Тим Паркс
Дорогая Массимина

Царства мысли, философии и духа разбиваются вдребезги,

когда сталкиваются с тем, чему нет имени, со мной.

Макс Штирнер

«Единственный и его собственность»

Глава первая

Моррис шагал через площадь, то и дело сбиваясь на рысь. Свежесть послеполуденного дождя и призрачный свет уличных фонарей, тускло тянущихся навстречу серому небу, делали сумерки почти жидкими, наполняя их неуверенным серебристым мерцанием. Не самое подходящее время для суеты и спешки, подумалось ему. В такой час хорошо предаваться блаженному безделью, околачиваться у стойки бара, неторопливо потягивая белое вино и кожей ощущая присутствие вещей, их материальность и тающую меж ними пустоту. В сумерки лучше всего разглядывать тени, неспешно и неотвратимо набирающие силу, пока умирает солнечный свет, а фонари возрождаются к жизни; лучший час, чтобы наблюдать, как чахнут цветные пятна на древней лепнине, когда вспыхивают неоновые огни витрин. Волшебный, таинственный час.

Но Моррису сейчас было не до сумеречных изысков – он торопился миновать площадь и углубиться в лабиринт узких улочек. От спешки у него даже сбилось дыхание. Четырежды за день обежать весь город, впустую растратить прорву времени! День он явно спланировал не самым удачным образом. Да еще до костей промок между Паолой и Патрицией. В правом башмаке отчаянно хлюпала ледяная жижа, мокрые штанины злорадно били по ногам. Моррис наконец остановился, с минуту постоял, стараясь отдышаться, затем надавил на звонок. Он звонил долго и требовательно. Губы его медленно и отчетливо выговорили: «Каторга!» Он еще разок повторил, попытавшись насладиться раскатистым «р»: «Катор-р-рга!» – но почему-то ничего не вышло, язык не повиновался. Моррис предпринял еще одну неудачную попытку и в сердцах прорычал: «Затр-р-рахало!» Вот тут «р» получилось на славу, долгое, раскатистое, звучное.

Моррис снова с силой вдавил кнопку звонка. Будь они все прокляты!

Он уже собирался в сердцах пнуть почерневшую от времени массивную деревянную калитку, когда маленький динамик, вделанный в каменную стену, вдруг ожил:

– Chi a?[1]

– Моррис.

Молчание.

– Chi?[2]

– Моррис. – Он вздохнул, как раскаивающийся грешник перед исповедью. – Учитель английского. – Ему казалось, что от этих слов на губах оседают прах и пепел.

– Ах да. Секундочку, я только посмотрю дома ли Грегорио.

Где ж ему быть, черт побери! Ведь сейчас время треклятого урока. Иначе, зачем приходить учителю английского? И что мешает этой дуре просто открыть дверь? Что за подозрительный народ эти итальянцы! Моррис нетерпеливо глянул на часы. Без десяти шесть. Вот дьявол! После урока снова придется нестись во весь опор.

Внезапно раздалось пронзительное жужжание; замок, щелкнув, открылся. Моррис толчком распахнул дверь и, мельком оглядев внутренний дворик, – чернильные тени ласково баюкали статуи обнаженных фавнов, – заторопился, снова сожалея о спешке, вверх по мраморным ступеням. Вечно приходится бегать сломя голову. И как результат, когда синьора Феррони открыла дверь, он не смог блеснуть своим и без того неидеальным итальянским – вместо слов с губ слетел лишь маловразумительный хрип. Хозяйка сочувственно улыбнулась, и Моррис тотчас почувствовал себя оскорбленным.

Синьора Феррони была в элегантном платье из тонкой серой шерсти, ее осанка была исполнена грации, а макияж и манеры – безукоризненны. Не желает ли молодой человек чего-либо выпить? Чай или, быть может, апельсиновый сок? Не желает? Моррис, чувствуя себя грязным оборванцем, высокомерно отказался. Он живо представил, сколь неопрятным и непривлекательным комом выглядит сейчас его взмыленная шевелюра.

Тут подоспел Грегорио – воплощение подростковой любви к маслу для волос и лосьону после бритья – и провел Морриса в малую гостиную, потолок которой был расписан фресками. Они устроились за стеклянным столиком, друг против друга. Моррис вытащил книги из кожаной папки, с грустью убедившись, что та тоже промокла. Придется раздобыть какой-никакой крем или средство для ухода за кожей. Папка – его единственная ценная вещь. Страницы учебника безнадежно отсырели.

– Что ты делал в выходные, Грегорио? – Стандартное начало для понедельничного урока, опробованное раз пятьсот, не меньше. Моррис сам себе казался отъявленным занудой.

– Я ездил в гору.

– В горы. Мы используем единственное число, только когда имеем в виду конкретную гору.

– Я ездил в горы.

– Как ты туда добирался?

– С кем?

– Для чего?

– Куда именно?

– Что вы там ели?

– Какая была погода?

– Сколько стоило твое путешествие?

– Тебе понравилось?

– Когда ты вернулся домой?

После этой разминки, больше напоминавшей допрос с пристрастием, выяснилось, что Грегорио ездил кататься на лыжах. На отцовской «альфа-ромео» отправился в Гардену,[3] где у его семейства то ли второй, то ли третий, а может, даже четвертый дом. Там и заночевал с другом.

– Я и мой… друг. – Грегорио довольно ухмыльнулся; всех без исключения итальянцев приводило в восторг, что английский язык помогает утаить пол «друга». Словно Моррису не наплевать, довелось ли Грегорио разнообразить свой сексуальный опыт во время поездки.

Тем не менее Моррис расцвел в понимающей улыбке. Старина Грегорио желает поболтать о проведенном уик-энде? Что ж, возражений нет – десять не шибко обременительных минут, иными словами 16, 667 % от часа или 2500 из 15000 лир, которые полагаются в качестве платы за урок (с богатеев Моррис брал побольше).

Вскоре они все-таки переключились на школьный учебник. До выпускных экзаменов рукой подать, и блистательное будущее Грегорио висело на волоске. В прошлый раз его оставили на второй год, так что теперь придется сдать экзамен во что бы то ни стало. Моррис излучал уверенность. Вместе они непременно справятся. Так, где мы остановились? Ах, да… Краешком глаза он разглядывал фреску над каминной полкой: нимфа игриво обвилась вокруг ствола стройного деревца. Рядом на пьедестале матово поблескивала бронзовая дриада: руки вскинуты вверх, напряженные груди устремлены вперед – воплощение триумфа. Дом небось стоит миллионы, то есть миллиарды, если считать в лирах, а этот малый потеет над учебником, будто от экзамена по английскому зависит его жизнь. И скудной толики ума достаточно, чтобы понять, сколь ничтожны все экзамены по сравнению с окружающим его богатством.

Они прочли отрывок из «Лавки древностей»,[4] в котором старик и Нелл, бездомные и голодные, нашли пристанище на какой-то угрюмой фабрике, заночевав меж жутковатых машин в золе от вчерашнего огня. Неуклюжий, но такой состоятельный алый язычок Грегорио спотыкался на каждом слове. Моррис украдкой улыбнулся – и поделом тебе.

У парня денег куры не клюют, а он разгуливает в дешевенькой рубашке, купленной в обычном универмаге. Неужто все богачи так прижимисты? Моррис на мгновение замолчал и, ничуть не смущаясь, посмотрел на часы. Оставалось пять минут. Он мучительно боролся с желанием оглушительно освободиться от газов.

Ну вот и все! Моррис проворно сгреб со стола книги и запихнул в папку. Да, нужно ею заняться и срочно. Единственная вещь, которая придает хоть какой-то намек на респектабельность нищему репетитору, вынужденному носиться туда-сюда через весь город, по всем этим бесконечным мощеным улицам и зловонным лужам. Он выпрямился, положил руки на стол и замер. На губах улыбка, брови чуть вздернуты, отчего лицо приобрело слегка вопросительное выражение. Моррис знал, что так выглядит наиболее выигрышно. Благоухающий лосьоном Грегорио откликнулся привычно недоуменным взглядом. Позади мальчишки висел холст, на котором безвестный художник четырнадцатого века безо всякой жалости распял Спасителя. Пожалуй, единственное дуновение дурного вкуса, мелькнуло у Морриса, и то, вероятно, – фамильная реликвия. Он начал считать про себя, просто из интереса – чтобы узнать, скоро ли до парня дойдет. «Десять, одиннадцать, двенадцать…» Каждая секунда камнем повисала в его кишечнике, каждое мгновение означало, что придется еще быстрее нестись по городу в мокрых ботинках. Уходить Моррис не собирался, даже если придется унизиться до того, чтобы спросить у парня, какое сегодня число. «Тридцать два, тридцать три…» Может, заорать «тридцать пять» вслух?

– Ой, наверное, я должен заплатить вам, ведь сегодня конец месяца, – всполошился наконец Грегорио и сорвался с места, чтобы найти родительницу.

В комнату вошла пожилая горничная с охапкой щеток в руках и смерила Морриса подозрительным взглядом. Наверняка услыхала слово «заплатить». Моррис послал ей самую обольстительную свою улыбку и, слегка наклонив светловолосую голову, проговорил:

– Buona sera, Signora.[5]

В конце концов, они по одну сторону баррикад.

Поджав губы, горничная с грохотом протопала в сторону кухни. С такой станется помочиться в углах комнаты, дабы пометить свою территорию. Похоже, идиотке дают понять, будто она член семьи или что-то вроде того.

Торопливо вернулся Грегорио. Вне уроков его жизнь отличалась предельной ясностью. Спешка, скорее всего, объяснялась желанием поскорее вырваться из дома и повидать своего «друга». Парень сжимал в руке чек. Вот те на… Жалкие шестьдесят тысяч лир, а они рассчитываются чеком! Чего они хотят? Налоги, что ли, заставить его платить? Или он должен был предложить скидку за наличные? BANCO NAZIONALE DEL LAVORO.[6] Раньше, чем через пять дней, денег ему не видать. Моррис взял чек, оскалившись в дикарской улыбке, чем развеселил Грегорио. Когда он был уже у двери, синьора удостоила его arrivederci, перекрыв галдеж включенного телевизора.

– Buona sera, синьора.

– Кстати, – небрежно обронил Грегорио, – пятница отменяется, я уезжаю в Кортину.

Пятнадцать тысяч лир сгинули в альпийских снегах.

– Ничего страшного. Значит, до следующего понедельника. Приятно провести время. – Про себя Моррис добавил: «Дерьмо вонючее».

Несколько торопливых прыжков по ступеням – и вот он уже внизу, где струя фонтана разбивается на тонкую паутину прохладных сверкающих нитей, серебряным дождем ласкающих лица каменных фавнов; одна из нитей рассыпалась прозрачным облаком мерцающих капель. С неземным облегчением Моррис наконец-то освободил нутро от газов. И сплюнул в сердцах.

Дер-р-рьмо собачье!

Он свернул на улицу Четырех Шпаг, затем на улицу Мадзини, потом в переулок Сан-Николо и стремительно направился к школе, где у него был последний на сегодня урок.

Что ты делал в выходные как ты туда добирался с кем ты был зачем вы пошли куда именно что вы там ели какая была погода сколько стоило твое путешествие остался ли ты доволен когда ты вернулся домой?

Уф-ф… Тяжелый понедельник подходил к концу.

* * *

Моррис поджидал автобус на шоссе Сан-Фермо, сцепив зубы и прикрыв глаза, словно в лицо ему хлестали ветер и дождь, хотя ни того ни другого не было и в помине. Вечер без Массимины, тоскливо думал он. Не идти же к ней в мокрых брюках и в башмаках, которые просят каши, да и его чэдная папка после всех сегодняшних передряг выглядит жалкой попрошайкой. Он ведь послал ей днем цветы, так что вряд ли она обидится, а кроме того, вернувшись домой, он может позвонить. Надо укрепить репутацию преданного поклонника – бедняга сам не свой после тяжкого дня, но желает все же услышать сладостную болтовню своей signorina fidanzata,[7] хотя бы из телефонной трубки. Моррис невольно улыбнулся. Может, удача в конце концов повернется к нему лицом.

– Эй, Моррис, старина! Здорово. Куда собрался?

Говорили на английском, вернее, на безбожно исковерканном варианте английского – американец чувствовался в каждом звуке. Молодой бородач, виляя из стороны в сторону, катил на допотопном велосипеде по другой стороне улицы. Колени его были высоко вздернуты, ноги то и дело соскакивали с разболтанных педалей. Моррис ощутил прилив злости.

– Эй, старик, ты где нынче обретаешься? – жизнерадостно проорал Стэн. – За городом, что ли?

– В Монторио.

– Монторио?

Господи, ну и выговор у этого американца! Моррис в упор смотрел на Стэна. А ведь этот тип уже второй раз в Италии, да и пробыл тут намного дольше меня, подумал он. И улыбнулся, почувствовав свое превосходство над простоватым калифорнийцем. Ладно уж, с таким олухом не грех быть и полюбезнее.

– И где же это?

Моррис объяснил, что живет неподалеку от конечной автобусной остановки, километрах в семи отсюда.

– Слушай, старик а тебе там не тоскливо одному-то? Если хочешь, могу подыскать тебе местечко в центре. Кстати, у старушки Сьюзи сейчас есть свободная койка, она как раз подыскивает постояльца. Дешевле некуда! И девчушка наша Сьюзи развеселая. Давай, будет забавно!

Стэн был искренен в своей любезности, и Моррису полагалось выказать благодарность. Американец с понимающей ухмылкой глазел на него. Небось, вообразил, будто чопорный англичанин просто смущен таким напором.

– Мы, иностранцы, должны держаться друг за дружку. – Стэн хохотнул. – Что парни из Штатов, что британцы. А то ведь совсем растворимся среди макаронников.

Моррис хранил ледяное молчание.

– Слушай, старина, мы тут с компашкой намылились на Пасху в Неаполь. Не желаешь сесть на хвост?

– Как будете добираться? – вежливо поинтересовался Моррис.

– Автостопом. Разобьемся по двое, встретимся на месте. Одна девчушка у нас пока без пары. Ежели ты не прочь, то…

Подошел автобус, избавив Морриса от необходимости снова отвечать отказом. Он запрыгнул внутрь, наслаждаясь упругой легкостью, с которой тело взлетает по крутым ступенькам, пробил билет, сел и закрыл глаза.

