбожно разбавляли сахаром и благополучно сбывали английским простакам.

Этикетка гласила: «Доруэйз Тревизан Супериоре». И поясняла шрифтом помельче: «Марочное столовое вино с залитых солнцем склонов Северной Италии». Бутылка стоила пенсов на сорок дешевле любого вина, и партия, судя по всему, расходилась без проблем. Каждую пятницу эмигранты получали на руки по сто пятьдесят тысяч лир наличными. В фургоне, возившем их на смену и со смены, не было окошек. Но их и без того вряд ли могли заметить: непрерывно стояли туманы. Глядя на такую лафу, Моррис не мог взять в толк, отчего куксится Бобо. Затея оказалась гениальной.

– Покупатели с ума сходят от счастья! – объявил он Бобо в то утро, протягивая факс с заказом на следующую партию вина.

Малый только щеки втянул да затряс головой, как паралитик. Эти дела нельзя продолжать до бесконечности, кисло заметил он. Иначе contrproducente – может выйти боком.

Свояки беседовали в головном офисе, где на одной стене висело пластмассовое распятие, а на другой красотка а-ля Мэрилин Монро неслась в чем мать родила сквозь рождественскую метель, оседлав бутылку братьев Руффоли. Бобо устроился в кожаном кресле, мусоля ярко-желтый карандаш зубами почти такого же оттенка. Волосы у него на лбу слиплись от пота и угрожающе редели, – а сколько же лет этому мерзавцу стукнуло: двадцать шесть, двадцать семь? Моррис, излучавший свежесть, обаяние и энтузиазм, за которые столь дорого приходилось платить по ночам, чувствовал себя моложе. Жизнерадостный настрой подтверждал и его моральное превосходство над Цыплаком. Некоторые появляются на свет с серебряной ложкой во рту… а потом этой же ложкой получают по лбу. С самым непринужденным видом он присел на край стола у компьютера, даже ногой принялся болтать.

Бобо взял факс и погрузился в подавленное молчание. Есть в этой жестикуляции нечто театральное, подумал Моррис, будто зять загодя сочинил сценарий и сейчас разыгрывал перед ним свою домашнюю заготовку. Showdown – охлаждение пыла. Или же – «шоу дауна»… С полминуты Моррис выжидал, с удовольствием ощущая, как играют крепкие мышцы покачивавшейся взад-вперед ноги. Бывают моменты, когда телесная красота дает неоспоримые преимущества. Если у него, Морриса, на щеках и на подбородке высыпало столько угрей, уж он бы наверняка постарался от них избавиться. Вот так же, как сейчас воюет с грибком, серьезно подпортившим – правую ступню. Богатые обязаны заботиться о своей внешности, благо имеют все возможности для этого. Когда-нибудь он напишет эссе о взаимной связи красоты и добра, что-то в духе Аристотеля.

– Хочешь, чтобы я перевел? – спросил он Бобо, уткнувшегося в письмо.

– Я хочу, – мрачно ответил тот, – чтобы ты послал им вежливый ответ с отказом. Объясни, что запасы нынешнего года подошли к концу, и любые контакты мы сможем возобновить не раньше будущего урожая.

Дружеская доверительность далась Моррису без труда.

– Бобо, за каких-то полтора месяца мы заработали денег больше, чем за весь прошлый год. Почему бы тебе не расслабиться и не получить удовольствие?

Для пущей убедительности он даже пустил в ход одно из любимых итальянских выражений: «Не сиди как сыч», – в смысле не будь занудой. Однако фраза напомнила ему Массимину в тот вечер в Риме, когда ему не хотелось танцевать. Точно так же она поддразнивала: «Non fare il gufo, Morri, balliamo». Ее чарующая улыбка, сияющие глаза… Смакуя в душе предстоящую схватку с зятем, Моррис успел подумать о том, что для чувствительных душ, вроде него, любое слово – gufo, genio, artista, vittima, – приобретает собственную историю, свои особые отзвуки, глубины, ассоциации. Откуда другим знать, почему ты выбрал именно эти слова – сыч, гений, артист, жертва… А Массимина вовсе не умерла. Это он понял внезапно, в совершенно неоспоримом озарении. Она просто стала частью Морриса: ее голос, все ее существо растворены в нем. И его милая мать – тоже. А папочка такого никогда не поймет.

Бобо что-то говорил. – Scusami, я задумался о другом. – Моррис ласково улыбнулся. Такая беззаботность, небрежное извинение за отрешенный вид, определенно должны вывести Бобо из себя.

