Кейт О'Риордан
Ангел в доме

Джеку и Джесс, ангелам моего дома

Глава первая

Вот она, его родительница, во всей красе – стихийное бедствие, тайфун по имени Бонни. Кивнув Роберту с палубы своего плавучего дома, она развела в стороны грязные руки, демонстрируя плоды дневных трудов над зеленью в кадках. Мокрая простыня в длинном ряду сохнущего белья хлопнула ее по лицу. Тяжкий денек. Бледно-усталая улыбка Бонни кольнула Роберта в сердце.

В воскресенье? – прочитал он по ее губам и закивал в ответ с пылом, которого не испытывал вовсе. Отойдя на пару шагов, остановился, чтобы взглянуть на мать еще раз, порадоваться ее успехам, проникнуться собственной виной и убедиться в том, что не так уж он и плох, но Бонни успела скрыться в каюте.

Небо над Ричмондом кишело хищниками. Сытая, расплющенная тварь с белым брюхом и устрашающими когтями едва не полоснула Роберта по голове. Еще одно глянцевое, юркое создание черной искрой промелькнуло над Ричмондским мостом. Чуть восточнее и выше в тусклом осеннем небе зависла стая стервятников – трансатлантические рейсы запаздывали.

Забавно все же, как небо со временем становится частью твоей жизни. Сидя с приятелем в саду, привычно повышаешь голос в унисон с приближающимся гулом. Самолеты приземляются в северном аэропорту каждые сорок пять секунд, а путь их к посадочной полосе лежит над домом Роберта. В конце концов, чей-нибудь дом должен был пострадать, так какой смысл переживать? И тем не менее время от времени случайные визитеры возмущались, а Роберт тушевался и испытывал дурацкую неловкость – то ли извиняться, то ли затаскивать гостей внутрь дома?

Миссис Лейч, живущая через дорогу, до посадки десятичасового «Конкорда» даже и не пыталась заснуть. Пока не сядет, говорит, считай, день не закончился. Роберт ее отлично понимал. Случалось, в ночные часы затишья он и сам чувствовал себя не в своей тарелке.

Роберт направлялся к Питеру и Аните на поздний обед или ранний ужин – в зависимости от прихоти хозяйки. Его дружба с Питером, начавшаяся еще в школе, насчитывала два с лишним десятка лет. В школьные дни они мало чем отличались друг от друга, если не считать некоторой пухлости Питера, его карманов с неиссякаемым запасом ирисок и, разумеется, ржаво-медных волос. В общем и целом он был идеальным другом, о каких многие только мечтают. За прошедшие годы кое-что изменилось: Питер стал стоматологом, завязал с дешевыми сластями, предпочитая расправляться с коллегами-конкурентами. Однако кое-что в нем осталось неизменным: все та же упитанность и право называться лучшим другом Роберта, несмотря на прорезавшуюся любовь к словесным и прочим излишествам. Примером этой любви вполне мог служить его псевдотюдоровский особняк в фешенебельном проулке с деревьями в три ряда. Все эти радости были совсем рядом, за ближайшим поворотом.

Роберт, как обычно, сначала покормил уток. Как обычно, поздоровался с местным бродягой Марти, занимавшим свое законное место на скамейке.

– Привет, Марти. Все в порядке?

– Не жалуюсь. А у тебя, парень?

– Нормально.

Хотелось бы, конечно, хоть раз выдать что-нибудь свеженькое, встретиться с Марти взглядом, побеседовать по-мужски… Но что скажешь человеку, который день-деньской проводит на скамейке у реки? Тут, пожалуй, и завзятый болтун потерпел бы крах, а Роберту до болтуна было далеко.

Вот от чего он сейчас не отказался бы, так это от хорошего глотка какого-нибудь коктейля. Зубами банку вскрыл бы. В такие дни только и напиваться… Куча счетов, стол на кухне окончательно охромел, розы почернели от тли. Не драма, конечно, но вполне достаточно, чтобы разбудить мятежника в его душе. Плюс два сообщения, которые он оставил на автоответчике Фелисити, – и оба без ответа. И зачем только позвонил во второй раз? Это ведь на него не похоже. Да и Фелисити в последнюю встречу высказалась более чем определенно, дав понять, что ей нужно либо все, либо ничего, – а именно тот, кто будет потрясающе влюблен в нее. Так и сказала – по-тря-сающе. Однако конец всему положило другое слово. Парень. Роберт был для нее кем угодно, только не этим самым парнем. Он отлично ее понял и все равно позвонил. Если на то пошло, нудным субботним вечером, зевая перед ящиком, он вполне мог бы сделать усилие и изобразить потрясающую влюбленность.

Анита настежь распахнула дверь:

– Роберт!

– Анита!

– Питер! – крикнула она через плечо. – Роберт пришел.

Роберт вытер ноги о коврик, следуя не только собственному побуждению, но и привычно указующему персту хозяйки. Настолько привычно, будто палец действовал самостоятельно, независимо от Аниты. В гостиной Роберт появился вместе со скатившимся по лестнице Питером. В ожидании, когда Анита спасет их от неловкости первого момента, оба неуклюже хлопали друг друга по спинам. Со стороны и не скажешь, что эти двое добрую часть прошлого воскресенья провели вместе на матче по регби, после чего нагрузились в баре. Дружеское общение лучше удается на нейтральной территории; домашняя обстановка невольно наводит на воспоминания, здесь сами собой напрашиваются сравнения, зачастую нелестные для одного из приятелей. Дом – это… собственно, это дом. Родной для хозяев – чужой для гостей. Через пару минут неловкость пройдет и Роберт позволит себе расслабиться, но не раньше, чем сдаст еще один экзамен.

– Я позову девочек, – сказала Анита. – Тамара! Ванесса! Спуститесь на минутку, дорогие. Дядя Роберт пришел.

Девчонки, семи и девяти лет, набросились на него с радостью, отозвавшейся довольной улыбкой на губах матери. Обе выглядели так, словно выпрыгнули из рекламного ролика «Ойлили». Ярлыки виднелись на краешках носочков, язычках туфель и поясках юбочек. Девочки громко галдели, как и положено детям; хвастались и красовались, как и положено юным барышням. Пока одна крутилась перед Робертом волчком, вторая повисла на руке, требуя гостинец. «Кит-Кэт» и «Чьюитс» – по плитке для каждой – перекочевали из кармана Роберта в детские ладони на мгновение позже, чем следовало.

– Дядя Роберт!

– Несси! Тэмми!

Ради самих девчонок Роберту хотелось побыстрее покончить с восторженными приветствиями, а еще лучше – вовсе проскочить их. Он искал какие-нибудь скучные слова, чтобы они поверили, будто он тут сидит уже часа четыре.

– Как дела в школе?

– Ты всегда это спрашиваешь, – надулась Тэмми, – и ответ заранее знаешь.

– Паршиво? – воспользовался Роберт фирменным детским словцом и коснулся золотистых волос.

Тэмми была его крестницей. Сияет как звезда, как самая яркая звезда. Будь постарше, женился бы не задумываясь.

– Ты сегодня такая хорошенькая, Несси, – соврал он, переводя взгляд на сестру своей крестницы. Бедняжка Несси пошла в мать. Не то чтобы уродлива – Роберт отрицал бы это с пеной у рта, – однако и красавицей назвать язык не повернется: как и Аниту, ее портили подергивающийся глаз и длинные острые зубы. Пиранья, как с фырканьем отзывалась об Аните его мать, большой спец по метким нелицеприятным формулировкам.

– Все, пошли. – Анита подала пример, двинувшись в столовую. – Самое время перекусить. Жареный ягненок – сойдет?

– Волшебно.

– Будет волшебно, – пошутил Питер, – если она не спалила мясо. Как всегда.

Анита отозвалась беззлобным смешком, и Роберт облегченно вздохнул. Отличная пара, в который раз подумал он, действительно отличная. Если нельзя жениться на их дочери, может, они тогда усыновят его самого?

Питер смешал джин с тоником:

– Как для начала?

– В самый раз. – Роберт пригубил коктейль.

– Пожалуй, я тоже на секундочку присяду, не возражаете? Переведу дух, а потом уж и за работу. – Анита запрыгнула в мягкое кресло и поджала под себя босые ноги. – Ваше здоровье!

– Твое. – Роберт поднял бокал, припоминая заранее приготовленную речь. – За друзей, с которыми так приятно встретиться даже среди недели за бокалом джин-тоника, жареным ягненком и…

«Остановись», – велел внутренний голос.

– Глупости, – оборвала его Анита. – Завтра твой день рождения, а в ресторан тебя не вытянешь. Питер сказал, ты их терпеть не можешь, вот мы и… Кстати, у нас для тебя кое-что есть. Вон там, слева, у окна. Ничего особенного, небольшой сувенир, было бы из-за чего краснеть. Ну же, открой! – Она ткнула пальцем в пакет с блестящим бантом.

Роберт покраснел. Он не знал, что сказать. А потому выдавил:

– Вообще-то рестораны я люблю.

При всем желании ответить на такое замечание они не смогли, а потому ограничились вежливыми кивками, дожидаясь, пока Роберт развернет подарок. Чувствовал он себя при этом – сквернее некуда. Как прикажете выкручиваться? Теперь они сочтут его неблагодарной скотиной и будут правы на все сто, ведь рестораны он и впрямь не выносит.

Какого же, спрашивается, черта было возражать? Не иначе как зависть заела. Определенно, день не задался. До вечера еще куча времени, а он уже побывал в шкуре злобствующего сыночка, завистника, косноязычного идиота и…

– Высший класс! – выкрикнул он, услышав в собственном голосе истерические нотки. Но органайзер, обтянутый кожей, действительно выглядел первоклассно, хоть тут не пришлось прикидываться. Питер – наверняка Питер – даже сообразил купить дополнительные листочки календаря, начинающиеся с середины года. – Всю жизнь о таком мечтал. Как вы догадались?

– Легко, – расцвела любезной улыбкой Анита. – Ткнули наобум, а попали в яблочко. Начнешь сегодня же, обещаешь?

Роберт ее не слушал, отчаянно соображая, как бы поделикатней вернуться к ресторанной теме. Ничего не придумав, молча поднял бокал.

– За твои тридцать шесть! – Питер хлопнул Роберта по плечу.

– Не напоминай, – скривился Роберт. Неплохо. Нормальная реакция человека, резвой поступью шагающего к старости.

– Ну и каковы планы?

– Планы? Подумываю что-нибудь изменить в жизни. Заняться чем-нибудь совершенно другим или…

– Нет-нет! – с ухмылкой оборвал его приятель. – Не о том речь. Какие планы на день рождения? Пригласишь… как ее там… эту?

– Фелисити. – Автоответчик по имени Фелисити. – М-м-м… Не знаю. Мы еще не решили.

– Может, она хочет устроить тебе сюрприз? – предположила Анита.

– Наверняка.

Ложь. И они знают, что это ложь. Роберт взмок.

– Неужто та самая? – Питер и бровью не повел, но голос его выдал. Уж лучше бы подмигнул или ткнул локтем под ребра, чем переглядываться с женой.

– Дай ему шанс, – весело укорила Анита и тут же посерьезнела, мимолетно сдвинув брови. – Какие наши годы, верно, Роберт?

– Точно.

К счастью для Роберта, беседу о его далеко не бурной личной жизни прервал топот детских ног на лестнице.

– Тэмми! Несси! Попрощайтесь с дядей Робертом и марш на прогулку, – приказала дочерям Анита.

Надутые девчонки появились из прихожей, шаркая ногами и терзая пуговицы своих пальтишек, которые мать тут же принялась застегивать и одергивать. Пока она наводила порядок, няня переминалась с ноги на ногу на пороге гостиной. Тамара взмахнула рукой, прощаясь, и заехала сестре по носу.

Ванесса тотчас заорала:

– Она это нарочно!

– А вот и нет! Дура глупая, коро…

– Ну-ну, девочки… – Робкая попытка Питера разнять девочек не увенчалась успехом, и он беспомощно обернулся к жене.

– Она ведьма! – Ванесса со страдальческой гримасой ухватилась за покрасневший нос.

– Все дело в том… – мечтательно сказала Анита, – что девочки обожают друг друга. Родные души. Такую близость между сестрами редко встретишь.

Тамара приняла боевую стойку и движением, явно отработанным долгой практикой, саданула сестре лбом по затылку. Минутную тишину разорвал исступленный вопль – Ванесса с упоением разразилась рыданиями. В стране под названием Истерикаленд она на правах младшенькой чувствовала себя как дома.

– А ну хватит! Тэмми! Попроси у сестры прощения! Несси, не реви! Только посмотрите, на кого вы похожи. Заберите их, – крикнула Анита няне. – Пусть проветрятся.

Переведя взгляд на окно, Роберт увидел, как няня стаскивает своих подопечных с крыльца, а те изворачиваются изо всех сил, стараясь добраться до «родной души» если не пятерней, то хоть мыском ботинка. Через несколько минут неистовые крики стихли. Дети есть дети: честны во всем. Роберту случалось по-хорошему завидовать детски искреннему проявлению ярости. Девчонки всегда говорили то, что думали. А речь их родителей нередко звучала слишком выверенно, чуть ли не слащаво в своей отполированной изящности. Так, словно они пытались превзойти себя, тщательно следя за каждым словом, – не дай бог опуститься ниже достигнутого уровня. А впрочем, он мог и ошибаться. Очень может быть, виновата все та же зависть, подпитываемая собственным одиночеством. Как бы там ни было, Роберт лишь в редких случаях – редчайших – позволял себе втихомолку морщиться от их корректного, дружеского, ненавязчивого вмешательства в его личную жизнь.

Скорчив гримаску, Анита посмотрела на него:

– Никогда не заводи детей. – Убежденности в ее голосе не было. – Нет. Забудь. Считай, я ничего не говорила. Они прелесть, честное слово.

– Хрен тебе! – донесся со стороны реки рык Ванессы, и Роберт, пряча улыбку, припал к бокалу с джин-тоником.

Едва заметный тик под левым глазом Аниты частенько напоминал ему мерцающий курсор на экране компьютера; казалось, прижми палец к этому месту – и попадешь в Интернет.

Пока хозяева накрывали на стол, Роберт слегка пришел в себя, расслабился, оттаял в теплой семейной атмосфере. Ему хотелось выразить другу признательность, поблагодарить за гостеприимство, за подарок. Как обычно, он слишком долго думал; затянувшееся молчание прервал Питер:

– Сменить деятельность, говоришь?

– Н-ну, да. Возможно.

– Что-то я от тебя этого раньше не слыхал.

– Да я, честно говоря, еще как следует не обдумал… – Вообще не обдумывал. Роберт неопределенно пожал плечами: – Разные, знаешь ли, мысли в голову приходят…

– Не иначе как вспомнил наш совет почаще выбираться на люди, точно?

– Точно.

Вспомнил. Сразу же, как только напомнили.

– Пойми, то, чем ты занимаешься, – это здорово, но ты же постоянно один. Ничего нет хуже одиночества, верно? С галереей какой-нибудь поработал бы, что ли… Хорошо хоть от места в музее не отказался, может, Виктория с Альбертом слегка раздвинут твои горизонты.[1]

Питер зажег свечи в витом серебряном канделябре.

– Ты ведь знаешь, Питер, я люблю быть один…

Черт, такое чувство, будто тебя насильно стригут, как пуделя. Забота, конечно, штука приятная, но все хорошо в меру. А Питер в последнее время даже разговаривает в снисходительно-вальяжном тоне, от которого у Роберта ныли зубы и язык чесался напомнить приятелю о тех фортелях, что они выкидывали после школы. Реставрация портретов богатых бездельников никак не вписывалась в идею Питера о достойной мужской карьере. Вслух он этого, правда, никогда не произносил, как ни разу не предлагал Роберту написать что-нибудь свое. Зачем? До шедевра все равно не дотянул бы. А и дотянул бы – не велика разница; в любом случае полный жизненный крах налицо – раз уж Роберт далек от стоматологии.

На работу в музее Роберт согласился, уступив настояниям Аниты. Его затянувшееся одиночество, твердила она, жутко ее беспокоит.

Тебе бы почаще выходить из дому, встречаться с людьми. Оставь наконец свои думы обо всех и вся. Это же так просто – забыть о судьбах человечества и вспомнить о себе. Час-другой в неделю, проведенный перед благодарными слушателями, сотворит чудо. По меньшей мере, хоть ненадолго вылезешь из норы своего «я».

Эти – или похожие – слова Роберт слышал неоднократно и всякий раз ощущал внутренний протест. Вылезти из своего «я» несложно. Хотелось бы только знать, куда влезть.

У него не хватало духу признаться Аните, что музейная работа доставляет во сто крат больше маеты, чем он ожидал, а уж он-то ничего хорошего не ждал. Сама мысль о лекциях перед толпой незнакомых людей, о том, чтобы разжечь их интерес и ежесекундно поддерживать этот самый якобы распаленный интерес… сама эта мысль вызывала тошноту. Порой казалось, проще плюнуть в физиономию очередного посетителя – и покончить со спектаклем. Но Роберт держался, не желая разочаровывать друзей.

– Забавно, – протянул Питер. – Уж сколько лет прошло, а я, бывает, оглянусь вокруг, – он сделал широкий жест рукой, – и удивляюсь. Ведь на моем месте мог быть ты. Представляешь? Не я, а ты.

О чем это он? О доме? Архитектурных излишествах? Или о вставных зубах?

– Я имею в виду Аниту, – уточнил Питер.

– Аниту – что? – Она вошла в гостиную с подносом в руках. – Быстро, быстро, кто-нибудь – подставку! Извини, дорогой, что ты говорил?

– Да так, размышления вслух. Если бы Роберт нас не познакомил…

– Точнее, если бы он не познакомился сначала с моей сестрой… – Анита пересчитала приборы, окинула критическим взглядом стол и махнула мужу, чтобы принес охлажденную бутылку вина. – Тогда бы тебе точно ничего не перепало. Держу пари, Роберт стал бы ухаживать за мной. – И она кокетливо хлопнула Роберта салфеткой по носу.