В Монторио он решил поселиться именно для того, чтобы обособиться от англоязычной компании. Эта братия большей частью обитала в ветхих древних домах неподалеку от центра. У иностранцев, обосновавшихся в Вероне, была навязчивая идея: надо непременно жить в центре, слиться, так сказать, со старой Италией, чтобы под боком были все эти музеи и шикарные магазины (а иначе зачем вообще сюда приезжать?), но поскольку цены на жилье в приличных районах были совершенно непомерными, они с радостью селились в обшарпанных и грязных однокомнатных квартирках в полуразрушенном и вонючем районе вокруг Понте Пьетра.[8] Моррис тоже с удовольствием жил бы в центре, но только в более изысканном и богатом районе, и уж в любом случае не в жалкой среде иммигрантов. Он выбрал квартиру в Монторио, потому что она была современной и удобной и, по итальянским меркам, не слишком гнусно обставлена. Вселившись, Моррис первым делом убрал всех этих мадонн с дешевых распродаж и распятия, закупленные в супермаркете, так что теперь стены радовали глаз своей наготой, если не считать двух со вкусом подобранных эстампов – подарка одного богатого ученика, – да софитов, которые он подвесил в каждом углу, чтобы комната сияла ослепительной белизной.

Моррис оседлал кухонный стул, прямо на разделочном столе разложил ужин – пармезан с черствым хлебом, и запил его стаканом вальполичеллы.[9] Он покрутил старый ламповый приемник, настроил на «Би-Би-Си». Передавали какую-то викторину. Слышимость была не ахти, викторина и того хуже. Моррис морщился от глупейших вопросов, но заставлял себя слушать – своего рода лекарство. Никогда не вредно напомнить себе, что ты правильно поступил, уехав из родной страны.

Без четверти десять Моррис позвонил Массимине. Он едва-едва успел – еще пятнадцать минут, и та легла бы спать. Теперь, после того как он отдохнул, поел, сменил носки и обувь, его итальянский звучал почти идеально, и Моррис готов был сразиться с матерью Массимины.

С девушкой он познакомился на занятиях английского, которые вел в школе. Массимина была безнадежна, несмотря на все свое прилежание, а впереди грозно маячили экзамены в лицее.

Она дожидалась своего автобуса на той же остановке, что и Моррис, и тот, заметив, что симпатичная и опрятная девушка с интересом поглядывает на него, взял за правило угощать ее бокалом вина в соседнем баре – благо автобуса приходилось ждать почти полчаса. У Массимины было широкое, открытое, дружелюбное лицо, покрытое веснушками; в ответ на расспросы она с такой безыскусной откровенностью расписала, какие богачи обитают в провинции, что Моррис, заинтересовавшись, несколько раз даже сводил ее в кино (на фильмы, которые сам давно хотел посмотреть); при расставании каждый раз брал руки девушки в свои и осторожно целовал ее в застенчиво-веснушчатые щеки. Массимине было всего семнадцать с половиной, фигурка стройная, но одаренная с итальянской щедростью. В классическом лицее Массимина провалилась по всем предметам и была сослана в обычную школу.

В предыдущую пятницу Моррис попросил ее стать его fidanzata.

На этот раз трубку сняла старшая сестра Антонелла.

– Это вы прислали цветы? – спросила она. Моррис отметил холодок в голосе.

А кто же еще?

– Они ей понравились? – спросил он самым подходящим, на его взгляд, тоном: напряженно, чуть затаив дыхание. И с безразличием к тому, что может подумать старшая сестрица.

Но Массимине цветы определенно понравились, так как она вырвала у сестры трубку:

– Morri!

– Cara!

– Ti ringrazio tantissimo, tantissimo, sono bellissimi, mai visto fiori cosм belli.[10]

Стоимость двух уроков, мрачно подумал Моррис. Самый неподходящий сезон для цветочных даров. По крайней мере, розы, похоже, сделали свое дело. Моррис еще окончательно не решил, стоит ли ему жениться на Массимине, даже если ее семья позволит их отношениям зайти так далеко. Он полагал, что, скорее всего, не стоит. Чтобы жениться, надо быть настоящим безумцем. И все же он колебался. Он действовал не из чистого озорства, вовсе нет. Моррис хотел проверить, возможен ли такой поворот; узнать, удастся ли в крайнем случае спастись подобным образом. С недавних пор он все чаще испытывал неприятное чувство, будто в нем что-то меняется, что перед ним открываются новые пути, которые прежде просто не пришли бы ему в голову. Взять хотя бы, к примеру, тот глупый случай с папкой. Словно с него окончательно сняли какой-то запрет.

– Scusami cara[11]? – Он потерял нить разговора.

Ее мать хочет встретиться с ним и поговорить.

– Отлично. Когда?

– Мама говорит, как можно скорее, Морри-и-ис. Например, завтра вечером. Мама хочет, чтобы ты пришел к ужину. Она немного волнуется, что до сих пор незнакома с тобой и все такое.

Завтра он работает допоздна, ответил Моррис. Несомненно, такое трудолюбие произведет хорошее впечатление. Молодой человек, который трудится в поте лице.

– Тогда послезавтра или в пятницу?

Моррис лихорадочно соображал. Очевидно, придется обаять старуху, чтобы не вякала лишний раз. Он с этим справится. Непременно справится. На этот счет Моррис не испытывал никаких сомнений. Но визит состоится только в тот день, который выберет он, а не они.

– Мама говорит, я не смогу больше ходить на занятия, пока ты не получишь ее одобрения! – расстроенно пожаловалась Массимина.

А ведь девчонка начинала ему по-настоящему нравиться. Она совсем не походила на тех заносчивых девиц в коротких юбчонках, за которыми он считал себя обязанным волочиться в студенческие годы. Девицы эти никогда за словом в карман не лезли, а если ты отвечал тем же, из их ухоженных высокообразованных головок немедленно прорастала щетина противоречия.

Приду в среду, пообещал Моррис самым кротким голосом. В самом крайнем случае, в четверг.

* * *

Глава вторая

На обложке ежедневника из синего сафьяна значился 1977-й год, но дни недели совпадали с 1983-м. Моррис обнаружил книжицу в своей квартирке, наряду с другими бумагами, что остались от прежнего жильца, ныне пребывавшем в лучшем из миров. Отметив сегодняшние уроки и подсчитав заработок, Моррис погрузился в ванну и задумался о завтрашнем дне. Все та же беготня по городу. Два урока в школе, затем Альберто, затем опять школа, потом Матильда и снова проклятая школа. Утром еще надо что-то сделать с молнией на парадных брюках, найти какой-нибудь крем для кожи – обработать папку, – купить сыра, хлеба, жидкость для мытья посуды, средство против перхоти (господи, это у него-то, у Морриса, перхоть!) и, разумеется, талончики на автобус. Намыливая выбритые подмышки, он рассчитывал наиболее экономный путь по воображаемой карте города.

Нет, это невыносимо. День за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем он едва сводит концы с концами. С точки зрения карьеры, продвижения по социальной лестнице, финансового успеха, наконец, последние два с половиной года прошли впустую, абсолютно впустую. Хуже того – от изматывающей скуки всех этих дурацких уроков у него наступило физическое и умственное истощение. Разве есть у него талантливые ученики? Хотя бы один? Кто из них оценил его незаурядные способности (умение с ходу составить заковыристое упражнение, придумать захватывающую историю, которую иностранцы могут воспринять на слух)? Кто из них представляет себе масштаб его дарований? Нет, одни посредственности. И если подумать, единственные его достижения за два последних года – итальянский, которым он овладел почти в совершенстве, и та удивительная свобода мысли, которую, кажется, дал ему этот дар. Словно он свернул с наезженной колеи, и отныне его разум может двигаться в любом направлении. Теперь надо научиться думать на итальянском не хуже, чем говорить. Возможно, это единственный способ вырваться из западни, в которую все вокруг настойчиво толкают его.

Вычистив ватной палочкой серу из ушей, Моррис вгляделся в свое отражение. Да, возможно, смена языка постепенно меняет образ мыслей. (Не на итальянском ли он думал, когда украл папку?) Голубые глаза вглядывались в запотевшее стекло.

– Катор-р-рга! – прорычал Моррис, уголки губ чуть приподнялись, обнажив белые крупные зубы.

Моррису показалась, что эта странная улыбка неузнаваемо преобразила его лицо. Во всяком случае, он не помнил у себя подобную улыбку. Все же в человеке скрыто много такого, чего он в себе и не подозревает.

– Cara Massimina,[12] – прошептал он и повторил громче: – Сara, cara Massimina.

И вдруг ощутил прилив радости.

Дорогой папа, помнишь, ты всегда пилил меня за то, что я хожу, уткнувшись носом в землю? Ты давил мне кулаком в спину, тянул вверх подбородок и заставлял выпрямляться. Ты твердил, что учеба превратит меня в ничтожество.

Моррис ненадолго замолчал, выключил диктофон и почесал им за ухом. Что он пытается сказать?

Ты говорил, я всегда так сгибаюсь над книгой, будто у меня искривление позвоночника. А я отвечал: посмотри на себя, Адонис хренов. Ты не знал, кто такой Адонис, но за ругань все равно порол меня ремнем. Можно подумать, сам никогда не ругался.

Какое же занудство все эти рассуждения, будто детские травмы – результат неправильного поведения родителей. Теория эта никогда не казалась Моррису убедительной. И в то же время, вспоминая детство, он испытывал смутное возбуждение.

Когда пытаешься выразить свои чувства, это всегда возбуждает.

То новая улыбка, то новая мысль…

А позже, когда мне исполнилось пятнадцать, и я все-таки занялся своей внешностью – обливался лосьоном после бритья (совсем как Грегорио!), целыми днями причесывался и ходил, выпятив грудь и подтянув зад, – ты вдруг обозвал меня педрилой и маргариткой. (Ну почему именно это невинное слово звучит так обидно?) Впрочем, у меня в любом случае не было шансов завоевать твое расположение.

Разумеется, в конечном счете вопрос сводился к обретению индивидуальности. Кто он? Отличник и трудолюбивый маменькин сынок, карьерист, научившийся ловко лизать зад и заполнять всевозможные анкеты, жаждущий вырваться из паутины бедного лондонского района и лап левака отца на кембриджские лужайки, утопающие в цветах и шампанском с креветками? Или же отверженный и презренный тип, гонимый и обреченный на вечное одиночество (от Лондонского управления образования хотя бы та польза, что знаешь эти слова), преисполненный решимости мстить всем и вся?..

Месть, папа, месть. Потому что…

В нем обитали оба этих Морриса, и ужиться им было непросто.

Потому что… ты был прав, говоря, будто я уткнулся в землю. По крайней мере, в иносказательном смысле. (Хотя думаю, я стою на земле гораздо более прямо, чем ты сам.) Я поверил, будто английское общество воздает по заслугам. Я учился, чтобы выбраться из нищеты, чтобы пробиться наверх. Вырваться из нашего сраного дома, сбежать с нашей вонючей улицы. Подальше от бездельников дружков, что наливаются пивом, пердят и пуляют свои задроченные дротики. Но если б я поднял голову, то понял бы, что могу учиться хоть до Судного дня, но так и не выберусь из этого дерьма.

Моррис невидяще смотрел перед собой. В простыни набилось столько песка, что постель напоминала наждачную бумагу, но от одной мысли постирать их наваливались тоска и почти физическое утомление. Горничную, вот кого надо завести. Или жену? Он криво улыбнулся, успев подумать: не та ли это новая улыбка, которую он видел у себя в ванной? А, может, лучше завести мамочку?

Помнишь, когда умерла мать, ты сказал, что мне надо идти работать, а не протирать штаны над книгами, словно какой-нибудь педрила…

Нет, не то… Тон не тот. Он позволил себе сбиться, уклониться в сторону. Надо развить мысль о том, как он шел по жизни, уставившись в землю. Сосредоточенность, не хватает сосредоточенности…

Моррис отмотал кассету назад и снова включил диктофон. Как приятно лежать на животе в зеленой хлопчатобумажной пижаме.

Я стыдился тебя. Я…

О боже.

Мать понимала. Мать…

Нет, к черту мать! Да и не понимала она ни хрена со своей дурацкой набожностью. Мать, как сознавал сейчас Моррис, поддерживала его тягу к учебе только потому, что считала ее некой добродетелью (должно быть, учеба в ее представлении была связана с умерщвлением плоти), следовательно книги имели отношение к религии, ее главному оружию в войне против отцовского пьянства. Если разобраться, их борьба за его будущее мало чем отличалась от споров, в какой цвет выкрасить дверь в сортире. Или от дискуссии: заняться ли нынче сексом.

В общем, суть в том, что в моей голове произошли кардинальные перемены. Я наконец оторву взгляд от земли и стану смотреть в оба. Италия – чертовски забавное место, эта страна многому меня научила. Но в первую очередь, Италия обратила меня в твою веру, папа, в твой социализм, пусть я и понимаю его иначе. Богачи заслужили любые страдания и несчастья, и я намерен щедро оделить их этим добром, как только мне представится шанс.

Нет, слишком напыщенно. И слишком неверно. Это не объясняет, почему он ни с того ни с сего украл папку и почему вдруг начал окучивать Массимину. По правде говоря, он без ума от той жизни, что ведет высшее итальянское общество. И его цель вовсе не заставить страдать это самое высшее общество, а влиться в него с потрохами, стать одним из них и зажить так же легко, непринужденно, со вкусом и артистизмом. Вот в чем все дело. А отец ненавидел толстосумов только потому, что не желал походить на них.

Словом, выразить свои чувства ему не удалось. Что ж, начнем сначала.

Папа, ты ведь понимаешь, что я тобой восхищаюсь. Восхищаюсь и ненавижу. И отсюда вытекает, если угодно, еще одно интересное противоречие. Мое страстное желание унижать удивительным образом сочетается с желанием быть правым. Я понимаю, что вполне…

Нет, нить рассуждений окончательно потерялась. Та же история случается всякий раз, когда он пытался написать письмо в газету. Начинаешь с очень ясной и четкой мысли – оторвать наконец взгляд от земли, изменить себя в корне – но не успеваешь додумать ее до конца, как оказывается, что мысль – не такая уж и ясная. Напротив, слишком путаная и затейливая.

