Макдональд Йен
Ночь всех мертвецов

понедельник

На горе у Сола полетела передача. Случилось это так: он переключился на шестую скорость, чтобы одолеть крутой подъем. Но шестой скорости не оказалось. Ни пятой, ни четвертой – одна нулевая.

Элена, уже достигнув вершины, насмехалась над тем, как он надрывается и потеет на вьющейся между сосен тропке. Его набухшие мускулы стали похожи на узловатые стволы мезозойских хвойных деревьев, вены и сухожилия натянулись, как канаты висячего моста. Но тут она увидела, что зубчатка отломилась и крутится сама по себе.

Их велосипеды уже успели доблестно выдержать тяжелый переход через горную пустошь, что раскинулась к югу от Ногалеса. Две тысячи долларов штука – но продавец поклялся девичьей честью всех своих незамужних сестер, что эти внедорожники фирмы МТВ проедут где угодно, исполнят любое желание седока – хоть сам пик Эль-Капитан покорят, если надо. И вот на пятый день похода – в трех днях пути от ближайшего дилера фирмы «Дерт-Лобо», как сообщила карманная электронная карта Элены, – зубчатая передача превратилась в две одинаковые половинки. А впереди еще десять дней, еще четыреста миль, еще пятьдесят гор, которые так нравятся Соломону Гурски. И все нужно пройти на высшей передаче.

– Вы это должны были предвидеть, господин инженер, – заметила Элена.

– Когда я плачу за велик две тысячи баксов, я никому ничего не должен, – ответил Соломон Гурски. На вершине высокой горы Кровь Христова было жарко – полуденный зной, пропахший смолой престарелых сосен. Знойное марево заволакивало обе долины – ту, откуда Сол с Эленой приехали, и ту, куда они держали путь. – И вообще, знай – я не по этой части инженер. Мои шестеренки гораздо меньше. И, кстати, не ломаются.

Элена отлично знала, по какой части он инженер, да и он знал, каких наук она доктор. Но их роман только начинался – он был в той стадии, когда коллеги по научной работе, сделавшись, к собственному удивлению, любовниками, с огромным удовольствием прикидываются почти незнакомыми между собой.

Согласно карте Элены, в пяти милях ниже по долине имелся населенный пункт. Он назывался Реденсьон. Вполне возможно, что там найдется умелый и расторопный сварщик, ничего не имеющий против норте-долларов.

– Твое счастье – поедем под горку, – сказала Элена, оседлала, сверкнув ярко-синими стегаными шортами, велосипед и пулей унеслась вниз. Не прошло и секунды, как Сол Гурски (рубашка-шорты-туфли-очки-шлем), продираясь сквозь заросли шалфея, устремился вслед. Их отношения все еще не стали привычкой, был тот упоительный период, когда страсть разгорается при одном взгляде на обтянутую ярко-синей лайкрой попку.

Реденсьон значит «избавление». И поселок действительно был избавлением от проблем, какие только возможны в этих приграничных горах: здесь имелись бензоколонка, магазин и кемпинг с трейлерами, где можно было поселиться на день, на неделю или, если вам совсем уж некуда деваться, на всю жизнь. Кафе для дальнобойщиков и джакузи для ночного активного отдыха прямо под звездным небом приграничья. Никаких сварщиков. Вместо них – кое-что получше. Всплывшая из жаркого марева густая крона солнечного дерева – такова была первая примета, подсказавшая ехавшим по дряхлому, покрытому трещинами, пустынному шоссе путникам, что Реденсьон уже рядом.

Завод находился в уродливой кирпичной пристройке к домику, где торговали бензином и едой. Сол и Элена обогнули домик. За ними, плененный этими разряженными в попугайские цвета фантастическими существами с колоссальными очками-консервами вместо глаз, увязался какой-то шофер-дальнобойщик. На ходу он жевал сандвич. Других дел в Реденсьоне в этот знойный понедельник он явно не нашел. Что до Хорхе, хозяина заведения, то он выглядел слишком молодо для того, чтобы торговать бензином, едой, прицепами и прочими молекулами в Реденсьоне – в зной ли, в холод. Хорхе было лет тридцать (тридцать-плюс-жизненный-опыт). Брюнет с серьезным лицом. В нем чувствовалась какая-то надломленность. Элена сказала Солу по-английски, что у Хорхе, похоже, тяжело на душе. Но сломанной передачей он занялся рьяно, сам помог Солу снять ее с заднего колеса. Восхищенно воззрился на ровненький, гладкий разлом.

– Это я могу сделать, – заявил он. – Работы на час-полтора. А пока не хотите ли освежиться в джакузи? – Последнюю фразу он произнес, морща нос, брезгливо принюхиваясь к двум велосипедистам, которые спустились с горы в самый жаркий час. Шофер ухмыльнулся. Элена нахмурилась. – Вас там никто не побеспокоит, – настаивал Хорхе, хозяин нанозавода.