– Я говорю, – хнычущий голос Цыплака был под стать его прыщам, – если Национальное Страховое общество, или, того хуже, финансовая полиция проверит наугад любую из наших накладных, нас просто прикроют.

– С какой стати им проверять? – спросил Моррис, по-прежнему болтая ногой.

– Рано или поздно штатные рабочие начнут возмущаться, что мы эксплуатируем иностранцев, и захотят сверхурочных для себя. Достаточно анонимного письма куда следует… Мы со всех сторон подставляемся под удар.

Моррис сделал то, чему его учила жизнь в последние годы: выпрямил спину и сосчитал про себя. Никогда не проговаривайся. Молчи и улыбайся. Пусть другие попадаются на удочку. Но ему решительно не понравилось слово «эксплуатировать».

– А кое-кто вообще не выносит черных и хочет, чтобы они убрались вон.

Моррис заподозрил, что Бобо имел в виду прежде всего самого себя.

– Вряд ли это по-христиански, – заметил он. И добавил как ни в чем не бывало: – Но если нас все-таки вычислят страховщики или финансовая полиция, думаю, с ними всегда можно разобраться, как в прошлом июне с налоговой инспекцией, когда к тебе приходили насчет НДС.

Сказав это, он инстинктивно отвел глаза, чтобы не видеть выражение, появившееся на лице Бобо. Или, скорее, для того, чтобы Цыплак не успел сообразить: если он сумеет скрыть удивление или злобу, то сможет отыграть очко. Хотя все это Моррис понял только задним числом. Это было чрезвычайно волнующе. Играя роль, он становился самим собой. Интуиция и ремесло каким-то чудом слились воедино. Промахнуться он не мог.

Бобо же не слишком успешно попытался изобразить невинность:

– А что такого, скажи пожалуйста, я сделал в прошлом июне с НДС?

Моррис усмехнулся:

– Только не говори, что у компьютера память лучше твоей.

Потом, решив оставаться любезным во что бы то ни стало, – как-никак, жалкий лепет Бобо был отчетливым эхом из прошлого, памятью о его собственном убогом, затурканном детстве и юности – слегка поднажал:

– Ну что ты, Бобо, в самом деле? Тебе не по душе этот план только потому, что его придумал я? В таком случае найди сам что-нибудь получше, и я обязуюсь выполнять. А то ты только и знаешь, что всюду подозревать аферы. Мы сколачиваем капитал, с которым далеко пойдем.

Но Цыплак сверлил его яростным, почти ненавидящим взглядом. Тускло-коричневые глазки-бусины даже слегка налились кровью. Морриса осенило: не в том дело, что малый не любит негров или рискует выставить себя на посмешище ушлых сограждан, нарвавшись на дополнительные налоги. Просто он терпеть не может своего зятя Морриса Дакворта.

Но почему? Что плохого сделал Моррис, чтобы так его ненавидеть? Хорош собой, обходителен, милосерд, умен. Что от него надо этим – провинциальным богачам, в конце-то концов? Или он еще недостаточно прогнулся перед ними? Подпустив в голос задушевных ноток, – пока не время показывать, что он оскорблен в лучших чувствах, – Моррис пошел в наступление:

– И потом, пойми, Бобо, мы ведь помогаем людям. Эти несчастные ребята так бы и коченели на кладбище, если б мы не позаботились. Они мало-помалу превращались в законченных отщепенцев, а мы им дали место под солнцем, хоть и плохонькое. Кваме говорит, что теперь посылает деньги домой. То есть богатеем не только мы с тобой, но и нуждающиеся семьи в третьем мире. Поэтому я уверен, надо продолжать. – Он тепло улыбнулся. – Это мне напомнило кое о чем. Передай Антонелле благодарность за узел с вещами, который она прислала.

Бобо резко поднялся, будто все наконец решил:

– Va bene, – заявил он. – Ладно, будут им еще две тысячи ящиков.

Затем, пригладив тощий вихор, предложил выпить по чашечке кофе. Морриса это почти привело в замешательство: так бывает, когда человек вдруг получает то, чего долго и упорно добивался. Может, парень все-таки не испытывает к нему ненависти?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Слушаю? (итал.)

Вернуться

2

милая (итал.)

Вернуться

3

Призванным восстать из праха (лат.)

Вернуться

4

Не прихотью судьбы, но трудами (лат.)

Вернуться

5

Да остережется покупатель (лат.)

Вернуться

6

Сам я в средствах стеснен (лат.)

Вернуться

7

Топорная, бесформенная глыба (лат.)

Вернуться

8

Что в добрый час, то и во благо (лат.)

Вернуться

9

Даешь эксперимент на жалких останках (лат.)

Вернуться