* * *

В два часа ночи на улице залаяла собака. Моррис проснулся от жуткого воя, протяжного и леденящего, словно выл оборотень. Затем снова раздался громкий лай – всего в паре ярдов от окна. Как всегда после внезапного пробуждения, у Морриса свело челюсти, язык распух и саднил. Он лежал, вслушиваясь в собачий лай, в висках пульсировало от ярости, от бессильной ярости, которая, казалось, готова вырваться на волю через усталые глазные яблоки. Мало того, что у тебя умерла мать, единственный человек на всем белом свете, которому ты был небезразличен. Мало того, что ты родился нищим, а отец у тебя – накачанный пивом вонючий и грязный мужлан. Мало того, что ежеминутно приходится плыть против течения. Мало того, что тебя вышвырнули из университета и несчетное количество раз отказали в работе – да в «Гардиан» не хватит места, чтобы перечислить все вакансии, на которые ты пытался устроиться… Так нет, в довершение всего этого дерьма, каждую ночь соседская псина рвет в клочья твой сон, и ты вынужден лежать бревном, давиться тошнотой, которая подкатывает к горлу от невозможности заснуть, снова и снова перемалывать тоску, отчаяние и чувство, что тебя провели, оставили с носом, снова и снова думать о том, что ошибся, и теперь у тебя ничего нет, даже жалкой надежды, даже иллюзии, что твоя долбаная каторга когда-нибудь закончится.

Несмолкаемый собачий лай отражался от стен внутреннего дворика и, казалось, проникал прямо в мозг, словно острая пика в жидкую грязь. Лежа на спине, Моррис заплакал, слезы жалости едкими капельками скатывались по лицу. Он проклят, просто-напросто проклят. Проклят! Ведь больше никого в целом мире эта вонючая псина не беспокоит, никому нет дела до ее истошного лая. У всех – своя скорлупа. А он наг и беззащитен, обречен на эту смертную муку. Но он ведь ее не заслужил. Ничем не заслужил.

* * *

* * *

На следующее утро Моррис купил на пьяцца Эрбе открытку и написал отцу вежливое и милое послание:

Дорогой папа, надеюсь, у тебя все хорошо. Полагаю, ты здорово потрудился на нашем участке и как следует подготовился к летнему сезону. У меня все замечательно. Дождей нет. Стоят чудесные солнечные деньки. С работой все отлично. Если найду время, то, может, и выберусь летом на недельку. Всего наилучшего, дорогой папа.

МОРРИС.

Текст вышел просто на загляденье. И почему жизнь порой кажется непрерывным диалогом с отцом? Моррис надписал адрес – 68, Санбим-роуд, Северный Актон, Лондон СЗ10, Gran Bretagna[13] – купил в табачной лавке марку, бросил открытку в ящик, что висел в дальнем конце площади, после чего отправился на поиски новой рубашки и парадных брюк.

Вычурность или простота – вот в чем вопрос. Современность или классика? Разумеется, эта деревенщина ждет обычного делового костюма. Серьезного молодого человека, который может предложить юной девушке надежность и основательность (пусть у них и достаточно денег, чтобы содержать молодых хоть до второго пришествия). Было бы неплохо, одеться этак по-особенному, чтобы сразить их наповал, чтоб затаили дыхание от восторга и одобрения, чтоб с первого взгляда поняли: он не тот, кого они ждали, – он гораздо, гораздо лучше. Так поступил бы всякий истинный художник. Но Моррис сомневался, что сумеет сейчас справиться с такой задачей. Наверное, все же лучше остановиться на простом костюме и приберечь вдохновение, дабы оно прорвалось в разговоре или жестах.

В итоге Моррис выбрал неброскую рубашку болотного цвета в мелкую клетку, которая превосходно гармонировала с его твидовым пиджаком (прозрачный намек на английское происхождение, так же как и фирменный галстук его колледжа), и итальянские брюки из чесаной шерсти, прекрасно смотревшиеся в любой обстановке. Разумеется, Моррис потратил больше денег, чем собирался, и на мгновение у него мелькнула мысль: чем же он оплатит счет за газ. Но зима уже позади. Какая разница, даже если газ отключат к чертовой матери? Плевать, он испытывал странное чувство, что скоро не нужно будет думать ни о том, как изловчиться и сэкономить лишнюю тысячу лир, ни о том, сумеет ли он набрать двадцать уроков в неделю. Он дошел до предела, до последней точки, он слишком долго и безуспешно играл по их правилам, играл слишком упорно, слишком серьезно, слишком честно. И теперь настало время либо задохнуться, либо разорвать наконец путы, которые стискивают тебя все сильнее и сильнее.

Раскошелившись на сто тысяч лир, Моррис ощущал себя человеком, беззаботно избавляющимся от иностранной валюты, которая завтра ему уже не понадобится. Довольный этой метафорой, он послал молодой темноволосой продавщице обаятельную улыбку.

Теперь его путь лежал в «Станд»[14] – за кремом для папки. Моррис любил ухаживать за красивыми вещами и потому тщательно выбирал марку крема, дотошно вчитывался в инструкции на тюбиках и баночках. С обычной дешевкой он не церемонился (взять, к примеру, его беспощадно ободранные башмаки), но к красивым вещицам относился бережно, почти с нежностью (загадка из загадок: непостижимо, откуда в затхлом Северном Актоне могла пробудиться тяга к стилю и хорошему вкусу у юнца, который даже не подозревал о существовании таких понятий).

Моррис думал, что придет срок, и он станет обладателем множества красивых вещей, будет часами холить их, получая от этого воистину неземное наслаждение. (О, он мог бы обучить этому искусству и Массимину, если до этого дойдет. Девица казалась вполне понятливой и обучаемой.)

Впрочем, самое главное в этой папке, размышлял Моррис, кончиками пальцев втирая крем, заключается не во внешней красоте, а в той дьявольской уверенности, с какой он тогда ее украл. Вот с такой уверенностью он и хотел бы прожить жизнь, именно этой уверенности ему чертовски недостает. Да и откуда ей взяться, когда бульшую часть дня носишься по городу от одного ученика к другому, чтобы заработать горстку лир.

Моррис тогда возвращался поездом из Милана, где обновлял свой паспорт. В купе с ним ехал всего один человек. Дело было поздно вечером. Моррис чувствовал себя удивительно бодро после дня, проведенного в праздности. Попутчику удалось навязать ему разговор, и Моррис не признался, что он – простой преподаватель английского. Что такое учитель, в конце концов? Пустое место. Человек, из которого не вышло ничего другого. Разве репетиторами становятся по доброй воле? И Моррис сказал, что он американец (почему бы и нет?), дипломат из американского консульства в Венеции; провел в Италии всего полгода, но… Он превосходно выучил итальянский за столь короткий срок, вежливо перебил попутчик. Моррис улыбнулся и дружелюбно кивнул.

Спутник назвался представителем фирмы «Гуччи», положил на колени небольшую папку из мягкой кожи и постучал по ней с таким откровенным восторгом, что раздраженный Моррис едва не выложил ему в лицо, что старается держаться подальше от таких вот развязных проходимцев с их супербесполезным барахлом, вся шикарность которого сводится лишь к названию фирмы да заоблачным ценам, по каким эту дрянь впаривают глупым американцам, падким на легендарные торговые марки (да что стоит их подделать!), а на самом деле вся эта хрень яйца выеденного не стоит, особенно если вспомнить о миллионах голодающих! (Если уж на то пошло, он и сам среди этих миллионов.)

Но от Морриса, конечно же, не укрылось изящество папки, поэтому свою страстную и путаную тираду он оставил при себе, вслух же вежливо заговорил о рынке кожаных изделий и о том, что его соотечественники без ума от итальянских модельеров.

Разговор перешел на политику, и человек от «Гуччи» заметил, что итальянцы благодарны американцам за то, что те помогли не пустить в правительство коммунистов; воодушевленный этой темой Моррис разразился обличительной речью по поводу красной угрозы, хотя не так давно он сам всерьез подумывал, а не перебраться ли в восточный блок. (ЛОНДОНЕЦ ИЩЕТ ЛУЧШУЮ ЖИЗНЬ В МОСКВЕ! – огромный заголовок в коммунистической «Морнинг Стар».) Работал бы на «Радио Москвы», с наслаждением бы глушил бы «Би-Би-Си» за то, что там неоднократно отказывали ему в работе. Почему бы и нет? Да кому вообще нужна эта долбаная викторина «Мозги Британии» на радио «Блевотные новости»?

После получаса дружеской беседы человек от «Гуччи» вышел в туалет, и по чистой случайности его отлучка совпала с коротенькой остановкой на небольшой станции Дезенцано. Моррис не раздумывал ни секунды. А если и раздумывал, то на итальянском, и потому едва ли сознавал собственные мысли. Он взялся за ручку двери и спокойно дождался той секунды, когда поезд нетвердым рывком тронется с места. Затем хладнокровно подцепил папку с сиденья напротив и спрыгнул на платформу. Никогда прежде он не испытывал такого чувства свободы.

Поезд был в тот вечер последним, и Моррису пришлось провести ночь в пансионе неподалеку от станции. Но ему было наплевать. Его переполняли ликование и радостное удивление. Следовало этим заняться еще год назад!

Сидя на узкой гостиничной кровати, Моррис тщательно изучил содержимое папки, которое, честно говоря, оказалось не столь привлекательным, как она сама: пачка рекламных проспектов; номер «Пентхауса» (несмотря на свою вежливую и пристойную болтовню субъект оказался грязным извращенцем); пакетик мятных леденцов; деловые письма и докладные записки, из которых следовало, что человек от «Гуччи» – некий Аминторе Картуччо, проживающий в Триесте; и, наконец, большой ежедневник в коричневом кожаном переплете, испещренный записями о предстоящих и прошедших встречах.

Почти час Моррис сосал один за другим мятные леденцы, изучая записи в ежедневнике. Рядом со словами, означавшими, как он решил, названия магазинов, стояли цифры, но время от времени всплывало имя «Луиджина» с восклицательным знаком. Моррис установил, что это имя всегда соседствует с названием одного магазина в Болонье и возникает с интервалом от десяти до двадцати дней. Кроме того, две поездки в Милан сопровождались на полях именем «Моника», и на этот раз было указано время.

После той ночи в пансионе Морриса несколько раз посещала мысль, что будь он хоть чуточку смелее, то мог бы как следует потрясти этого Картуччо. Правда, он не помнил, было ли у человека от «Гуччи» обручальное кольцо на пальце, но среди таких типов холостяки не встречаются. Удивительно, почему это самые жадные, самые развратные и самые заурядные субъекты непременно женаты, а такого утонченного джентльмена, как он, толкает на этот путь лишь крайняя бедность.

– Здрас-сте, ми-истер Мор-ри-ис!

А вот и первый ученик, невысокий нервный человек с грустно поникшими, обязательными для итальянца усами, припорошенными сединой. Моррис вздрогнул. Он растерялся и смутился, словно его застали за непристойным занятием с рукой в штанах, а не за полировкой респектабельной кожаной папки.

– Я вижу, у вас портфель от «Гуччи», – заметил Армандо, усаживаясь на свое место.

– Совершенно верно.

– Это есть очень хороший портфель от «Гуччи».

Моррис вежливо ответил, что его всегда восхищало качество итальянской кожи.

– Хорошо провел выходные, Армандо?

– Да, хорошо.

Глава третья

Моррис рассказывал вымышленную историю о Стэне. За ужином собрались мать, бабушка, две старшие сестры (с чего он решил, что у Массимины всего одна сестра?), некто со странным именем Бобо и сама Массимина, не сводившая с Морриса огромных темных глаз. Горничная подала закуску из мелко порубленного шпината со сметаной в виде маленьких шариков (под миленьким названием «задуши кюре»), лазанью с ветчиной, незамысловатый, но очень вкусный бифштекс, а на десерт «тирамизу» – нечто отдаленно напоминавшее пышный творожный пудинг с кофейным ароматом.

Время от времени Моррис отпускал одобрительные замечания, но слишком восторженно угощение не хвалил, своей сдержанностью пытаясь создать видимость, будто такая еда ему не в диковинку. Несмотря на волчий голод, он не только сумел сдержать себя и не наброситься с жадным урчанием на еду, но даже оставил от каждого блюда по кусочку, неизменно отказываясь (с безупречной вежливостью) от добавки. Быть может, костюм и галстук выглядели чуть более официально, чем одежда большинства присутствующих, но так, наверное, и положено при первом визите. Зато его итальянский был выше всяких похвал. Моррис был явно в ударе.

– Дело в том, – витийствовал он, – что на самом деле Стэн – очень обеспеченный человек. Да!

От Морриса не укрылось удивление, написанное на лицах домочадцев Массимины, и глаза его сверкнули. История, которую он сочинял на ходу, совершила умопомрачительный поворот, и наивные итальянские провинциалы пришли от рассказа в полный восторг. Для пущего эффекта Моррис выдержал томительную паузу, с улыбкой оглядывая сотрапезников. Ох, вечно приходится всех развлекать. Он давно обратил внимание, что скучные люди сожрут с потрохами всякого, у кого есть хотя бы крупица фантазии.

– Да, семья Стэна владеет целой сетью мотелей в Лос-Анжелесе. И ему вовсе нет нужды ютиться в этой лачуге. Нет-нет! Стэн запросто мог бы поселиться в отличной комфортабельной квартире, сразу же в день женитьбы, если, конечно, им разрешат пожениться. В самом центре Вероны! Если б у него хватило здравого смысла рассказать родителям Моники правду о себе, у них не возникло бы повода для беспокойства. Несмотря на свои хипповские идеи, рваную одежду, бусы, бороду и прочую чепуху, Стэн – чертовски симпатичный малый. Вы же знаете этих американцев, наивная и добродушная публика. А так что могли сделать бедные родители девушки? Они ведь не сомневались, что парень заявился прямиком из трущоб, и бедная дочь их вскоре окажется там же. Поэтому бедолаги отослали Монику в Париж, в школу при монастыре, хотя девушка не знает ни слова по-французски, а бедняга Стэн остался в своей халупе со своими вегетарианскими поваренными книгами, одежкой из Армии Спасения и деньжищами, к которым он не желает прикасаться.

Рассказывая, Моррис бросал на Массимину быстрые взгляды, что наверняка не осталось незамеченным. История, которой он потчевал хозяев, была крайне прямолинейна. Но именно в этом и состояло его намерение. С одной стороны, показать собственную боязнь быть отвергнутым, с другой – продемонстрировать полное понимание опасений родственников девушки (вполне законных опасений, как следовало из его рассказа), а заодно намекнуть, что он целиком на их стороне, и уж с ним-то никаких сложностей не будет. Ни бус, ни спутанной бороды, ни плакатов с портретами Ганди. Какое-то мгновение Моррис подумывал, не закончить ли рассказ шокирующим пассажем: например, заставить бедную вымышленную Монику повеситься в туалете на Северном вокзале, или превратить ее в лесбиянку, или отправить сниматься в порнофильмах… Впрочем, сейчас не самый подходящий момент потворствовать искушению.