– Есть что-нибудь попить? – поинтересовалась Элена.

– Конечно. Кока, спрайт, пиво, агуа-минераль[1]. В магазине.

Элена обошла шофера, держась как можно дальше, и отправилась исследовать холодильник. Сол вошел вслед за Лорхе в цех и стал смотреть, как тот кладет передачу в сканер.

– Вообще-то это и моя профессия, – проговорил Сол из вежливости, пока лазеры производили трехмерную съемку маленького зубчатого зиккурата.

Сол сказал это по-испански. По-испански говорили все. Отныне испанский был всеобщим языком не только на южной, но и на северной территории.

– У вас завод?

– Я инженер. Я делаю эти штуки. Не сканеры – текторы. Я их конструирую. Наноинженерия.

Монитор сообщил Хорхе, что съемка завершена.

– Для корпорады «Тесслер», – добавил Сол, когда Хорхе запустил процессор.

– Что мне с ней сделать?

– Я хотел бы надеяться, что она больше не подложит мне свинью. Вы можете слепить ее из алмазов?

– Все на свете – лишь атомы, амиго.

Сол принялся рассматривать камеры нанопроцессора. Ему нравилось, что они были похожи на дистилляторы для виски: круглобрюхие, высокогорлые, они протыкали крышу завода и упирались в растопыренные пальцы солнечного дерева. Ох и крепкий же дух в этих дистилляторах – дух межгалактического вакуума, холод абсолютного нуля и призраки-текторы, которые снуют в студеной пустоте, тасуя атомы. Сол жалел, что законы физики не позволяют снабжать нанозаводы смотровыми окошечками. Жаль, что нельзя, опустив глаза, увидеть акт творения сквозь безупречно прозрачный бриллиантовый лист. Ну да ладно – пусть созидание вещей остается незримой для глаз тайной. Возможно, так лучше. Все на свете – лишь атомы, амиго. Да, но очень важно, что ты сделаешь с этими атомами, куда их погонишь. К каким странным сожительствам и мутациям принудишь.

Он вообразил себе, как крохотные – даже меньше вирусов – машины, умные связки атомов таскают углерод по корням нанозавода, что зарылись глубоко в землю Реденсьона. Поднимают его по капиллярам к камере процессора, лепят из него алмазы в заказанной им, Солом, форме.

Алмазная передача для велосипеда.

Сол Гурски поежился в своей легкой амуниции велотуриста – холод нанопроцессора пронзил его душу.

– Это тоже мой ребенок, – сказал он. – Я конструировал для него текторы.

– Я в этих делах мало понимаю. – Хорхе достал из стоявшего на полу ящика пару бутылок пива. Открыл их о дверной косяк. – Купил всю лавочку целиком у одного человека два года назад. Он уехал на север, в Трес-Вальес. Вы оттуда?

Пиво было холодное. В несравнимо более глубокой, темной, холодной утробе процессора суетились наномашины.

– Оттуда – как и все.

– Ну, пока еще не все… Как вы сказали, где вы работаете? «Нанознс»? «Эворт-Оз-Вест»?

– «Тесслер-корп». Заведую лабораторией биологических аналогов.

– Никогда о такой не слышал.

«Еще услышите», – собирался сказать Соломон Гурски. Но тут раздался крик.

Крик Элены.

Нет, подумал он на бегу, дело было не в том, что он узнал голос Элены (на данной стадии отношений такого в принципе не могло быть), просто он знал, что тут больше некому кричать.

Она застыла у распахнутой задней двери «Бензина и еды», бледная и дрожащая в ослепительных лучах солнца.

– Простите, – проговорила она. – Я только хотела налить воды. В холодильнике простой воды не было, а кока-колы мне не хотелось. Я только хотела налить воды из крана.

Чувствуя спиной, что за ним идет Хорхе, Сол вошел в кухню. Мужской беспорядок: двадцать кружек с недопитым кофе, коробки от пончиков, пивные банки, молочные пакеты. Ложки, ножи, вилки. Он сам тоже так жил, и Элена вечно его песочила, что он не моет за собой посуду – просто берет каждый раз чистую. И тут Сол увидел за дверью фигуры. Откуда-то донесся голос Хорхе:

– Простите, но это мой дом.

Их было три: красивая, много потрудившаяся на своем веку женщина и две маленькие девочки, одна младшего школьного возраста, другая – не так давно научившаяся ходить. Они сидели на стульях, держа руки по швам, и смотрели прямо перед собой.

Лишь благодаря тому, что они не моргали, что их тела не вздымались в такт дыханию и сердцебиению, Сол догадался, кто перед ним.

