Виктория Холт
Страстная Лилит

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В поместье Леев Лилит пришла ненастным ноябрьским днем. Аманда, стоявшая на коленях на диване у окна классной комнаты и глядевшая на мокрые лужайки, первая увидела ее – невысокую сердитую девочку, темные кудри которой отбрасывал назад неистовый ветер, будто помогая ей сопротивляться матери, тащившей ее вперед. Окно классной комнаты смотрело на лужайки и конюшни, а так как классная комната находилась в верхнем этаже и дом Леев стоял почти на вершине холма, то Аманда видела не только владения отца, но и поля вдали, принадлежавшие фермеру Полгарду.

Аманда прижалась лицом к стеклу, ибо из всех известных ей людей Лилит была не только самым необычным, но и совершенно непохожим на нее саму человеком. Когда бы ей ни случалось видеть Лилит или бабку Лилит, она испытывала тревогу и возбуждение, будто ожидая, что случится нечто удивительное. Однажды, когда она проходила мимо с мисс Робинсон, своей гувернанткой, старуха, бабка Лилит, стояла у дверей своего домишки и курила трубку. Аманда, невольно поддавшись тревоге, оглянулась, а старуха, заметив это, вынула изо рта трубку и слегка поклонилась ей то ли насмешливо, то ли даже недоброжелательно; во всяком случае, Аманда была уверена, что старуха не позволила бы себе этого, если бы мисс Робинсон смотрела на нее.

В этом домишке жила большая семья Треморни, но бабка и Лилит явно отличались от других ее членов; Аманда видела многих малышей этой семьи, которые, как отец и мать Лилит, необутые и с непокрытыми головами, работали в поле, искали на берегу моря ланцетников и песчанок, собирали моллюсков и улиток, когда из-за сильных штормов рыбачьи суденышки не могли выйти из гавани. В такие дни Аманда печалилась, представляла себе осунувшиеся личики детей и едва прикасалась к еде за столом в столовой или к ужину, который ей приносили в классную комнату. Не однажды мисс Робинсон заставала ее в слезах, причину которых она не могла объяснить. Всякий раз при этом и часто по другим поводам ей говорилось, что леди всегда должна владеть своими чувствами. «Не забывайте, – говорила мисс Робинсон двадцать раз в день, – что вы – леди». «Дорогая, – говорила ее бедная маменька, проводившая большую часть дня на диване в гостиной, почти не выпуская из рук нюхательную соль, – не поднимай такой шум, леди это не подобает, и у меня голова раскалывается». Что касается отца Аманды, то он был непоколебимо убежден, она знала это, что даже строгие правила, в которых он старался ее воспитывать, не спасут ее от пребывания в аду; потому что, само собой разумеется, настоящие леди в ад не попадают.

Аманде исполнилось двенадцать лет. Она была довольно высокой для своего возраста; длинные шелковистые волосы цвета августовской пшеницы спускались ей на плечи, серьезное выражение бледного лица смягчали голубые глаза, хорошенький носик и чувственный рот. Ее золотистые волосы были зачесаны назад и туго перевязаны узкой черной лентой, что не позволяло сразу заметить их прелесть. Мисс Робинсон закрыла в спальне Аманды зеркало из-за того, что однажды застала ее перед ним с распущенными по плечам волосами. Тщеславие, как сказала мисс Робинсон, является одним из самых больших греховных соблазнов, используемых дьяволом для искушения неосторожных. Аманда знала, что отца оскорблял сам цвет ее волос, потому что он был таким же, как у ее деда на портрете, висевшем в галерее. По размерам этот портрет не отличался от других фамильных портретов, но создавалось впечатление, что он главенствует в доме.

Аманда, обладавшая тонким чутьем и богатым воображением, замечала многое из того, что происходило вокруг, и о многом догадывалась. Окружающие считали, что она прикидывается тихоней, потому что ей были свойственны такие дурные, на их взгляд, поступки, как стремительная беготня, когда она думала, что ее не видят, или раздача деревенским детям еды, самовольно взятой на кухне, или неудержимый плач на виду у всех благородных охотников графства из-за того, что не могла вынести вида загнанного оленя в окружении беснующихся охотничьих собак. «Трудный ребенок, – вздыхала мать Аманды. – Не понимаю, откуда у нее эти странности. Как бы мне хотелось, чтобы она была как все».

– Себе на уме, – говаривала мисс Робинсон, у которой, как она не уставала повторять, имелся большой опыт воспитания детей... к тому же детей из лучших семей. Аманда же часто была почти уверена, что если бы мисс Робинсон не боялась ее отца и матери, то становилась бы на ее сторону, а не безоговорочно соглашалась бы с их утверждением, что Аманда трудный ребенок, лишь для того, чтобы не возник разговор о ее собственных огрехах в воспитании Аманды. Отец же Аманды считал, что его дочери при рождении досталась значительно большая часть первородного греха, чем кому бы то ни было.

Все эти разговоры ставили Аманду в тупик, заставляли ее думать, что она не такая, как все, вынуждали разбираться в своих недостатках; а поскольку ей очень хотелось сделать им приятное, самым большим желанием девочки было стать такой, какой хотели ее видеть. Аманда считалась спорщицей, она это знала, и потому никогда не могла удержаться, чтобы не сказать: «Но это не так», хотя понимала, что разумнее было бы согласиться. Она не могла не сочувствовать беззащитным и больным зверушкам, бродячим кошкам и собакам, гонимым и бездомным, босоногим детям, бегающим по сельским тропинкам голодными в трудные времена.

«Бог создал их бедными, любимая, – объясняла ей мать в то время, когда она была еще маленькой и задавала вопросы. – Должны быть и бедные люди. А если бы Он не хотел, чтобы они были бедны, почему же Он сделал их таковыми? Поэтому думать о них глупо, а уж говорить о них вообще не подобает».

Вскоре Аманда поняла, что, как бы она ни старалась, никогда не сможет понравиться своим родителям; вопрос этот был решен еще до ее рождения, как она предположила, Богом. Она не могла нравиться мисс Робинсон, потому что должна была расти, а когда она совсем вырастет, мисс Робинсон не будет ей больше нужна. Бедная Робби! Аманда изредка называла ее этим ласковым именем, но не потому, что ей подходило ласкательное имя. Как можно мисс Робинсон всерьез называть ласкательным именем «Робби», мисс Робинсон с ее острым носом и поджатыми губами, которая бывает довольна или сердится не от чистого сердца, а потому, что считает это целесообразным. Но Аманда знала, что мисс Робинсон нравится, когда ее называют «Робби»; и когда девочка видела, что гувернантка почему-либо особенно огорчена, то использовала это имя как успокоительную микстуру. Мисс Робинсон рассказывала разные истории о детях, называвших ее «Робби». «Робби, – говорили они, – когда мы вырастем и у нас будут дети, вы будете их гувернанткой. Только вы подойдете для этого, Робби, и никто другой». Поэтому, когда Аманда чувствовала, что требуется довольная доза бальзама, она, бывало, говорила мисс Робинсон, что когда она, Аманда, вырастет, никто другой, кроме Робби, не будет гувернанткой ее детей.