Массимина улыбнулась:

– Еще тирамизу?

Она уже тянулась к глубокому хрустальному блюду. На этот раз Моррис согласился («всего одну ложечку»), не сводя с нее пристального взгляда. Внешность у Массимины была примечательной: огромные темные глаза, казавшиеся бездонными в обрамлении густых ресниц, буйная грива длинных черных волос, прямой нос без намека на вздернутость и чуть заостренный подбородок странно контрастировали с персиковой нежностью кожи, слегка припорошенной едва заметными веснушками. Теплая улыбка делала Массимину еще привлекательнее, правда, в этой красоте не было ничего сексуального – одна лишь по-детски дружеская наивность.

То, что он стал первым претендентом на руку девушки из столь обеспеченной семьи, Моррис отнес на счет ее юности и болезненной застенчивости. Из долгих бесед у барных стоек он знал, что после того, как умер ее отец, то есть с двух лет, Массимина спала в одной постели с матерью. Мысль о том, что две эти женщины – одна старая, жирная и заскорузлая, а другая цветущая, юная и невинная – ложатся в одну кровать, вызвала у него странное чувство: не возбуждение, но и не отвращение, скорее – острый интерес.

Моррис всегда гордился, что, в отличие от многих, он испытывает интерес к самым разным сторонам жизни.

Бобо – сокращенное от Роберто, – оказавшийся findanzato Антонеллы, тоже попросил добавки тирамизу. Этот тощий человечек без подбородка ел торопливо, почти жадно, припадая к самой тарелке. Моррис невольно почувствовал превосходство над ним, особенно после того, как с элегантной любезностью предложил руку немощной бабушке семейства, когда вся компания переместилась в гостиную пить кофе с коньяком. Он как-никак джентльмен, черт возьми, несмотря на свое происхождение, а многих ли так называемых джентльменов по рождению можно с полным основанием называть таковыми? Единственное, о чем не следует забывать – не пить слишком много. Ни в коем разе. Он уже употребил три или четыре бокала соаве (с семейных виноградников Массимины). Теперь рюмочку коньяку – и баста.

Гостиная многим напоминала столовую: та же роскошь, тот же сумрак, прячущийся по углам; господство прямых линий и темного дерева подавляло и ошемлоляло. Эти люди определенно не относились к нуворишам. Шахматный черно-белый пол из мраморных плиток; болезненно прямая мебель из красного дерева высшего сорта, какое обычно идет только на гробы; плющ, распластавший почти черные бархатистые листья поперек тигровой шкуры (подлинной вплоть до дырки от пули). Как ни удивительно, но вызывающая старомодность комнаты, вопреки ожиданию, успокоила Морриса. Уж слишком гостиная отдавала театром. В этих декорациях выдумка неотличима от реальности, так какой же с него спрос? Особенно на итальянском языке. Моррис сел на стул с аскетично-порочной прямой спинкой, стараясь не слишком дергать головой, чтобы перхоть не осыпалась на пиджак предательской изморозью.

Если не считать дряхлой старухи, все женщины куда-то суетливо ретировались, должно быть за печеньем и петифуром. Бобо счел этот момент самым подходящим для расспросов:

– Я слышал, вы учитель?

Моррис всегда от души забавлялся, когда люди говорили «я слышал» о том, что им заведомо известно. Ведь семейка не может не знать, что именно в школе он познакомился с Массиминой. Но с Бобо надо держать ухо востро. Из нескольких фраз за столом, Моррис понял, что парень – не кто иной, как сын крупнейшего в Венето[15] куриного магната. Удачная партия для Антонеллы; синьора мамаша небось от счастья трусы обмочила. А значит, мнение Бобо имеет в этом доме немалый вес.

Моррис нацепил маску трудолюбивой скромности.

– Совершенно верно, учительствую понемногу.

Он нерешительно замолчал, уголком глаза поймав взгляд появившейся в дверях хозяйки дома, на лице которой пятнадцать лет беспокойного вдовства проложили глубокие морщины.

– Но это всего лишь приработок, которым я балуюсь скорее ради собственного удовольствия, а также из доброго отношения к директору школы. В основном же я занимаюсь экспортно-импортными сделками. Представляю торговые палаты Лондона и Бристоля – когда какой-нибудь английской компании требуется найти в Италии покупателей или поставщиков, я служу связующим звеном.

Так, теперь небрежно упомянуть несколько веронских фирм, с которыми он в настоящее время активно сотрудничает; звучные названия двух производителей одежды и одного экспортера вин постоянно мелькали на уличных плакатах и в телерекламе. Разумеется, имелся немалый риск, что в таком крошечном городке, как Верона, богачи знакомы друг с другом и либо почтенная синьора, либо сам Бобо знают тех, кого он назвал. Но именно та уверенность, с которой он пошел на риск, и должна стать решающим фактором.

Моррис выжидающе замолк. Ни в коем случае нельзя создавать впечатления, будто он оправдывается. Последовала почти минутная пауза. Вставные зубы придавали щекам осанистой синьоры мамаши неестественную впалость.

– А почему вы приехали в Италию?

– Как и все остальные, влюбился в эту страну. Как-то побывал здесь в отпуске. У вас изумительная страна! А когда мой отец, работающий в торговой палате, сказал, что в Италии им требуется свой представитель, я ухватился за эту возможность. С удовольствием останусь здесь навсегда.

Моррис широко улыбнулся, прекрасно сознавая, что белоснежности его зубов может позавидовать всякий. Он получил эту мифическую работу благодаря протекции отца – именно это они хотят услышать. Влиятельная семья. Обширные связи. А если ситуация сложится неблагоприятно, всегда можно устроить любимому родителю скоропостижную кончину.

За кофе Антонелла завела разговор о школьных проблемах Массимины. Антонелла и Паола, еще одна старшая сестрица, восседали с таким монашеским видом – ноги скрещены, спины выпрямлены до одеревенения, – что Моррис впервые проникся сочувствием к младшей сестре, которая явно находилась на положении семейной дурочки. Он сказал, что, по его мнению, все школьные неприятности Массимины связаны с ее нервозностью перед экзаменом, поскольку на занятиях она трудолюбива и понятлива, и взял предложенный марципан в форме Пизанской башни. Массимина послала ему улыбку, полную смиренной благодарности.

Когда кто-то мимоходом упомянул о фотографиях, Моррис настоял на том, чтобы внимательно изучить семейные альбомы, к его желанию все отнеслись с вежливой скукой, за исключением Массимины и бабушки (старушенция была счастлива до безумия!). Вот они на горе Бальдо, а вот здесь новорожденная Антонелла. На этом снимке Массимине пять лет. Oh che bella! Che carina![16] А каким прекрасным человеком был синьор, подумать только! Какой красавец!

Моррису даже не понадобилось прикладывать особых усилий. Весь вечер он чувствовал себя превосходно. Запах полированного дерева, мешавшийся с ароматом дорогих духов, словно наркотик, возносил его все выше и выше; вкус коньяка «Веккья Романья» (как можно было отказаться от второй рюмки?) и эта изумительная, изысканная и строгая роскошь во всем… Замечательно!

У входной двери он целомудренно расцеловал Массимину в веснушчатые щеки и шепнул:

– Coraggio![17]

Потом повернулся к остальным:

– Машину я оставил на площади.

Трясясь в автобусе, Моррис мучительно вспоминал, говорил ли он Массимине, что у него нет машины. А если и не говорил, с какой стати ему каждый вечер ездить домой на автобусе, если у него есть машина?

* * *

Всего через два дня пришло письмо, настоящий подвиг для итальянской почты. Отпечатанное на машинке.

Egregio Signor Duckworth…[18]

Его передернуло от вида своей уродливой плебейской фамилии! И где они ее откопали? Разве он называл ее Массимине? Нет… Значит, навели справки. До чего ж подозрительны эти латиняне! Неужели он дал для этого основания?

Egregio Signor Duckworth, ставлю Вас в известность, что Массимина больше не будет посещать Ваши уроки. Вы должны понять, что это совместное решение всей семьи, и мы рассчитываем, что Вы не будете пытаться связаться с ней. Сама Массимина согласилась с нами, что Вы не подходящий для нее человек.

Distinti saluti,[19]

ЛУИЗА ТРЕВИЗАН.

Итак, в этом мире Моррису ничего не досталось. Ни-че-го. Он даже не смог получить подачку от богатых невежественных крестьян, чьи карманы набиты недвижимостью и низкосортными виноградниками. Что же он сделал не так? Разве манеры его не были безупречными? Он даже не набросился на еду, хотя фактически умирал от голода. Его ладонь была твердой и сухой, когда он протягивал ее Бобо и мамаше. Господи, он даже предложил руку бабуле, этой старой хнычущей развалине, он проводил ее в гостиную! А ему не перепало ни крошки, ни капли вина… Почему, черт возьми, они так настроены против него? Его итальянский безукоризнен, если не считать едва заметного акцента. Ладно, пусть они пронюхали, что он слегка приврал насчет импорта-экспорта. А кто не приврал бы? Они ведь сами спровоцировали его своей буржуазной тягой к надежности и основательности. Именно такую работу он и должен был получить по справедливости. Человек его способностей!

Моррис был в бешенстве. Черт возьми, да кому захочется женится на этой конопатой тупице! Да ни один мало-мальски разумный человек! Чтобы ко всем прочим неприятностям терпеть кислых до оскомины своячениц!

Он прошел в ванную и взглянул на себя. Покрасневшие глаза, взъерошенные волосы. Моррис! «Подает надежды», – так всегда помечали его школьные сочинения, доклады, университетские работы. Вот вам и все надежды! Намеренно неторопливо он разделся догола и внимательно изучил свое отражение, это тощее, двадцатипалое, члено-мошоночное отражение. Подающий надежды! Его переполняли жалость к себе, невыносимое страдание. Никогда прежде он не испытывал такую острую боль от неудачи. Битый-перебитый… Моррис внимательно смотрел, как в уголках покрасневших глаз собираются слезы. Высмеянный и поверженный. Почему?! Он взял бритву «Филипс» с плавающими лезвиями и срезал с руки кусочек кожи. Медленно выступили яркие бисеринки крови, превратились в тонкий ручеек. Моррис лег на холодный пол и закрыл глаза в ожидании тьмы, где ничего не надо делать, где никого нет, где нечего больше ждать и не на что надеяться.

Глава четвертая

Когда отец ее бил, она приходила к Моррису в кровать. Она прижимала его к груди, целовала ему волосы. Даже не верится, что воспоминания могут быть такими слепяще яркими. Она была удивительно душевной. Пусть и туповатой. О скольких людях можно сказать, что они удивительно душевны? И не просто душевны, а великодушны, жертвенны, покладисты… Наверное, все эти качества как-то связаны с тупостью. Самое странное – ровно то же самое можно сказать и о Массимине. Жертвенная овца, что покорно брела на заклание, – вот кем была мать. Она ведь никогда не понимала Морриса. Никогда не сознавала – даже забираясь к нему в кровать и обхватывая его теплыми руками, даже прижимая к груди в пароксизме материнской любви, – что Морриса гложет стыд из-за слов, которыми награждал затем его отец, не сознавала, что сын стесняется ее и мечтает, чтобы она ушла.

Вспоминая о большом теле матери, о ее тепле и запахе, о влажной коже и несвежем дыхании наутро после совместных ночей, не частых, но и не редких, Моррис захлебывался стыдом и чувством утраты. Когда мать умерла, ему, в конце концов, стало легче и проще.

Ее фотография стояла на тумбочке у кровати. Это от матери он унаследовал прямой нос и светлые волосы, но она была женщиной в теле, полной, если не сказать мясистой, и от этой мясистости тянуло запахом неудачи, слабодушия; большие покорные глаза, неуверенно подрагивающие ресницы и сеточка мелких морщинок, появившихся уже в тридцать восемь лет, говорили о бесхарактерности. Морщинки возникли вовсе не оттого, что она слишком часто улыбалась. О таких людях, как его мать, не знаешь, что и сказать.

Возможно, он действительно был в нее влюблен. Хотя Моррис считал ерундой фрейдистские штампы, низводящие личность до животного детерминизма. Если он ее и любил, то вовсе не из-за эдипова комплекса. Нет, он любил ее за безоглядную доброту, за бездумное и слепое великодушие (к гнусной скотине папочке!), за то, что она с невероятным смирением приняла выпавший на ее долю жребий, за сумасшедшую, почти истовую веру в жизнь, которая заставляла ее вязать одеяла для беженцев и собирать крышки от молочных бутылок.

Впрочем, дорогой папа, я ценю твою выдержку. Наверное, было довольно тяжело, когда ты пришел из паба и обнаружил…

В диктофоне кончилась пленка. Опять траты, черт бы их побрал.

Да, когда она умерла, стало легче. Меньше поводов для стыда и смущения. Более того, это время отложилось в его памяти как самое счастливое. Он щеголял своим горем. Перед отцом, перед соучениками, перед самим собой. Щеголял им и лелеял его. Если твоя мать умирает такой молодой, ты волей-неволей оказываешься в центре внимания. Его даже перестали дразнить за то, что он неистово тянул на уроках руку (впрочем, насмешки его трогали мало. Лишнее подтверждение их зависти и его превосходства). Хорошее было времечко. Отец из шкуры лез вон, чтобы казаться добрым, а Моррис упрямо качал головой, отказывался разговаривать с ним и чуть что – заливался слезами. Так и надо этому красномордому кабану.

Всю косметику матери Моррис сложил в пластиковый пакет и спрятал в матерчатой сумке. Все ее краски и запахи. Не так-то легко сохранить горе свежим и готовым к употреблению в любой момент. Отец застукал Морриса у зеркала, когда тот, вытянув губы, как делала мать, накладывал помаду, и обозвал свихнувшимся педрилой, но Моррис промолчал, не стал объяснять, что помада материна. Это никого не касалось. Сам-то он знает, что никакой он не маргаритка и не свихнувшийся педрила, а все остальные пусть катятся к черту.