Цветовая гамма была абсолютно адекватной. Он прикоснулся к щеке женщины, к свисающему темному локону. Все теплое, мягкое. Как у настоящей. Текстура – один в один кожа. Его пальцы оставили след на пыльной щеке. Они сидели не мигая, не шевелясь, женщина и ее дети, замурованные в склеп из своих личных вещей, а ныне – экспонатов. Фотографии, игрушки, мелкие украшения, любимые книги и безделушки, гребни, зеркала. Картины и одежда. Вещи, из которых строится жизнь. Сол расхаживал между фигурами и их имуществом, зная, что вторгся в святилище, но влекомый необоримой силой к этим симулякрам.

– Это ваши? – где-то вдали спрашивала Элена, а Хорхе кивал, и его губы шевелились, но слова не получались. – Простите, пожалуйста, простите, ради бога.

– Сказали, разрыв, – произнес наконец Хорхе. – Ну знаете, эти шины, про которые говорят, что они сами себя латают и никогда не рвутся? Они порвались. Они полетели за барьер вверх тормашками. Так сказал шофер грузовика. Раз – и все, он видел, как они висят вверх тормашками. Точно время для них остановилось, понимаете. – Он замолк. – Потом у меня долго было темно перед глазами: совсем спятил, знаете? Когда я снова стал видеть жизнь, я купил вот это все на страховку и компенсацию. Как я говорю, все на свете – лишь атомы, амиго. Надо их расставить в правильном порядке. Загнать куда хочешь, заставить делать что ты хочешь.

– Извините, что мы зашли без спросу, – произнесла Элена. Но Соломон Гурски стоял среди реконструированных мертвецов, стоял с таким лицом, будто его взгляд, пронизывая близкие вещи, уперся во что-то далекое, увидел самого Бога.

– Здесь народ добрый. – Но улыбка Хорхе была мучительной, точно на лице рвались швы. – В таком месте могут жить только немножко чокнутые или которые сами не знают, чего хотят.

– Она была очень красивая, – проговорила Элена.

– И есть.

В солнечных лучах, проникавших в комнату через окно, роились сияющие пылинки.

– Сол?

– Ага. Иду.

Через двадцать пять минут алмазная передача покинула камеру. Хорхе помог Солу приладить ее к велосипеду, стоившему две тысячи норте-долларов. Затем Сол сделал круг вокруг магазина-бензоколонки-конторы-кемпинга, внутри которого под медленным дождем пыли восседали немигающие идолы мертвых. Сол переходил со скорости на скорость, повышал их и понижал. Первая-вторая-третья-четвертая-пятая-шестая. Шестая-пятая-чет-вертая-третья-вторая-первая. Потом он заплатил Хорхе пятьдесят норте – мизерную сумму, которую тот запросил за свои алмазы. Элена помахала Хорхе, и они выехали из Реденсьона на шоссе.

Они занимались любовью у костра, на вершине горы. Под ними был ковер из сосновых иголок. Над ними – звезды. Их роман находился в фазе жадности, беззастенчивости, открытий. Давняя смерть, живущая в лежащей внизу долине, не позволяла им терять время зря. Потом он надолго замолчал, замкнувшись в собственных мыслях, а когда она спросила, о чем он думает, ответил:

– О воскрешении мертвых.

– Но они не воскресли, – сказала она, моментально поняв, что он имеет в виду – то же самое угнетало и ее на этой открытой звездам вершине. – Это просто изображения вроде картин или фотографий. Статуи воспоминаний. Симулякры.

– Но для него они реальны. – Перекатившись на спину, Сол уставился на теплые звезды приграничья. – Он мне сказал, что разговаривает с ними. Если бы его нанозавод мог заставить их двигаться, дышать и отвечать ему, он сделал бы это. И кто бы тогда осмелился назвать их нереальными?

Он почувствовал, как поежилась Элена.

– Что такое?

– Подумала об этих лицах. Представила их в реакторе, в холоде и пустоте, и как текторы по ним ползают.

– Ага.

Долго-долго – звезды успели передвинуться – никто из них не говорил ни слова. Потом Соломон Гурски ощутил внутри себя вновь разгорающийся жар и, обернувшись к Элене, ощутил тепло ее плоти, которая отчаянно жаждала его второй маленькой смерти.

вторник

Марша уже начинала беситься в своей пластиковой корзинке: металась из угла в угол, дергала решетку.

Сол Гурски поставил корзинку (типа тех, в которых обычно перевозят кошек) на сетчатое покрытие посадочной площадки и вгляделся в красновато-бурый смог, высматривая приближающиеся аэролеты. Фотохромные молекулы, приращенные к его зрачкам, потемнели – над ТВМА занималась заря очередного жаркого, ослепительного, ядовитого дня. Марша завизжала.