Что до родителей, то Аманда знала, что и им никогда не может быть мила. Они хотели иметь много детей, а у них лишь один ребенок. Они хотели сына, а родилась дочь. До сих пор ей не удалось найти для них успокоительное средство.

Возможно, из-за такой жизни девочки, организованной для нее взрослыми, и из-за того, что она чувствовала себя запертой в беспорочном доме, Аманду так заинтересовала Лилит, совершенно не похожая на нее. Первородный грех Лилит никого не интересовал; теперь он должен был бы увеличиться и умножиться. Лилит была необузданной и свободной, совсем не такой, как ее сестра Джейн, работавшая на кухне под началом у миссис Дерри, поварихи. Аманда могла заметить, что Джейн очень походила на Бесс, другую служанку; она наблюдала, как они вдвоем хихикали, когда их не видела миссис Дерри.

Только Лилит и ее бабка были ни на кого не похожи. Правда, был еще мальчик почти того же возраста, что и Лилит, он тоже был довольно странным, но совсем не так, как Лилит и бабка.

И вот когда Аманда стояла у окна классной комнаты, Лилит вдруг взглянула вверх и увидела ее. Лилит высунула язык, а свободной рукой оттянула щеки вниз и вывернула нижние веки; это была отвратительная гримаса.

Несколько секунд она и Аманда пристально смотрели друг на друга, Аманда – серьезно, Лилит – дерзко; затем мать потянула Лилит дальше.

Аманда слезла с дивана, и тут же в классную комнату вошла мисс Робинсон.

– Аманда, что вы делаете? Вы же должны сидеть за учебниками. А руки у вас какие грязные. О Боже, я так надеялась, что вы становитесь маленькой леди. После всего, что я сделала...

Острый приступ жалости – самая большая свойственная Аманде слабость – охватил ее. «После всего, что я сделала...» Это значит, что Аманда выглядела более взрослой, чем обычно, или что кто-то из ее родителей завуалированно упрекнул гувернантку. Бедная мисс Робинсон – живет в постоянном страхе, что ее добросовестный труд не замечают и скоро забудут. Аманда слышала о людях, которых преследует их прошлое, но насколько ужаснее бояться будущего! Она заложила руки за спину и постаралась стать похожей на маленькую леди, которую хотела сделать из нее мисс Робинсон.

– Робби, Лилит Треморни берут на кухню. Почему?

– Леди, – ответила мисс Робинсон, – не интересуются простолюдинами. И вы не должны быть такой любопытной. Вы выучили три первых неправильных глагола? Где ваша французская грамматика? Приступайте. Это отучит вас любопытствовать.

– Нет, мисс Робинсон, – серьезно заметила Аманда. – Я лишь выучу три неправильных глагола; это не отучит меня любопытствовать, потому что я уже научилась... – Она молча и покорно села к столу.

Она могла бы надуться. Фрит сердился бы или по крайней мере затеял бы спор, потому что по природе он не был злопамятным. Алиса могла бы дуться. Пасторские дети были непосредственнее, чем она. Даже Мери и Дженет Холфорд, дочери врача, будучи спокойными девочками, не держались бы так смиренно, как Аманда. Но могла ли она не быть кроткой с мисс Робинсон, если она очень хорошо понимала, почему гувернантка так ведет себя с ней.

Итак, Аманда начала учить глаголы, сожалея, что не может состроить рожу мисс Робинсон, как это сделала бы Лилит. Она хотела бы, чтобы ее не занимали мысли о положении других людей, не переживать из-за их забот, когда и своих хватает. Она вздохнула и постаралась заменить свое любопытство по поводу Лилит изучением глагольных форм, которыми воспользовались бы французы, чтобы куда-то пойти, что-нибудь отправить или приобрести.

* * *

Лилит, глядя на дом Леев, считала его тюрьмой, золотой клеткой. Она никогда не была внутри дома, но Джейн, возвращаясь в их домишко с сыром, маслом и хлебом, который ели эти мелкопоместные дворяне и который так отличался от ячменного хлеба, бывшего основной пищей бедняков, рассказывала родным о диковинках дома Леев.

Лилит и ее братья и сестры, не помнившие, как жилось до тех лет, которые позже стали называть «голодными сороковыми», постоянно думали о еде; и дом Леев всегда напоминал им волшебный домик из сказки, на который набрели в лесу Гензель и Гретель; стены его должны быть не из коврижки, а из сыра и пирожных, а лучшая комната наверняка из самого замечательного деликатеса – свиной колбасы.

В тот ненастный день дом казался мрачным, но Лилит знала, что, когда светит солнце, дом сияет; слуховые окна с ромбовидными переплетами горят тогда, как настоящие бриллианты. Даже сейчас бриллиантики посверкивали на кустах, которым старый Фейтфул Стрит, подстригая, придал формы причудливых птиц и павлинов, собак и львов. Это было старое поместье; дом построили во время правления королевы Елизаветы, хотя Лилит ничего об этом не знала, да и не стремилась узнать. Для нее это было просто поместье Леев, где жила Аманда, а на Аманду Лилит почему-то немного обижалась, и от этой обиды то злилась, то испытывала какое-то неясное предчувствие.

Обиду эту в ней поддерживала ее старая бабка Лил. Она была необычной, эта старая бабка. Несмотря на преклонный возраст, она сохранила здравый рассудок. В их домишке она главенствовала, хотя и не принесла в него ничего, или казалось, что не принесла; но Лилит догадывалась, что она каким-то образом много дала этому дому. Когда перед Рождеством семья Леев посылала в деревенские хижины корзины с лакомствами, то в домишко Треморни доставлялась самая большая корзина. Мисс Лей посылала всем бедным семьям по одеялу, но семья Треморни получала два одеяла. В теперешние трудные времена семьи Леев и пастора Дейнсборо посылали беднякам еду круглый год; иногда это был кусок солонины или большой кусок пирога, которых хватало на всю семью. Но семье Треморни всегда доставалось от Леев больше, чем другим семьям; и тогда все поглядывали на бабку Лил, которая, бывало, сидела, улыбаясь и кивая головой, как какая-то старая фея, от взмаха волшебной палочки которой и появилась та еда.