Посмеялись. Однако недосказанность осталась; от гостя явно ожидали ответа. Роберт с натужной улыбкой уставился на дымящуюся баранину.

– Фантастика. Ты любого шеф-повара переплюнешь, Анита. (У-уф, удалось-таки вернуться к ресторанной теме, черт бы ее побрал.)

– Робе-ерт! – Анита укоризненно посмотрела на него. – От тебя требовалось другое. Ты должен был сказать, что если бы сначала познакомился со мной, то влюбился бы безумно и на всю жизнь. Тебе не дано, верно?

– Не дано?..

– Это она о светской болтовне, – подсказал Питер, взявшись за нож. – Которую так обожают женщины.

– Ну не скажи, не все и не всегда, – хмыкнула Анита, но Роберт уловил в ее голосе суховатые нотки.

Вот чего ему точно не дано было понять, так это подтекст супружеских реплик, их скрытую мелодику. То вверх голос взлетит, то упадет до шепота; то прозвучит мирно, то вдруг сгустится до тайной угрозы. В любом случае подразумевается явно больше, чем произносится вслух. Должно быть, эту способность обретаешь вместе с обручальным кольцом.

– Мы, бывает, тоже предпочитаем честность, – продолжала Анита. – Вот, к примеру, Роберт. – Она выбросила руку, показывая на гостя, словно на экспонат в музейной витрине. – На первый взгляд он кажется застенчивым. Или чересчур серьезным. Или же слишком основательным, – вспомни, как он делает паузы, как обдумывает каждое слово. Но лично я считаю, что Роберт – феноменально честный человек. Да-да, честный, – задумчиво повторила она, ненароком опуская ладонь на сжатый кулак Роберта. – Он просто не может снизойти до светской болтовни, которую все мы… э-э-э…

Роберт изучал полированную поверхность красного дерева, пока глаза не заволокло от ее блеска. Он ненавидел, когда его препарировали, будто лабораторную крысу. В такие минуты Роберт чувствовал себя нелепо и жалко, чего, разумеется, эти двое вовсе не желали. Наверное.

– Все мы? – переспросил Питер, подмигнув приятелю. – Все, только не Роберт, верно? Что ж, давайте считать, с пустой трепотней покончено. С этой минуты болтать будем только по делу, раз уж тебе…

– Прекрати, Питер, хорошо? – сердито сказала Анита. Скрежет вилки о фарфор резанул по ушам.

Роберт почему-то вдруг вспомнил о матери.

* * *

Ирландцы всегда говорят «извините», англичане предпочитают «пардон» или «прошу прощения». Анжеле потребовалось как минимум двадцать «извините», только чтобы выбраться из вагона. Англичане говорят «спасибо», «благодарю» или «премного благодарен»; ирландцы сваливают все в одну кучу – чтобы не дай господь никого не обидеть, они изобрели «тысячу благодарностей». Разница, если подумать, невелика; в остальном же и здесь люди как люди, вопреки всем жутким предостережениям тетушек.

– Лондон кишит извращенцами, – безостановочно скрипели они. – Да что там! В Лондоне полным-полно личностей и похуже.

– Еще хуже?

– Безбожников!

Извращенцы и безбожники, с которыми ей приходилось сталкиваться в приюте, были не так уж плохи. Я с ними справлюсь, убеждала Анжела тетушек. Те мрачно фыркали:

– Справится она! Велика честь для этих… Дьявол не дремлет, учти, дорогая.

Как всякая дурацкая перебранка, эта всегда происходила в самое неподходящее время, ближе к вечеру, под конец утомительного дня. Нет ли у тетушек на примете работы получше, со вздохом интересовалась Анжела. К тому времени она уже привыкла к Лондону, пообтесалась в приюте и изредка отваживалась на легкий сарказм и вздох, подобный этому, – усталый и нетерпеливый. Всепонимающий. Тетки, однако, были неутомимы, неугомонны… и католички до мозга костей.

Анжеле временами казалось, что голоса тетушек засели в ее голове так же прочно, как хор в греческой трагедии, и с тем же постоянством комментировали ход событий. Подвывали, распекали, честили ее на все лады. Иной раз ей хотелось раскрыть череп, сунуть руку внутрь и вытащить оттуда теток, упирающихся и визжащих во все горло. Увы, они слишком уютно обосновались в глубинах ее сознания, чтобы так легко сдаться.

Анжела, как обычно, опаздывала. Знать бы наверняка, куда свернуть в подземке, чтобы попасть на линию Пикадилли. Вежливый голос из динамика предупредил о задержке движения по Дистрикт-лайн в связи с несчастным случаем: человек попал под поезд. Кто-нибудь из приютских? Очень может быть. Завсегдатаи приюта нередко находили последнее пристанище на рельсах Дистрикт-лайн. Господи, прими его душу. Перекрестившись, она прищурилась на схему подземки. Где-то ближе к центру клубка синие цвета слились в ее близоруких глазах с красными, красные перетекли в желтые. Ничего не разобрать.

В двух шагах от нее слюнявила друг друга пьяная парочка. Совсем юная девушка притиснулась животом к старику, потом, вильнув бедрами, изогнула шею под немыслимым углом и расплылась в ухмылке. Анжела была так тронута этим по-детски жгучим желанием продлить удовольствие партнеру, что едва не изобразила ту же позу, но успела вовремя остановить предательский изгиб шеи и бедер. На какой-то миг ее взяла зависть к парочке, к их полной отстраненности, к их уединению среди многолюдья подземки. Но зависть испарилась, едва Анжела заметила широченную стрелу на плотных черных колготках девушки. Утром увидит, ужаснется, но попытается успокоить себя тем, что он не заметил. Юбка на вихляющих бедрах поползла вверх – стрела вела к приличных размеров дыре, сквозь которую матово белела кожа. Пятно обнаженной плоти бросалось в глаза своей незащищенностью. Анжела съежилась от неловкости за пьяную девчонку.

А вдруг она отправится завтра на работу в драных колготках? С похмелья вполне может не обратить внимания, а весь офис будет подхихикивать: скорее всего, она сейчас со своим боссом, и всем известно об их романе… Анжеле стало нехорошо от тревоги. Всегда с ней так: стоит только остаться одной в городе, как начинаются переживания. За всех страдает, по делу и без дела. Греческий хор взвыл и загоготал с удвоенной силой.

Нужно двигать дальше, и немедленно, но как? Протиснуться мимо? Не дай бог, столкнутся все втроем – кошмар. Анжела деревянно повернулась, сунула монету в автомат с шоколадками, и… ничего. Автомат не работал. Она вспыхнула, в полной уверенности, что стала всеобщим посмешищем; сунула руки в карманы и отпрянула в сторону.

Девушка отлепилась от любовника и шагнула к автомату, вопросительно вздернув брови – мол, справились? Анжела кивнула и, уткнувшись взглядом в туфли, двинулась прочь, но сострадание победило.

– Не тратьте деньги, не работает, – шепнула она. – И еще… послушайте, мне очень жаль, но у вас огромная стрела на колготках.

– Стрела? – взвизгнула девица, хлопая себя по бедрам. – Где, где? Ой, мамочки.

Анжела спаслась бегством – кинулась по платформе, не имея ни малейшего понятия, в какой стороне Пикадилли-лайн. Ноги сами собой перешли на бег, словно ноги марафонца, привычные к долгим дистанциям. При всем желании она не смогла бы их остановить. А остановить следовало, хотя бы для того, чтобы уточнить дорогу. Тысяча извинений, будьте так любезны, не подскажете ли, как пройти к… Демонстрация невежества. Она терпеть не могла демонстрировать в Лондоне невежество с ирландским акцентом. Длинный, отделанный плиткой переход был наполовину пройден, когда Анжеле пришла в голову неожиданная мысль: вот так она и по жизни движется – от платформы к платформе, в надежде, что следующая окажется нужной.

* * *

Карманы этого синего плаща, должно быть, набиты десятипенсовиками. Доверху, решил Роберт, проследив, как она склоняется над каждой нищенской тарелкой на выходе станции «Южный Кенсингтон» к улице Кромвеля. Хрупкая, невысокого роста – плащ едва ли не волочится по плитам коридора. Ежик темных волос. Ему захотелось увидеть ее лицо. Что за странная особа – с запасом мелочи на каждого встречного нищего?

Она заговорила с очередным «бездомным и голодным», как явствовало из таблички на груди у юного оборванца. Роберт прошел мимо, притормозил и обернулся. К его удивлению, девушка пригладила сальные лохмы нищего. Затем вскинула голову и встретилась взглядом с Робертом… Впрочем, нет – она смотрела мимо, в зияющий черный зев коридора. Бледное, почти молочно-белое лицо сердечком с большими глазами неопределенного темного цвета. Двадцать пять – двадцать восемь лет, точнее в подземельном полумраке не скажешь. Роберт замедлил шаг, пропуская ее вперед.

Шаг – остановка, еще три – остановка. Твердо решив ее не обгонять, Роберт приближался к выходу со скоростью калеки, рискнувшего покинуть инвалидную коляску. На ступеньках, чтобы не привлекать внимания своей увечной поступью, пришлось уронить папку с музейными записями. По улице Кромвеля она поначалу двинулась в одну сторону с Робертом. Не к музею ли? Роберт не возражал бы против такого счастливого совпадения, – впрочем, сам не зная, зачем ему это нужно. Пожалуй, и ни к чему… разве что отвлечь разыгравшиеся, как всегда перед экскурсией, нервы.

Девушка в синем плаще остановилась на островке безопасности посреди Экзибишн-роуд. Пережидает красный свет, решил Роберт. И опять ошибся. Она о чем-то раздумывала, явно колеблясь с решением. Стриженая голова поворачивалась то в одну сторону, то в другую, словно девушка запуталась. Роберт добежал бы до островка и предложил помощь, если бы не плотный поток машин. Острые плечи под чересчур просторным плащом приподнялись, замерли на мгновение… зажегся зеленый… плащ метнулся через дорогу. Прочь от музея.

Роберт смотрел ей вслед. Оригинальна даже в походке. Десяток проворных мелких шажков, и тут же медленные, степенные. Резво – неспешно, быстро – медленно… и так вдоль всей улицы, пока не скрылась из глаз. Светофор вновь сменил огни. Роберт застрял на островке, прислушиваясь к неизвестно откуда взявшемуся чувству разочарования. Под ногами блеснул десятипенсовик. Роберт наклонился, поднял монетку и сунул в карман. Может, принесет счастье? Монетка звякнула, присоединившись ко всем тем монеткам, пуговицам и скрепкам, от которых он счастья так и не дождался. Хорошо хоть мелочь стали делать поменьше, а то мелькнувшую вдалеке удачу не догнать с таким грузом. Вытянув шею, он еще раз глянул влево – убедиться, что девушка не передумала. Группа хохочущих иностранных студентов, взявшись за руки, перегородила тротуар. Роберт дождался, когда молодняк свернет за угол, но улица была пуста. Девушка исчезла.

Глава вторая

Бонни однажды заявила, что застенчивость – не более чем форма высокомерия. Смотришь на такого застенчивого и диву даешься – до того накачан самомнением, что трясется над каждым словом, вместо того чтобы тихо-мирно нести себе вздор, как все нормальные люди. Переминается с ноги на ногу, пингвин надутый, словно кого-нибудь его терзания волнуют. Лично ее, Бонни, ни капельки не волнуют. Ее от них наизнанку выворачивает.

Все это она отпустила, бросая на сына недобрые взгляды из-под набрякших век, пока Роберт исполнял свои еженедельные обязанности мусорщика в ее плавучем доме. Крупица правды в ее словах есть, признал он, – та самая соленая крупица, что в состоянии разбередить застарелую рану.

Признать-то он признал, и все же перед морем лиц, выжидающе обращенных к нему, чувствовал что угодно, только не самомнение. Неловкость – это да, в унизительно-болезненной степени… Роберт сделал глубокий вдох. Попытался взглянуть на себя глазами экскурсантов. Выдохнул.

– Итак… С чего начнем? – С глубокомысленным видом он обошел стеклянную витрину – центральный экспонат зала Европы и Америки.

Может, зрители решат, что он полностью владеет ситуацией. Туристы послушно потащились следом. Толпа была разношерстной, как всегда: несколько старушек-итальянок, американцы со Среднего Запада, супруги из Норвича, громила-француз, интересующийся содержимым своего носа куда больше, чем викторианской мебелью и фарфором.

– Так… По правую руку вы видите дубовый буфет, великолепный образец мастерства Фердинанда Ротбарта, выполненный в стиле, известном под названием готический Ренессанс…

Зевки. Неприкрытые. Чувствуя, что и сам вот-вот зевнет в ответ, Роберт изобразил приступ кашля. Ни один из выжидающих взглядов тем не менее от него не отлепился. Еще бы: каждый из зрителей, расставшись с пятью фунтами, хотел выжать экскурсовода на полную катушку. Бывало, впрочем, и хуже – в тех случаях, когда среди туристов затесывался настоящий спец или просто любитель истории. Уж тут на него обрушивался шквал вопросов, рассчитанных на то, чтобы загнать в угол. Роберт продолжал лекцию; голос его жил собственной жизнью, выдавая нужные интонации помимо воли хозяина. Ду-ду-ду, ду-ду-ду. Жалко бедных слушателей, ей-богу.

– О мастерах Викторианской эпохи зачастую несправедливо отзываются как о подражателях. В самом деле, они многое заимствовали из других стилей, однако качество их творений, их ревностное внимание к мельчайшим деталям заслуживают всяческого уважения и сводят на нет подобную критическую оценку. Относительно недавно зародившийся средний класс изъявлял желание продемонстрировать свое богатство. Взгляните, к примеру, на бюсты мистера и миссис Тернер, которые чета заказала, чтобы оставить о себе память для потомства. Выполненные в античном стиле, кому-то они могут показаться чересчур напыщенными, однако супруги Тернер были…

– Кретинами.

– Прошу прощения?

– Кретинами, – повторила миссис-из-Норвича.

– Н-да, пожалуй, в чем-то вы правы. – Роберт глянул на часы, маячившие у него прямо перед глазами, на мощном запястье француза, чей указательный палец упорно исследовал глубины носа. – М-м-м… пройдемте дальше. Благодарю вас. Здесь представлен превосходный образец…

Нахальная реплика норвичской дамы задала тон экскурсии; с этого момента каждый из них будет считать своим долгом подрезать экскурсовода. Чья возьмет – вот о чем все они сейчас думают. Время пошло. Американка прищурилась в ожидании своего шанса; ход был Роберта, и он подчинился.

– Викторианским идеалом женской судьбы считались замужество и дом. Женщина обязана была хранить и оберегать моральные, духовные и семейные ценности. Она была… э-э-э… «ангелом в доме», как выразился Ковентри Пэтмор, поэт…

– Кто-кто?

– Пэт…

– Не! Она была… чего там за бред?

– О, вы об «ангеле в доме»?

Старухи, вздохнувшие было хором над Пэтмором, немедленно переметнулись на сторону противника и уставились на Роберта неприязненно-стеклянными глазами. Роберт приклеил к губам понимающую ухмылку: мы-то, мол, с вами знаем, что к чему, не при Виктории живем. Заокеанские глазки-щелочки извергали недобрый огонь: против вас лично я ничего не имею, но кто-то должен расплатиться за четвертую лекцию в день! Вздохнув, Роберт направил группу в столовую. Обеденная тема настраивает на более спокойный лад… Будем надеяться.

Рассказ о столовой мебели и приборах был в самом разгаре, когда на задворках группы возник шумок. Она. Намокшие под дождем короткие волосы прилипли к голове. Струйки воды стекали по щекам, на темно-синий плащ. Не открывая рта, она страдальчески морщила нос и хмурила брови – извинялась за опоздание сразу перед всеми. Роберт встретился с девушкой взглядом в тот миг, когда она языком поймала скатившуюся с носа дождинку. Девушка покраснела, румянец яркими пятнами лег на неестественно белую кожу. Глаза на бледном треугольном личике напоминали черные, глубокие впадины. Знатоком косметических хитростей Роберт никогда не был, но сейчас мог бы поклясться, что на этом тонком лице нет и намека на косметику. Но замер он с полуоткрытым ртом не столько из-за ее красоты, сколько от острого ощущения ее одиночества, отдельности среди толпы.

– Ну? Тут всё, или как? – подал голос американец.

– Не совсем. – Роберт махнул рукой в сторону двери. – Думаю, вас заинтересует комната Уильяма Морриса. Однако прежде предлагаю заглянуть в библиотеку… Против лестницы никто не возражает?

Старые леди первыми выкрикнули:

– Нет!

В голове Роберта мелькали странные мысли: ей бы пошла алая помада, стала бы хорошенькой. Нет – красавицей. Нет, скорее, очаровательной, но на снимках или портрете смотрелась бы великолепно. Треугольные лица – самые фотогеничные.

Судя по всему, ни в подземке, ни на улице девушка его не заметила. Роберт нащупал в кармане десятипенсовик, покрутил в пальцах. А монетка не подкачала; смешно, но он вдруг преисполнился энтузиазма. Теперь ясно, что девушка направлялась в музей, а на Кромвель-роуд ошиблась направлением.

Роберт спиной чувствовал, как она стряхивает дождевые капли с плаща. Несколько капель глухо упали на мозаичный пол зала Средневековья, он вычленил звук среди топота тринадцати пар разнокалиберной обуви. Преодолев первый пролей, он был вынужден вернуться за пожилыми леди – те свернули влево и сгрудились у статуи оседлавшего ослика Христа – поахать, а заодно и отдышаться перед подъемом.

– Все в порядке, леди?

– Прелестный ослик, правда?

– Определенно. Лестница направо. Прошу вас.