– Заткнись, проклятая, – прошипел Сол Гурски. Пнул корзинку. Марша, что-то тараторя, просунула свои ручки сквозь решетку, пытаясь дотянуться до свободы.

– Слушай, ну чего ты хочешь от обезьянки, – упрекнула Сода Элена.

«От обезьянки». В том-то и беда. Обезьяны раздражали его самим фактом своего существования. Иногда просто доводили до белого каления. Мелкие твари, миниатюрные гомункулусы, выдающие себя за людей. Ловкие маленькие пальчики, мудрые крохотные глазки, выразительные лица с ладошку. Но за этими лицами, за этими неотличимо-человеческими пальцами скрываются тупые животные.

Сол знал, что его неприязнь к обезьянам абсолютно алогична. Но все равно с огромным удовольствием убил Маршу, распятую суперпластырем на снежно-белом лабораторном столе. Намылить, выбрить, вонзить иглу.

Конечно, тогда она еще не была Маршей. Просто особью вида резус. Безымянным орудием из плоти и крови. Экспериментом номер 625G.

Наверное, она развизжалась из-за смога. Надо было достать для нее очки, в каких пуделей выгуливают. Но Марша вмиг сорвала бы их с себя своими маленькими человечьими пальчиками. Она умная – у нее хватило соображения остаться дурой обезьянкой.

Элена стояла на коленях перед корзинкой, играя в «сороку-воровку» со стиснутыми кулачками, торчащими Из-за решетки.

– Смотри, еще укусит.

У него самого рука все еще ныла. Мокрая, дрожащая, в спастическом состоянии после резервуара, Марша все же достаточно владела своей моторикой, чтобы повернуть голову и прокусить Солу большой палец до кости. Макака-вампир: вурдалачья жажда крови. Мерзкая тварь. Он с удовольствием убил бы ее еще раз – не будь она бессмертной.

Все три существа на посадочной решетке подняли глаза к небу, когда сквозь завеси монотонного шума (от беспрестанно работающих двух миллионов автомобильных моторов) пробился рев двигателей аэролета. Он летел с юга, с той стороны долины, где на Гуверовском бульваре, прямо на линии тектонического разлома сама себя растила новая штаб-квартира корпорады. Он летел низко и быстро, опустив нос, воздев к небесам зад – точно огромный жук, чье дыхальце уловило пьянящий запах углеводорода. Окрестные пальмы закачались под воздушными струями из его турбин. Аэролет, перестроившись на вертикальный режим, опустился на посадочную площадку института. Сол Гурски и Элена Асадо закрыли руками свои уже защищенные от солнца глаза, спасаясь от взметенных в воздух листьев и пыли.

Марша носилась по своей пластмассовой клетке, вереща от ужаса.

– Доктор Гурски, – Солу показалось, что с этим конкретным корпорадистом он еще не встречался, но точно сказать было сложно – Адам Тесслер старался, чтобы его персональные ассистенты походили на клонов из его же нанопроцессора, – у меня не хватает слов, чтобы выразить восхищение мистера Тесслера вашей работой.

– Ты должна полететь со мной, – сказал Сол Элене. – Идея твоя. – И уже ассистенту: – Доктор Асадо должна полететь со мной.

Элена пригладила свои всклокоченные воздушными струями волосы:

– Нет, Сол, там мне не место. Это было твое дитя. Ты его выносил и родил. И потом, ты же знаешь, ненавижу общаться с «пиджаками».

Последнее предназначалось для улыбчивого ассистента – но тот уже вел Сола к распахнутой дверце.

Сол пристегнул ремни, и воздушный корабль, запустив турбины, накренился. Сол проводил глазами Элену – та, помахав рукой, побежала обратное зданию института. Крепко вцепившись в корзинку, ощутил что-то вроде удара под дых – аэролет перешел на горизонтальный режим. В корзинке, перепуганная до полусмерти, сама с собой толковала мертвая обезьянка.

– Что у вас с пальцем? – спросил корпорадист.

Когда Сол расколол резервуар и вытащил макаку Маршу из вод ее второго рождения, обезьянка жутко сердилась: похоже, не из-за того, что побывала на том свете, а потому, что промокла. Миг абсолютного, священного безмолвия, затем – одновременно – грязное ругательство и струя крови и, наконец, ликующий рев всей команды, работавшей над проектом «Лазарь». Обезьянка, встревоженная дикими аплодисментами и криками, шныряла по полу в поисках убежища повыше. Элена поймала ее, когда та, судорожно дергаясь, пыталась безуспешно вскочить на стол. Элена завернула ее в термоизолирующее одеяльце и засунула бьющееся в корчах существо в наблюдательный инкубатор. Не прошло и часа, как у Марши полностью восстановилась регуляция моторики, и она уже глодала углы своего пластикового манежа и вычесывала воображаемых блох. Пока фургоны доставляли в институт штабеля пиццы и ящики с дешевым мексиканским шампанским, кто-то догадался позвонить Адаму Тесслеру.