Спустя примерно полгода отец нашел себе новую подружку – тощую, смешливую женщину, чей задорный хохот был слышен чуть ли не до Западной аллеи. Невероятно, что отец мог надеяться, будто Моррис благосклонно отнесется к появлению этой костлявой веселушки. Трудно поверить, что он с такой легкостью вложил в руки Морриса еще одно орудие безжалостной мести. Отцовская неопытность вызывала почти жалость. Моррис отказывался сидеть с хохотушкой за одним столом, отказывался смотреть с ней телевизор. Он сгребал книги в охапку и закрывался у себя в комнате.

Наверное, каждый человек тянется к тому, что лучше всего у него получается, туда, где он может рассчитывать на успех.

Отец в своем непроходимо дремучем невежестве почему-то связывал образование с гомосексуализмом, поэтому, когда Моррис стал первым выпускником актонской средней школы, поступившим в Кембридж, тот окончательно утвердился в голубизне отпрыска. Они тогда фактически послали друг друга куда подальше. И как же взбесился Моррис, когда через два с половиной года его вышвырнули из Кембриджа и ничего не оставалось, как вернуться в ненавистный Актон к бесконечным отцовским «я же тебе говорил».

Первый и последний раз в жизни, на каких-то десять минут, в кармане его брюк оказалось десять миллиграммов кокаина, завернутых в тонкую фольгу. Он собирался сначала протрезветь и лишь потом решить, нюхнуть эту дрянь или нет. Не напейся вдребадан на одной из жалких студенческих вечеринок, он бы эту отраву и в руки-то не взял. Да ни за какие деньги.

Ректор решил примерно наказать кого-нибудь из гуляк, чтобы остальным неповадно было. Более подходящей кандидатуры для показательной порки не нашлось – ведь за спиной Морриса не маячила ни одна мало-мальски значимая фигура. В итоге та история прошла до смешного тихо, и показательной порки не получилось. По иронии судьбы, Моррис мог бы выйти сухим из воды, не веди он себя столь высокомерно. Но студенческий профсоюз, о котором Моррис не раз пренебрежительно отзывался (его интересовала учеба, степень бакалавра с отличием, а не ребяческие игры в политику и сбор денег для жертв Пиночета), решил умыть руки.

Я допустил просчет на двух фронтах, папа…

Кого теперь волнует, получилось у него или нет.

Если бы я кичился своим рабочим происхождением, а не скрывал его и не тратил всю стипендию на дорогие тряпки, тогда профсоюз за меня вступился бы. Или если бы я хоть палец о палец ударил бы, чтобы свести дружбу с нужными людьми… Но все дело в том, что я с самого начала уткнулся носом в землю, записал себя в неудачники.

Моррис восхищался собой и втайне подумывал, что будущий биограф с особой теплотой опишет, как он возродился к жизни после этого казалось бы смертельного удара. Его вышибли всего за две недели до выпускных экзаменов, когда ему уже твердо пообещали место в аспирантуре. Само собой разумеется, на университетской карьере пришлось поставить крест. И все же он ни на минуту не потерял самообладания. Отчасти спокойствие объяснялось пониманием, что он на правильном пути. А кроме того, Моррис тогда увлекался поздним Лоуренсом[20] с его радикальным индивидуализмом.

После изгнания из университета можно было помириться с отцом и начать все заново. Он нашел бы работу и опять стал бы пробиваться наверх. На его стороне – молодость и упорство, да и на университете свет клином не сошелся, вряд ли аспирант живет как король. А ведь там могли бы сделать для него исключение. Победа – это состояние души, твердил себе Моррис, волоча чемоданы по унылой Санбим-роуд, над которой медом разливалось майское рассветное солнце.

Почему же ему никто не предложил работу? Почему никто не пригрел его? Непостижимо. Пусть его вышвырнули из Кембриджа, но ведь у него уже имелась степень бакалавра с отличием. Он же благоразумно помалкивал о своем исключении. В письмах он соловьем разливался о том, что неудовлетворен университетским болотом, что его энергия требует больших просторов. Письма, по всей вероятности, делали свое дело, поскольку его неизменно приглашали на интервью. А после первого собеседования, как правило, вызывали на второе, но когда он оказывался с глазу на глаз с человеком, принимающим окончательное решение, каждый раз случалась осечка. Почему? Моррису казалось, что он отлично подает себя: он вежлив, но не подобострастен; демонстрирует честолюбие, но без намека на заносчивость; уважителен и в меру остроумен. Что же в нем не так? Изо дня в день Моррис вглядывался в большое зеркало на дверце гардероба, пытаясь отыскать в себе хоть намек на изъян. Ничего. Темный костюм, строгий галстук, светлые волосы аккуратно уложены над высоким лбом. Само совершенство.

Глядя на свое отражение, он рассказывал ему о себе, сдержанно и одновременно задушевно излагал биографию, методично записывая все на диктофон. Почему он хочет получить это место? О, ему кажется, что он обладает качествами, которые… Моррис заглядывал себе в глаза и видел недюжинную силу, никогда не выплескивавшуюся за рамки принятых условностей. Что еще им нужно? Ладно, пусть его глаза слишком близко посажены, а нос чуть острее, чем хотелось бы, но он-то тут ни при чем. К тому же, сейчас мода на «реалистичный» тип – если посмотреть на парней с «Би-Би-Си», так можно подумать, будто они поголовно страдают фурункулезом, никогда не причесываются и с детства не чистили ушей, однако никого это не волнует. Может, у него слишком просторечный выговор? Значит, надо исправить. И Моррис исправил. Впустую. А может, у него недостаточно просторечный выговор? Может, его речь звучит несколько манерно, а должна быть обыденной? Демонстрировать, так сказать, близость к сохе. Значит, возвращаем простецкие словечки.

Моррис испробовал абсолютно все, но успеха не добился. Он начал с «Би-Би-Си», потом обил пороги прочих телекомпаний (в глубине души он считал себя предназначенным для телевидения или радио), обошел все газеты и издательства, медленно, но неуклонно спускаясь со ступеньки на ступеньку: крупные фирмы, средние фирмы, государственные конторы (никто не посмеет сказать, будто он не поступился самолюбием), мелкие предприятия и, наконец, сфера обслуживания. Он вел наступление по всем фронтам (почта озолотилась за его счет), но за последним собеседованием вечно ждало одно и то же – отказ. Голубые глаза, честное открытое лицо, светлые волосы… И все же было во внешности Морриса нечто угрожающее, что не ускользало от промышленных магнатов.

По результатам собеседования от 14-го числа мы с сожалением…

Клочок бумаги или его компьютерный собрат в виде электронного письма. В тексте менялись лишь числа.

Наконец, компания «Гестетнер» предложила Моррису мелкую должность в административно-хозяйственном отделе, расположенном в Саутгейте (от Парк-Ройял это – настоящий марафон в лондонском общественном транспорте). После трех недель перетаскивания бумажонок между бухгалтерией, рекламным и производственным отделами Моррис уволился.

– Никчемный дармоед! – разорялся отец, обнаружив, что сын опять сидит на пособии. – Попрошайка. Тебе никуда не пробиться, – бубнил он, шумно пожирая яичницу, – кишка тонка!

Как Моррис ни старался, он не мог примириться с тем, что его отец – все тот же отсталый работяга, каким был всегда. (Да, Лоуренс, в конце концов, научился понимать своего отца, но ведь он не жил с ним под одной крышей.) Муниципальная квартирка на первом этаже, где они обитали, казалось, вот-вот взорвется от обильной плоти этого человека, от его пивных кружек и сандвичей с вареными яйцами, от его заскорузлых от пота маек, от немытых чашек из-под какао, от грохочущего голоса и вечных споров с политическими и спортивными комментаторами. («Эй, придурок, да Рон Гринвуд опять промахнулся с командой!») Моррису некуда было деться от отца, от его запахов и звуков, и на этом крошечном клочке пространства, сдавленном со всех сторон стенами и старой мебелью, не стоило рассчитывать на романтическое примирение в духе незабвенного Лоуренса.

Поэтому в одну прекрасную ночь, спустя год после исключения из Кембриджа, через несколько недель после бегства из «Гестетнер» и бессмысленного собеседования в Управлении по сбыту молока (Боже, дай мне силы!), Моррис покинул дом на Санбим-роуд, а еще спустя четыре часа и родину – на «Волшебном автобусе», который, как он надеялся, оправдает свое название. Через несколько месяцев Моррис узнает, что Управление по сбыту молока предложило ему возглавить отдел рекламы. Но к тому времени все корабли были сожжены, и не только в переносном смысле: у него попросту не было денег даже на обратный билет.

* * *

– Когда твоя семья приехала в Верону?

Пятница, вторая половина дня, последний урок. Невеселый месяц май. Два года спустя.

– Моя семья в Вероне эти много сотня веков.

Боже всемогущий!

– Задай мне вопрос.

Молчание.

– Спроси, почему я приехал в Верону.

– Почему вы приехать в Верона?

– Приехали.

– Ah si…[21] приехали.

– Потому что только до Вероны мне хватило денег на билет.

Непонимающий взгляд.

– Деньги. Кончились. Я должен был остановиться. Здесь. Найти работу.

Недоумение. Мимолетная улыбка. Юное лицо на фоне фамильных фресок. Слева от фресок стояла маленькая бронзовая дриада, которой Моррис часто подмигивал во время нудных уроков с этим бестолковым мальчишкой, но дриада ни разу не подмигнула в ответ. Впрочем, красотка все равно хороша: маленькие груди лишь намечены, стройное тело тянется изо всех сил, поддерживая что-то вроде лавровой ветви. Наверняка стоит целое состояние.

– Значит, вы хи-иппи? – Улыбка Грегорио становится бессмысленной, как у всех этих латинян, блестящие волосы напомажены до самых корней, в темных глазах нездоровое оживление. – Вы как Джек Керуак, да?

– Боже упаси!

– Cosa?[22] Я тоже бы хочу быть хи-иппи.

Мечтает небось о стране вечных каникул, с раздражением подумал Моррис.

– Может, как-нибудь я и возьму тебя с собой. Ti porto con me.

Грегорио воодушевился:

– Был бы очень, очень хорошо! Если мои родители был бы согласиться. – Он запнулся и перешел на итальянский, расплываясь до ушей: – Они могут решить, что путешествие пойдет мне на пользу.

Темный блеск оливковых глаз разбился о ледяную англосаксонскую синеву.

– Ладно, урок закончен.

Словно в подтверждение, зазвонил телефон. Грегорио, фонтанировавший энергией всякий раз, когда заканчивались его мучения, стремглав подскочил к аппарату.

– Буду через минуту! – прокричал он в трубку.

Грегорио предстоял визит к бабушке с дедушкой, жившим в соседнем квартале, – именно оттуда его семья отправлялась на выходные в Кортину. Значит, хладнокровно подумал Моррис, до понедельника в этом доме никого не будет. Решено, он что-нибудь украдет.

– Провожать меня не надо! – крикнул Моррис вслед Грегорио, который уже спешил к себе в комнату за лыжной амуницией.

– Bene, arrivederci a martedн.[23]

– Arrivederci.

Окинув невозмутимым взглядом комнату и чуть задержавшись на окнах, Моррис спокойно снял с пьедестала бронзовую дриаду и запихнул ее на самое дно папки. Статуэтка непристойной выпуклостью распирала кожаные швы. Может, открыть задвижку на окне, чтобы как-то объяснить пропажу? Но с лестницы уже доносился торопливый топот, и Моррис стремительно развернулся к дверям, но остался на месте. Хватит ли времени, чтобы поставить дриаду на место? Хватит?..

Нет.

– Эй, Грегорио, давай помогу тебе снести на улицу сумки?

Нагруженный Грегорио спрыгнул с последней ступеньки винтовой лестницы. Маленький пьедестал нестерпимо резал глаза своей наготой. Как и неимоверно раздувшаяся папка. Какой же он болван! Моррис жег взглядом пьедестал, напрашиваясь на худшее. Но Грегорио уже скользил с «другом» по заснеженным склонам Кортины, элегантно лавируя в лощинах, ловко огибая начинающих неумех. А может, он никогда и не замечал статуэтку? От волнения тело Морриса покрылось саднящими мурашками, по спине стекал пот. Обтянутые брюками ягодицы плотно слиплись.

– Дай мне хотя бы лыжные палки.

– Bene, grazie.[24]

Они вышли на каменную лестницу, ведущую во внутренний дворик. Моррис смотрел, как Грегорио поворачивает в замке ключ, затем вставляет в почти незаметное отверстие крошечный стержень с зазубринами, – видимо, включал сигнализацию. Рядом с дверью загорелся маленький зеленый огонек. Они спустились к фонтану, где в сумеречном свете поблескивал влажными боками фавн, и вышли на улицу Эмилей.

Отец Грегорио заканчивал складывать вещи в «мерседес», стоявший на углу улицы Фама.

– Buona sera, Signore, Signora.

– Buona sera, Morees! Come sta? Tutto bene, il lavoro?

– Grazie, grazie,[25] – благодарно улыбнулся Грегорио, когда Моррис положил лыжные палки на верхний багажник, рядом с остальными вещами.

– Вы как-нибудь должны поехать с нами, – сказала синьора, снисходительно глянув на учителя.

Ее лицо под копной крашеных светлых волос выглядело до нелепости молодым, – видимо, от всех эти мазей и кремов, подумал Моррис отстраненно и заглянул в раскрытую папку, на дне которой бронза отсвечивала тусклыми предательскими бликами. Их мог увидеть кто угодно.

– Боюсь, я не умею кататься на лыжах.

– Грегорио вас научит.

– Sн, sн, – подтвердил мальчик. Он был выше Морриса и смотрел сверху вниз, обнажив в улыбке крупные белые зубы.

– Вы очень нравитесь Грегорио, – сказал отец семейства с таким видом, словно облагодетельствовал Морриса невероятным комплиментом. – Нам бы очень хотелось, чтобы вы поехали с нами.

– Как-нибудь непременно, – вежливо отозвался Моррис.

Как же, пригласят его, дождешься.

Глава пятая

Следующим вечером Моррис быстро миновал улицу Портоне Борсари, свернул на улицу Фама, потом на улицу Эмилей и оказался перед большими дубовыми воротами. В палаццо, кроме семейства Грегорио, обитало еще несколько жильцов. Близилась полночь. Он нажал на первый попавшийся звонок. Famiglia Zane.[26]

Через несколько мгновений из динамика домофона раздался треск.

– Chi а?