Она успела его обогнать. Тонкие лодыжки выглядывали из-под плаща; ноги уродовали грубые туфли с детскими пряжками по бокам. Даже поднимаясь по лестнице, она не вынимала рук из карманов, словно из опасения потерять плащ. Добравшись до верхней площадки, девушка обернулась, застав Роберта врасплох.

– Извините, я опоздала. Сначала заблудилась в метро, потом и на улицах.

Мягкий ирландский акцент. Глаза оказались синевато-серыми, дымного оттенка. Длинные ресницы слиплись от дождя, не от туши.

– Ничего страшного. Вы не так уж много пропустили.

– А вы… у вас каждую среду лекции? Я могла бы… могла бы, наверное, еще прийти…

– Да. Да, конечно. В следующую среду вам удобно? Боюсь только, не смогу вам сказать, какая будет тема. Если хотите, можно справиться на выходе у администратора.

Дымчатый взгляд погрустнел.

– О-о… Значит, лекции не всегда про викторианцев?

– Нет. Викторианская эпоха – это моя тема. Экспозиции музея охватывают гораздо бо… – Он оглянулся. Старушки вросли в пол вдоль перил, перманент к перманенту, как кочаны цветной капусты на грядке. – Налево, леди, прошу вас. – Подождав, пока они удалятся в указанном направлении, продолжил: – Кажется, в следующую среду по графику опять моя очередь. Точно, моя. Уверен.

Выслушав краткий рассказ о библиотеке, экскурсанты послушно выстроились в очередь – взглянуть в окошко запертой двери. Каждый увидел книги, чего и следовало ожидать от библиотеки. Американская миссис узрела полки, поразительно смахивающие на полки ее норвичской соседки. Вот только здесь их гораздо больше и обложки все такие чу-удные, да и комната, разумеется, раза в два выше соседского дома, но если отбросить эти мелочи – вместе со старинными конторками для письма, – то все точь-в-точь как у соседки в гостиной.

Роберт вежливо кивал. Остальные, следуя его указаниям, уже направились дальше по маршруту, в буфетную, воссозданную по старинным рисункам. Мистер-из-Норвича на полдороге затормозил, дожидаясь жену. Лысый череп, покорно ссутуленные плечи, толстые пальцы сунуты в прорези карманов. При виде экскурсовода удивленно моргнул. Подтянулся, в полной готовности по-мужски переглянуться с Робертом – мол, ох уж эта бабья наивность. Еще больше удивился, когда Роберт выразил свое восхищение умением их соседки подбирать книжные полки. И немедленно согласился с Робертом: видел эти полки своими глазами – высший класс. Супруга просияла.

В сервировочной комнате энтузиазм слушателей заметно подскочил. Роберт обратил внимание на выложенные плиткой пол, стены и потолок помещения:

– Идея состояла в том, чтобы в любое время при необходимости можно было вымыть любую часть комнаты. Стена позади вас выложена бело-голубой плиткой под делфтский фаянс. Каждая из плиток расписана вручную местными жительницами. Стоимость работ составила фунт за плитку, что по тем временам… Вижу, вы горите желанием перейти в комнату Морриса…

Шагнув следом за своей паствой, Роберт увидел ее у гигантской плиты из железа и меди. Узкая ладонь скользила по дверцам многочисленных духовок.

– Представляете, какое здесь стояло пекло, – сказал Роберт и пожалел: девушка подпрыгнула от неожиданности.

– У моей тети Брайди такая же. Меньше, конечно, но тоже очень большая и черная. Как эта.

– Правда? Должно быть, стоит целое состояние. В наши дни. – Он вовсе не собирался переводить разговор в материальное русло. Расстроился, решив, что упал в ее глазах. И удивился сам себе: не все ли равно, что она о нем подумает?

– О, она никогда ее не продаст. Не захочет. Да и не сможет. Наверху живет дядя Майки. На чердаке. – Она улыбнулась и последовала за группой любоваться очередным средневековым залом.

Роберту хотелось спросить, что это за дядя Майки такой и почему он живет на чердаке, но момент был неподходящий. Нетерпеливое шарканье и покашливание в коридоре взывали к действию. Совсем худенькая, думал он, шагая след в след за ней; лопатки торчат даже из-под плаща… так беззащитно и трогательно.

В комнате Морриса, во время недолгой лекции на тему о домашнем быте викторианских времен, ее глаза загорелись особенным светом. Речь Роберта была четкой и сжатой, он избегал терминов вроде «добродетель» и «мораль», считая, что они принижают эту уникальную эпоху. По его давнему и твердому убеждению, поколение викторианцев было неправильно понято и недооценено потомками. Финал своего рассказа он адресовал только ей, и ни разу – ни разу! – внимательный дымчатый взгляд не остекленел в столь знакомой ему утомленной снисходительности. Сторонний наблюдатель, пожалуй, решил бы даже, что девушка в восторге.

Речь наградили жиденькими вежливыми хлопками. Американская пара поинтересовалась, открыт ли Музей естественной истории по вечерам, а одна из перманентных старушенций попыталась сунуть Роберту пятьдесят пенсов и в ответ на его корректный отказ сообщила, что сорок пять лет проработала официанткой. И Роберту пришлось подчиниться неизбежному: старушка явно вознамерилась облагодетельствовать чаевыми весь Лондон.

Он охватил взглядом остатки своей группы. Она уже ушла. Разочарованно вздохнув, Роберт повернулся к двери как раз вовремя, чтобы заметить мелькнувший в коридоре хвост синего плаща. Синее пятно скрылось за углом, и Роберт, с извинениями бросив задержавшихся экскурсантов, поспешил следом. Девушка остановилась у стеклянного куба с Христом на ослике внутри. При виде Роберта улыбнулась, но тут же, о чем-то вспомнив, сдвинула брови:

– Я не поблагодарила вас за прекрасный рассказ. Так редко где-нибудь бываю, совсем разучилась себя вести.

Роберт мотнул головой, дернул плечами, взмахнул рукой – словом, проделал кучу ненужных телодвижений, чтобы показать ей, что извинения не требуются, благодарить не за что, а ее манеры выше всяких похвал. Спохватившись, что ведет себя как идиот, поскреб затылок и выдавил наконец:

– Не так уж я и хорош в роли экскурсовода.

– Вы думаете? Я в этом не разбираюсь. – Она не отрывала глаз от фигурки Христа.

– Нравится?

– Он здесь такой… добродушный… почти веселый, – задумчиво сказала она. – У нас дома он везде изображен очень грустным, страдающим за всех. И очень… худым, будто умирает с голоду.

– Дома? Так вы путешествуете?

– Нет-нет, теперь я здесь живу… в Лондоне. Уже пять с половиной лет.

– А в Музее Альберта и Виктории раньше бывали?

– В первый раз выбралась, странно, правда? Каждую неделю обещаю себе: «Анжела, завтра ты пойдешь в музей А&В»! Но… знаете, как это бывает… Время бежит быстрее нас.

Уж это-то Роберт знал. Однако пять с половиной лет переплюнули бы любой его рекорд. Анжела.

– Вам бы целый день здесь провести, да не один… Анжела. – Он произнес ее имя с удовольствием. Анжела. Ей идет. – Сегодня мы и сотой доли не осмотрели.

– Мне вечером удобнее, – с сожалением шепнула она.

– А в выходные?

– Не получается. Я… как бы это…

– Работаете?

– Д-да. Можно сказать…

– Нелегкая у вас, судя по всему, работа, Анжела. Кстати, меня зовут Роберт.

Обменявшись с ней быстрым рукопожатием, Роберт облегченно вздохнул. Первые сложности позади, с именами покончено.

– Верно. Нет, не совсем. – Анжела, похоже, всерьез решала, трудная у нее работа или нет. – Но времени отнимает много.

– И чем вы занимаетесь?

Черт! Переборщил. Закусив губу, Роберт мысленно отпустил себе оплеуху. Она вновь вспыхнула, морщинка легла между бровями.

– Простите… это непозволительная настырность с моей стороны.

Красные пятна стали ярче.

– Нет-нет, вовсе нет. Я… я… служу… в социальной сфере.

– Нелегкий хлеб. – Роберт избрал суховато-официальный тон.

Сработало.

– Ну что вы, – скромно отозвалась Анжела. Румянец тускнел, отступая перед природной бледностью.

Роберт вздрогнул, сообразив, что молчание затянулось, а они все стоят, уставившись друг на друга. За это время он успел мысленно сделать набросок личика сердечком с ежиком темных волос.

Дальше что? Следует небрежно пригласить ее на чашечку кофе, мимоходом отпустив галантное замечание насчет ее драгоценного времени, которое она на него потратит. Точно. Именно так он и должен поступить. Роберт проглотил комок в горле.

Приподняв плечи, Анжела пятилась меленькими шагами. Секунда-другая – и исчезнет. Тонкая фигурка изогнулась в прощальном полупоклоне.

Роберт потер глаз, переступил с ноги на ногу и издал длинное «э-э-э-э-э», делая вид, будто разговор только-только прервался и продолжение следует. Снова сработало. Анжела замерла, выжидающе вскинув глаза.

– Если не ошибаюсь, вас интересует Викторианская эпоха?

– М-м-м… По правде говоря, я пришла сюда ради мамы.

– Понятно.

– Дело в том, что мама интересуется больше всех нас. Нет, мне, конечно, тоже интересно было. И раньше, и… теперь. Приду еще раз обязательно.

Дело в том, что мамина бабушка видела королеву Викторию, когда та приезжала в Дублин. Говорят, ее – в смысле, королеву Викторию – встречал весь город. Тогда моя прабабушка была совсем маленькой, но это был лучший день в ее жизни. Так она говорила. И еще она говорила, что королева вовсе не была такой уродливой, какой ее все расписывали. Она вообще очень много рассказывала о королеве, вот моя мама и начала читать о Виктории и ее временах все, что только можно было добыть. Понимаете? Я обещала маме сходить в музей и прислать буклет, открытки или еще что-нибудь… – Анжела опасливо глянула на часы: – Киоск уже, наверное, закрыт?

– Думаю, открыт… Скажите-ка, а почему ваша мама не?.. – Роберт умолк, закончив вопрос взглядом.

– Не приедет сюда сама? Боже, да никогда в жизни.

– Правда?

– Во-первых, на ней тетушки Брайди, Реджина и Мэйзи. Во-вторых…

– Дядя Майки. – Роберт воздел глаза к потолку.

– Точно. Наверху. Вернее, внизу… Но в другом доме. – Она тоже подняла глаза. Роберт воспользовался моментом:

– Вы бы не согласи… то есть… не найдется ли у вас минутки для чашечки кофе, Анжела?

Предложение, судя по румянцу, девушку смутило. Она еще раз прибегла к совету простеньких наручных часиков.

– Для кофе… поздновато. Я, пожалуй, побегу. Разве что… – Анжела в сомнении терзала зубами нижнюю губу. – Разве что в другой раз? Через неделю?

– Прекрасно. Отлично. В смысле… договорились. В среду. Замечательно. Прошу прощения, Анжела… вам в другую сторону. Киоск у самого выхода.

* * *

Поздно вечером, сидя дома у остывшего камина, Роберт вспоминал девушку в синем плаще. Ближе к полуночи ожил телефон. День рождения… Но пожелания здоровья и счастья в личной жизни на сей раз достались автоответчику. Роберт был взволнован, даже взвинчен, а почему, сколько ни пытался, уяснить не мог. Исходил гостиную вдоль и поперек – все без толку. Включил ночной канал; тут же выключил… Вот тогда-то оно и пришло, это давно забытое, годами не посещавшее его желание рисовать. Зудом обожгло кончики пальцев. Дрожью прокатилось по телу.

Пройдет, решил он. Не обращай внимания – и пройдет само собой, как насморк. Не тут-то было. Через несколько минут Роберт, будто подталкиваемый в спину, уже бежал через две ступеньки на второй этаж, в гостевую спальню, чтобы извлечь из запылившихся коробок пожелтевший альбом для набросков и угольные карандаши. Сердце неистово колотилось, пульс болью отдавался в висках, дыхание участилось, как у человека, который лицом к лицу столкнулся со старой любовью и с изумлением обнаружил, что чувство по-прежнему живо, но не уверен, заслуживает ли оно доверия или это всего лишь ностальгия по былому. Положиться ли на нахлынувшие ощущения? Не исчезнут ли они с первой же фразой или – в данном случае – с первым пробным штрихом угля по плотной, манящей поверхности альбомного листа?

Слетев по лестнице в гостиную, он расчистил стол: груду прошлогодних газет и недочитанных книг распихал по полкам, грязные чашки и тарелки с объедками сунул в нишу над камином, оставшееся барахло просто-напросто свалил на пол. К чертям уборку! Протер рукавом стол, торжественно положил альбом и, открыв коробку с карандашами, с наслаждением вдохнул знакомый древесный аромат. Боже, как давно это было!

Пока он устраивался за столом, слова милейшего профессора Гельмута Шнайдера всплыли в памяти. Профессор… Роберт учился у Шнайдера до тех пор, пока не похоронил бесплодные мечты о славе и не сосредоточился на банальном дипломе бакалавра.

– Говено, труг мой. Кошкино терьмо. Или собачки? Та, та. Уа, собачки. Нефашно. Фы много тумать головой. Кароший мальчик, не нушно обишаться. Отнако нушно што-то болше… Уш слишком у фас фсе фыученно.

Добрый год понадобился Роберту, чтобы перевести с профессорского английского на нормальный. «Фыученно» оказалось, увы, вымученно, но к тому времени Роберт уже благополучно избавился от надежды примерить лавры Хокнея. Он был ничем не хуже других. Как, впрочем, и многие из тех, для кого двери колледжа были закрыты, поскольку за этими дверьми престижней было вовсе не быть, чем быть не хуже других. О да, формально он был в порядке. Техникой рисования владел. Его акварели где-то что-то там однажды завоевали. Более чем достаточно для впечатлительного юнца, который нащупывает дорогу жизни и радуется любой поддержке. Опять же Бонни за спиной маячила, в полной готовности возвысить таланты единственного сына до небес… пока в один прекрасный день тот не заявил ей с тоской, что минималист из него вышел первостатейный. В плане таланта.

Как бы там ни было, профессор Шнайдер свое слово сказал и свое дело сделал, на долгие годы определив Роберта в ученики к именитому реставратору, который не жалел на подмастерье ни времени, ни сил. Работа у мастера была на редкость напряженной и выматывающей, но столь же и благодарной. К тридцати пяти Роберт снискал определенную известность в реставраторских кругах, однако желание создать что-то свое время от времени все же брало за душу. Увы, над мечтами мы не властны. Мечты овладевают нами по ночам, когда мы беззащитны перед ними и неспособны на достойный отпор.

Что же движет теми, кто, даже зная, что искра божья никогда в них не вспыхнет, упорствуют в своих бесплодных попытках? ЧТО ими движет? Расхожая мысль, что упорство и труд все перетрут? Вряд ли. Здравый смысл вполне способен с этим справиться. Элементарное желание убить время? Очень возможно, если рабочий график не слишком плотен. И все-таки есть что-то еще, что-то совершенно иное. Надежда, к примеру, – хрупкая, едва уловимая. В худшем случае обманчивая. В лучшем – сладкая, нежная, душистая. Способная обрести живые формы…

Как те, что проступили на листе перед ним словно бы сами собой. Эскиз небрежный, ничего гениального – так, развлечение от скуки… и все же в нем было нечто особенное. Но Роберт не знал, что именно.

Лицо сердечком, голова опущена, взгляд в сторону… Анжела. Здесь, перед ним, на белом листе. Скрестив руки на груди, Роберт шумно втянул воздух. Влюбился. Влюбился в образ. Не будет ему теперь ни сна, ни отдыха, пока не напишет ее портрет. Но сначала нужно ее уговорить, как-нибудь добиться согласия позировать. Он добьется. Умолять будет, но добьется. Дожить бы только до среды.

На следующем наброске Анжела улыбалась. Уголки рта чуть вверх, подбородок вздернут. И ямочка на левой щеке. Он и не догадывался о ямочке, пока уголь в его пальцах не настоял на этой отметине. Глаза не давались. Большие, в опушке длинных черных ресниц, они дразнили недосказанностью. Глядя в неестественно расширенные зрачки, Роберт ловил себя на странной мысли: там живет масса народу. Множество неизвестных ему людей.

Сложив в стопку еще пять эскизов, Роберт рискнул отправиться в кровать. Из зеркала в коридоре на него глянул уставший, всклокоченный тип с лицом в угольных разводах. С днем рождения, приятель. С самым счастливым днем рождения за многие годы.

Выйдя в прихожую, он ткнул кнопку автоответчика. Динамик разразился песнопениями Питера и поддакиваниями Аниты на заднем плане. Роберт классный парень они надеются что у него все прошло хорошо в музее он на славу повеселился с как-ее-там рассчитывают на него в пятницу к Аните на выходные приезжает однокашница почему бы не встретиться за обедом никаких там сватаний боже упаси какая пошлость но отказ не принимается.

Фелисити оказалась второй в очереди. Получила оба сообщения. Роберт в порядке и все такое, друг из него вышел бы что надо, но он в нее не влюблен, а ей сейчас просто необходима безумная страсть, которой в его сообщениях и не пахло. Поток слов становился все глуше и сумбурней, пока Роберт не догадался, что Фелисити рыдает. В конце длинного бессвязного монолога более-менее определенно прозвучала отборная брань в адрес неведомого Реджи. Да она еще и пьяна. Роберт стер сообщение. Бог в помощь тебе, Реджи. Всех благ. Живи долго и счастливо.

А вот и Бонни.

– Роб, это я. Ты дома, так что сними трубку… Роб?!

«Ро-берт», – процедил он сквозь зубы.

– С днем рожденья. С днем рожденья. С днем рожденья, дорогой Ро-об, с днем рожденья тебя!

Роберт опустился на нижнюю ступеньку лестницы.