В воздухе ожившей обезьянке не понравилось. Она разразилась такими визгливыми причитаниями, что даже пилот не выдержал.

– Перестань, – рявкнул Сол Гурски. Но тварь и не думала его слушаться, а, раскачиваясь на своем голом заду взад-вперед, вопила еще пуще.

– Разве можно так разговаривать с историческим событием? – проговорил ассистент. Нагнувшись к решетке, ухмыльнулся, пошевелил пальцами, пощелкал языком. – Привет, братишка. Как его звать?

– Вообще-то это сестренка. Мы зовем ее Марша. Она же Невеста Франкенштейна.

«Куси его», – подумал Соломон Гурски. Под брюхом аэролета «Тесслер-корпорады» плыли десять тысяч зеркальных бассейнов. Франкенштейн создавал нежить. В том-то и суть. В том-то и новаторство.

На дворе стоял Век Всевластия, но люди не удовольствовались своим умением превращать любую ненужную вещь в нужную. Ибо продолжало существовать нечто, не желавшее подчиняться текторам «Нанозиса», «Аристида-Тлаксальпо» и других отцов нанотехнологической революции. То была смерть. Весь оптимизм и отчаяние Века Всевластия выражены в Постулате Уотсона – словах одного из пионеров нанотехнологии. «Забудьте о превращениях мусора в нефть и астероидов в ряды «фольксвагенов», о возможности повесить в гостиной точную копию холста Ван-Гога. Первоочередная задача нанотехнологии – сделать нас бессмертными».

Вложенные в исследования пять миллиардов ТОБ-долларов разрушили последнюю преграду. Текторы трансформировали все, к чему прикасались, и убивали все, что трансформировали. Команда Гурски и Асадо раньше своих конкурентов создала вирусы-репликаторы, которые внедрялись в живые клетки и превращали их в матрицы на базе текторов. Их ДНК множились, точно споры, в миллионах экземпляров. Гурски и Асадо вывели алгоритм смертоносной эффективности карцином. Провели эксперименты в пробирках и резервуарах. Нарекли еще одну безымянную макаку-резуса Франкенштейном и впрыснули в ее тело текторы. На глазах Сола и Элены крохотные машины медленно превращали тело обезьяны в нечто, чего не могла вообразить себе даже гангрена.

Элена хотела добить макаку из жалости, но они боялись открывать резервуар, опасаясь заражения. Спустя неделю животное отмучилось.

Монстр развалился на части. Именно так это выглядело. И тут Асадо и Гурски вспомнили жаркий день в поселке Реденсьон, когда Сол обзавелся алмазной передачей.

Если смерть – комплексный процесс, нагромождение микросмерти поверх мини-смерти, поверх малой смерти, поверх среднего-размера-смерти, вполне возможно, что жизнь повинуется тому же энергетическому закону. Неуклонно нарастающая антиэнтропия. Модель финансовой пирамиды.

Вывод Гурски из Постулата Уотсона: «Первоочередная задача нанотехнологии – воскресить мертвых».

Из янтарного марева поднялась Черная Башня. Придуманный Солом и Эленой для собственного употребления шуточный термин пошел гулять из уст в уста, и теперь весь персонал научно-исследовательского подразделения корпорады именовал сооружение, которое Адам Тесслер строил на дне долины, «Барад-Дуром, что в Мор-доре, над коим клубится красный смог», а Адама Тесслера – его бессонным Всевидящим Глазом.

Сейчас башня насчитывала больше пятидесяти ярусов, но, судя по всему, не собиралась этим ограничиваться. Как только очередная секция затвердевала и впадала в спячку, в нее, проделав отверстие в стене, вселялся следующий элемент разветвленной корпорации Адама Тесслера. Архитекторы-люди понятия не имели, когда она перестанет расти. Может быть, когда достигнет километровой или полуторакилометровой высоты – если стабилизируются и отомрут архитекторы-текторы. Сол ненавидел ее глянцево-черные зубцы и наросты и вообще всю эту помесь геологических процессов с раковой опухолью. Стиль – Гауди, материал – дерьмо.

Аэролет завис высоко над стройкой, отдался во власть навигационного поля, сделал круг.

«Все на свете – лишь атомы, амиго», – сказал тот парень, хозяин нанозаводика. Сол запамятовал его имя. Живые и мертвецы сложены из одинаковых атомов.