Из всех детей в семье бабка Лил больше всего любила Лилит. Лилит, говаривала она, ее точная копия в этом возрасте. Лилит приятно было это слышать, но она знала и то, что будет вести себя разумнее бабки, но что говорить об этом не следует. Она не собиралась прозябать в этом старом домишке, покуривая трубку и вспоминая о былом, пусть даже главенствуя здесь и гордясь своим прошлым.

Бабка могла бесконечно рассказывать о молодости, и Лилит слушала ее с восторгом. Она вспоминала, как мужчины графства формировали отряды против французов, как мать пугала ее чудищем Бони: «Придет Бонн и схватит тебя. Он тебя сразу проглотит». А она не боялась Бони. «Я ни Бога, ни людей не боялась, – говаривала она. – И ты, внученька, будешь такой же, ты точь-в-точь повторишь меня».

Она помнила времена, когда они голодали после введения высоких налогов на соль, из-за чего не могли засаливать рыбу впрок, а вынуждены были закапывать ее, как удобрение. Сама-то она выкручивалась; старуха, бывало, хитровато прищуривала один глаз, рассказывая о прошлом, и Лилит уже знала, что сейчас последует главное, к чему сводились все рассказы бабки Лил, – о ее ловкости, о ее способностях избегать неприятностей, одолевавших менее смекалистых.

– У меня были друзья, моя королевна, – вспоминала она, поглаживая локоны Лилит, так похожие на ее прежние кудри. – Ах, моя кралечка, твоя бабушка была умничка-а-а; и ты такой же будешь, моя Лилит.

Полное имя бабки Лил было Лилит; и она говорила, что сразу же при рождении малышки увидела ее способности и настояла, чтобы девочку назвали ее именем. Мальчишка, близнец Лилит, бабку не интересовал. Лилит была ее девочкой, ее королевной, ее красоткой.

Поэтому Лилит уже с тех пор как себя помнила, знала, что в ней есть что-то такое, чего нет у ее братьев и сестер. Это придавало ей уверенности в себе, придавало смелости. Девочке были все безразличны, кроме нее самой, ее бабки и ее брата-близнеца Уильяма.

– Твой братишка, – говаривала бабка Лил, попыхивая трубкой, так как она всегда была обеспечена табаком – ей дарил его старый контрабандист, бывший, как она утверждала, много лет назад ее любовником, – твой братишка, королевна моя, будет слабаком. Тебе нечего заботиться о таких, как он.

Но Лилит знала об Уильяме кое-что такое, чего не знал никто; и хотя он не был ни таким смекалистым, ни таким ловким, как она, она его любила; и любила его как раз за те качества, которые презирала в нем бабка.

Когда Аманда Лей, подтянутая, аккуратная и красиво одетая, проходила со своей гувернанткой мимо деревенских хижин, бабка Лил, бывало, хохотала, едва не задыхаясь. Потом она свирепела и, указывая на ухоженную маленькую девочку с гувернанткой, говорила:

– И ты должна быть такой, моя королевна. Тебе надо бы идти наряженной и с гувернанткой, как вон та.

Два дня тому назад Лилит услышала, что она будет работать в доме Леев. Об этом сказала ей мать, когда они развешивали выстиранное белье на веревке, протянутой между их хижиной и соседскими домишками.

– Ты пойдешь работать в поместье вместе с Джейн.

– Не стану я работать в поместье, – ответила Лилит, ненавидевшая, когда ей указывали, что делать, и вечно торопившаяся дерзко выразить свою непокорность, даже не обдумав предложение.

– Не будь размазней, – продолжала мать. – Это же здорово. Думаю, что тебе счастье привалило.

– Нет и нет, – возразила Лилит; ее раскосые черные глаза сверкали, рот был упрямо сжат, худое смуглое лицо с выдающимися скулами слегка порозовело.

– Ты будешь под началом у Джейн, – успокаивала ее мать. – Есть будешь вдоволь.

Лилит призадумалась, вытягивая свои длинные, тонкие руки, похожие на коричневые прутья. Вдоволь еды... Уже многие годы у них трудно с едой. Это были голодные, скудные годы, и самыми волшебными словами стали слова «вдоволь еды».

Лилит положила руки на свой втянутый живот. Утром на завтрак у них была, как обычно, «лазурная похлебка с утопленниками» – так они называли разбавленное ячменным отваром снятое молоко с размоченными в нем кусками ячменного хлеба; снятое молоко имело голубоватый цвет, а так как хлеб всегда опускался на дно миски, то эта похлебка и была известна во всех деревнях под этим названием. Накануне вечером каждому в семье досталось лишь по одной сардинке; во время этого нищенского ужина бабка Лил вспоминала о прежней праздничной еде; она рассказывала о столах, заставленных солониной, пирогами с голубями или бараниной с луком, густыми топлеными сливками и сладкими шафранными булочками, а запивалось все это стаканчиком пастернаковой наливки; теперь Лилит поняла, что она все это рассказывала специально. Ей было ясно, что это бабка Лил пожелала, чтобы она отправилась в дом Леев – в золотую клетку.

Лилит поделилась с Уильямом семейными планами, так как она всегда делилась с ним своими неприятностями. Уильям был уравновешенным, не таким энергичным, смелым и дерзким, как она, но он был весьма разумным и всегда знал, как следует поступать.

Он раньше Лилит понял, что им скоро уже не разрешат оставаться дома, потому что они после ухода Джейн на заработки стали старшими детьми. Домишко их состоял из одной комнаты, разделенной надвое не достающей до потолка перегородкой. Его стены были сложены из корнуоллского камня, серого, как частые тамошние туманы; крыша была покрыта корнуоллским сланцем цвета местных дождей; а построен он был, как говорили, их прадедом, отцом человека, женившегося на бабке Лил; и построил он его за одну летнюю ночь с помощью друзей, потому что в то время в стране существовал закон, по которому любой, кто мог построить за ночь дом, получал этот дом и землю, на которой он был построен, в собственное владение. Внутри домика находился открытый очаг, а сбоку от него глиняная печь. Дом был одноэтажным, а на его стенах укрепили доски, образующие полки; на них забирались по веревочным лестницам и звали их «люльками», так как на них спали дети. Выросшие Лилит и Уильям уже едва помещались на полках; спать на них им было неудобно, у них свисали ноги.

Позавчера они поднялись на плато Дауне и лежали там, глядя вниз на реку, петляющую меж холмов и разделяющую городишко на две части. Лежа там, они могли разглядеть свою хижину среди группы других, сгрудившихся у западной части причала, а поблизости от нее старинное здание, бывшее когда-то храмом Святого Николая, а теперь ставшее городской ратушей. Лилит перевела взгляд на восточный берег реки, где за холмами прятались городки Плейди и Миллендрет. Поместье Леев тоже скрывали холмы.