– Ой, а открытку-то ты и не получишь. Знаешь почему? Потому что вот она, лежит у коробки с шитьем. Я ее сама сюда положила, чтобы не забыть бросить в ящик, когда пойду покупать черную саржу для… Ладно, неважно. Все равно открытки тебе до лампочки, раз ты их сам не пишешь. Лучше я ее по телефону прочитаю – слышишь, Роб?

НЕТ. Он услышал лишь взрыв дробного смеха и зажал уши, зная, что от Бонни можно ждать наислезливейшего варианта материнского поздравления (вплоть до «мой самый лучший в мире сыночек»), поданного в наисаркастическом тоне. Родительницу явно взбесило его нежелание снять трубку.

Закончила она обещанием вручить полагающийся презент в субботу, когда Роберт придет к ней в гости. Испеку морковный пирог и свечками украшу, желаешь ты этого или нет. Спокойной ночи, и не забывай, что я люблю тебя больше всех на свете. Роберт улыбнулся. Если Бонни не злить, она способна просто излучать обаяние. Проблема в том, что он никогда не знал, с каким из ее обличий столкнется, постучав в дверь плавучего дома. Общаться с Бонни все равно что кататься на грандиозных американских горках: восторг и ужас сменяют друг друга, но очень скоро устаешь и хочешь только одного – сойти на землю.

Возможно, у всех нас есть в жизни подобный источник удовольствия и мучений одновременно. Возможно даже, что мы сами ищем подобную личность, упорно высматриваем в толпе. Проще и глупее средства сбить человека с пути истинного, пожалуй, и нет. С пути, к примеру, на котором ему встретилась Анжела. Уже засыпая, Роберт вдруг вспомнил миссис-из-Норвича. Интересно, подумалось ему, знает ли та женщина… догадывается ли, какую колоссальную роль играют ее знаменитые полки в супружестве соседей?

Глава третья

Мэри Маргарет пребывала в отвратном расположении тела и духа. Анжела попятилась в сторонку от повеявшего на нее перегарного бриза. Удрать было немыслимо, поскольку Мэри Маргарет рвала и метала, напитывая атмосферу ароматом своего любимого джина «Гордонз». Каждое оглушительное слово Мэри Маргарет подчеркивала яростным кивком, на шее у нее вздулась синяя жила, а черная растительность на подбородке встала дыбом, волосок к волоску, словно взывая к абсолютному вниманию.

– Извините, мне очень жаль. Честное слово, – в третий раз повторила Анжела со всем кротким смирением, на какое была способна.

– А мне что с того? Вечно извиняешься, черт бы тебя побрал. – Откинувшись на спинку кресла, Мэри Маргарет потерла виски. – Я из кожи вон лезу, чтобы удержать этот притон на плаву с помощью горстки кокоток. Чего я от тебя требую?

– Не слишком много, – механически отозвалась Анжела.

– Ни черта не требую! Вот это будет в точку. И где, говоришь, на сей раз изволила шляться?

– В Музее Альберта и Виктории. Там по вечерам экскурсии. – Анжела вовремя сообразила опустить глаза. Для пущего эффекта принялась ломать пальцы. – Знаете… я все время помнила, что именно в четверг вы ждали меня, чтобы…

– Если бы я знала, что творит этот подонок, доктор Голдберг! Швыряется пилюлями налево и направо, а рядом ни единой души, чтобы с ним разобраться! – Телефонный звонок прервал ее тираду. – Наверное, доктор собственной персоной, – мрачно сообщила Мэри Маргарет, трубно прочистила горло и скривилась, прежде чем ответить: – Алло, да? Дьявольщина, какого черта вы меня мурыжите этой хренотой? – Она шваркнула трубку на рычаг. – Старая хрычовка из миссии. Желает взглянуть на наше заведение, – с кислой миной объяснила она. – Ну и неделька. Персонал шляется по музеям…

– Извините, мне очень жаль. Честное слово.

– …А тут еще два дебила, которых нам сплавили из Камдена… Ты за ними приглядываешь?

– Глаз не спускаю.

– Очень хорошо. Типы те еще, наплачемся мы с ними, попомни мои слова. Ну ладно. Проваливай.

Анжела с облегчением выдохнула, но улизнуть из «пыточной» не успела. В дверь ворвалась запыхавшаяся сестра Кармел. Из-под съехавшего набок чепца выбилось несколько тускло-седых прядок.

– Он опять взялся за свое!

– Кто взялся? За что взялся? – гаркнула Мэри Маргарет.

– Этот… из Камдена… по фамилии… – Сестра Кармел умолкла, прижав палец к сморщенному рту. – Ох, опять забыла. Ну, тот, у которого…

Мэри Маргарет зарычала:

– Плевать на его фамилию. ЗА ЧТО он опять взялся?!

Сестра Кармел робко приблизилась к столу. Голос ее упал до шепота:

– Он опять показывает… – Она ткнула сухоньким пальчиком вниз.

– ЧТО показывает, господи Иисусе?!

– Свой хоботок, – пролепетала сестра Кармел.

Как бы у нее от стыда температура не поднялась, с жалостью подумала Анжела. Бедняжке Кармел уже девятый десяток… Или десятый? Возраст таких стариков трудно определить.

– Ясно. – Кулак Мэри Маргарет с грохотом опустился на столешницу. Обе ее собеседницы вздрогнули. – За мной!

Она двинулась в коридор. В ужасе глянув на Анжелу, сестра Кармел поплелась следом – мелкими шажками, будто дряхлая, птицеподобная китаянка с искалеченными нелепой традицией ступнями. Мэри Маргарет решительным маршем миновала коридор и ступила в некое подобие прихожей перед трапезной. Здесь собралась приличная толпа, окружившая громилу, который горланил шотландскую балладу и остервенело вилял бедрами; его огромный член, свисавший из расстегнутой молнии, мотался во все стороны в такт непристойной пляске. Зрители поддерживали солиста кто песней, кто сдавленными смешками. При виде Мэри Маргарет толпа расступилась. Некоторые встретили Анжелу откровенно похотливыми ухмылками. Она ответила немигающим ледяным взглядом.

Громила на миг умолк, потом запрокинул голову, загоготал во всю глотку и направил член, будто пожарный насос, на сестру Кармел, окатив ее ноги мощной струей мочи. После чего привалился к стене и продолжил пение. Толпа гоготала вовсю.

Анжела на секунду зажмурилась. Сестру Кармел трясло. Мэри Маргарет застыла каменным идолом.

– Вы-пи-вал?! – прошипела она.

– Чего, дуся? – Гигант едва держался на ногах.

– Я. Спросила. Выпивал?

В его налитых кровью глазах сверкнула угроза. Отвалившись от стены, он навис над невозмутимой Мэри Маргарет. Багровый член был зажат в кулаке.

– Кланяйся, женщина! – заревел он. – Кланяйся ему.

Один-единственный убийственный взор матери-настоятельницы обрезал радостный гогот толпы.

– Убрать его, – приказала Мэри Маргарет.

Не самый лучший метод воспитания, подумала Анжела, но промолчала, зная, что настоятельнице ее советы не требуются.

– Чего? Лизнуть не хочешь? Разок, а? Я никому не скажу. – Он вывалил язык и облизнулся. Перевел глаза на Анжелу, с явным усилием фокусируя взгляд. – Эй, те-елка, и ты давай…

Выпад Мэри Маргарет был молниеносен. Метнувшись вперед, мать-настоятельница поймала пенис громилы в кулак и крутанула что было сил. На лбу у нее блеснули капельки пота. Бугай взвыл. Стиснув пальцы, Мэри Маргарет продолжала выкручивать. Зрители поежились. Шотландец зашатался и рухнул, будто колосс на глиняных ногах. Мэри Маргарет, не ослабляя хватку, опустилась на колени рядом с ним. И все крутила, крутила, крутила. Гигант был близок к обмороку; он уже не дышал; об отпоре не могло быть и речи. Мужские животные стоны звучали в унисон со скрежетом зубов Мэри Маргарет. Взгляды их на мгновение встретились – и Мэри Маргарет резко отдернула руку. Шотландец перекатился на бок и блаженно заскулил. Мать-настоятельница медленно выпрямилась, стряхнула с юбки желтоватые капли, вытерла пальцы о темно-синюю блузу и мрачно обозрела выстроившихся полукругом подопечных:

– Вот что, ребята. В тот день, когда вы объявились у нас на пороге, я каждому – каждому! – вправляла мозги. Никакой выпивки. Никакого блуда. И никаких чертовых игр со мной.

Она развернулась, точно солдат на плацу, и двинула в обратный путь по коридору, на ходу отдавая приказы:

– Вышвырните его вон, сестры. Отправьте в Камден или к черту на рога – лишь бы поскорее, чтобы я не отпустила ему грехи в последний раз.

Толпа постепенно рассасывалась. Зрители ускользали один за другим, пока Анжела не остановила последних просьбой помочь ей с шотландцем. Гигант все еще лежал на полу, постанывая и держась обеими руками за пах. Виновник скандала был уже надежно укрыт за молнией. От шотландца несло виски и сидром, вид у него теперь был определенно виноватый, и Анжела, прислушавшись, разобрала обиженное: «На кой хрен так-то, на кой хрен, а?»

Опустившись на колени, сестра Кармел ласково погладила его по голове:

– Ну-ну, Джим. Ты же знаешь наши правила. Разве можно так себя вести? Матушка Мэри Маргарет очень сердится, когда ее детки безобразничают.

Просияв улыбкой, она запустила руку в карман и выудила миниатюрное изображение Христа, указующего на сердце: «Я есть Путь, Истина и Жизнь». Качнула головой, вернула картинку на место и вынула другую:

– Нам бы что-нибудь попроще, верно, детки?

Кивнула одобрительно, глянув на открытку с двумя трогательными большеглазыми котятами и не менее трогательной надписью, взывающей к любви, и вложила открытку в вялую ладонь шотландца.

Тот с осторожностью принял дар монашенки, устремив на сестру взгляд, полный пьяно-смущенного восхищения. Этот взгляд был знаком Анжеле. Она не раз видела, как постояльцы приюта рассматривают сестру Кармел со смесью изумления и восторга. Даже самые твердолобые циники и психопаты питали к старой монашенке нежные чувства. А она ко всем относилась одинаково. В ее карманах всегда были припасены открытки с божественными мотивами или лимонные леденцы для постояльцев, тенями бродивших по лабиринту приюта. Кто знает, чем этих несчастных притягивала сестра Кармел. Возможно, в ней светилось что-то отдаленно-нежное, какая-то искорка из темных глубин их детства. Словом, что-то, давно утерянное.

По лестнице на третий этаж шотландца волокли двое из недавних зрителей его шоу, а Анжела с Кармел страховали всех троих сзади. Постояльцы ночевали в так называемых секциях, поделенных на кабинки размером с монашескую келью – два на два с половиной максимум, – где помещались лишь кровать, стул да крохотный шкафчик, а плотные темные занавеси заменяли двери. Эти импровизированные двери выходили в коридор с двумя туалетами и одним душем, рассчитанными на тридцать человек, зато открытых в любое время суток. Заканчивался коридор довольно просторным помещением, служившим то ли кухней, то ли комнатой отдыха и вмещавшим два колченогих стула, холодильник, намертво прикрученный массивными болтами к полу, и чайник. Будучи единственным «движимым» имуществом в пределах приюта, чайник служил предметом бесконечных склок и препирательств, своеобразным призом для самых сильных или изворотливых. Джордж, бывший врач из Уэйбриджа, а ныне местный психопат, только что заявил на чайник свои неотъемлемые права, поскольку без этого предмета ему не спится, и требовал от соседей по секции расписаться в «Журнале пользования чайником». Росту в Джордже без малого два метра, сила из него так и прет, а значит, без сестры Кармел чайник не вызволить. Подобные подвиги обходились ей конфетки в три, тогда как остальные смельчаки лишались зубов.

Второй, третий и четвертый этажи здания, в годы правления Виктории служившего работным домом, были отданы под секции для постояльцев. На пятом по-прежнему жили несколько монашек из старых, и Анжела предпочла устроиться рядом с ними. У матери-настоятельницы и остальных были собственные квартиры в близлежащих к приюту кварталах Восточного Лондона. На первом этаже располагались мужская столовая, сумрачные игровые комнаты, крохотная часовенка, кабинеты монахинь и, наконец, кухня – большая несуразная комната, где бездомных ежедневно кормили горячими обедами, а в особенно ненастные ночи, когда не хватало мест в секциях, устраивали спальню.

Кроме мужского приюта, в этом огромном, сложенном из красного кирпича здании был еще и женский, с отдельным входом и своим персоналом. Большинство тамошних жиличек зарабатывали на хлеб насущный древней как мир профессией, используя приют в качестве убежища от сутенеров или конкуренток по цеху. Анжела с самого первого дня работала на мужской половине – по той простой причине, что здесь было гораздо безопаснее. Монашек катастрофически не хватало, так что в последнее время персонал женской части приюта почти полностью сменился на мирской. Постояльцы сюда приходили прямо с улицы или же из других, меньших по размеру и потому переполненных приютов. Кое-кто регулярно возникал и исчезал, ничего не требуя, кроме теплого угла, чистой постели и регулярной кормежки дня на два-три. Отпускники, фыркая, отзывалась о таких Мэри Маргарет. С десяток стариков жили по многу лет – для них приют стал родным домом. Некоторые обосновывались здесь в ожидании самого главного, самого желанного приза – квартиры. Эти, как правило, выглядели старше своих лет, но для них краски жизни еще не потускнели до уныло-серого цвета. То одного, то другого из этой категории Мэри Маргарет еще пыталась соблазнить духовной карьерой, однако чаще всего ее внимание к подопечным ограничивалось требованием трезвости и относительной тишины в пределах приюта. За его стенами деритесь, наливайтесь спиртным до положения риз, демонстрируйте свои пенисы и прочие части тела всем, кто согласится любоваться ими… словом, безобразничайте в свое удовольствие. Вечером же, переступив порог приюта, отставьте свои шуточки и будьте любезны соответствовать. Побольше комплиментов Мэри Маргарет, а в промежутках исключительно «да, матушка» и «нет, матушка» – и настоятельница будет довольна. Капитан Мэри Маргарет управляла своим кораблем железной рукой, и если сестре Кармел постояльцы плакались на свою несчастную жизнь, а о сестре Анжеле грезили ночами, то свою начальницу боялись как огня. Она была непререкаемым авторитетом, Главным Жрецом, но Анжела, сколько ни ломала голову, так и не смогла понять, каким образом это кривоногое, бородатое, вечно подвыпившее и матерящееся создание стало олицетворением всего того, о чем Анжела страстно мечтала с детства. Она уже подумывала о том, чтобы пристраститься к джину. Или к водке. Или, пропустив алкогольный этап, обратиться сразу к героину, проторив, так сказать, внутривенный путь к посту матери-настоятельницы.

Впрочем, очень может быть, что случай с Мэри Маргарет – не более чем шутка природы. Но тогда это шутка надо мной, решила Анжела. Похлопав шотландца по плечу, она шагнула к выходу. Пусть поплачет в одиночестве; за ночь, надо надеяться, успокоится.

– Я чё, самый плохой? – бурчал шотландец, захлебываясь слезами.

– Ну что ты, мой мальчик, – поспешила утешить его Кармел. – Да разве плохие люди бывают? Их вообще не бывает.

Из коридора донесся оглушительный вопль.

– Чайник, чтоб ему пусто… – Анжела оглянулась на Кармел, та остановила ее, ткнув сухоньким пальчиком в бок.

– Чайник я заберу, дорогая. А ты проследи, чтобы наш мальчик сделал пи-пи на ночь.

– Думаю, он уже сделал, сестра?

– Ничего, ничего. Еще разок не помешает.

В комнатушку, задыхаясь и бешено вращая глазами, ввалился «доктор» Джордж с чайником в обнимку. Ему на пятки, явно не с мирными целями, наступали трое дюжих постояльцев.

– Что здесь происходит? – старательно воспроизводя интонации Мэри Маргарет, спросила Анжела.

– Чаю хотели попить, только и всего, – залебезил один из преследователей.

– В очередь! – взревел Джордж. – Тебя нет в списке!

– Ну-ну, малыш. – Кармел шагнула вперед. Джордж вперил в нее остекленевший взгляд.

Плохой знак. Анжела попыталась остановить Кармел, уже протянувшую руку за призом из нержавейки.

– Послушайте, сестра, по-моему, нам лучше позвать…

– Эта херовина… – шотландец горел желанием загладить свою вину, – разве ж она его?

– Дай-ка мне, котик, – мягко, но решительно произнесла Кармел.

– Что? Что? – Джордж слился с чайником воедино. Посудина в данный момент была ему дороже всего на свете. Куда милее трех прелестных дочерей, младшая из которых регулярно появлялась на обложках модных журналов, милее очаровательной, изящной жены – владелицы конного завода и нескольких деревень.

– Чайник, мой мальчик. Ты ведь отдашь его мне, правда? Вот и умница. Конечно, отдашь. Зачем он тебе, этот старый чайник? Он ведь и работает… как же он работает? Совсем плохо работает. А я тебе завтра принесу другой чайник, хороший. Он будет только твой и работать будет гораздо лучше. Ну? Что скажешь?

Анжела затаила дыхание. Джордж, кажется, совсем обезумел… Неужели дряхлой, немощной монашке и в этот раз удастся сотворить чудо? А вдруг нет? В один прекрасный день случится осечка… Но, похоже, этот день еще не наступил. Достаточно посмотреть, в какую задумчивость погрузился двухметровый «доктор». На лице у Джорджа – когда он в бешенстве – легко читается обуревающая ярость; сейчас же иначе как задумчивым это лицо не назовешь.

– Нужно подумать, – объявил он наконец.

– Ну конечно! – Кармел опустила руку в карман и при виде карамельки изумленно распахнула глаза: – А что у меня есть?!