Они начали с малого – с парамеций, с амеб. С едва живых существ. Так и пошло. Беспозвоночные. Реанимированные тонконогие тараканы, снующие по инсектарию. Биологические машины, наномашины – все равно машины. Машины для выживания. Теперь дави их, не дави – все бесполезно: они возвращаются с того света.

Что толку воскресать, если когда-нибудь опять умрешь?

Тараканы возвращались к жизни. И вновь возвращались. И вновь.

Теперь уже Сол осторожничал, ратовал за то, чтобы неторопливо подняться по всем ступенькам эволюционной цепи. Но Элена не желала медлить. Она хотела взяться за обезьян. От обезьяны недалеко до человека.

На его глазах орда текторов набросилась на животное, содрала кожу с плоти, плоть с костей, разъяла сами кости. На его глазах наномашины сложили все это вновь в форме обезьяны. Она покоилась в жидкости – целая и невредимая, но, судя по приборам, мертвая. И вдруг линия на мониторе подпрыгнула и еще раз подпрыгнула, и в такт ей задергалась вторая, и подключилась третья, и вскоре все линии на экране резвились сообща, и мертвое существо восстало из праха.

Аэролет спускался, держа курс точно в центр белого креста на посадочной площадке, которая прилепилась к боку растущей башни. Аппарат приземлился. Покачался на своих жучьих лапках. Надпись «Пристегнуть ремни» погасла, трап выдвинулся.

– Веди себя прилично, – приказал Соломон Гурски обезьяне.

Всевидящий Глаз ждал у дверей башни. Его сопровождали верные назгулы.

– Сол.

Теплая сильная рука стиснула его пальцы, на за все годы знакомства с Адамом Тесслером Соломон Гурски не доверял ему ни секунды – ни как студенту нанотехноло-гического факультета, ни как главе самой динамичной нанотехнологической корпорады в Сфере Совместного Процветания Тихоокеанского Бассейна.

– Ах вот она какая? – Адам Тесслер нагнулся к корзинке и загукал, обращаясь к обезьянке.

– Она кусается.

– Вижу. – Марша вцепилась в палец Адама своей крохотной розовой ручкой гомункулуса. – Итак, ты победил последнего врага человечества.

– Нет. Не победил. Просто обнаружил то, что расположено с той стороны смерти. Не бессмертие – воскрешение.

Адам Тесслер открыл клетку. Марша, вскарабкавшись по его руке, уселась на плече пиджака от Скарпаччи. Тесслер пощекотал ее мохнатое брюшко.

– А люди?

– Укажи мне однопроцентную разницу между ее ДНК и нашей.

– Ага. – Адам Тесслер зажмурился. – Это только усложняет дело.

По телу Соломона Гурски, точно болезнь, разлился страх.

– Оставьте нас, пожалуйста, – сказал Адам Тесслер своим ассистентам. – Через минутку я к вам присоединюсь.

Не говоря ни слова, они гуськом удалились в аэролет.

– Адам?

– Сол, почему ты это сделал?

– О чем ты, Адам?

– Сам знаешь, Сол.

Стоя на посадочной решетке, приваренной к пятьдесят третьему ярусу башни «Тесслер-корпорады», Сол Гур-ски на миг умер. Затем он вернулся к жизни и с холодной ясностью осознал, что все может высказать вслух, что ДОЛЖЕН все высказать вслух, ибо уже мертв и теперь его ничем не испугать.

– Ты слишком много на себя берешь, Адам. Хочешь, делай автомобили, выращивай дома, составляй в нанокамерах лекарства по специальным заказам – пожалуйста. Но это – совсем другое дело. Это – воскрешение мертвых. Это – все люди отныне и до конца Вселенной. Нельзя допустить, чтобы ты владел патентом единолично. Монопольное право на вечную жизнь принадлежит только Богу.

Адам Тесслер вздохнул. Радужные оболочки его глаз спрятались за темным слоем фотохромных бактерий. Непроницаемый взгляд.

– Ну и?.. Давно?

– Тринадцать лет.

– Я думал, что знаю тебя, Сол.

– И я думал, что знаю тебя. – Здесь, в высоте, воздух был чист, свеж и прозрачен. – Как ты выяснил?

Адам Тесслер погладил обезьянку по голове. Она попыталась вывернуться из его пальцев, оскалив острые зубки.

– Выходи, Мариса, – теперь можно.

Высокая мускулистая женщина, которая вышла из башни на решетчатую площадку, была отлично знакома Солу. Он помнил ее по туристической мастабе на Юкатане, и по горнолыжному трамплину на Аляске, и по казино, выращенному на искусственном, рожденном нанотехнологиями рифе в Южно-Китайском море. Из бесед, которые они вели по надежным каналам связи и лично, на конспиративных встречах, он знал, что она заговорит нежным низким голосом с австралийским акцентом.