Пока брат и сестра там лежали, она поделилась с Уильямом своими страхами. Он был немногословен. Да и когда он много говорил? Уильям походил на нее лишь внешне; был он невысоким и выглядел иностранцем; многие считали, что он унаследовал внешность кого-нибудь из испанцев, разорявших побережье в прошлом столетии.

– Отправляться туда! – протестовала Лилит. – В усадьбу Леев... прислуживать там!

Какое-то время Уильям молчал и думал, а потом сказал то, что все говорили, что было главным аргументом людей, испытывающих голод:

– Там будет вдоволь еды, Лилит. Не лазурная похлебка или простокваша, не только сардинки, но и сладкие и мясные пироги и, может быть, даже изредка свиная колбаса.

В этот момент Лилит взглянула на брата и увидела в его глазах страх. Они были одного возраста; он родился всего на час раньше, чем она, и он тоже должен задуматься о будущем.

– А что будет с тобой, Уильям? – спросила она.

– Думаю, меня ждет работа в поле, – ответил он.

Они вспоминали прошлогоднюю уборку урожая, когда работали в полях от зари до зари. Вспоминались усталость, гудящие руки и ноги, острые взгляды фермера и его жены, следивших за тем, чтобы они сполна отработали несколько пенни, которые должны были получить, как и за тем, чтобы не съели больше того, что им положено. Вспомнили они, как копали картошку, чистили хлева и конюшни. Бедный Уильям! Все это снова ждет его.

– У рыбака жизнь и то лучше, – сказала Лилит, – хоть и приходится выходить в море в любую погоду.

– А если у тебя своя лодка к тому же, – согласился Уильям, – то ты сам себе хозяин.

Лилит подумала, что у Уильяма никогда не будет собственной лодки, он никогда не будет сам себе хозяин.

– А в этих, в Чизурине и Карадоне, есть оловянные рудники. Может быть, там тебе дело найдется?

Она подумала, что, возможно, лучшей жизнью для мальчика из бедной семьи является жизнь контрабандиста; если бы Лилит была мальчишкой, она бы выбрала себе именно такую жизнь. Но Уильям – не Лилит.

– Я буду приходить домой и часто видеться с тобой, – сказала она. – А ты будешь приходить к дому Леев.

– Им это не понравится.

– Я что-нибудь придумаю.

Они оба думали об Аманде Лей, Лилит – с обидой, Уильям – с восторгом. Уильям не решался сказать Лилит, как его восхищает элегантная юная леди с рыжеватыми волосами и нежным ротиком. И все же Лилит понимала, глядя на Уильяма, что, как бы она ни бушевала, ни бесилась и ни заявляла, что возненавидит дом Леев со всем его содержимым, положение Уильяма было много трагичнее.

И вот на следующий день она неохотно согласилась, чтобы ее отправили в дом Леев; а когда мать постучала в заднюю дверь, ее открыла Джейн, державшаяся важно и уверенно, так как провела в этом доме уже два года.

– Давайте входите, – сказала Джейн. – Миссис Дерри заждалась вас.

Миссис Дерри, крупная розовощекая женщина, сидела у длинного и узкого обеденного стола. Казалось, что ее поварской колпак сделан из кружев; выглядела она весьма величественно и могла нагнать страху, Лилит была в этом уверена, на любого, кроме нее самой, решившей не робеть ни перед кем. Она сделала вид, что не заметила миссис Дерри и демонстративно начала разглядывать кухню, огромную и теплую, в которой пол был покрыт красными плитками, а около огромного камина стояла глиняная печь; медная кухонная утварь ярко сияла вокруг этого очага, а на высокой каминной полке размещались оловянные тарелки и кувшины; там же тикали огромные часы. Комната показалась Лилит огромной, ибо в ней свободно могли бы поместиться две хижины. С потолочных балок свисали окорока и куски грудинки, мешочки с приправами и кухонными травами, а также лук в связках; из духовки доносился запах выпечки. Дом изобилия! У Лилит засосало под ложечкой.

Не поднимаясь из-за стола, миссис Дерри властным тоном велела двум служанкам прекратить расставлять по кухонным полкам посуду и выйти, а мать Лилит пригласила подойти к столу вместе с дочерью.

Миссис Дерри изучающе разглядывала Лилит, и взгляд ее был не особенно приветлив. Она предпочитала сама выбирать себе помощниц, а не возиться с теми, которых ей навязывали. Ей удалось кое-как наставить на ум Джейн; но ее сестрица, кажется, будет менее податливой. Давно уже никто не смотрел на нее с таким вызовом, как эта девчонка; она подумала, что в деревне полно милых девушек, которые были бы рады работать под ее началом, и кухарку охватила досада. Повеление хозяйки! Да всем известно, что повеления хозяйки шли от хозяина.

– Подойди поближе, девочка, – сказала миссис Дерри. Лилит приблизилась, и серые глаза миссис Дерри посмотрели в черные глаза Лилит.

– Надеюсь, ты будешь хорошо трудиться, – сказала миссис Дерри. – Потому что иначе я не потерплю тебя в моей кухне.

– Уж она будет угождать вам, мэм, – ответила мать Лилит за дочь.

– Да уж пусть старается! Боже, какая она тощая.

– Она поправится, – торопливо заметила мать Лилит. – И подрастет.

– Силенки-то у нее есть?

– Вынослива, как охотничий пони.

– Она аккуратная? Я не потерплю грязнулю в моей кухне.

Глаза Лилит недобро сверкнули. Если бы не аппетитный аромат из печи, она бы выскочила из кухни; но этот запах ее околдовал.

– Спать она будет в одной комнате с Джейн и Бесс. Мы обучим ее. Теперь она может присесть и немного перекусить. И вы тоже. Так хозяйка велела.

– Спасибо, мэм, – ответила миссис Треморни.

– А девочка, случайно, язык не проглотила?

Первым побуждением Лилит было высунуть язык, но ради запаха из духовки она промямлила:

– Спасибо, мэм.

– Ну-ка, Джейн, – потребовала миссис Дерри, – поставь на стол последний из пирогов.

Лилит уселась за большой стол и принялась жадно есть. Никогда еще, она была в этом уверена, не пробовала она ничего подобного. И все-таки это самое главное – иметь вдоволь еды; когда есть еда, тогда уж и о чем-то другом можно думать.

После того как они поели, миссис Треморни велено было отправляться обратно в деревню и прихватить с собой пакет с вкусной едой. «Хозяйка приказала», – проворчала миссис Дерри.