– Мне больше нравится такой… знаете… как в кафе, – деловито сообщил Джордж.

– Правда? – Кармел была явно заинтригована.

– Ага. Чтобы был с этим… как его…

– Козлина! – взревел шотландец. – Захотел чё! Пошел в жопу!

– Прошу прощения?.. – Джордж недоуменно покрутил головой. Медленно, но верно до него дошел смысл сказанного. – А ну вставай, ты, животное, – с тихой угрозой произнес он.

Анжеле не понравился блеск в его глазах, идущий словно бы из глубины другой галактики. Плохо. Очень плохо. Пытаясь выманить Кармел из секции, Анжела принялась вращать глазами и скорчила грозную гримасу – в надежде на универсальность подобной мимики.

– Ты кого тута животной назвал! – Шотландец приподнялся на кровати. Рядом с Джорджем даже он выглядел коротышкой.

– Разговаривать научись, недоумок, – взорвался Джордж. – Питекантроп!

– Пити… пидиканроп?! Это кого ты тута пидором назвал?

Анжела уже развернулась, чтобы бежать за Мэрн Маргарет, когда Кармел жестом фокусника извлекла из кармана очередную конфетку, положила в рот и блаженно прикрыла глаза. Достала еще одну и сунула в полуоткрытый рот Джорджа:

– Попробуй, малыш.

Джордж уставился на нее. Перевел взгляд на шотландца. Глянул на Анжелу. Успокоился и занялся леденцом.

– Вкусно.

Следующая конфета отправилась в пасть шотландца. В самых тяжелых случаях Кармел всегда советовала одно и то же:

– Вспомни мамочку.

Получилось. Как всегда. Магия Кармел опять сотворила чудо, а Анжеле осталось только вздыхать по пути вниз, размышляя о причудливых, лишенных всякой логики капризах жизни, монашек, мужчин и лимонных леденцов. И о том, что сама она никак не может со всем этим разобраться.

Она очень устала, но вечерние обязанности никто не отменял. Надо пройтись по секциям, закрыть все двери, которые должны быть ночью закрыты… потом писанина, потом сварить суп. Легкий ужин перед вечерней; после вечерни чай, телевизор и две сигареты на сон грядущий. И наконец спать… Спать, спать, спать. Ох, когда еще это будет. Сестра Кармел уже убежала по делам, что-то бормоча себе под нос и притормаживая только для того, чтобы нашлепнуть на стенку картинку с котенком или щенком. Откуда только у нее силы берутся. Ночь на дворе, а она, как всегда, полна энергии; наверняка и мессы ждет не дождется. В приюте любой коридор – алтарь ее неизменного оптимизма. Бог есть любовь. Котята есть любовь. Щенята есть любовь. Анжела поежилась от собственной неполноценности.

Это чувство лишь усилилось при виде Мэри Маргарет, подающей ей знаки из кабинета. Щелчок пальцами и указующий перст в пол рядом с собой. Очень выразительно. Сестра Оливер – старушка лет ста минимум, едва заметная из-под медалей, пришпиленных на платье, – прошмыгнула мимо, шепнув, почти не открывая рта:

– Вас зовут.

Анжела проводила ее угрюмым взглядом. На заре лет или на склоне, ни одна сестра из приюта не пожелает визита в кабинет матери-настоятельницы дважды за один вечер. В кабинет она вошла, поглубже засунув руки в карманы джинсов.

– Да, матушка?

– Мне звонили.

– Правда?

– Да. Звонила тетя Брайди.

– О госпо… простите.

– Скорее «черт побери». На твоем месте я бы сказала «черт побери». Но я ведь не на твоем месте, так или нет?

– Ни в коем случае, матушка.

– Ты что это, мне хамишь? Имей в виду, я не потерплю…

– Нет-нет, что вы. Клянусь, нет. Я всего лишь подтвердила…

– Короче. Дело вот в чем. – Подчеркивая мрачность сообщения, Мэри Маргарет поднялась из-за стола. – Дядюшка Майки, – выговорила она по слогам. Расшифровка, собственно, и не требовалась. Эти два слова, набатом звучавшие в течение всей жизни Анжелы, были сказаны. Пущены в свободный полет на беду тому, кто случайно их услышал. Пусть теперь поломает голову. Дядюшка Майки. Ничего взрывоопасного. Никаких катаклизмов не обещает. Никому, кроме Анжелы.

– О-о-о, – выдохнула она. Выдавила. Простонала.

– Видимо, вы нужны дома, – без энтузиазма продолжила Мэри Маргарет.

– Д-да, конечно. – Анжела набрала полную грудь воздуха и осторожно спросила: – Швыряется тарелками?

– Хуже. Гораздо хуже. – Эффектная пауза. – Вываливает горшок на улицу. Из окна.

– Это не в первый раз. Пару лет назад он уже такое проделывал, – небрежно, будто о рядовом факте, сообщила Анжела. Главное – не показать, что у нее сейчас творится внутри. А внутри у нее оживал небольшой, но очень злобный вулкан.

– Знаю. – Мэри Маргарет никому не позволяла сбить себя с толку. – Тетя Брайди мне рассказывала. Но тогда он только выливал из горшка, если я не ошибаюсь?

– Но ведь он не?.. – Анжела скривилась.

– Именно. Собирает все говно за несколько дней – и в окно. Девочка шла внизу, так он ей чуть бантик не засрал. Зато туфлям хана. Бедный ребенок. Твои тетушки в растрепанных чувствах. – Последнее было высказано с явным упреком в адрес Анжелы.

Как будто во всем этом она виновата!

– У меня несколько дней выход…

– Только на следующей неделе.

– А может, лучше мне…

– Мне нужно, чтобы ты была здесь, когда явится этот растреклятый миссионер. Настырный, ублюдок. Как начнет талдычить – и ты хоть тресни. Сочиняет что-то там про бедность третьего мира и все такое. Сначала им займешься, а потом уже дядей Майки. Можешь отправляться во вторник или в среду. Но только на две ночи, и ни секундой больше, ясно? Сестер и так не хватает. Утром напомнишь, чтобы я заказала билет на самолет. Ну все. Иди.

– Позвольте спросить, матушка. Вы не думали о моей…

– Опять ты со своей бодягой про миссии? – Пошарив в ящике стола, Мэри Маргарет вытащила пачку «Эфтон», прикурила и с наслаждением затянулась. – Сейчас ты нужна здесь.

– Да, конечно, но мне казалось, что смысл в том, чтобы двигаться дальше. Я же здесь уже больше пяти лет.

Мэри Маргарет мрачно хмыкнула:

– Анжела, Анжела, Анжела. – Она уронила голову; дым сигареты тянулся вверх белесыми, причудливо извивающимися струйками. – Ты напичкана идеями – вот в чем твоя беда.

– Идеи у всех есть, те или иные.

– Идея пойти в монашки – не у всех.

– Но я ведь хорошо выполняю свою работу, правда?

– Может, оценку тебе выставить?

– Я ведь сдала экзамены.

– Не сомневаюсь, из тебя выйдет превосходный соцработник или кем ты там вбила себе в башку стать. – Глубоко затянувшись, Мэри Маргарет со свистом выпустила дым сквозь стиснутые зубы. Открыла рот, чтобы что-то добавить. Передумала. – Сама дойдешь в свое время. – И мотнула головой, выпроваживая Анжелу.

– Дойду, матушка, непременно дойду, если только вы мне дадите хоть один шанс.

– Я не о том, дубина. Послушай… – Мэри Маргарет умолкла, подбирая слова. – Мне вовсе не хочется изображать из себя каток и размазывать тебя по асфальту.

Анжела скептически прищурилась.

– Однако я в какой-то мере ответственна за тебя, сестра. – Мать-настоятельница сцепила пальцы. Морщины на лбу отразили всю степень ее ответственности. – И вот что я хочу тебе сказать… не черта тебе делать в монашках. – Последние слова она выпалила, словно в страхе ими подавиться.

Анжела ахнула. Начальство впервые выдало это вслух. Услышать такое после пяти лет тяжкого, изнуряющего, неблагодарного труда было по меньшей мере несправедливо. Не дожидаясь возражений, Мэри Маргарет ткнула пальцем в дверь и продолжила атаку:

– Ну-ка, глянь туда. Что там у нас? Куча трухи – я имею в виду монахинь. Половина из тех, что остались, понятия не имеют, на этом они свете или уже на том. Есть, правда, горстка ценных кадров лет тридцати-сорока, не без достоинств, но зато с багажом за плечами не самого приличного свойства.

– Тем более мне стоит… – попыталась вставить Анжела.

– Не встревай и прочисть уши, – гаркнула Мэри Маргарет. – Сестра Алоиза торчит здесь потому, что ей все равно – где торчать. Кармел – божий человек, ей самое место среди здешнего сброда. Фрэнсис страшна как смертный грех и сбежала из приюта Святой Клэр, где ее терроризировали сестры. Мари-Тереза – француженка. Еще парочку уболтали дядюшки, потому что эти старые девы сидели у родни на шее. Тебя никто не уговаривал, сестра, нет?

– Не припомню такого, – холодно сказала Анжела.

– НО! Все они схожи в одном – в здоровой вере в Бога и прочие христианские ценности. Вот что необходимо, если ты намерена принести свои клятвы Господу.

– Вы хотите сказать, что я не… – Анжела в шоке отшатнулась.

– Я хочу сказать, что ты веришь в себя в образе монашки. Ты-то не виновата. Это тетки набили твою башку идеями, вот ты и нарисовала себе прелестную картинку: Анжела в Африке или еще в каком-нибудь пекле, в шляпке, раздает хлеб насущный направо и налево, сует горбушки в рты голодным черномазым ребятишкам. Дома ей газетчики проходу не дают, в прессе снимки Анжелы печатают. Может быть, даже Нобелевскую премию вручают – чем черт не шутит. Пэт приглашает ее в «Полночное ток-шоу», и вся страна обливается слезами гордости за Анжелу. Да ты у меня вся как на ладони!

Анжела припрыгивала на месте, будто ее поджаривали на углях. Кому приятно слушать, как твои мечты обращаются в капли яда, капающие с жала начальницы.

Я ведь работаю изо всех сил. Выкладываюсь, как могу. Моложе и здоровее меня во всем приюте нет, вот и приходится трудиться за всех монашек, вместе взятых. И с постояльцами у меня почти никаких проблем… наверное, потому, что они так похожи на дядюшку Майки…

– Есть и еще кое-что, может, и похуже. – Мэри Маргарет сцепила руки под увесистым бюстом, что в ее исполнении всегда предвещало проповедь.

– Неужели? – Анжела скрипнула зубами.

– Уж больно ты смазливая.

– Если я дам клятвы Господу, я их сдержу, – сухо заявила Анжела. Сама-то ты чего ради в монашки подалась? Только не надо про любовь к обездоленным. Может, растительность на подбородке виновата? Анжела прикусила язык, пока не довел до греха.

– Очень может быть. Но только потому, что будешь избегать ситуаций, где можно нарушить клятвы. Это не призвание, сестра, это игра в прятки. – Голос матери-настоятельницы неожиданно потеплел. Мэри Маргарет такое нередко проделывала, внезапно смягчаясь посреди жестокого нагоняя, чем приводила Анжелу в смятение. Уж лучше разнос на все сто. По крайней мере знаешь, что происходит. – Ну ладно. Меня еще куча дел ждет, – все тем же пугающе ласковым тоном продолжило начальство. – Дома, на досуге, подумай над тем, что я сказала, Анжела. А не то, гляди, замешкаешься и время упустишь. Будешь тогда стоять столбом, кусать губы и щеками полыхать, как сейчас. Да! И позвони тетушке Брайди, чтобы она меня попусту не мурыжила. – Прикурив еще одну сигарету, махнула рукой: – Иди давай.

Анжела выскочила в коридор, показала захлопнувшейся двери средний палец и лягнула воздух, за неимением реальной цели в виде широченного зада Мэри Маргарет. Сестра Кармел за окном с озабоченным видом семенила по огороду, свернула направо, остановилась, прижала палец к губам и решительно двинулась влево. Сверху, из секций, неслись крики и ругань. Разборки перед сном. По коридорам разливался неистребимый запах супа. Тетушки в голове Анжелы заверещали яростно и злорадно.

В словах Мэри Маргарет доля правды определенно имелась. Неприятно, но факт. И все равно несправедливо. Ну было несколько неверных шагов па пути к Богу, так что ж? Кто не ошибается?

Попытка служения у вечно молчащих сестер ордена Святой Клэр закончилась полнейшим крахом. Целый год Анжела маялась во время кошмарных безмолвных трапез и дрожала от жуткого холода на утренних службах, в кромешной тьме ерзая коленками по каменным плитам часовни. Маялась и дрожала до тех пор, пока в одно прекрасное утро слова из нее не полились потоком. Она болтала, болтала, болтала – и не могла остановиться. Говорила обо всем подряд, несла всякую чушь, будто помешанная. Сестры решили, что у нее горячка, и отправили домой. У тетушки Реджины как раз случился первый удар; помощь Анжелы пришлась кстати и затянулась па целый год.

Затем последовали двухлетние муки в качестве сестры-послушницы в Корке, в родильном доме. И снова фиаско. Анжела так и не смогла привыкнуть к страданиям рожениц. Она промокала им лбы и держала за руки, но она и выла вместе с ними, откинув голову и извиваясь от их боли. Ей дали передышку в канцелярии, но она по-прежнему мечтала о миссионерстве, потому и вернулась домой – опять вовремя. Дядя Майки начал выкидывать номера, а справиться с ним, кроме Анжелы, уже тогда никто не мог.

Вернулась ненадолго, а застряла на два года. За это время Анжела закончила учительские курсы, но преподавать не пошла; так и болталась без дела, если не считать возни с дядей Майки, пока тетушка Брайди не взяла инициативу в свои руки, позвонив в Лондон давнишней знакомой, сестре Мэри Маргарет. Та согласилась взять девочку под свое крыло н определила в приют послушницей, с пятилетним испытательным сроком. Все попытки Анжелы приблизиться к цели н дать обет мать-настоятельница пресекала самым грубым образом, так что и после пяти лет заветное монашество было от нее не ближе миссии в Африке. А дядя Майки по-прежнему обретался на чердаке.

Уже опустив руку на телефонную трубку, Анжела вспомнила высокого, худощавого гида с глазами табачного цвета – того, что вчера читал лекцию в Музее Альберта и Виктории. Странно. Что-то он ей часто па ум приходит – второй раз часа за два. И опять она вспыхнула при воспоминании, как мямлила в ответ на его вопрос о работе. Что это на нее нашло? Кофе выпить согласилась в следующую среду… хотя не выносит кофе. Слава богу, в среду она уже будет в Ирландии, с мамой, тетушками и дядей Майки. Вот и отлично. Нечего ей встречаться с этим парнем. И нечего разглядывать, как разбегаются от уголков его глаз морщинки, когда он улыбается… улыбается… Улыбается он как-то… сказала бы – смущенно, только с чего бы это мужчине смущаться? Забавный. Даже не заметил внимания слушателей, а ведь те ловили каждое его слово – благодаря ему музей словно бы ожил. Анжела случайно услышала, как американка, без устали жевавшая жвачку, сказала своему мужу, что «эта лекция – единственная стоящая штука из всего, что они видели и слышали в Лондоне».

А ведь такой… гид может здорово усложнить ей жизнь. Не для того она мучилась все эти годы, чтобы пустить все по ветру за чашкой кофе. Правда, у нее время от времени случались проколы. Встречалась она со всякими там санитарами, врачами и прочими; однажды был даже капеллан… не о чем ни говорить, ни переживать, как уверяли Анжелу монашки, не далеко ушедшие от ее возраста – всего на пару десятков лет, не больше. Это абсолютно нормально. Физиология, только и всего. Двадцать, тридцать лет воздержания, готовки супа, тяжкого труда, молитв – и вся физиология улетучится. Анжела не стала бы клясться, что утешение коллег по приюту вселило в нее покой. Скорее уж вселило ужас. Однако как бы там ни было, а приступ дядюшки Майки в данном случае ей на руку. Встреча в среду отменяется, а значит, они больше не увидятся. Прекрасно. Великолепно. Несмотря на то, как он… нет. Довольно о нем думать. Спасибо тебе, Господи. Спасибо.

* * *

– Мясо отличное, Бонни.

– Угу.

– М-м-м. – Он терзал зубами едва прожаренную говядину; струйка розоватого сока побежала по подбородку. Бонни щедро отмотала туалетной бумаги от рулона, пристроенного рядышком с тарелкой, и молча протянула Роберту. Ладно. Хорошо хоть, можно не бояться коровьего бешенства – использованной бумаги кругом валялось уже приличное количество, а Бонни до сих пор жива. – Спасибо.

– Угу.

Бонни явно чем-то терзалась, накручивая себя и вымещая злобу на злосчастной говядине. Яростно работала челюстями, вперив невидящий взгляд в пространство.

– Замечательно. Спасибо. – Идиотская привычка. Язык бы себе откусить, чтобы не благодарить каждую секунду. С другой стороны – чем еще заполнить молчание, которое становится все зловещее?

Наконец она на него посмотрела. Скользнула суженным взглядом.

– Лимон, – сказала Бонни, кивнув на пустой бокал из-под джина с тоником, где лежал тонкий ломтик.

– Прости?

– Лимон. Ты не поблагодарил за лимон.

Роберт положил вилку и нож на тарелку. Наклонился, опустив подбородок на сцепленные ладони, хотя с большим удовольствием рванул бы сейчас куда подальше. Бонни злится; а когда она злится, ей ничего не стоит его обидеть. Более того, она обязательно его обидит, таков сценарий. Потом будет переживать и каяться, а он – врать, что все, мол, в порядке, что он ничуть не задет. Врать – потому что у Бонни от природы редкий талант попадать в самое больное место. Сколько бы он ни пытался увернуться, отпрыгнуть или попросту дезертировать, ядовитая стрела Бонни неизменно Попадала в цель. И всякий раз ему приходилось залечивать рану и укреплять броню.