– Когда твоим хозяином был Аристид Тласкальпо, ты лучше одевалась, – сказал Сол.

Сейчас женщина была в кожаном костюме, какие носят уличные девки. Она улыбнулась. С прежних времен ее улыбка тоже поистрепалась.

– Почему именно они? – спросил Адам Тесслер. – Мало ли кому ты мог меня продать – но этим лохам?

– Разве это важно? – сказал Сол Гурски. – Знай, Элена тут абсолютно ни при чем.

– Знаю. Ей ничего не угрожает. На данный момент.

В этот миг Сол Гурски осознал, что его ждет, и задрожал, обуянный внезапным острым желанием что-нибудь уничтожить, прежде чем уничтожат его самого. Усилием воли он подавил в себе гнев и, протянув руку к обезьянке, пощелкал пальцами. Марша, наморщив лоб, перемахнула с плеча Тесслера на ладонь Сола. Он моментально схватил макаку за шею, вывернул позвонки, переломил их. Отшвырнул извивающееся в конвульсиях тельце. Оно упало на красную сетку.

– Понимаю твое чувство, – заявил Адам Тесслер. – Но она возродится вновь, и вновь, и вновь. – Вступив на нижнюю ступеньку трапа, он обернулся: – Ты хоть немного представляешь себе, как сильно меня расстроил, Сол?

– Честно тебе скажу – плевал я на это! – крикнул Соломон Гурски, но его слова потонули в гуле запущенных турбин. Аэролет, ненадолго зависнув над площадкой, скользнул вниз, к расчерченным по линейке бескрайним просторам города и улетел в сторону северных холмов.

Сол Гурски и Мариса остались на платформе одни.

– Действуй! – крикнул он.

И осознал, что мускулы, которые так нравились ему, – всего лишь аугменты. Ее пальцы схватили его за шею и подняли над площадкой. Задыхаясь, он сучил ногами в воздухе и урывками глотал воздух. Держа его одной рукой, она подошла к самому краю.

– Действуй, – попытался сказать он, но ее пальцы задушили все слова в его горле. Улыбаясь, она держала его над пропастью. Он наделал себе в штаны и понял, что это и есть экстаз, что испражнение всегда было экстазом. Именно поэтому взрослые запрещают детям испражняться в трусы – первобытные, звериные радости стоят вне закона.

Сквозь кровавый туман он увидел, как ползет к ним, перебирая розовыми человечьими пальчиками, крохотное, скукоженное тело Марши с вывернутой назад головой, и ее глазки, не мигая, созерцают солнце. Затем женщина наконец-то разжала пальцы – и, прошептав «спасибо», он начал падать к ослепительно белым погребальным огням Гуверовского бульвара.

среда

Сегодня вечером сегуридадос вышли на бульвары – охотиться на мертвецов-нарушителей. Живцы-сегуридадос были чудовищами – богатыми скучающими чудовищами. Эти женщины и мужчины, эти «серристо»[2] с огромным удовольствием корчили из себя ангелов Большой Смерти в мире, где все прочие разновидности смерти были временными. На живцов было противно смотреть – зато их машины были прекрасны. «Мечадоры» – роботы-богомолы с клювами из ванадированной стали и двумя скорострельными огнеметами системы «МГЛА-27», которые выстреливали пятьдесят самонаводящихся снарядов в секунду, а те, в свою очередь, за полсекунды до поражения цели превращались в рой солярной картечи. Пятнадцать органов чувств расширенного спектра действия анализировали мир; а маневрировали роботы при помощи узкофокусируемых генераторов-импеллеров. И абсолютно никаких потугов на милосердие. Большая Прекрасная Смерть.

На холмах стоял дом с высоким, широким окном на втором этаже. Мужчина застыл у окна, точно посередине. Он наблюдал, как охотятся мечадоры. Их было четверо: разбившись на пары, они прочесывали обе стороны авеню. Он увидел, как робот с надписью «Смерть мертвецам» на тектопластиковой шкуре, разок пыхнув электрогравитационной энергией, перемахнул через живую изгородь с усадьбы Сифуэнтесов на их участок. Проплыл над газоном, поводя чуткой головой с клювом. Замешкался, отсканировал окно. На секунду взгляд его пяти фасеточных глаз скрестился с взглядом мужчины. Робот двинулся дальше. Его импеллер оставлял на чисто выбритом газоне следы – земляные водовороты. Мужчина не отвел глаз от улицы, пока мечадоры не скрылись из виду, пока по проспекту не прошли сегуридадос в устрашающих и пошлых боевых скафандрах, угрожая воображаемым врагам своим отвратительным оружием.

– Теперь уже каждый вечер, – заметил мужчина. – Совсем сдрейфили.