– А теперь, Джейн, – сказала миссис Дерри, – иди с сестрой наверх и покажи ей, где она будет спать. Пусть она наденет одежду, которую я для нее приготовила. После этого сразу же идите вниз. Надо затопить камин в комнате у мисс Аманды; она поможет тебе это сделать. Потом надо натаскать наверх горячей воды хозяйке для ванны.

– Да, мэм, – ответила Джейн и повела сестру с собой. Лилит смотрела вокруг широко открытыми глазами, не переставая ощущать приятную наполненность желудка. Дом изобилия оказался чудеснее, чем его описывала Джейн; он был прекраснее, чем его рисовало воображение Лилит.

Когда она ойкнула от восторга, Джейн посмотрела на нее с чувством превосходства и сказала:

– Это всего лишь черный ход. Погоди, вот увидишь парадный. Только не попадайся там никому на глаза. Им не нравится смотреть на нас. Ты должна это запомнить.

– А почему? – спросила Лилит.

– Хозяин очень строг, а хозяйка не выносит шума.

Ноги Лилит тонули в толстом ковре; она не могла себе представить, что существуют такие ковры. Коридор был оклеен изумительными обоями. Лилит с восхищением погладила их.

– Погоди, погоди, – подзадорила ее Джейн.

Стены были увешаны портретами в красивых позолоченных рамах.

– Семейные портреты. Они висят по всему дому. Вот погоди, увидишь галерею. Покажу тебе... завтра утром... пока все не поднимутся. Ты не должна появляться там днем.

Девочки поднялись на верхний этаж дома; Джейн открыла дверь, и они вошли в комнату, которая оказалась даже больше кухни, хотя ее потолок был наклонным, потому что комната находилась под самой крышей. На великолепно натертом воском дощатом полу стояли четыре кровати, очень чистые и очень узкие.

– Это кровати Бесс, Ады и моя, – сказала Джейн, поочередно тыча в кровати пальцем. – А эта будет твоей.

Кровать! Как ей будет спаться в кровати? Никогда раньше ей не доводилось спать в кровати. Ее отец и мать спали на матрасе, бабка Лил – тоже.

Она плюхнулась на кровать и вытянулась на ней.

– С грязными ногами! – воскликнула Джейн. Но Лилит лишь дерзко усмехнулась сестре. – Поднимайся! Поднимайся! Если миссис Дерри узнает...

– Ты чересчур много тревожишься из-за миссис Дерри. Она всего лишь служанка, – ответила Лилит.

Джейн была ошеломлена:

– Она – повариха.

– Она всего лишь служанка, говорят тебе, и более никто.

– Ну-ну, а ты кто такая?

Лилит молчала, не решаясь сказать, что она кое-кто поважнее, и вспоминала лукавые глаза бабки Лил.

– Давай, – торопила Джейн. – Надевай вот это. Нам надо растопить камин в комнате мисс Аманды.

Лилит поднялась. Комната мисс Аманды. Ее-то девочке хотелось увидеть больше всего. Она надела домашнее платье и башмаки, приготовленные для нее миссис Дерри. Все это было велико для Лилит, но такой прекрасной одежды у нее еще никогда не было, она почувствовала себя королевой, королевой поместья Леев.

Она подошла к окну и, поднявшись на цыпочки, еле-еле дотянулась до него. Глазам ее представился пустынный и скалистый берег; несколько секунд она разглядывала его. Это был знакомый ей берег, но она никогда прежде не видела его из верхнего окна дома Леев. Она успела заметить, как разбиваются морские волны о прибрежные скалы, которые сегодня казались черными, но в солнечные дни они бывают розовыми и красноватыми. Крутой обрыв залива, отсвечивающий сегодня зеленью, нависал над серой водой. Сам залив Рейм-Хед был едва виден, теряясь во мгле.

– Идем, говорят тебе, – сказала Джейн нетерпеливо. – Уже скоро совсем стемнеет.

Они тихонько спустились по лестнице, а вскоре она снова поднималась по ней с ведром угля.

Комната Аманды была красивой, но особенно понравился Лилит шелковый полог на четырех столбиках над кроватью.

– Он старинный, – заметила Джейн, видя, что Лилит щупает полог. – Здесь все старинное. Все сохранилось в том же виде, в каком было при жизни деда мистера Лея.

Лилит не слушала ее. Она бегала от кровати к туалетному столику, поглаживала оборки на скатерти, бесцеремонно открыла дверцу стенного шкафа и заглянула внутрь. Джейн была вне себя от возмущения:

– Ты не должна... ты не должна... Ох, если миссис Дерри...

Но Лилит смеялась и гладила шелковые и бархатные наряды, оттащить ее от шкафа удалось, лишь обратив внимание на украшения на каминной полке.

Огонь в камине уже пылал, когда вошла Аманда. Лилит, не забывшая, что скорчила девочке гримасу, приняла вызывающий вид. Ее великолепный новый наряд потерял свое великолепие; злобная зависть, зародившаяся под влиянием бабки, вернулась к ней.

Аманда не вспомнила о гримасе, которую состроила ей Лилит. Неужели она ее не заметила? Лилит не могла себе представить, чтобы кто-нибудь не отомстил за такое, если бы заметил.

– Это твоя сестра, Джейн? – спросила Аманда.

– Да, мисс.

– Значит, ты – Лилит.

Лилит кивнула. Джейн нахмурилась, глядя на сестру. Лилит не собиралась кланяться, что бы с ней ни делали.

– Надеюсь, тебе здесь понравится, – продолжала Аманда.

– Спасибо, мисс, – ответила Джейн за Лилит. – Простите сестру, мисс. Она застенчивая. Вот почему, мисс...

– Не застенчивая я, – прервала ее Лилит.

Аманда улыбнулась; на мгновение она озабоченно нахмурилась, но ласковая улыбка не покинула ее лица. Она представила себя на месте Лилит, на месте бедной маленькой служанки, впервые оказавшейся в незнакомом месте.

– Должно быть, непривычно... попадать в новый дом, – сказала она. – Впервые... я имею в виду.

Лилит возразила:

– Я не боюсь.

Джейн вцепилась в руку Лилит и потащила ее к двери. Старшая сестра собиралась прочесть нотацию по поводу того, как следует обращаться к господам. В дверях Лилит обернулась. Аманда наблюдала за ней. Лилит хотелось состроить ей гримасу, как раньше, но на этот раз она не решилась.