– Понятно. Может, поделишься, что не так на этот раз?

– На этот раз? Да как ты смеешь!

– Ты не в своей тарелке.

Одарив его кислым взглядом, Бонни отпилила от куска толстый, розовый, будто язык мающегося жаждой пса, шмат мяса. Сверху примостила половинку печеной картофелины – четвертой за ужин, – шлепнула ложку пюре из брюквы и добрых три ложки густой, жирной подливки. Аккуратно пригладила бока пирамиды, сдобрила таким количеством соли, что Роберта перекосило, после чего набросилась на сооружение с вилкой и ножом, не забывая сохранять все то же кисло-несчастное выражение лица.

– Ну?..

– Обидно. – Бонни уронила вилку. – Очень обидно. Действительно, зачем скрывать? – Взгляд ее извергал эту самую обиду пополам с инквизиторской ненавистью. – Ты обещал… ты сидел вот на этом самом месте и обещал пойти со мной на Барри Манилова. Знаешь ведь, что я не выношу ходить на концерты в одиночку. Чувствую себя полной дурой.

– А в чем проблема? Обещал – значит, пойду.

По правде говоря, обещание это напрочь вылетело у него из головы – амнезия по Фрейду, не иначе. Перспектива провести два с лишком часа, слушая кумира Бонни, да еще в окружении восторженных старух выглядела, мягко говоря, малоприятной. А точнее – противоестественной. Он же мужчина, в конце концов; до старика ему далеко, а из детсадовского возраста, когда всюду ходят с мамочкой, уже вышел. Но уж раз обещал…

– В пятницу, – проскрипела Бонни. – Вечером в пятницу. В следующую пятницу.

– Ну и что?

– Сегодня утром я столкнулась с Питером – вот что. Говорит, ты обещался в пятницу у них быть. Свидание тебе устраивают. Мог бы сам мне сказать.

– Свидание… – Роберт напряг память. – Ничего подобного. Они оставили сообщение на автоответчике, пригласили на ужин, но я ничего не решил. Позвоню и откажусь.

– Хотела бы я знать, что эти двое из себя корчат? С какой стати они на тебя наседают – сделай им то, сделай им это? Послал бы их куда подальше – и все дела. У тебя, слава богу, уже есть подружка – со своими, правда, закидонами, но об этом умолчим.

Забывшись, она опять взялась за соль. Роберт отобрал у нее солонку и легонько погладил по руке. Уж кто-кто, а он знает цену одиночеству.

– Они понятия не имели, что она носит парик, Бонни.

Речь шла о последней из попыток Питера и Аниты сосватать его очередной девице.

– Парик, ха! Ее парик – это цветочки. – Бонни многозначительно вздернула брови.

– Ладно, давай оставим. У них ничего не вышло, так что и вспоминать не о чем.

– Да, но пятница? Почему ты со мной не посоветовался? Мог бы пойти один или еще с кем-нибудь, не пропадать же билетам. Сам ведь мечтал сходить на этот концерт.

Неужели? К чему тогда эти пляски на горячих углях? Вопрос, впрочем, риторический. Такова уж манера Бонни – самой себе устраивать экзекуции исключительно ради возможности позже себя же и пожалеть. Как только изысканные мгновения жалости к себе проходили, обычно наступал тягостный и куда более долгий этап преодоления последствий забастовки. Увы, опыт ее ничему не научил. Из раза в раз она проходила все стадии, все так же поддаваясь настроению и все так же страдая от последствий. Роберт называл перепады ее настроения «припадками». Когда же она научится вовремя притормаживать и пускать в ход логику?

– Ладно, проехали, – фальшиво беззаботным тоном сказала Бонни. – Все равно ты чувствовал бы себя ослом… рядом со своей матерью.

Роберт встал, с грохотом отодвинув стул.

– Довольно. Я иду домой. Позвони, когда перестанешь себя жалеть.

– Сядь. – Бонни дернула его за рукав. – Ну сядь же, Роб. Я исправлюсь, честное слово. – Она была похожа на нашкодившего щенка – седые кудряшки подрагивают, голубые глаза влажно блестят.

Роберт сел, шумно вздохнул и изобразил укоризненно-хитрый взгляд. Бонни хихикнула, не меньше сына довольная окончанием «припадка».

– Ты же знаешь, каковы мы с Питером, когда вместе, – с энтузиазмом пережевывая мясо, ухмыльнулась Бонни. – Ну и чудила твой дружок. Играет у меня на нервах, ей-богу. А уж она тем паче.

– Они хорошие ребята и доказали свою дружбу, Бонни, ты это знаешь. А вот я не знаю, почему вечно ты на них нападаешь.

Ее глаза вновь сузились. Оценивающе. Нет, все в порядке. Очередной припадок откладывается. Бонни театрально пожала плечами:

– Спроси чего полегче. – Она опять потянулась за солью, но Роберт ее опередил:

– Пожалей сердце.

Сколько Роберт помнил себя – и Питера, – тот относился к Бонни с величайшей вежливостью. Возможно, именно потому она ему и не доверяла. Еще когда они были совсем детьми, Бонни обожала поддевать Питера по любому поводу, но он все равно изо дня в день прибегал играть к ней на плавучий дом, крайне редко и с большой неохотой приглашая к себе Роберта. Иногда Питер угощал Бонни горстью конфет из своих неисчерпаемых запасов, от чего она принималась задирать его пуще прежнего. Питер был невозмутим и держался стойко. Скакал по палубе в своих отутюженных шортиках, с идеальным пробором в медных волосах, точно мальчишка из сказки про Али-бабу. Сам-то Роберт в те дни выглядел не ахти как, поутру натягивая брошенные Бонни на стул шмотки – дырявые свитера «с чужого плеча» и разномастные носки.

Зато Питер был в восторге от их плавучего дома и от того фантастического факта, что здесь действительно, взаправду живут. Роберт же умирал от зависти, вспоминая стены из красного кирпича, садик с изгородью, ступенчатую террасу и незыблемость дома в Ханслоу, где жил Питер. Никакой тебе ночной качки, никакого скрипа или треска, когда лодка трется о соседний борт. И все-таки Роберт сохранил очень теплые воспоминания о тех днях, когда они с Питером рулили на крохотном ялике Бонни, воображая себя по очереди то Христофором Колумбом, то Васко да Гама. Конец у путешествий был, как правило, один и тот же: Бонни звала их домой, одной рукой удерживая развевающиеся длинные волосы, а другой – узкое полосатое полотенце, едва прикрывающее ее спереди. О том, какой вид открывается сзади соседям, она не тревожилась. Роберт краснел, но утешался тем, что соседи если и не затмевали его мать в эксцентричности, то уж соответствовали точно. Зато вечеринки они устраивали самые лучшие во всей округе.

Вечеринки вечеринками, но с плавсредства Роберт съехал, как только смог внести первый вклад за коттедж на две спальни в Старом Айлуорте, в нескольких кварталах от реки. Для Роберта в нем воплотилось все, чего можно ждать от дома, – викторианский стиль, аккуратная терраса, подъемные окна на втором этаже и изящный эркер внизу. Всю первую ночь в собственном доме новоиспеченный хозяин заполнял землей ящики на подоконниках, высаживал цветы, драил кафель в ванной и просто валялся на полу, впитывая чудесное ощущение устойчивости нового жилища. Ни качки, ни криков чаек, ни беспрерывных ночных звонков. Тишина и покой, только ветер толкается в кирпичные стены и шелестит по стеклам. Прошло еще месяца два, прежде чем к Роберту вернулся нормальный сон.

Бонни родилась и выросла в окрестностях Нью-Йорка. Устроившись в девятнадцать лет на работу мороженщицей, она накопила денег на поездку в Европу, добралась до Лондона и домой уже не вернулась. Невелика потеря в семье с тринадцатью ребятишками, со смешком говорила она маленькому сыну. Небось и не заметили пропажи. Дочь ирландки и итальянца, она на полную катушку пользовалась языком и жестами, зачастую, по мысли Роберта, в ущерб мозгам. Его собственный отец – судя по рассказам Бонни – был достаточно хорош, но исключительно в малых дозах. Что это значит, известно, пожалуй, лишь самой Бонни. В ранней юности Роберт не раз задавался вопросом, насколько велика была доза, создавшая его. Или насколько мала. Дозировка оказалась определенно не слишком существенной, поскольку его отец удрал от Бонни сразу же, как только она упомянула о беременности.

«Это была моя первая и единственная любовь», – не раз заявляла она сыну. Роберт верил каждому слову матери до тех пор, пока она не меняла точку зрения, что, кстати, случалось нередко. Верил он и тому новому взгляду, который она доказывала с извечным ярым рвением. Так ему было проще. Хранить молчание тоже было проще, что он и делал, держа язык за зубами тем прочнее, чем голосистее становилась Бонни, пока однажды не задумался, а способен ли он вообще произносить звуки или голос – всего лишь игра его воображения. К тому времени в гардеробе Роберта завелись классические костюмы с подходящими по тону – одноцветными – носками; Питер же отрастил длинные рыжие локоны и жидкие бачки, одевался в кричащие тряпки и копировал фразочки Бонни с американским акцентом.

И все же… Характер Бонни стал сквернее некуда, она третировала Роберта пуще прежнего, а ему на память все чаще приходил уютный запах матери – запах его детства. Он все чаще вспоминал, как Бонни пичкала его молоком с печеньем; как каждый вечер сидела рядышком, пока он делал уроки; как силком заставляла участвовать во всех конкурсах на стипендии; как каждый месяц возила его в книжный магазин Ричмонда, украдкой, чтобы он не заметил, следила за его взглядом и без звука выкладывала немалые деньги за понравившуюся книгу… деньги, которые потихоньку откладывала из скромного жалованья больничной буфетчицы или чего-то в этом роде.

– Говядина, к твоему сведению, натуральная, – ворвался в его мысли голос Бонни.

Роберт, привычно взявшийся убирать со стола, обернулся. Мать еще не двинулась с места, подбирая с блюда остатки, – довольно жалкие остатки, чтобы не сказать крохи. Ее пухлые щеки, от которых наверняка пришел бы в восторг Хичкок, ритмично подрагивали. Сквозь когда-то густые волосы проглядывала небольшая плешь. У Роберта заныло сердце, и он едва сдержал порыв прикоснуться губами к этому розовому пятнышку.

– Натуральная? – нежно улыбнулся он. – Да что ты говоришь!

– Роберт? – Бонни повернула голову, встретив взгляд сына. Озабоченная морщинка перерезала ее лоб. – Ты ведь больше не… как бы это сказать… не стесняешься? Правда?

– Ну что ты, Бонни. Как тебе такое только в голову пришло? Я в жизни тебя не стеснялся, – без запинки соврал он.

– Я имела в виду лодку, – отозвалась она безмятежно.

Глава четвертая

– Эта луна определенно обещает дождь, – проскрипела из кресла у окна тетя Мэйзи.

Тетя Брайди прошуршала к ней, заглянула в окно и выдала свой вердикт:

– Ни намека.

Тетя Мэйзи, с пылающими от праведного гнева и жары щеками, лязгнула щеколдой, распахнула окно и высунулась наружу.

– Сама посмотри, да хорошенько! Ну? Что теперь скажешь? Скажешь, не будет дождя?

Тетя Брайди оперлась на подоконник, выглянула. Анжеле видны были только ноги и объемистые зады сестер, колыхавшиеся в родственном ритме. Тетушка Брайди выпрямилась первой.

– Ни намека! – торжествующе повторила она, поправляя растрепанные ветром волосы. – Помяните мое слово, дождя не будет.

– Тетя Мэйзи, закрой окно, дует, – приказала Анжела наисуровейшим тоном из своего арсенала и поймала взгляд третьей сестры – своей матери, Бины.

Подобный спор, если ему не положить конец, мог продолжаться часами, до самого сна. Бина, однако, пропустила перепалку мимо ушей; как всегда, в заботах, она сейчас накрывала на стол.

Кругляши куриного рулета, треугольники плавленого сыра и ломтики подкопченной ветчины уже лежали на большом овальном блюде. На другом, поменьше, – десерт: пончики с маслом. Анжела хотела заварить чай, но мать ее опередила, накрыв ручку чайника широкой, натруженной ладонью.

– Кто за меня мою работу сделает? – Она обвиняюще посмотрела на дочь.

– Я хотела помочь. – Анжела вернулась к столу.

До этой минуты (прошел лишь день) ей удавалось избегать или хотя бы сглаживать мелкие распри, что курсировали из кухни в гостиную и обратно, будто тысячи мелких ручейков в поисках реки. Спор между двумя тетками, зародившись в одном углу, ширился и обострялся, пока не овладевал всей комнатой. Враждующим сторонам случалось объявлять перемирие, но время от времени они все равно ощетинивались, пуская пробные стрелы в противника. День ведь нужно как-то проводить.

С гримасой великолепно разыгранного недовольства Мэйзи закрыла окно, хмыкнула, уселась обратно в кресло и уставилась на луну. Торопиться ей некуда, а время покажет, кто был прав.

Из другого угла послышалось чмоканье. Анжела подошла к третьей тетушке.

– Что такое, Реджи? – не спросила, а проорала она, сложив ладони рупором, – Реджина была, мягко говоря, туговата на ухо. – Ноги болят, да?

Реджина попыталась улыбнуться, приподняв уголок рта. Бедняжка. После второго удара одна сторона у нее была парализована, и она радовалась всякий раз, когда кто-то угадывал ее боли и желания. Анжела осторожно пригладила старческий пушок.

– Мозоли ей нужно как следует распарить и потереть, – подала голос Брайди, разглядывая свои ноги. – Мне бы тоже не мешало. – Она скуксилась, обратив на Анжелу умоляюще-жалобный взгляд.

– Нет у тебя никаких мозолей. Это подагра, – буркнула Бина, опуская на стол заварочный чайник. – Так и будете сидеть? Может, мне и поесть за вас?

Сестры выползли каждая из своего угла и двинулись к накрытому столу – процедура длительная, театрально обставленная стонами и кряхтением.

– Косточки у меня есть, верно, но и мозоли тоже. – Брайди была оскорблена до глубины души.

– Завтра взгляну, тетушка, – быстро, чтобы не дать разгореться перебранке, пообещала Анжела.

В гостиной воцарилось недолгое молчание, пока сестры намазывали тосты маслом и разворачивали плавленые сырки – задача не из простых, учитывая исковерканные артритом пальцы. Анжела порезала порцию Реджины на крохотные кусочки и положила первый в беззубый рот тетушки. Вытерла струйку слюны и положила второй кусочек. Реджина криво улыбнулась – благодарно и виновато из-за того, что случайно зажала палец Анжелы между десен. Мэйзи все поглядывала на луну, упорно ожидая от строптивого светила обещанного ею дождя. Бина, по-прежнему «младшенькая» в свои шестьдесят четыре, опустилась на свое место последней и на скорую руку перекрестилась, прежде чем разлить по чашкам чай. Наполнив первую, вновь вскочила и прихрамывая, но вприпрыжку, будто слегка пришибленная дворняжка, метнулась на кухню за позабытой «бабой» на чайник.

– Ну давай, расскажи нам о своей славненькой лондонской школе, – сказала Брайди.

– Это не школа, тетя, – в стотысячный раз поправила Анжела, – а приют для бездомных. Мы там никого ничему не учим.

– А разве вы не учите их вести себя как нормальные люди, прятаться от холода и искать себе крышу над головой в непогоду?

– Не совсем.

– Хм. Чем же вы там занимаетесь? – Брайди просто-напросто чесала языком; ни ответы, ни тем более возражения племянницы ее не интересовали. Она желала продемонстрировать сестрицам, что уж она-то о положении в Лондоне знает все, сколько бы они ни поднимали ее на смех. Положение в Лондоне, положение на чердаке – вот и все, о чем вообще стоило говорить. – А первую клятву скоро дашь? – явно подлизываясь, спросила она.

– Скоро. Теперь уже точно скоро.

– Ты ведь в прошлый раз заболела, детка, да? Ну конечно, заболела. Еще бы не заболеть.

– Я вовсе не заболела, тетя, – сердито возразила Анжела. – Просто Мэри Маргарет… попросила подождать. Сказала, что я не… не… словом, не совсем готова. Но теперь уже скоро.

– Придет твое время, лапочка, придет. Бина, дорогая, будь добра, свари мне яичко вкрутую. Что-то так яичка захотелось, уж и не пойму, к чему бы это? Вчера только ела – и вот пожалуйста…

Шумно вздохнув, Бина поднялась. Анжела тоже подскочила:

– Я сварю, мама. – Ее попытка усадить мать на место была вознаграждена убийственным взглядом. Анжела упала на стул.

– Кто за меня мою работу сделает? – уже направляясь в кухню, бросила Бина через плечо.

Брайди лучилась улыбкой:

– Как мило, что наша крошка сегодня с нами, правда?

Реджина пустила слюну; Мэйзи проворчала нечто утвердительное, не отрывая, однако, буравящего взгляда от золотистого ночного светила, что усердно рассеивало ломаными лучами туман за окном.

– Отнести дяде Майки чай? – крикнула Анжела матери. Сестры в унисон вздрогнули; младшая уныло кивнула.

– Он такой бесстыдник, – прошептала Мэйзи, отрываясь от созерцания луны.

– Бесстыдник, бесстыдник, – согласно закивала Брайди, для пущего эффекта выпучив глаза.

Анжела ждала продолжения, не замечая, что Реджина тянется к ее пальцу за очередным кусочком сыра. Через миг тетушка потеряла равновесие и стукнулась лбом о стол.

– Ох, прости, Реджи. – Анжела вернула ее на место и подставила палец.

– Тебя он послушается, детка, – простонала Брайди.