Спустя миг в просторной комнате с деревянным полом, где находился мужчина, появилась женщина, одетая в виртуальный инфандр. Она выскочила из «Паутины» с такой поспешностью, что пообрывала щупальца скафандра, которые теперь торопились втянуться обратно в узлы сететкани. Темноволосая, смуглая, страшно обозленная. Злость пополам с испугом.

– Сколько раз я тебе говорила: не подходи к этому окну! Никогда! ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ!

Соломон Гурски пожал плечами. За те несколько недель, что он прожил в ее доме, женщина успела возненавидеть эту ужимку. Мертвецы по-своему, по-особому пожимают плечами: когда Сол это делал, в ее большом, теплом, красивом доме на холмах веяло холодом преисподней.

– Это меняет дело, – заявил мертвый мужчина. Элена Асадо натянула брюки из «умной кожи» и сетчатую блузку. Прямо поверх инфандра – она не снимала его с тех самых пор, как стала предательницей. Двенадцать часов в день она проводила в виртуальном мире, подключив к «Паутине» свои глаза, уши, нос, душу – вела войну с человеком, который убил ее возлюбленного. С тем же успехом можно воевать с демиургом, думал Соломон Гурски долгими, пустыми часами в этих приветливых, наполненных светом комнатах. Тесслер – владыка жизни и смерти. Элена снимала скафандр только для того, чтобы опорожнить кишечник и помыться. Ну и рано утром, в голубоватых сумерках, какие бывают только в больших городах, для невеселого соития на большой белой постели. Время и злость высушили и закалили ее тело. Элена Асадо превратилась в существо, скрученное из тугой проволоки. Женственность слетела с нее, сменившись решимостью отомстить Адаму Тесслеру. Отомстить – уничтожить режим, установленный на Земле после того, как Тесслер подарил миру способ воскрешения мертвых. Подарил – нет, какое уж там подарил. Тесслер не Иисус, чтобы гарантировать жизнь вечную всем истинно уверовавшим. Вера – дело неприбыльное. Адам Тесслер забирает все – оставляя тебе лишь твою душу. Если ты можешь вносить солидные взносы за «имморталидад»[3], все нормально: благодаря страховке ты возродишься совершенно свободным, без цента долга. Остальные девяносто процентов мертвецов планеты Земля отрабатывали свое спасение согласно условиям контрактов, ввергающих их во временную крепостную зависимость от Дома Смерти – сети воскресительных цехов при корпораде «Тесслер-Танос». Контракты заключались на много столетий. Время принадлежало мертвецам. Но сами они стоили дешево.

– Их напугала история с «Эворт-Оз-Вест», – сказала Элена Асадо.

– Горстка контрададос отказывается от своих обязательств на каком-то занюханном астероиде – и они уже трусят, что небо свалится им на головы?

– Они называют себя «Свободными Мертвецами». Дай вещи имя – и ты дашь ей силу. Это лишь начало. «Эворт-Оз-Вест», все остальные орбитальные и дальнекосмические промышленные корпорады – они давно поняли, что вне Земли их контракты будут недействительны. Они уже проиграли. Космос принадлежит мертвым, – сказала женщина.

Сол пересек эту просторную комнату и подошел к другому окну, к безопасному, под которым в глубокой ложбине расстилалась панорама ночного города. Рисунок его ладони, служивший ключом, расконфигурировал стекло. Вокруг заклубилась ночь, городская ночь, пропахшая можжевельником, сексом, дымом, смуглым полуденным зноем. Он подошел к балконным перилам. Бульвары мерцали, точно карта сознания, но в сердцевине этой карты расстилалось огромное черное пятно амнезии – аморфная зона, где свет отсутствовал, где не работала геометрия городской планировки. Сент-Джон. Некровилль. Мер-твоград. Город мертвых, город в городе, окруженный стенами и рвами, охраняемый теми же вояками, которые патрулировали бульвары. Город комендантского часа. Каждый вечер на закате, в двадцатикилометровой высоте над Мегаполисом-Трес-Вальес расцветали алые пульсирующие сполохи искусственной зари: этот небесный знак приказывал всем трем миллионам мертвецов вернуться с живых улиц в свои некровилли. Мертвецы проходили через пять массивных ворот в форме буквы «V», разделенной пополам горизонтальной линией. Энтропическая, телесная жизнь спускается вниз; жизнь вечная, воскрешенная восходит вверх, пересекая разделительную линию смерти. Таков закон, таково правило сегрегации. Мертвецы есть мертвецы, живые есть живые. И вместе им не сойтись – как не сходятся ночь и день.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

минеральная вода (исп.). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

крутые (мекс. сленг).

Вернуться

3

Бессмертие (исп.).

Вернуться