* * *

Лаура Лей сидела у лампы за пяльцами. Ее игла мелькала над вышивкой; казалось, что она полностью занята своей работой, но на самом деле ее занимал только муж. Если он был в комнате, она только о нем и думала. Сейчас мистер Лей удобно устроился в кресле, и губы его слегка шевелились, так как он читал про себя Библию. Он был очень хорошим человеком, Лаура знала это, и ей очень повезло, что она вышла за него замуж. Она сожалела, что, будучи слишком слаба здоровьем, не смогла родить ему много детей, которых ему хотелось бы иметь. У нее случилось четыре выкидыша и родила она лишь одного ребенка, да и то дочь.

Тем не менее, ей следовало бы гордиться своим хрупким здоровьем. Все же это довольно благородно быть слабой; она следовала моде своего времени: за столом ела очень мало, часто просила принести ей поесть в ее комнату самую малость на подносе, считая, что прием пищи отвратительная привычка и что есть надо лишь при необходимости, и то в уединении.

Ее дочь была трудным ребенком и слишком прямодушной для аристократки. Лаура раздумывала, так ли уж подходит для нее общество детей Холфордов и Дейнсборо. Две дочери доктора и Алиса Дейнсборо были милыми, спокойными девочками, но Фрит Дейнсборо суматошный, взбалмошный мальчик – гоняет верхом на лошади по всей округе... Никому бы в голову не пришло, что он сын священнослужителя; хотя надо признать, что его преподобие Чарлз Дейнсборо не типичный священнослужитель. Он тоже любит верховую езду, хорошее вино и, несомненно, любит хорошо поесть. Его считают обаятельным мужчиной, и все полагают, что Фрит в этом отношении пошел в отца.

Среди женской прислуги царило возбуждение, когда Фрит с сестрой приезжали к Аманде на чай, подававшийся в классной комнате. Повариха обычно пекла по такому случаю кекс с кокосовым орехом, потому что мастер Фрит любил кокосовый кекс; даже мисс Робинсон начинала подхихикивать и говорила, что хоть он и сумасбродный мальчишка, но почему-то на него невозможно долго сердиться. Если бы он не был отпрыском рода Дейнсборо – Чарлз Дейнсборо был младшим сыном лорда и, конечно, церковное жалованье было не единственным его доходом, – Лаура усомнилась бы в том, что Аманде подобает дружить с Фритом. В то же время ее занимало, не переняла ли она от него свою нелепую прямоту, или эту никчемную привычку уделять внимание бездомным псам и босоногим детям. Конечно, ее дед заботился о бедных, главным образом о бедных женщинах – это следует с сожалением признать, – возможно, отсюда и начались эти его пристрастия.

Аманда была источником беспокойства не только для своей матери, но и для того прекрасного человека, который теперь сидел и читал свою Библию, потому что они боялись, оба боялись, что Аманда пойдет в деда. Волосы у нее были такого же цвета, а считается, что цвет волос часто говорит о характере. Например, рыжеволосые имеют репутацию вспыльчивых людей.

Миссис Лей и ее муж никогда не обсуждали отца мистера Лея. Это была одна из тем, которую считалось неприличным обсуждать из-за того, что отец мистера Лея вел безнравственную жизнь и не только пьянствовал, но и изменял жене.

Она знала, что ее муж каждый вечер благодарил Бога за то, что призвал его отца к себе; а так как мистер Лей был человеком милосердным, то к своим благодарственным молитвам он добавлял просьбу о спасении души своего отца.

У Лауры всегда пробегал мороз по коже, когда она проходила в галерее мимо его портрета: глаза совсем как у Аманды и волосы над высоким лбом росли точно так же. Правда, у Аманды рот казался нежным, тогда как рот ее деда был просто чувственным; но Аманда еще дитя, а в лице ее уже можно заметить определенное своеволие, характерное для деда, явно выражающее, что ему безразлично, что о нем думали в округе, он себе в удовольствиях не отказывал; и точно такое же выражение появлялось на лице Аманды, когда она была, как говорила ее мать, «настроена спорить», если она упорно хотела что-то разузнать, а получала не удовлетворяющие ее ответы, которые приняли бы все должным образом воспитанные дети или должны были бы принять.

Не далее как сегодня днем Лаура вздыхала над неряшливой вышивкой Аманды, на которой осталось красное пятнышко там, где ребенок уколол пальчик. Аманда никогда не станет хорошей рукодельницей. «Это образец узора вышивки моей матери, – сказала Лаура. – Она закончила его, когда ей было шесть лет – ровно в два раза меньше, чем тебе сейчас. Тебе не стыдно?»

Аманда критически посмотрела на аккуратные крестики на вышивке, гласившей, что Господь является Пастырем Матильды Бартлетт и что она закончила узор в шестой день января 1806 года новой эры.

– Возможно, – ответила Аманда, – в будущем моя вышивка будет иметь большую ценность, потому что на ней осталась моя кровь.

– Это совершенно омерзительно, – воскликнула Лаура, содрогаясь. – Если бы твой отец услышал то, что ты сказала, он бы тебя высек.

Казалось, Аманда раскаивается; она не хотела вызвать раздражение, слова вырвались непроизвольно.

Вышивка Аманды находилась теперь в рабочей корзинке Лауры, и она раздумывала, не должна ли она показать ее мистеру Лею. Он очень строг и, возможно, велит оставаться Аманде в своей комнате, пока узор не будет закончен. Он всегда думает о благе Аманды. И все же она колебалась, стоит ли обращать его внимание на ошибки Аманды; она боялась, что, сделай она так, это напомнит ему о том, что их единственным ребенком является девочка, к тому же не очень удачная. Каждый вечер он молился о ниспослании им ребенка. К сожалению, в этом случае, как и во многих других, требовались не только молитвы. Лаура вздохнула, стараясь не привлечь его внимания. Она так и не решила, что делать с Амандой. Ее жизнь состояла из таких трудных проблем, они мучили ее непрестанно; из-за них лоб ее избороздили морщины.

Мистер Лей прервал ход ее мыслей:

– Пожалуйста, позвоните служанкам, любовь моя. Надо добавить угля.

Она послушно встала и подошла к вышитому шнуру от звонка.

– Простите... я не заметила.

Он ничего не ответил и продолжал читать, шевеля губами. В дверь постучали, и вошла Джейн.

– Джейн, пожалуйста, добавьте угля.

– Да, мэм.

Уголь принесла сестра Джейн, Лилит, новая девушка, и Лаура тотчас ощутила беспокойство. Когда Джейн впервые пришла в дом, она ощутила то же самое; она наблюдала за мужем и гадала, о чем он думает каждый раз при появлении новой служанки. Он ничего не сказал, но Джейн пришла в дом по его распоряжению; а теперь он потребовал присутствия Лилит.