Анжела кивнула, без особой, впрочем, уверенности. В последние годы заставлять дядюшку «слушаться» становилось все труднее, и она оттягивала момент встречи с ним с самого утра, когда переступила порог дома. Будь ее воля, она и до утра дотянула бы – сил набралась, подготовилась морально, – но тетки и мать явно на нее рассчитывали; к тому же и без ужина его не оставишь.

– А я на почте видела точно такие же на пареньке, только черные, – заявила Брайди, ткнув кривым пальцем в синие джинсы Анжелы.

– Они всех цветов бывают.

– Правда? – Долгая задумчивая пауза. – В автобусе никто и не подумал, что ты будешь монахиней.

– В каком автобусе? Кто не подумал, тетя?

– В автобусе, на котором ты утром приехала, детка.

Анжела впихнула еще кусочек сыра в ждущий рот Реджины.

– Я же тебе объясняла, – с прекрасно разыгранным терпеливым смирением сказала она, – что монашеские платья теперь никто не носит. Молодые, во всяком случае.

– Плохо, – прошамкала Брайди с набитым ртом.

Анжела глянула на Бину. Та игнорировала дочь с утра и сейчас не поднимала глаз, намазывая маслом хлеб все с тем же брезгливо-отсутствующим выражением, которое с детства было так хорошо знакомо Анжеле.

– А я привезла тебе буклеты из Музея Альберта и Виктории, мама.

Брови Бины на миг сошлись домиком, руки продолжали делать свое дело.

– Тебе понравится. – Анжеле хотелось расшевелить мать. – Я там недолго пробыла и видела не так уж много, зато послушала бесплатную лекцию. Н-ну… почти бесплатную; она была включена в стоимость билета. Знаешь, там гид был – высокий такой, худой… он про викторианцев рассказывал – все рты пораскрывали! А еще я видела статую, вроде как из дерева. Христос на ослике. Мне понравилось; у него такой счастливый вид!

– У ослика?

– У Господа, конечно.

– Вот они, английские музеи, – пробурчала Брайди. Образ счастливого Христа верхом на осле до того оскорбил тетку, что она едва не подавилась пончиком. Выцветше-серый взгляд Брайди вслед за взглядом сестры устремился в окно. Неужто придется вынуть зубы? Какое огорчение.

Чего и требовалось ожидать, подумала Анжела, услышав глухой стук челюсти о стол.

– Немедленно вставь зубы, тетя, – потребовала она, с интересом изучая грязновато-белую поверхность потолка.

– Десны болят, – захныкала Брайди.

– Ты перепутала. У тебя ноги болят. От мозолей. Ноги, тетя, а не десны.

– Погоди вот, состаришься, тогда не так заговоришь.

Вместе с зубами исчезли и щеки; лицо стало вполовину меньше. Брайди закашлялась, давя на жалость, и умоляюще уставилась на Бину. Та закатила глаза, но просьбу – немую – исполнила, поставив перед сестрой стакан с водой, куда Брайди немедленно опустила свой клюв, словно он у нее загорелся. Следующий взгляд, посланный племяннице, снискал бы Брайди славу великой актрисы, будь он исполнен в немом кино. Как нам теперь жить, после всего, что ты наговорила?!

Анжела сдвинула брови: не начинай, тетя. Невысказанные претензии и обвинения летали по комнате, отскакивая от стен, как пинг-понговые шарики. Бина воспользовалась возможностью насладиться бедственным положением дочери.

– У тебя своя жизнь. – Она выхватила из-под протянутой руки Анжелы последний кусочек сыра и сунула в рот Реджине.

Анжела, поколебавшись, встала.

– Угу. Пожалуй, пойду я… дядя Майки… Куда угодно, лишь бы прочь от натиска обвинений.

– Возьми фонарь! – взвизгнула Мэйзи.

– Куда ж я без фонаря, – огрызнулась Анжела.

Пока она на кухне готовила поднос для дядюшки, Брайди в гостиной распиналась насчет джинсов и Христа с улыбкой на устах, восседающего верхом на осле. Потом, спохватившись, вернулась к причине распри:

– Бедные, бедные мои десны. Болят – моченьки пет.

– Десны у тебя болят не больше, чем третья нога, – рявкнула Бина. – Вставь зубы, как она сказала, и прекрати ныть.

– В этом доме сочувствия не дождешься. Анжеле на миг почудилось, что время повернуло вспять и застыло на ее детстве. Ничего не было – ни сестер из Святой Клэр, ни родильного дома в Корке, ни лондонского приюта. Ни-че-го. Она вновь была ребенком, маленькой девочкой, живым хранилищем горестей взрослых. Чувство вины легло на плечи, придавило, согнуло спину. Взять бы да вернуться в гостиную, тряхануть как следует эти немощные тела, да так, чтобы последние шарики вылетели из их и без того безмозглых голов. Пусть бы заорали от настоящей боли. Знали бы тогда, как…

– Я пошла, тетушки! – Анжела понесла поднос к двери.

– Осторожненько там, детка, – прошамкала Брайди и быстренько затолкала челюсти на место. – Мы будем ждать.

Порыв ледяного ветра моментально выдул теток из головы Анжелы. Держать на обеих руках поднос и при этом освещать себе дорогу было невозможно. К счастью, лунного света вполне хватало, чтобы переступать кочки и обходить рытвины. Дом позади нее чуть накренился, как будто вдруг надумал шагнуть следом. Спустившись до середины тропинки, Анжела снова оглянулась. Даже на таком расстоянии и в полумраке облупленные стены бросались в глаза. Побелить бы не мешало. Три верхних окна темные, а внизу светятся только кухонное окошко да фонарь на крыльце. В большой гостиной слева от крыльца свет зажигается лишь по большим праздникам, по случаю посещения святою отца из местной церкви или на время похорон, как два года назад, когда умерла тетя Имельда. По правде говоря, и сам дом, и окружающие его сараи постепенно разрушались, грозя похоронить под собой все живое, но теткам не было до этого никакого дела. Ничего удивительного, они-то ведь не родились здесь. Все они родились там, внизу, у дороги, где теперь остался один дядя Майки.

Анжела продолжила путь сквозь заросли дикого кумарника, осторожно ступая и стараясь не накренять поднос. Дорожка, и без того узкая, почти терялась среди разросшегося сорняка. Справа и слева, насколько видел глаз, простиралась болотистая пустошь; несколько одиноких дубов печально тянули голые ветви к луне. Чуть поодаль на фоне блекло-синего горизонта вырисовывались очертания двух холмов, схожих с лежащей на боку женщиной. «За этими холмами лежит райская долина, – расписывала маленькой Анжеле тетя Брайди. И тут же шла на попятную: – Но увидеть рай могут только очень-очень хорошие люди, почти святые». Анжела полной грудью вдохнула влажный вечерний воздух, насыщенный знакомым запахом навоза с соседней свинофермы. Сейчас приглушенный, летом этот запах был почти удушающим.

Сделав несколько шагов после поворота налево, Анжела остановилась у жилища дяди Майки – потрепанного годами дома с каменными стенами в глубоких змеистых трещинах. Окна на первом этаже были закрыты ставнями; крыльцо скрылось под сухими плетями плюща, так что в поисках дверной ручки Анжеле пришлось воспользоваться фонариком. Внутри – кромешная тьма; лунный свет не проникает, зажечь свечу дяде Майки, конечно, и в голову не пришло, а электричества этот дом не видел уже двадцать лет, с тех пор как тетя Брайди его отключила, единолично решив, что Майки и так обойдется. Ему, дескать, все равно.

Сразу от порога на второй этаж вела деревянная лестница. На скрип ступенек под ногами Анжелы сверху раздались шорох и шарканье.

– Дядя Майки, – крикнула она, – это я, Анжела! Я сегодня приехала. Несу тебе чай!

Она поднималась медленно, переступая через гнилые ступеньки, которые знала наизусть. Шарканье наверху усилилось, едва она добралась до площадки, откуда на чердак нужно было подниматься по лестнице вдвое уже первой.

– Дядя Майки! Открывай. – Чтобы осветить небольшой люк в низком потолке, ей пришлось прижать поднос к бедру.

Лязг щеколды, скрип. Крышка люка поднялась и с грохотом упала в темноту чердака. Анжела терпеливо ждала. После ее долгого отсутствия Майки всегда немного дичился.

– Это я, – негромко повторила она.

В луче света фонаря блеснули черные глаза. Удостоверившись, что это и впрямь Анжела, дядюшка освободил проход и просипел нечто невнятно-приглашающее. Первым в дверцу Анжела осторожно просунула поднос, продвинула его чуть вбок по полу чердака, после чего протиснулась и сама.

Майки навис над подносом, близоруко и придирчиво изучая вечернее угощение. Анжела направила на старика фонарь, покачала головой. Ну и лохмы – пока пострижешь, ножницы несколько раз точить придется. А ногти! Так никто и не удосужился отчекрыжить эти длиннющие, витые, будто рога горного козла, спирали.

– Почему сидишь в темноте? – спросила Анжела, выискивая взглядом керосиновую лампу.

Майки вздрогнул и заморгал, когда лампа тускло осветила низкое пятиугольное помещение. Анжела пригладила склоненную косматую голову и поморщилась: вонь давно немытого тела вызвала спазм в желудке. Стоило дядюшке пошевелиться – и волны тошнотворного запаха растекались по всему чердаку.

Завтра же с утра выдраить его с ног до макушки.

– Ну? Как ты, дядя Майки?

Он вскинул голову и осклабился, продемонстрировав два ряда почерневших зубов и дырку в верхнем ряду.

– Говорят, ты опять взялся за старое? Ухмылка расползлась еще шире. Дядюшка ткнул пальцем в глиняный горшок и закхекал, довольный собой. Говорил он редко, ограничиваясь невразумительным бурчанием и междометиями, но понимал все прекрасно. Бина, помнится, рассказывала, что он и в детстве был молчуном. Ругался разве что, да и то редко, а позже и с этим покончил.

– Утром вынесу, – пообещала Анжела. – Слышишь? Я это сделаю, дядя Майки. Как положено.

По-прежнему сидя со скрещенными ногами рядом с подносом, он меланхолично жевал одной стороной рта – где, видимо, зубы покрепче. Анжела подозрительно посмотрела на него, перевела взгляд на горшок, и плечи дядюшки затряслись.

– Не вижу ничего смешного, – сказала она, подавив смешок. – С безобразиями покончено. Подумай о детях. Другой дороги к школьному автобусу нет; бедняжкам приходится идти мимо твоего дома, а тут ты! Это нечестно. Представь только, как бы ты себя чувствовал, если бы… если бы… – Она запнулась и сморщила нос, чтобы не расхохотаться. Вот был бы номер, если бы небеса разверзлись и на головы не ожидающих подобной пакости прохожих хлынули канализационные стоки.

Бедные детки, если подумать, тоже хороши. Поколение за поколением школьников дразнили Майки, глумились как могли, пока он не синел от исступления, заходясь в окне бессильным воем. Чердачное окно – вот и все, что связывало его с миром, но и эту связь бедолага практически уничтожил, когда оконное стекло его стараниями почернело от плевков вперемешку с многолетней пылью.

Майки все еще посмеивался, заново проживая свой недавний триумф.

– Ешь, не отвлекайся, – строго, но по-прежнему шепотом сказала Анжела – не только окрик, но и нормальный человеческий голос на дядюшку наводил ужас. – Завтра приду пораньше, заберу поднос.

Спускалась она спиной вперед, скользя ладонью по стене, чтобы не потерять равновесия, и успела нащупать ногой площадку до того, как чердачная дверца хлопнулась на место.

– Спокойной ночи! – крикнула напоследок Анжела, не рассчитывая на ответ, которого все равно не услышала бы.

А тетки-то уже, наверное, извелись от нетерпения; стоит только через порог переступить, как возьмут в кольцо и закидают вопросами. Один из обязательных вопросов – удалось ли ей «пронять» Майки – всякий раз ставил Анжелу в тупик. Ну что тут ответить? Пронять удалось, дядюшка дико извинялся, обещался с хулиганством завязать, дерьмо вываливать исключительно в положенное место, а с понедельника начать новую жизнь и добиться кресла члена совета директоров местного банка? Опять придется сочинять более-менее правдоподобную историю, лишь бы унять теток и спать уложить. Но для начала нужно вернуться, не сломав ноги. Анжела включила фонарь и короткими шажками двинулась в обратный путь.

Одно время она не сомневалась, что сумеет-таки «пронять» дядю Майки. Как же он радовался каждому ее появлению в своей берлоге, как хлопал в ладоши, когда Анжела, в зеленой форме с красным галстуком, заскакивала к нему после школы! Она таскала ему журналы с комиксами и читала вслух, изображая в лицах каждую сценку. Случалось, и кубиком мармелада угощала, если удавалось стащить лакомство у теток, запихнув за резинку трусиков. А Майки устраивал для нее цирковые шоу, ловкими кувырками пересекая чердак из угла в угол. Как же хохотала она – до упаду. А когда настроение у Майки было неважным, взгляд стекленел, а лоб собирался в горестные морщины, Анжела пристраивала его голову у себя на коленях и тихонько гладила длинные волосы – долго-долго, пока он не забывался сном.

Никто не сказал бы наверняка, почему дядя Майки выбрал отшельничество на чердаке; у каждого из домочадцев была своя версия, но в основном все сходились: толчком стала смерть отца. Если верить Бине – а ее воспоминаниям верить можно лишь с натяжкой, поскольку сама она была в то время слишком мала, – Майки полюбил чердак еще в детстве и частенько забирался сюда, особенно после смерти матери. Бине тогда было шесть, и все заботы легли на плечи старшей дочери, шестнадцатилетней Брайди. Она воспитывала остальных детей, не сложив с себя эту обузу и через восемь лет, после смерти отца. Шестеро их было у родителей – пять девчонок, один мальчик. Возможно, Майки претила роль единственного мужчины, а возможно, ему просто нравилось на чердаке, но после похорон отца он поднялся сюда, чтобы больше уже не спуститься.

Как они только не старались выманить Майки с чердака, рассказывала мать маленькой Анжеле, все способы перепробовали. И голодом морили, и священников приглашали – вдруг кары Божьей испугается? Молились за него непрерывно, поминали всех святых; страшно подумать – самого святого Иуду, покровителя больных, осмелились потревожить во время чтения розария… увы, у святого Иуды нашлись дела поважнее. Майки остался на чердаке, и сестры в конце концов сдались. Каждое утро выносили горшок, три раза в день кормили, раз в неделю меняли одежду и полотенце, раз в две недели – постельное белье. Его мучили фурункулы – сестры научились справляться с этой напастью самостоятельно, потому что врачей он к себе не подпускал. Хором и по одиночке сестры кляли Майки за вшей и тучи откормленных на объедках мух, но странное дело – если не считать насекомых да редких насморков, здоровье отшельника не подводило. Ни единого разу за полсотни лет он не вдохнул воздух за пределами чердачных стен; ни единого разу не обмолвился хоть бы и маловразумительным словом с живой душой, кроме сестер да Анжелы. Та же, в свою очередь, вплоть до более-менее сознательной юности пребывала в полной уверенности, что живущий на чердаке дядюшка – непременный атрибут каждой семьи.

Когда настало время задумываться и задавать вопросы, тетя Брайди небрежно отмела все тревоги племянницы: торчит наверху, – и пусть себе торчит. Нам же легче. От мужчин все равно одни неприятности. К этому моменту тетка уже прочно уверовала в уникальное предназначение своей семьи, воображая пятерых сестер эдакой уютной домашней сектой. Сама она, как выяснилось, с детства мечтала о монашеской рясе, и лишь смерть матери поставила крест на ее религиозной карьере. Но она-то всегда помнила, для чего создал ее Господь, и любую иную участь воспринимала как жалкую подмену. Однако жизнь диктовала свои правила, и, когда Майки отправился в добровольное заточение, вся женская часть семьи была поставлена на службу второй по значимости мечте старшей сестры. Брайди оказалась воинствующей девственницей. Души и женскую плоть сестер она решила возложить на алтарь Создателя, а мнение жертвенных агнцев ее не волновало. Из рассказов матери Анжела знала, что в те дни никто не осмеливался перечить Брайди, чья должность единственной учительницы ближайшей школы позволяла ей нести евангельские ценности в массы. Катехизис, естественно, был основным предметом обучения; вторым и последним было домоводство, а потому несколько поколений местных жителей складывали и вычитали с грехом пополам, зато ромовые кексы пекли на славу.

Годы мелькали в заботах о том мизерном хозяйстве, что осталось от отцовской фермы. Время от времени на пороге дома возникали представители банка, после переговоров удалялись с кипами бумаг, а вместе с бумагами из рук сестер уплывали очередные акры земли. Тетушка Брайди все учительствовала. Мэйзи с Реджиной понемножку подрабатывали шитьем. У Имельды, вечно больной и немощной, время уходило на укрепление здоровья, которое, впрочем, не менялось десятилетиями. Бина же, слегка не добрав до сорока, дезертировала.

Своего отца, Амброуза Доули, Анжела не помнила, но человеком он, судя по всему – а точнее, судя по рассказам матери, – был прекрасным. От прочего мужского люда его выгодно отличали замечательно большие руки, наличие в гардеробе двух костюмов-троек и обычай по воскресным дням выкуривать трубку. Старый холостяк лет пятидесяти с приличным гаком, он не представлял, по мысли Брайди, никакой опасности, – потому-то, видимо, она и проморгала «младшенькую». Жил мистер Доули вместе с парализованной матерью в полумиле от сестер, встречавших его (опять же – по мысли Брайди) лишь в церкви на мессах. Что и говорить, невелика угроза; тем более что в округе он славился феноменальной ленью. Поспать этот человек любил больше всего на свете.

Как бы там ни было, но Бине определенно удалось настичь его бодрствующим и заарканить, после чего однажды на рассвете она сбежала из отчего дома, оставив Брайди клочок бумаги с двумя коряво нацарапанными словами: «Ушла. Прости».