Это штуковина безбожно искажает голос, лишает его всякой индивидуальности…

– Sono Gregorio, Signora.[27] Никак не могу найти ключей от калитки. Надеюсь, я вас не разбудил.

– Va bene,[28] – с явным раздражением ответил женский голос, но через мгновение ворота зажужжали и открылись, Моррис решительно скользнул во двор. В конце концов, Грегорио – сын хозяина дома.

Он мог подняться прямо к двери, ведущей в апартаменты семьи Грегорио, но из-за сигнализации в том не было никакого смысла. Вместо этого Моррис нырнул в крошечный внутренний дворик, где в центре умолкшего фонтана резвились вечно жизнерадостные, но на сей раз совершенно сухие фавны, и присел на край огромной каменной чаши. Полночь. Воздух полнился трезвоном многочисленных городских часов. Ночь выдалась тусклой, темный воздух внутреннего дворика на вкус был рыхлым и влажным. Моррис цепким взглядом обвел стены, заросшие виноградом и глицинией до самого верха. Растения нехотя расступались лишь у оконных ниш, две из которых были освещены.

Ничего не оставалось, как только ждать.

Моррис сидел на каменном бортике, время от времени ерзая от холода. Полчаса, час… Он не испытывал никакой скуки – одно лишь пьянящее возбуждение. Ему пришло в голову, что за все годы унылой учебы и последующего убогого репетиторства, не говоря уж о том проклятом времени, когда приходилось обивать пороги в поисках работы, он впервые утруждает себя ради самой настоящей и конкретной выгоды (если, конечно, не считать происшествия с папкой от «Гуччи»), и занятие это оказалось удивительно легким и приятным. И куда более увлекательным, чем гнуть спину за смехотворную плату.

Возможно, в конечном счете вопрос заключается в том, как ты проводишь время. Главное – не чувствовать себя полным идиотом. Он и прежде об этом думал. Если тебе не позволяют добраться до денег честным и благородным путем или, на худой конец, через женитьбу, то воровство – не такой уж дурной и трудный способ добыть то, что тебе полагается по праву. Все дело лишь в умении не зевать и в ощущении, что ты противостоишь подлому и жестокому миру, которое нередко возникало у него в школьные годы.

И суть даже не в деньгах, а в образе жизни. Продолжать ли год за годом тянуть лямку, изводя себя ненавистным репетиторством, считая каждую лиру, кутаясь зимой в одеяла, обрекая себя на муки общественного транспорта, на вечную зависть, тогда как остальные роскошествуют как короли – исключительно по прихоти судьбы. Разве мир способен предложить ему альтернативу или совет? Как проводить время, на что тратить драгоценную жизнь… Народная мудрость («не вешать нос», «без труда не вытащишь и рыбку из пруда» и прочая ахинея) предлагает лишь тупое и бессмысленное забвение…

Если они не могут ничего предложить тебе, тогда ты подкинешь им пищу для размышлений.

В час пятнадцать погасло последнее окно, и внутренний дворик погрузился в глубокую тьму. Возможно, стоило подождать чуть подольше, но Моррис начинал всерьез замерзать, кроме того – его жгло желание действовать. Хватит! Зад у него окоченел, губы пересохли, кишечник бунтовал – такой нервозности Моррис не испытывал с ранней юности, когда сдавал экзамены. Его снедали возбуждение и страх. Следующие несколько минут решат все. А ведь он всегда отлично чувствовал себя именно в критических ситуациях.

Если бы жизнь действительно решалась на экзаменах!

Он шагнул к увитому лозой дереву, ствол которого поднимался до третьего этажа – к окнам семьи Феррони, старательно вытоптал пятачок земли у основания ствола, затем вскарабкался на несколько футов, ломая ветви и обрывая листья. А что, совсем неплохо… Надломив еще пару веток, Моррис спрыгнул вниз, выпрямился и задрал голову, вглядываясь в окна. Дырка нужна изрядная, чтобы создать впечатление, будто кто-то просунул сквозь разбитое стекло руку и открыл задвижку изнутри.

Достав из кармана большой камень, припасенный заранее, Моррис тщательно прицелился. Вот хрень-то… Слишком тесно, особо не размахнешься, придется бросать почти вертикально. Он еще раз прицелился, со всей силы швырнул камень и промахнулся. Камень отскочил от стены примерно в ярде от окна и с треском упал в заросли винограда. Шум стоял ужасающий: оглушительное шуршание листьев, стук камня о ветви и напоследок грохот удара о каменные плиты. Моррис метнулся к выходу на улицу, но у самой арки притормозил и прислушался. Только сейчас он понял, что буквально купается в поту. И какого черта он ввязался в эту глупейшую затею – и все ради какой-то дурацкой безделушки. Но ведь если не обнаружат следов взлома, он погиб! Достаточно десяти минут, чтобы выяснить, кто стащил статуэтку.

Постояв несколько минут под аркой, Моррис прокрался обратно во дворик и с удивлением обнаружил, что все окна по-прежнему черны. Похоже, никто в доме не проснулся. Он нашел камень рядом с чашей фонтана, потоптался под деревом и снова метнул снаряд – на сей раз с небольшой поправкой влево. Прямое попадание! Наверное, прижимистые макаронники вставили в окна самое дешевое стекло, потому что оно разлетелось на тысячу мелких осколков, ливнем хлынувших сквозь заросли виноградной лозы. Но не успели осколки достичь земли, как Моррис уже мчался по улице прочь от дома семейства Феррони. Свернув за угол, он перешел на шаг, сунул руки в карманы и, безмятежно насвистывая, бодро двинулся вперед – путь предстоял неблизкий, а последний автобус давным-давно ушел. С губ Морриса слетала мелодия сладкого госпела «Когда святые маршируют».

* * *

Статуэтку Моррис нахально водрузил на журнальный столик, рядом с фотографией матери, и время от времени поглядывал на нее поверх книги. Придется подождать до понедельника или вторника, чтобы узнать из газет, сколько вещица стоит. Но он ведь никуда не спешит. Честно говоря, Моррис вообще не был уверен, что его интересует цена статуэтки, он еще не решил, станет ли продавать эту малютку. Сейчас он просто наслаждался, глядя на гладкую бронзу: колени, бедра, груди, руки и тонкое лицо, вся фигура устремлена вверх. Он оставит ее у себя, черт возьми, если только не дойдет до крайности. Возможно, даже купит для нее изящную подставку.

Моррис включил диктофон, с готовностью отозвавшийся тихим шорохом.

Если хочешь знать разницу, папа, между воровством и эксплуатацией, то вот она: при эксплуатации жертва понимает, что ее дурят, как тебя дурят на заводе, но жертва вынуждена мириться с этим, чтобы, как ты говоришь, зарабатывать себе на хлеб насущный, и потому изо дня в день терпит унижение. А кража – куда более благородная операция. Жертве воровства вовсе нет нужды признавать свой крах, никто не глумится над ее гордостью и свободой. Отсюда следует, что воровство куда честнее и нравственнее эксплуатации.

Глава шестая

Первого июня отключили газ, что было вполне естественно, поскольку Моррис так и не оплатил счет за зимние месяцы. Он этого ждал. Тем не менее, это ожидаемое событие ввергло его в глубокую депрессию, в то беспросветное уныние, что заставляет бежать из дома в поисках общества: учеников, соседей и даже соплеменников из англо-американской общины с их нелепыми вечеринками, где подают сосиски с пюре и дешевое вино. Готовясь к такому сборищу, Моррис долго и тщательно подбирал одежду, не желая надевать ничего дорогого, но в то же время стремясь выделиться из джинсово-футболочной компании. Оказавшись в доме на улице Дьетро Дуомо, он забился в угол обшарпанной гостиной, пытаясь выловить из пьяного трепа, нет ли у кого-нибудь идей, как подзаработать деньжат летом.

Во вторую неделю июня школы закроются, да и большинство частных учеников наверняка возьмут летний тайм-аут, обрекая эмигрантское сообщество репетиторов на три месяца нищеты. Дабы сэкономить на плате за жилье, почти все преподаватели отправятся автостопом в итальянскую глушь или, что еще дешевле, укатят домой, чтобы снова собраться осенью, когда откроются школы, а все те же убогие комнатушки и лачуги с готовностью распахнут свои неказистые двери.

Летняя угроза, маячившая впереди всепоглощающей, исходящей жаром пустотой, когда нечего делать и нечего тратить, ввергала Морриса в пучину жалости к самому себе. Он бесприютный горемыка – вот он кто такой, и в этом вся беда. Он сирота, в самом глубинном, духовном смысле этого горчайшего слова. Он ничтожная тварь, ему неведомы ни достоинство, ни людское признание. Ничтожество, которому недоступен отдых. Моррис представлял, как проведут летний сезон благородные итальянцы из высшего общества, как станут они дефилировать по тенистым городским площадям, бродить по залитым солнцем берегам озер, выставляя напоказ ухоженные тела и сногсшибательные туалеты.

Бедность терпима в Англии, сердито объяснял Моррис худой хромоножке Памеле Пиннингтон, уроженке Восточного Кройдона, этого лондонского квартала нищих снобов. В Англии бедность не порок, вся страна носит ее личину, богатые стыдятся собственных денег и прячут свою роскошь подальше от людских глаз, тогда как бедные гордятся своими лишениями, словно это знамя или боевые шрамы.

– Но в Италии бедны только глупцы, – вздохнул Моррис. – Здесь все могут воочию убедиться, сколь восхитительна жизнь, когда есть деньги.

Неужели он действительно так думает, искренне удивилась Памела. А она-то считала, что Италия притягательна прежде всего своей свободой и отсутствием условностей. Если у тебя есть друзья и крыша над головой, о деньгах можно и не думать. Моррис наблюдал за девушкой, за ее нервными пальцами, которые судорожно сжимали пивную кружку, до краев наполненную вином, и раскаивался, что так необдуманно разоткровенничался. Одета Памела была в грязную футболку, под которой не было лифчика, так что любой мог проникнуться жалостью к ее грудкам-соскам, и даже задумчивые карие глаза с длинными ресницами не могли исправить положение.

– Вероятно, вы правы, – вежливо отвечал Моррис, стараясь выпутаться из ловушки, куда загнал себя сам. Не будучи дамским угодником, он, тем не менее, предпочитал, чтобы женщины были красивыми.

– Можно устроиться экскурсоводом, – перебила его подошедшая Марион Робертс.

Марион была высокой крашеной блондинкой с лицом, разрисованным под старинный английский леденец, – такие девицы часто попадаются в районе Камден-маркет и Портобелло-роуд, битком набитом антикварными лавками. Одна из тех идиоток, что вьются вокруг этого придурковатого Стэна.

– Да наври им с три короба, будто ты учился в университете и знаешь историю города, – и они как миленькие преподнесут тебе работу на блюдечке с голубой каемочкой.

Но мысль о том, чтобы водить по улицам и площадям древней Вероны стариканов из Ярмута, которые будут суетливо фотографироваться под балконом Джульетты, нескончаемо жаловаться, что тут не сыщешь приличной пивной, и хихикать над названием пьяцца Бра,[29] была настолько дикой, что не могла привидеться Моррису даже в кошмаре.

– Это не по мне, – с улыбкой покачал он головой.

К ним подошел Стэн. На нем были потрепанные джинсы и золотистый индийский халат, в косматой бороде застряли крошки. Итальянка Симонетта, еще одна подружка Стэна, скромно пристроилась за его спиной. Марион хлопнула густо накрашенными ресницами и манерно протянула:

– У бедняжки Морриса сложности с летом. Малыш остался без гроша.

Ничего подобного Моррис не говорил, но возражать не стал. Он давно привык, что над ним все время подшучивают. Если только это можно назвать шуткой.

– Ни хрена себе! – Стэн поскреб бороду, расплываясь в широкой улыбке.

Похоже, он так же рад видеть меня, подумалось Моррису, как священник рад новой овце в своей пастве. Стэн, предводитель англосаксов.

Моррису не следовало снимать такую просторную квартиру, важно заметил Стэн. Теперь настала пора расплачиваться за мотовство: вот если бы он поселился с кем-нибудь за компанию, то сэкономил бы кучу денег на аренде. Впрочем, если старина Моррис не прочь пожить в их халупе последнюю пару недель, а потом вместе рвануть в Турцию, то милости просим. Неподалеку от Измира есть клевый островок, там можно припеваючи жить на доллар в день. Стэн с кокетливой фамильярностью подцепил Морриса под локоть, и тот, сбитый с толку этим никчемным разговором, пробормотал, что, возможно, так и поступит, – и тут же, конечно, разозлился на себя за то, что не сжег этот явно не пригодный к плаванию корабль.

Но больше всего Морриса раздражала правда, которую он поведал на том роковом обеде в доме Массимины, когда рассказывал вымышленную историю о невесте Стэна: чертов американец и в самом деле богат! И родительница Стэна действительно владеет целой сетью мотелей в Калифорнии. А чем занимается ее сынок? Изображает нищего хиппаря, да еще в Италии, где и нужно-то всего ничего, чтобы жить с комфортом, – так нет, обретается в какой-то крысиной норе с пятью такими же придурками («мы, иммигранты, должны держаться вместе»), прекрасно сознавая, что в любую минуту может выбраться из этой грязи и первым самолетом умотать в свой Лос-Анжелес.

Я хотя бы не лицемерю, подумал Моррис, хотя бы это я могу о себе сказать. С вечеринки он ушел ни с кем не попрощавшись.

* * *

Дома он сделал бутерброд с пармезаном и выдвинул ящик буфета. Среди груды кассет лежала стопка бумаг, он достал и разложил листы на столе.

ЛОВКИЙ ВОР ОКАЗАЛСЯ ПРОСТОФИЛЕЙ! – гласил заголовок на последней странице «Арены»; с типично журналистской небрежностью в статейке описывалось, как какой-то несчастный болван с риском для жизни вскарабкался на шесть метров, цепляясь за ветви глицинии, разбил окно и… не взял ничего, кроме дешевой бронзовой копии, цена которой едва ли превышает стоимость металла.

Моррис проглядел остальные бумаги. Письмо от синьоры Тревизан, счета из газовой компании, две нудные открытки от отца (Ты лишь оттягиваешь черный день, сынок… Какого черта они продолжают назойливо напоминать друг другу о своем существовании?), несколько официальных писем из Милана с отказом в работе, пространная душещипательная писулька от Массимины, на которую он так пока и не ответил, и, наконец, все эти проспекты от «Гуччи» и ежедневник синьора Картуччо, где против имен Луиджины и Моники красовались восклицательные знаки.