– Нам нужна новая служанка, миссис Лей, – сказал он. – Вам следует нанять одну из девушек Треморни.

Присутствие этих созданий в доме раздражало; но мистер Лей был добрым человеком и никогда не уклонялся от выполнения своих обязанностей.

И теперь, когда появилась Лилит, Лаура боялась, что она никогда не станет прилежна, как другие служанки.

– Положи уголь в камин, – приказала Лаура слабым голосом. Лилит явно неловкая. Ее еще учить и учить. Когда она ссыпала уголь в очаг, несколько кусков со стуком упали перед камином.

После ее ухода Лаура раздраженно заметила:

– Она новенькая. Еще не научилась. Мне бы хотелось, чтобы не было необходимости ее нанимать; в деревне так много приятных девушек.

Мистер Лей изобразил удивление.

– Я полагал, что вам известно мое мнение на этот счет.

– О... о, я не сомневаюсь, что вы правы... но...

– Я знаю, что я прав. Нам следует учиться нести свое бремя.

– Но... после всех этих лет. – Она испугалась собственной опрометчивости и пыталась как-то скрыть это. Она посмела критиковать его действия. Что это на нее нашло.

– Моя дорогая, – ответил он сурово, – поверьте, я знаю свой долг.

* * *

Семья собралась в столовой на молебен. Во главе стола на коленях стоял хозяин дома; рядом с ним в той же позе его жена, а по другую сторону от него – Аманда. Возле Аманды преклонила колени мисс Робинсон; ближе к другому концу стола, на почтительном расстоянии от хозяина, молился Стрит, совмещавший обязанности кучера и дворецкого, миссис Дерри, грум и конюх, два садовника и три служанки вместе с Лилит.

Мистер Лей молился, прижав к груди сомкнутые ладони и прикрыв глаза; но никогда не стоило полагать, что глаза его будут закрыты до окончания молебна; им было свойственно неожиданно открываться и замечать любой мелкий проступок среди его маленького прихода.

У Аманды болели колени; ей было трудно стоять не шевелясь, но, находясь совсем близко от отца, она не смела изменять положение, так как знала, что за самое незначительное отступление от правил ее накажут более сурово, чем любого из слуг за такую же оплошность. «Не забывай, – постоянно напоминали ей, – ты должна показывать пример».

Отец поднялся с колен, и началась десятиминутная проповедь, которую он произносил каждое утро. Он говорил о низости и греховности человеческой природы, имея в виду, конечно, тех, к кому он обращался; он делал бесконечные намеки на всевидящего ангела, всегда представлявшегося Аманде похожим на всезнающую и злобную мисс Робинсон. После этого Аманда отвлеклась от сути того, что он говорил, пока вдруг не вспомнила с ужасом, что во время ланча ее вполне могут спросить, что она думает о проповеди. За обеденным столом отец если и обращался к ней, то обычно вел разговор об уроках и молитвах; в нем была масса ловушек, и Аманда не знала, чего боялась больше – его разговоров или периодов меланхолического молчания. Ей стоило бы узнать у мисс Робинсон, что было главной темой его речи сегодня утром.

После проповеди произносилась еще одна молитва. Аманда, закрывшая лицо руками, наблюдала за всеми сквозь щелки между пальцами и заметила, что Лилит делает то же самое; глаза их встретились, и ни одна из них не смогла отвести взгляд.

Наконец молитва кончилась.

– Все свободны, – сказал отец; слуги пошли выполнять свои обязанности, мистер Лей занялся делами имения, миссис Лей отправилась дать распоряжения поварихе, проверить запасы кладовой и продолжить вышивание, а Аманда с мисс Робинсон приступили к урокам.

Аманда разложила книги по истории и спросила:

– Мисс Робинсон, что вы думаете о сегодняшней папиной проповеди?

– Очень хорошая проповедь и очень нужная.

– Вы думаете, первая часть была очень хорошей?

Мисс Робинсон негодующе, но не без нежности посмотрела на ученицу. Аманда не слушала проповедь. Мисс Робинсон вполне могла это понять, ведь она тоже заставляла себя слушать. Гувернантка начала объяснять основные мысли проповеди медленно и ясно, так, чтобы ребенок мог их запомнить. Мисс Робинсон любила свою подопечную, но сдерживала свои чувства, чтобы угодить хозяину и хозяйке дома, нанявшим ее, ибо лишь они решали, быть ли ей и дальше гувернанткой у них в доме.

Теперь ее волновало то, чтобы Аманда смогла правильно ответить во время ланча, если ее спросят о сегодняшней проповеди, так как невнимание ученицы неизбежно будет считаться недочетом учительницы.

Аманда изучала историю и немного всплакнула, читая о принцах в Тауэре, которые были примерно в ее возрасте, когда их убили. Сегодня утром их трагедия каким-то образом заставила Аманду думать о бедной мисс Робинсон, что, конечно, доказывало ее странности и то, что все были правы, когда говорили, что девушка до смешного сентиментальна. И все же мисс Робинсон ей было жаль больше, чем принцев. Несомненно, лучше быть принцем, задушенным в Тауэре, чем, как сказал Антонио:

...Несчастным пережить свое богатство

И с тусклым взором и с челом в морщинах

Влачить век нищеты...

Эти строки всегда заставляли ее плакать, потому что они, казалось, полностью подходят мисс Робинсон. Ничего удивительного, что изучение истории не давалось Аманде – события постоянно мешались у нее с современной жизнью.

– Вы снова плакали? – с тревогой спросила мисс Робинсон.

Никто и никогда не спрашивал Аманду о причине слез; казалось, они знали заранее, что не смогут понять эти причины. Мисс Робинсон не хотела, чтобы она шла вниз к ланчу с припухшими от слез глазами. Могло показаться, что уроки слишком трудны для нее, а мисс Робинсон боялась, что переутомление ученицы на уроках может вызвать мысль о некомпетентности гувернантки.

К счастью, в этот момент пришла Джейн, чтобы сказать, что верхом на лошадях приехали мастер Фрит и мисс Алиса Дейнсборо и спрашивают, не может ли мисс Аманда поехать с ними на утреннюю прогулку.

– Да, пожалуй, – сказала мисс Робинсон. – Вы хорошо поработали сегодня утром. И ветер высушит ваши слезы. Но, Аманда, пожалуйста, старайтесь не поддаваться так легко своим чувствам. Леди это не подобает.

– Я стараюсь... очень, мисс Робинсон.

Аманда спустилась вниз к конюшням и попросила молодого конюха оседлать для нее Гоббо. Лошади Дейнсборо нетерпеливо били копытами у замощенной коновязи, а Фрит и Алиса бегали в саду.