Во второй половине того же знаменательного дня Бина стала женой Амброуза Доули и поселилась в своем новом, теперь уже супружеском, гнезде. Представить мать на седьмом небе от счастья Анжела не могла при всем желании, однако определенный покой и довольство жизнью на несколько лет Бине были отпущены. И это несмотря на полный разрыв с семьей – сестры демонстрировали убийственное презрение, в гордом молчании переходя на другую сторону улицы всякий раз, когда «изменщица» встречалась на пути. Брайди во всеуслышание объявила, что самое имя Бины на веки вечные вычеркивается из семейных анналов. «Младшенькая» оказалась предательницей. Пошла на поводу у чресел, замарав безукоризненность их пятерки, – и Брайди разбрасывала руки в стороны, изображая Деву Марию: две сдвинутые ноги символизировали двух сестер, две руки еще двух, голова, понятное дело, саму Брайди. Нынче же – какое разочарование – похоть безымянной бывшей сестры лишила Пресвятую Деву одной из конечностей.

Анжела появилась на свет в сорок второй день рождения Бины, и в тот же час завершился жизненный путь бабушки Доули – переволновалась старушка. Позже, однако, все сошлись во мнении, что ушла она по доброй воле, поскольку за две недели до того собрала вещички, да и зубы с утра вставила, чего не случалось многие годы. Анжеле было три, когда непреодолимое желание часок-другой поспать застало ее отца на соседней ферме, рядом с отстойником свинячьего дерьма, куда он тихонечко и сполз. «Кончина от утопления» – со стыдливой уклончивостью констатировал деревенский лекарь.

Бина облачилась во вдовье платье и засучила рукава, чтобы обеспечить дочери мало-мальски достойное существование. Кое-какой доход приносила торговля яйцами; местный священник тоже подбрасывал работу, раз в неделю приглашая Бину убирать у себя в доме и мыть церковные полы. Случалось ей и портному помогать по мелочам, пока не повезло с первым крупным самостоятельным заказом на свадебное платье, за которым заказы посыпались как горох – платья для невест и подружек невесты, на крестины, на конфирмацию. Вскоре рабочий график Бины был уже настолько плотен, что ей приходилось отказывать клиентам.

Прошел год. От сестер – ни звука. Бине хватало работы и общения с дочерью, на пару с которой, в уютном молчании или за сказками, они расшивали тысячами жемчужин лифы свадебных нарядов. На вопросы (нечастые) соседей о ее вдовьем житье Бина отвечала, что за делами ей некогда убиваться по мужу. Впрочем, неизменно добавляла: Амброуза ей «немножко не хватает».

Воспоминания Анжелы о детстве – местами яркие, местами расплывчатые – начинались приблизительно с этого времени, с ее четырех-пяти лет. Память возвращала ей образ матери за работой – в ловких пальцах мелькает иголка, и в такт незамысловатой песенке перламутровые бусины ложатся на белый шелк. Анжела хорошо помнила, как ходила со специальной корзинкой к болоту за торфом для камина и как колыхались занавески на окнах в доме четырех чудных старух. Она приставала к матери с расспросами, а та в ответ бормотала что-то про ведьм. С тех пор Анжела старалась не смотреть на страшный дом, проскакивала мимо с такой скоростью, на которую были способны маленькие ножки, – не дай бог, ведьмы засунут в котел.

Она любила вспоминать, как ненастными вечерами, когда снаружи воет ветер, а наверху уже ждет постель, мама поила ее дымящимся сладким какао… и все было бы прекрасно, если бы не кошмары, где главные роли неизменно играли четыре ведьмы из соседнего дома, – они прокрадывались среди ночи к ней в спальню, чтобы утащить в свое логово и сварить из нее суп.

Мало того, чуть позже Анжела стала замечать, как шевелятся вокруг нее кусты, когда она остается во дворе одна. Зная богатое воображение дочери, Бина от ее «выдумок» просто отмахнулась, но самые дикие сны Анжелы воплотились однажды в жизнь – когда из зарослей рододендронов на нее уставились четыре пары блестящих глаз. Вне себя от ужаса, она заметалась кругами по двору, призывая на помощь мать, пока не налетела на чьи-то ноги в крохотных зашнурованных ботинках. Онемев от страха и стыда за горячие струйки, что заливали ее собственные туфельки, Анжела медленно-медленно подняла голову и наткнулась взглядом на синий фартук с блекло-желтыми цветами по подолу, затем на массивный золотой крест (хороший знак – есть надежда остаться в живых) и, наконец, впервые увидела морщинистое лицо с тонкими, крепко стиснутыми губами и черными глазками-пуговками. Тетушка Брайди изучала невидаль в облике своей племянницы. Когда из зарослей выступили еще три безмолвные темные фигуры, Анжела окончательно пала духом.

– Это вы! Вы! Вы мне все время снитесь! – закричала она.

– Ага! – глубокомысленно заявила сестрам Брайди. – Что я говорила? У нее видения.

Костлявые пальцы Брайди ущипнули детскую щечку, и Анжела зашлась в истерике. Это конец. Теперь уж точно уволокут в суп… а то и живьем слопают.

– Ну ладно, – проскрипела самая тощая и злобная ведьма, когда Анжела, опомнившись, бросилась через двор. – Взяли сумки – и вперед, сестрицы. Крикните Майки, что мы ушли.

С тех самых пор воспоминания Анжелы приобрели совершенно иные оттенки, потому что то был день великого переселения сестер к Бине.

Анжела невольно замедлила шаги, оттягивая приближение к дому, где в каждом освещенном окне торчало по тетушке. А ведь сейчас она должна быть на экскурсии в музее… Интересно, о чем он сегодня рассказывает? Ее бы воля – слушала бы и слушала. Роберт. Ему идет. Роберты, как правило, умны. Во всяком случае, ей другие не встречались, в отличие от, к примеру, Симусов, – те ну просто тупоголовые. Хотя… это уже «суждение», а «суждения» мать-настоятельница на дух не переносит, в особенности от монахинь, которым не повезло зваться Мэри Маргарет. Им положено кормить бездомных, одевать бездомных, нянчиться с бездомными, а если какому-нибудь бедолаге случится помереть от почечной недостаточности или же он отдаст богу душу от нежданного тепла и заботы, что случается сплошь и рядом, на монашек низшего звена ложится обязанность вывернуть карманы покойника (проще простого), связаться с родными (хуже не придумаешь) и пропеть псалом над отмучившимся телом. Стоит ли при этом удивляться желанию Анжелы отчалить в Африку? Южная Америка, кстати сказать, тоже вполне сойдет. Да любая глубинка сойдет, где найдутся нищие, голодные, беспризорники. Детей Анжела обожала. Факт, если подумать, для будущей монахини не слишком обнадеживающий.

Какого, спрашивается… Гм… С какой стати ему понадобилось приглашать ее в кафе, если самого наверняка вечерами ждут детишки? У Анжелы волосы зашевелились на затылке. Да он же, наверное, что ни среда, то новую пассию кофе поит! Ах ты, лгун! Представить только – в эту минуту она могла бы потягивать капуччино в какой-нибудь дымной, едва освещенной забегаловке! Возможно даже, музыканты наигрывали бы что-нибудь интимное. Джаз или что-то в этом роде. «Вообще-то кофе я не люблю, – сказала бы она с улыбкой, – но здесь подают просто фантастический!» А он поднес бы к ее губам ложку со взбитыми сливками…

– Обсуждать нечего, – в ответ на безмолвный вопрос изнывающих теток сказала Анжела. – Спать пора.

– Ты сказала ему, что мы все умираем от беспокойства? – спросила Брайди.

– Я велела ему прекратить безобразия, – ответила племянница.

– Быстро все по кроватям! – поддержала ее мать, хлопнув в ладоши.

Тетки разочарованно скуксились. И это все? А как же… У Анжелы сердце екнуло от сострадания к публике, не дождавшейся обещанного представления.

– Он сказал… в смысле… хотел сказать… В общем, у него был ужасно виноватый вид! – вдохновенно соврала она. – Кажется, его проняло.

О-о-о! Так-то лучше. Братец чувствует свою вину? Вполне достаточно для праздника души его сестер. Брайди двинула было на кухню – по такому случаю не грех и продлить чаепитие, – но Бина ухватила ее за руку и дернула к лестнице:

– Спать, я сказала.

Брайди с Мэйзи угрюмо зашаркали на второй этаж, парализованную тетушку Анжела уложила на кухне, а Бина со вздохом облегчения устроилась на своем рабочем месте и запустила новый оверлок – кому-то из соседей понадобилось привести в божеский вид старые шторы.

– Виноватый вид, говоришь? – буркнула она, не отрывая глаз от работы.

– Они это любят, ты же знаешь, мама. Нужно было что-то сказать, я и сказала.

– Надолго на этот раз? – Бина проверила натяжение нити и снова запустила машинку.

– В пятницу после обеда должна быть на работе.

– Не больно-то задержишься.

– Нет, мама.

Сцепив пальцы, Анжела следила за работой матери и морщилась от оглушающего рева мотора.

– Хочешь, какао сварю?

– Нет уж, спасибо.

Сидеть в гостиной, пытаясь перекричать швейное чудовище, не было никакого смысла. Пожав плечами, Анжела подхватила дорожную сумку. На полпути к двери остановилась, вспомнив о привезенных сувенирах – розовых мыльцах в форме ангелочков, завернутых в фирменную упаковку Музея Виктории и Альберта.

– Вот, – она выдернула из сумки пакет. – Это тебе.

– Что? – проорала Бина.

– Мыло! – проорала в ответ Анжела. – Очень симпатичное!

Кивнув, Бина на миг сняла ногу с педали.

– Положи на стол. – Голос матери чуть потеплел. – Книжки, про которые рассказывала, можешь положить туда же. Взгляну перед сном, когда закончу с этим старьем.

Анжела так и сделала, после чего с легким сердцем поднялась к себе в комнату. На лестничной площадке остановилась, вслушалась в ритмичный храп Брайди и Мэйзи, всю жизнь деливших не только спальню, но и кровать. Ее собственная спальня, сколько Анжела себя помнила, по ночам ходила ходуном от мощного храпа теток.

С того дня, когда тетки ворвались в их дом и жизнь, мать сохраняла на лице выражение спартанского стоика. Рано или поздно это должно было случиться, объясняла она маленькой дочери, которой при мысли о жизни бок о бок с ведьмами было не до стоицизма. У них что, своего дома нет? Ха! Спустись к дороге – и пожалуйста, живи сколько влезет. И почему это, интересно, мама должна откладывать такие красивые платья, чтобы подать чай этим ведьмам? По ночам Анжела представляла мать Золушкой. «Старых ведьм» она ненавидела, при любой возможности ставила их об этом в известность, но все ее тирады пролетали мимо ушей. То одна, то другая из тетушек (вот кто они, оказывается, такие) требовала от нее вести себя как следует – на том дело и заканчивалось. Ладно бы только «ведьмы», но вместе с ними появился чудной старик на чердаке, которого они с мамой каждый день навещали и кормили. Хотя старик оказался довольно забавным: он корчил рожи, показывал фокусы, смешно шевелил ушами, и вообще с ним было веселее, чем дома.

Даже в школе Анжела не могла избавиться от теток, потому что тетушка Брайди приглядывала за ней целый день. Оригинальная забота: смотреть на племянницу так, словно с ней вот-вот должно случиться нечто экстраординарное – голова на плечах взорвется, например. Тихие домашние вечера с мамой ушли в прошлое; их сменили вечерние молитвы, уроки и снова молитвы. Мать теперь уставала пуще прежнего и почти не улыбалась.

Живое, как правильно отметила мать, воображение Анжелы только и ждало, когда его выпустят на свободу. Если она не изобретала новых игр для Майки, то курсировала мимо теток, пытаясь отравить им существование. Сидя за столом, устремляла взгляд поверх голов, беззвучно шевелила губами и напрочь игнорировала просьбы теток передать соль, перец или масло. Само собой, они обсуждали поведение племянницы, а племянница, само собой, их претензии посылала куда подальше. Как ни странно, на защиту Анжелы встала самая ненавистная из теток, Брайди; она же и призвала сестер к терпению: девочка у нас особенная. Время покажет, что из нее выйдет. Вдохновленная неожиданной поддержкой, Анжела разошлась вовсю; инсценировала обмороки, то валясь на землю как подкошенная, то опускаясь медленно и плавно, будто падающая с высоты шелковая лента. Когда она принялась лопотать на тарабарском языке собственного изобретения, интерес Брайди стократно возрос.

Времени у Брайди было предостаточно, поскольку школу год как закрыли – по сути, за недостатком учеников, которых родители отсылали в более достойные учебные заведения, однако «недостаток средств» звучало приличнее. Эту причину и называли.

Подготовка к первому причастию стала триумфом семилетней Анжелы. Брайди на ура принимала все ее репетиции предстоящего ритуала, а Анжела и рада стараться, под шумок закатывала настоящие шоу. Крепко зажмурившись, прижав ладонь ко лбу, она в деталях расписывала свои сны, а когда очередь доходила до чего-нибудь не слишком пристойного – сам дьявол вдруг объявлялся или архангел Михаил, – незаметно приоткрывала один глаз, чтобы насладиться выражением теткиных лиц. Бина поругивала дочь, но бесконечные домашние дела не позволяли ей всерьез вмешиваться в это «безобразие».

Очередная буча в доме заварилась при обсуждении платья для конфирмации. Однако тут уж была вотчина Бины, и ей удалось исключить сестер из процесса до самой последней примерки, когда Анжела замерла посреди комнаты с опущенной головой и молитвенно сложенными ладонями, а мать доводила до ума подол длинного наряда. Брайди, не утерпев, ворвалась в гостиную и едва не лишилась чувств от упоения. На ее визги щенячьего восторга притопали остальные тетки, и все тут же сошлись во мнении, что девочка – сущий ангелок, что белое ей чудо как к лицу, а в белом одеянии послушницы она будет краше всех. Каждое слово звучало музыкой в ушах Анжелы.

Если прежде ей лишь изредка удавалось привлечь внимание домочадцев, то теперь она превратилась в центр мироздания теток. Сновидения (ныне называемые не иначе как просто видения, что придавало им неизмеримо большую значимость) участились, без обмороков не проходило ни дня, тетки умилялись и впадали в экстаз. Вновь и вновь они проигрывали церемонию преображения Анжелы в Христову невесту, сопровождая дребезжащим пением ее медленный проход через кухню к импровизированному алтарю, где Брайди принимала последние клятвы Анжелы и наконец – душещипательный момент – надевала ей на палец кольцо.

Если она такая особенная, то Господь просто обязан это доказать – рано или поздно подобная мысль должна была поселиться в детском уме. И в один прекрасный день Анжеле захотелось чуда – как доказательства ее избранности. Всевышний что-то медлил, но Брайди провозгласила, что Он ждет свою невесту у настоящего алтаря и совершит истинное чудо сразу же после обряда венчания.

Перспектива для ребенка чересчур отдаленная, а потому туманная. К тому же мир во всем мире и прочие глобальные проблемы Анжелу не слишком волновали; сундучок бы найти с драгоценностями, замурованный, к примеру, в подвальной стене, – это да. Брайди, к тому времени раскусившая племянницу не хуже, чем та ее, нашла выход из положения: Анжела заставит дядю Майки спуститься с чердака. Вот это уж будет всем чудесам чудо. Заманчиво. Очень заманчиво. К семи годам Анжела начала догадываться, что нормальному человеку на чердаке не место. Вытащить оттуда Майки – да, ради этого она готова ждать.

Ее призвание Христовой невесты никогда не обсуждалось; если нет сомнений, значит, призвание налицо, заявила Брайди, и к этому вопросу больше не возвращались. Откровенно говоря, кое-какие сомнения возникали, и в ранней юности – немыслимо тяжкий возраст – Анжела подъезжала с ними к матери, но та лишь пожимала плечами. Ей было что сказать дочери… лет пять назад, но та смотрела в рот Брайди. Что посеешь, то и пожнешь.

Пожнешь… Когда еще это будет. Анжела вздохнула, прислушиваясь к скрипу ступенек под натруженными ногами матери, завернулась поплотнее в одеяло и закрыла глаза. Спать… Святые небеса, опять чуть не забыла. Она скороговоркой прошептала молитву на ночь, мысленно перекрестилась и через минуту уже спала.

Оседлавший ослика Христос медленно кружил на месте, дразня Брайди довольной ухмылкой. Только это и не Христос вовсе, а экскурсовод по имени Роберт, из Музея Виктории и Альберта. Какая наглость. Днем от него покоя нет, теперь еще и спать не дает? Ну уж нет. Ей снится, что она встает с кровати, опускается на колени и молитвами выставляет его вон.

Глава пятая

В жизни, размышлял Роберт, обегая взглядом ровный ряд улыбающихся японских лиц, неизменны лишь смерть да разочарование. Даже пребывая в счастье, меланхолик ожидает от жизни какой-нибудь гнусности, а Роберт – меланхолик до мозга костей, – казалось, давно сжился с разочарованиями. Поразительно, что к последнему он оказался не готов. Почему он не убедил себя в том, что она, скорее всего, не придет? Подумать только, в кои веки человек отверг философию пессимизма – и чем ему отплатила жизнь? Убедительным доказательством правоты этой философии. Болван. Будешь знать, как полагаться на забрезжившую где-то в глубинах сознания надежду.

И все же… разочарования надоели до черта. Появись она сейчас позади его узкоглазых экскурсантов, встряхнул бы как следует. Глупость, конечно, но ей как-то удалось изменить его привычное существование. Жизнь потеряла геометрически четкие, знакомые до зеленой тоски, но надежные очертания; будущее покрылось туманом, поплыло, будто мираж в пустыне. Вышло из-под контроля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь о Музее Виктории и Альберта – лондонском музее изящных искусств; назван в честь королевы Виктории и ее супруга.

Вернуться