Жуя сыр, Моррис внимательно перечитал ежедневник. Впереди его ждала скука очередного утомительно-пустого вечера. Еще в университете он заметил, что все вокруг, да отчасти он сам, одержимы желанием влиться в общество взаимного обожания, которое надежнее самых крепких уз связывает тебя с остальным миром. Должно быть, то же самое происходит, когда принимаешь чужую религию или обретаешь семью: ты уже не одинок в своих надеждах и страхах, в своей ненависти и вере, у тебя вырабатывается общинный иммунитет к укусам извне. Общие иллюзии – вот верное название всей этой лаже.

Но предоставленный самому себе в чужой стране, ты вынужден в одиночку ковыряться в собственной душе, выискивая гордость и достоинство, вглядываешься в зеркало, словно надеясь обнаружить ту хлипкую соломинку, за которую можно ухватиться и выплыть из всего этого дерьма. Найти себя в себе – такое под силу лишь виртуозам. Занятие для избранных. Подлинная мука, когда вечер за вечером, выходные за выходными открываются перед тобой бездонной, непреодолимой пропастью, а если впереди лето без конца и без края… Порой так и подмывает искушение начать писать книги, или картины, или еще какую ахинею, чем и занимается в Италии добрая половина его соплеменников (даже глупенькая Памела Пиннингтон объявила, что чувствует себя художницей). А можно затеять игру в вольнодумство и завоевывать трофеи на этом поприще. Как, например, миляга бисексуал Стэн, в кругу своей компашки напоминающий похотливого мормона.

Но Моррис не желал бросаться в крайности. Нет, будь он проклят, если уподобится кретинам, что от темна до темна корпят над холстами или рукописями лишь для того, чтобы их творения снисходительно отложили в сторону недоумки, заправляющие в этой области (разве можно вообразить, будто кто-то опубликует труд Стэна «Европа у ног американских хиппи»?). Во всяком случае, он слишком уважает искусство, чтобы самому баловаться никчемными поделками. А мысль разыгрывать из себя донжуана никогда не прельщала Морриса – чересчур уж беспорядочна жизнь покорителя сердец. Кроме того, его интересует собственное тело и собственная душа, а чужие тела и чужие души не по его части.

Каждый человек – это остров, – сообщил Моррис в диктофон. – Боже, помоги ему.

И все же он должен что-то предпринять! Все равно, что. Пусть даже что-то совершенно безрассудное. Или жизнь так и будет утекать мало-помалу вместе с талантом, хорошим вкусом и энергией, которые он вынужден растрачивать впустую. Моррис обернулся к буфету, пошарил под грудой кассет и старых железнодорожных билетов, достал блокнот с отрывными страницами. В нем осталось всего четыре-пять листков, поэтому сначала он потренировался на обороте счетов за газ.

Для чего нужна эта мудацкая жизнь, бился в голове неотвязный вопрос. И куда движется Моррис Дакворт, если вообще куда-то движется?

Egregio Signor Cartuccio, – вывел он корявыми детскими буквами, не столько потому что хотел скрыть свой почерк, сколько потому, что знал: ничто не выглядит более пугающим, чем детская непосредственность. – Помните меня? Американский дипломат. Ха-ха! Ваша папка и Ваш ежедневник все еще у меня, и теперь я наконец закончил свое расследование. Если не хотите, чтобы жена узнала о Ваших гнусных интрижках с Луиджиной и Моникой, то будьте добры оставить скромную по моему мнению, сумму в пять миллионов лир…

Где оставить?

О почтовом переводе не может быть и речи. С другой стороны, Картуччо живет в Триесте, и надо быть идиотом, чтобы тащиться почти за двести миль, теша себя хлипкой надеждой, что у этого парня хватит глупости раскошелиться. Впрочем, не такая уж это куча денег. Картуччо, наверное, за месяц зарабатывает не меньше. А то и за неделю. Господи, до чего ж невыносимо сознавать, что на свете миллионы людей зарабатывают в неделю столько, сколько ему хватило бы на целый год…

Так что же делать?

Моррис взял ежедневник и перелистал страницы. Судя по всему, на этой неделе Картуччо отправился в Рим, а на обратном пути заедет во Флоренцию, Болонью и Виченцу – десятого, одиннадцатого и двенадцатого июня. Виченца находится всего в двадцати милях от Вероны, и вот туда можно запросто смотаться. Проблема в том, что он совершенно не знает города. Так где же этому мерзавцу велеть оставить деньги? Раздумывая над этим непростым вопросом, Моррис поймал себя на том, что впервые за долгое время забыл о скуке. Если дело выгорит, это станет торжеством его интеллекта! Заставить Картуччо раскошелиться – задача, подвластная лишь недюжинному уму. Так уж и быть, тогда можно пожертвовать половину на благотворительность – показать, что он не какой-то там заурядный уголовник. Ну пусть не половину, хотя бы миллион… В какой-нибудь сиротский фонд.

Моррис прошел в спальню, вытащил из гардероба старый чемодан и извлек из-под хлама путеводитель «Мишлен».

ВИЧЕНЦА. Основные достопримечательности (на осмотр 1–1, 5 часа): площадь Синьории – как и площадь Святого Марка в Венеции, место собраний под открытым небом… Нет, не то. Башня Биссара, занимает целую сторону… Не годится, нет подробного описания. А если собор… Собор не пойдет, там всегда толпы народу. Что за убогий городишко! Ага, вот то, что нужно… Церковь Святого Венца, величественное здание построено в XIII веке в честь Святого Тернового Венца, преподнесенного в дар святым Людовиком, королем Франции. Две картины, хранящиеся в церкви, достойны умеренного восхищения: «Крещение Христа» кисти Джованни Беллини (пятый придел слева) и «Поклонение волхвов» кисти Паоло Веронезе…

Моррис попытался представить себе церковь. По левой стороне тянется ряд приделов, кое-где во мраке мерцают свечи; в пятом приделе, должно быть, есть небольшое устройство, куда надо бросить пять лир, чтобы подсветить «Крещение» Беллини и прослушать историю шедевра на двухстах иностранных языках. Несколько человек наверняка там ошивается всегда, но вряд ли такое уж столпотворение…

…Пять миллионов лир…

Нет, лучше шесть, тогда хватит, чтобы дотянуть до конца лета. Ни в чем себе не отказывая. Тем более что один миллион он собирается пожертвовать сироткам.

…Шесть миллионов лир 12 июня в Виченце, в церкви Святого Венца. Деньги должны быть в однотысячных купюрах и лежать в обычном конверте. Подойдите к четвертому приделу слева, сядьте на ближайшую скамью и приклейте конверт к днищу обычной липкой лентой. Только без фокусов и ошибок, иначе Ваш счастливый брак полетит к черту.

Моррис явственно представил себе эту сцену, и его захлестнула радость. Черт возьми, план превосходен, без единого изъяна! Дорогой синьор Картуччо как миленький положит денежки двенадцатого числа, а сам он заглянет в церковь на следующий день и заберет конверт. А если этот прохвост его подведет – ну что ж, можно полюбоваться картинами Беллини и Веронезе. Все лучше, чем привычное зрелище под названием «урна на автобусной остановке».

Моррис перечитал письмо, аккуратно переписал его на обратной стороне еще одного счета за газ, добавив несколько выразительных штрихов. Нужно, чтобы письмо таило угрозу, слегка отдавало безумием. Если ты не безумен, то кто поверит, что ты способен на что-то стоящее? А может, начать вот так?..

Egregio Signor Cartuccio, ты дерьмо! И ты знаешь, что ты дерьмо. И все твои до тошноты богатые кожаные хозяева со своими «пентхаусами» и шлюхами в каждом городе тоже дерьмо. Помнишь меня, дерьмо?

Он проверил несколько слов по словарю, пару тонкостей – по грамматическому справочнику, чтобы убедиться в безукоризненности итальянских фраз, после чего коряво-нервным, дерганым почерком переписал письмо, следя за тем, чтобы дешевая шариковая ручка оставляла побольше жирных неопрятных пятен.

Сунув письмо в конверт, Моррис ощутил такое ни с чем не сравнимое блаженство (он ведь все равно никогда его не отправит), что тут же начал новое письмо, и на этот раз прямо на почтовой бумаге.

Gentile Signora Trevisan…[30]

Теперь он писал своим обычным почерком – романтически размашистые буквы, клонящиеся вправо, – время от времени протирая ручку носовым платком. Рядом лежало письмо Массимины с душераздирающе длинными и путаными фразами.

О, милый, милый Моррис, если б мы только смогли договориться о встрече, если б у меня был твой номер телефона, я так по тебе скучаю… – А затем вопль отчаяния: – Мама говорит, что я должна не забивать голову глупостями, а учиться, потому что я очень отстала в школе, и у меня нет времени, чтобы без памяти влюбляться в мужчин старше себя, но Моррис, поверь мне, я так тебя люблю и…

Gentile Signora Trevisan, позвольте выразить благодарность за Ваше письмо от прошлого месяца. Я всецело понимаю ту тревогу, которую Вы испытываете в отношении Вашей прекрасной младшей дочери. Я также сознаю, что Вам, наверное, уже известно то, в чем я со стыдом и раскаянием собираюсь признаться, – я от начала и до конца лгал о своей работе и перспективах, хотя, уверяю, моя ложь объясняется лишь страхом потерять прелестную Массимину. Получив Ваше письмо, я погрузился в пучину отчаяния, но решил попытаться смириться с судьбой. Однако после того, как пришло письмо от Вашей дочери, в котором она говорит, что ее чувства ко мне остались неизменными, я понял, что не имею права отступать. Я всем сердцем люблю Массимину, синьора Тревизан, и более всего на свете желал бы каждую минуту быть рядом с ней. Молю Вас лишь о том, чтобы Вы позволили мне хоть изредка видеться с нею, пусть даже в присутствии других, и предоставили мне два-три года, чтобы я смог доказать свою состоятельность в качестве будущего мужа. Клянусь теми остатками чести, что у меня сохранились: я никогда не стану злоупотреблять расположением, которое испытывает ко мне Массимина, и сделаю все, что могу, дабы загладить свое недостойное поведение в Вашем доме.

Искренне Ваш

МОРРИС ДАКВОРТ.

Господи, какая бездарная, пошлая, напыщенная чушь, морщился Моррис, перечитывая письмо. Но таков уж хороший итальянский стиль (главное – не думать на английском, тогда точно не собьешься). К тому же напыщенность избавляла от необходимости выражать чувства менее общепринятым способом.

На следующее утро Моррис бросил монетку у дверей веронского почтамта, чтобы решить, отсылать ли ему письма. Орел – да, решка – нет. Оба раза выпала решка. Он бросил еще раз – все равно решка. Ну и черт с ней! С тихим шорохом письма скользнули в чрево почтового ящика. Хуже все равно не будет!

* * *

– Уму непостижимо, как грабители сумели добраться до третьего этажа! Вскарабкаться по глицинии…

Моррис с Грегорио сидели за столиком в кафе. У Морриса образовалось окно между уроками, и они случайно столкнулись в центре города, на элегантной пьяцца Бра. Грегорио сказал, что полиция считает, будто в дом забрался подросток или даже маленький ребенок, поскольку верхние ветви не повреждены. Кроме того, в этом случае становится понятно, почему воришка взял вещь, которая ломаного гроша не стоит.

– Хорошо, что вор не обратил внимания на маленького серебряного Нептуна, ну, вы знаете, того, что стоит на полке в гостиной. Отец сошел бы с ума. Статуэтка тянет на целое состояние.

Взмахом руки, словно отгоняя муху, Моррис прикрыл гримасу, перекосившую все лицо. На этой неделе он проходил с учениками четвертую главу из учебника «Английский – это просто», где нудно рассказывалось, в каких местах люди хранят свои ценности («на кухне, во втором шкафу справа, на верхней полке, рядом с сахаром»). Развлечения ради и дабы придать уроку хоть какую-то живость, он спрашивал учеников, нет ли у них дома скульптур, а если есть, где они их хранят (повторение, как известно, мать учения).

«В гостиной. Статуэтка эпохи Возрождения. Юпитер в образе быка похищает Европу.» – «А из чего она сделана?» – «Из серебра.»

Удивительно, сколь простодушны могут быть люди. Мария Грация рассказала, что ее дедушка разыскал «Похищение Европы» в лавке старьевщика, а позже узнал, что фигурка стоит кучу денег.

В конце июня надо платить за квартиру…

Поверх бокала с вином Моррис разглядывал площадь, праздно разгуливающий народ, дорогие магазины. Именно эта сторона итальянской жизни и удерживала его здесь: la passeggiatta,[31] элегантно выставляемое напоказ богатство; безмятежность, которая переполняет тебя, когда любуешься всей этой красотой – площадью, залитой чистым, прозрачным сиянием, под которым искрятся фонтаны и плавятся древние каменные фасады, богатыми и красивыми людьми, что унаследовали и эти камни, и это солнечное сияние, и эту непринужденную элегантность, вот они, смеясь, неспешно проплывают по золотистым улицам…

Но как влиться в эту толпу? Моррису, который никогда никуда не вливался, который сомневался в том, что такое вообще возможно. Каждый человек – остров…

Однако желание раствориться в людской толпе было невыносимым, постыдно жгучим. И как раз сила этого желания, размышлял Моррис, подтверждает недостижимость цели.

Грегорио тем временем рассуждал о своих планах на лето. Он собирался пожить на Сардинии, где у них прекрасная вилла, прийти в себя после всех этих мучений, через которые пришлось пройти, готовясь к университету. Если, конечно, он сдаст экзамены.

Они сидели под палящим солнцем, потягивая вино.

– А вы?

– Я еще не решил, Грегорио. Все зависит от того, сколько будет работы.

– Не собираетесь в одно из ваших долгих путешествий на край земли?

Грегорио улыбнулся мягко, почти женственно. Моррису подумалось, что у юноши довольно странная манера смотреть на людей. Слишком пристально. Словно ты действительно ему интересен. Возможно, именно поэтому парнишка ему нравится. Под этим заинтересованным взглядом чувствуешь себя польщенным.

– Подумываю поехать с компанией в Турцию. Хочешь с нами, Грегорио?

Приглашай, чтобы пригласили тебя. Недурственная мысль.

– Я бы с удовольствием, – вздохнул Грегорио. – Если б только проклятые предки отпустили. Но они никогда не раскошелятся на такую поездку. – Еще одна теплая улыбка.

– Правда, есть сложности. (Это еще мягко говоря.) Я сам пока не определился. Мои приятели собираются путешествовать в автофургоне, да и компания, боюсь, не ахти…

Долгая, опустошающая бокал пауза.

– Тогда, может, поедете со мной, а? Места в машине много. Хотя бы на несколько недель! Предки приедут на Сардинию не раньше августа, а я собираюсь рвануть туда в ближайшие дни. Скорее всего, в субботу. Мы могли бы неплохо провести время.

Моррис затаил дыхание. Грегорио, словно доверчивый зверек, попался в ловушку, стоило ее только расставить. Часто ли его куда-либо приглашали? Чтобы пересчитать, хватит пальцев одной руки.

– Если бы все зависело от меня, с удовольствием прошвырнулся бы с тобой на Сардинию. Но, понимаешь, Грегорио, я не знаю, как будет с работой. Есть пара предложений, требуются переводчики на конференции.

– Поступайте, как вам удобно, но там так здорово поплавать! К тому же есть с кем познакомиться, – юноша лукаво улыбнулся, – да и на катерах можно погонять.

Что может быть лучше? Умудрившись не подпрыгнуть от радости в первый момент, Моррис собрался ответить твердым согласием, что было бы несколько преждевременно, поскольку уже завтра парень мог с той же легкостью все отменить, и тогда бы он выглядел круглым дураком. Только Моррис открыл рот, чтобы сдержанно принять приглашение, как над площадью разнесся пронзительный крик. Он вздрогнул, разобрав свое имя.

– Morrees! Eccoti qua! Che meraviglioso![32] О, Морри, я должна с тобой поговорить. – Девушка была вся в слезах: то ли радости, то ли боли. – Я видела твое письмо, Морри-и!

Моррис во все глаза смотрел на Массимину. Вид у нее был ужасен. Размазанная по лицу тушь, спутанные волосы, мешковатый спортивный костюм, отчего фигура казалась бесформенной. Да в придачу едва дышит – ноздри ходят ходуном, глаза опухли. Жуть да и только.

И как раз тогда, когда он почти договорился с Грегорио! Моррис и не подумал встать.

– Морри-и, – снова затянула Массимина, – слава богу, я тебя нашла, слава богу, если бы ты знал, если бы только знал… – Она замолчала, не в силах продолжать, и разразилась слезами.

Вскочивший Грегорио смотрел на девушку в замешательстве, приправленном любопытством. Глаза его метнулись к Моррису, длинные тонкие пальцы нырнули в карман за бумажником.

– Нет, нет, Грегорио, не беспокойся, – торопливо сказал Моррис. – А по поводу Сардинии я тебе позвоню, хорошо?

Грегорио снова перевел взгляд на Массимину, явно ожидая, что его представят, но Моррис сделал вид, что ничего не заметил.

Познакомишь друзей – а они, глядь, уже вовсю встречаются за твоей спиной. И вовсю судачат о тебе.

– Вы уверены, что я могу идти? – спросил Грегорио.

– Да, да, я заплачу, – и Моррис подмигнул парнишке с точно отмеренной двусмысленностью.

– Ну тогда я вас покидаю, – весело улыбнулся Грегорио, кивнув заплаканной девушке. Судя по всему, он решил отнестись к происходящему с юмором.

Стройная фигура юноши в белых бермудах и ярко-синей футболке двинулась через площадь.

Массимина рухнула на стул и достала носовой платок. Тренировочный костюм был ярко-алого цвета с белыми вставками на рукавах. Черные волосы рассыпались спутанными прядями. Что ж, придется пустить в ход сочувствие (в конце концов, он же предлагал этой девчонке руку и сердце). Моррис ласково коснулся запястья девушки.

– Расскажи мне все, хорошо? И улыбнись, люди ведь смотрят.

Моррис сделал знак официанту, хотя две порции мартини грозили сделать его банкротом. Глаза его обшарили девушку с ног до головы: ни сумочки, ни кошелька.

– Ну давай же, милая, расскажи все.

И Массимина мало-помалу, хлюпая мартини и ожесточенно растирая покрасневшие глаза то одной ладонью, то другой, рассказала. С того вечера в доме всё переменилось, просто всё-всё-всё.

Вот как? Нога Морриса отбивала дробь по каменным плиткам тротуара. После мартини на него снизошли спокойствие и отстраненность, словно он наблюдал за Массиминой с другого конца площади.

Бабушка заболела, всхлипывала девушка, с этого начались все несчастья. У бедной бабули прихватило сердце, по-настоящему прихватило, а все вокруг вели себя мерзко, так мерзко, твердили, что все к лучшему, пусть уж побыстрее умрет, чем станет изводить домочадцев старческими капризами, решили отправить бедняжку в больницу. А сама Массимина провалила годовые экзамены, все до единого, и теперь до конца лета ей придется корпеть над учебниками, чтобы снова попытаться сдать экзамены в сентябре. Но это так несправедливо, какой смысл в этой зубрежке, в этой учебе, у нее ведь нет никакой склонности к наукам.

– Да, – охотно согласился Моррис.

А потом она нашла его письмо, которое мама спрятала, и теперь она знает, что Морри любит ее, а в своих-то чувствах она никогда не сомневалась, и противно слушать, как мама говорит все эти гадости о нем. Паола среди ночи велела ей сбегать за таблетками для бабушки, таблетки лежали в маминой сумочке, и она случайно наткнулась на письмо. Поэтому после обеда она надела спортивный костюм и сказала, что хочет немного пробежаться, и она побежала, и всю дорогу до города бежала, бежала, так хотела найти его, и вообще она никогда-никогда не вернется домой.

Моррис смотрел на разноцветные платья, плывшие через площадь в косых солнечных лучах. Если мамаша не хотела, чтобы Массимина увидела письмо, почему она его просто не уничтожила? Так было бы куда разумнее.

– И что же ты намерена делать?

– Я не вернусь назад, вот и все. Не стану все лето готовиться к глупым экзаменам, и мама больше не сможет мне пить кровь, запрещая встречаться с кем хочу. Не нужны мне экзамены!

Через пять минут она передумает, решил Моррис. В конце концов, Массимина никогда не спала отдельно от матери. Он молчал, наблюдая, как девушка размазывает слезы по круглому лицу, забрызганному веснушками. Постепенно на щеки девушки вернулся нежный румянец. Кожа у нее была необычайно гладкой, куда шелковистее на вид, чем, скажем, у юного Грегорио. Да, ни один мальчишка старше пятнадцати лет не сможет соперничать гладкостью кожи с Массиминой… Именно эту шелковистую нежность Моррис искал в девушках и не уставал поражаться, когда находил. Его изумляло, что обычная человеческая кожа может быть такой тонкой, такой нежной, а жизнь – казаться такой свежей…

– Для чего же ты тогда создана?

Справедливый вопрос. И не такой уж циничный.

Массимина подняла на него доверчивые глаза, губы дрогнули в улыбке, на персиковых щеках обозначились мягкие ямочки.

– Может, для тебя, Морри-и…

* * *

Массимина, как и обещала, терпеливо ждала Морриса на автобусной остановке. Угодил в собственные сети, твердил он себе. Какой резон изводить время на девчонку, если ее родные против? Пустая трата сил. Кроме того, нет у него никакого желания впутываться в неприятную историю, которая может закончиться только катастрофой. Он написал это письмо, чтобы его приняли в семью, а в результате его вышвырнут вон. Есть разница, и отнюдь не теоретического толка.

– Я должен отвезти тебя домой. (Единственный способ заслужить одобрение родственников.) Пойдем поймаем такси.

– Нет, Морри! – Массимина порывисто схватила его за руку. – Я не вернусь!

Именно это мгновение выбрал Стэн, чтобы, мотаясь вправо-влево, проехать мимо на своем кривобоком велосипеде. Он притормозил под фонарем на другой стороне улицы, волосато-бородатая физиономия расплылась в широченной ухмылке.

– Эй, старик, не надумал еще насчет Турции? Учти, мы через недельку сваливаем.

Массимина испуганно отпрянула от Морриса.

– И свою подружку можешь прихватить! – расхохотался Стэн. – Как созреешь, дай знать, старик!

Между ними прогромыхал автобус, и Стэн исчез.

Глава седьмая

Эта мысль посетила Морриса, когда выяснилось, что у Массимины все-таки есть деньги, и немало, совсем немало. Следующим утром он распинался, пытаясь подоходчивее объяснять, что она не может оставаться у него хотя бы из финансовых соображений, но Массимина молча расстегнула свою спортивную красную куртку, запустила руку за пазуху, пару секунд пошарила там и извлекла небольшой рулончик купюр.

– Я вчера сняла со счета все свои сбережения. Тут целая куча денег; во всяком случае, месяца на два нам хватит, Морри. А потом они уже ничего не смогут поделать, правда? Им придется разрешить нам пожениться, потому что все будут думать, будто эту ночь мы провели в одной постели.

Рот Морриса, непроизвольно открывшийся к тому моменту, резко захлопнулся.

– В любом случае, в августе мне исполняется восемнадцать! – заключила Массимина.

* * *

Ту ночь они совершенно точно провели в разных постелях. Как ни странно, вечер прошел совсем неплохо. Массимина приготовила салат, собрала на стол, потом вымыла посуду и скрылась в ванной, откуда появилась в неизменном спортивном костюме, но уже – как несколько нервно отметил Моррис – без лифчика. Груди девушки оказались куда крупнее и тяжелее, чем он предполагал; впрочем, всякий бы ошибся, глядя на эту хрупкую фигурку. Сидя за кухонным столом (который надежным щитом отделял его от устроившейся напротив девушки), Моррис затеял хорошо знакомую им игру в вопросы-ответы, которую они отлично освоили, поджидая в баре автобус. Массимина непринужденно и охотно отвечала на вопросы: Бобо увильнул от армии благодаря одному доктору, другу его отца, тот выписал свидетельство, будто Бобо страдает язвой желудка; с бедной мамой однажды произошел несчастный случай, и она оглохла на одно ухо; Антонелла учится на юриста; дурочка Паола втюрилась в женатика и хочет уехать куда-нибудь на год, чтобы развеяться и забыть о своей любви, но мама…

Все оказалось проще простого, думал Моррис, вполуха слушая болтовню девушки. Раз снятый лифчик вовсе не является сигналом к решительным действиям, то волноваться нет причин. В одиннадцать часов он внезапно объявил, что с утра пораньше уезжает в Виченцу.

Тогда лучше лечь спать, покладисто отозвалась Массимина. Она нашла на буфете его щетку и принялась расчесывать длинные черные волосы, которые в ярком электрическом свете отливали загадочной рыжиной. Кто ляжет на диване? – поинтересовалась девушка. Моррис объявил, что он, и тут же испугался, не прозвучали ли его слова слишком поспешно, слишком галантно…

Разве сыщешь в Англии такую милую девушку? – вопрошал он, обращаясь к украденной дриаде. От университетских вечеринок у него в памяти остались лишь записные обольстительницы и потаскушки, для которых ты пустое место, если не умеешь танцевать, но становишься желанным трофеем, как только выясняется, что остальные кавалеры либо разобраны, либо пьяны в стельку, и тогда тебя пытаются затащить к себе в комнату с таким рвением, будто только о том всю жизнь и мечтали. Все познается в сравнении, и католическая провинция тут явно выигрывает. Он сделал правильный выбор.

Хотя к дивану, надо сказать, это не относится. Восемь часов в позе скрюченного вопросительного знака – не самый лучший отдых, особенно если то и дело просыпаешься от собачьего лая за окном, саднящим языком облизываешь пересохшие губы и стискиваешь зубы от ненависти к проклятой псине.

И вот первый утренний свет излился на красную обивку дивана упругим, раскаленным добела столбом. Вращая головой, чтобы размять затекшую шею, Моррис спросил:

– Сколько здесь?

Он понимал, что не следует этого делать, но мысль уже завладела им. А если мысль засела в голове, она рано или поздно сработает – как ружье, висящее на стене. Кстати об оружии. У Морриса была досадная, почти болезненная, на его взгляд, привычка: видеть оружие везде и всюду. Даже намазывая поутру масло на хлеб, он уважительно проводил пальцем по рукоятке ножа, не в силах отрешиться от разрушительной силы, таящейся в истонченном от старости кухонном лезвии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кто там? (итал.) – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Кто? (итал.)

Вернуться

3

Фешенебельный горнолыжный курорт на севере Италии.

Вернуться

4

Роман Чарлза Диккенса (1840)

Вернуться

5

Добрый вечер, синьора (итал.).

Вернуться

6

Народный рабочий банк (итал.)

Вернуться

7

Невесты (итал.)

Вернуться

8

Древнеримский мост через р. Адидже.

Вернуться

9

Красное сухое вино, производящееся в окрестностях Вероны.

Вернуться

10

– Морри! – Дорогая! – Огромное, огромное спасибо, они такие красивые, никогда не видела таких красивых цветов (итал.).

Вернуться

11

– Прошу прощения, дорогая? (итал.)

Вернуться

12

Дорогая Массимина (итал.)

Вернуться

13

Великобритания (итал.)

Вернуться

14

Сеть недорогих универмагов

Вернуться

15

Область в Италии с центром в Венеции.

Вернуться

16

Ой какая красивая! Какая хорошенькая! (итал.)

Вернуться

17

Смелее! (итал.)

Вернуться

18

Уважаемый синьор Дакворт (итал.)

Вернуться

19

С наилучшими пожеланиями (итал.)

Вернуться

20

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – английский писатель.

Вернуться

21

Ах, да… (итал.)

Вернуться

22

Почему? (итал.)

Вернуться

23

Хорошо, до свидания, до вторника (итал.)

Вернуться

24

Хорошо, спасибо (итал.)

Вернуться

25

– Добрый вечер, синьор, синьора. – Добрый вечер, Морри-ис! Как дела? Все хорошо с работой? – Спасибо, спасибо (итал.).

Вернуться

26

Семья Дзане (итал.)

Вернуться

27

Это Грегорио, синьора (итал.)

Вернуться

28

Ладно (итал.)

Вернуться

29

Вra (англ.) – лифчик

Вернуться

30

Дорогая синьора Тревизан (итал.)

Вернуться

31

Гуляние (итал.)

Вернуться

32

Морри-ис! Вот и ты! Как чудесно! (итал.)

Вернуться