– Привет! – закричал Фрит. – Вот и Аманда.

Аманда пошла им навстречу. Фрит был высокий и очень красивый юноша. Ему было уже почти семнадцать лет – почти мужчина; Алиса считала, что он замечательный, ибо сама она была невысокой кроткой девочкой возраста Аманды.

– Здравствуй, Ниобея[2]! – продолжал Фрит. Он был, по сути, очень добрым, но беззаботным – сперва говорил то, что приходило ему в голову, а потом думал.

– Ниобея? – спросила Алиса, которая, как говаривал Фрит, была безнадежно тупа во всем, кроме женских дел – рукоделия и порядка в кладовках. – Ты имеешь в виду Аманду?

Аманда потрогала свои щеки.

– Все еще заметно?

– Не имеет значения, – ответил Фрит. – Уже не очень заметно. И на Ниобею ты не похожа. Ты вовсе не гордячка, и я не думаю, что ты когда-нибудь над кем-либо насмехалась. Ты попросила приготовить себе Гоббо?

– Да.

– Ну, тогда идем.

– Фрит сказал, что мы должны приехать и спасти тебя от этого старого дракона, Робинсон, – заметила Алиса.

– Никакой она не дракон. Она на самом деле очень милая.

– О, Аманда, – вмешался Фрит, – ты бы и для дьявола нашла извинения.

Они выехали со двора и направились вниз с холма по дороге к морю. Утро было теплое, дул слабый юго-западный ветер; Аманда с удовольствием вдыхала смешанные запахи моря – пахли морские водоросли, соленая морская вода, промасленные снасти морских судов и еще что-то волнующее, чей запах, как говорили некоторые, морские ветры приносили из Испании.

Фрит ехал впереди, выбирая дорогу; он направлял лошадь по самым опасным тропам на отвесных скалах и изредка оглядывался, чтобы удостовериться, что с девочками все в порядке. Он привел их к отлогому морскому берегу.

– Наперегонки! – закричал Фрит, и они галопом поскакали по берегу, покрытому в то утро песком, хотя еще накануне здесь виднелись скалы. – Должно быть, ночью был сильный ветер, – заметил Фрит, – столько песку нанесло.

Он выиграл гонки; Аманда была уверена, что он всегда, когда захочет, будет победителем.

– Ваша беда, девочки, в том, – сказал Фрит, – что вы не даете лошадям волю. Вы боитесь. Вам не следует бояться.

Когда Фрит устал от гонок, они оставили пологий берег, и он снова ехал впереди них по тропе в скалах.

– Один неверный шаг, – воскликнул он ликующе, – и вы покатитесь... кубарем вместе с лошадьми, и это будет конец для мисс Аманды Лей или мисс Алисы Дейнсборо.

Не такой уж он бессердечный, думала Аманда, на самом деле он добрый. Просто он хочет постоянно привлекать внимание своей собственной храбростью, своей значительностью.

– Нам не надо этого говорить, – громко ответила она. – Мы знаем.

– Что вы знаете? – отозвался Фрит.

Этого она сказать не могла, все это было слишком сложно; кроме того, теперь он вел их «дорогой контрабандистов», тропой в скалах, которая за деревьями не была видна снизу. Они продирались сквозь заросли, и ветки могли бы исхлестать путников, если бы они осторожно не придерживали их; одна ветка, неожиданно вырвавшись, едва не стянула Алису с лошади.

Аманда сказала:

– У нас новая служанка. Она из домишек с западного берега гавани.

– Неужели опять из семьи Треморни? – спросила Алиса.

– Да... Лилит.

– У них там есть смугляночка, – заметил Фрит.

– Это она и есть.

– Они такие чумазые... все они, – неприязненно сказала Алиса.

– Она довольно странная, – начала Аманда.

– Странная? Почему ты так решила? – заинтересовался Фрит.

Но это снова было одно из тех смешанных чувств Аманды, которое она не могла выразить.

– О... я не знаю... просто странная, и все.

Они подъехали к домикам деревни Келлоу, и несколько ребятишек выбежали взглянуть на них и поклониться, прикоснувшись к волосам; они видели, как это делали их родители, приветствуя знатных людей.

Фрит бросил им несколько монет. Такой вот он был. Ему нравилось, что им восхищаются, но он хотел в то же время, чтобы его любили. И гордости он не был лишен, поэтому притворялся безразличным, когда дети визжали от удовольствия, и не оглядывался на них.

– Фрит, – спросила Аманда, – который час? Мне нельзя опаздывать к ланчу.

Фрит вынул часы и взглянул на них.

– Времени осталось мало, – ответил он, и они пустились галопом до усадьбы Леев.

Как бы высокомерно он ни держался, полностью подчинив себе всех в доме отца, в чем Аманда была уверена – ибо все знали, каким покладистым человеком был его преподобие достопочтенный Чарлз Дейнсборо, любивший непринужденность, комфорт и покой в своем доме, – Фрит тем не менее мог представить себе трудность положения Аманды и всей душой сочувствовать ей.

И все же, когда они прискакали к поместью Леев, она увидела, что у нее осталось всего десять минут на то, чтобы подняться к себе в комнату и переодеться к ланчу. Она въехала со стороны лужайки для выгула лошадей и, пока Гоббо шел по высокой траве, заметила, что за зеленой изгородью кто-то прячется.

Она подъехала, испугавшись и понимая, что это кто-то из деревенских, но кто бы это ни был, он нарушил право владения, а на нарушивших это правило, если их обнаруживали, ее отец налагал большой штраф. Кроме того, слуги так боялись отца, что, как все живущие в страхе, они, казалось, постоянно искали какого-нибудь козла отпущения, на которого они могли бы указать отцу, чтобы отвлечь его внимание от их собственных недостатков.

– Кто вы? – окликнула она. Но она сразу узнала его еще до того, как он ответил, – это был брат Лилит. – Вы... вы нарушили право владения, – продолжала она, подъезжая.

– Да, мисс... я хотел...

Она наклонилась вперед и улыбнулась ему одной из своих нежных улыбок, вызывавших к ней симпатии множества людей.

– Я пришел повидать Лилит, – сказал он.

– Лилит – твоя сестра, я знаю. Она вчера пришла к нам.

– Да, мисс.

– Вам следует быть осторожнее. Если вас обнаружат здесь... вас предадут слуги.

– Я знаю, мисс. Понимаете... мы – близнецы... Мы всегда были вместе... до сих пор.

– Близнецы! – воскликнула Аманда. – И ты пришел посмотреть, все ли у нее здесь в порядке?

Он кивнул.

– Вы могли бы подумать, что она такая, что не уживется, мисс. Но она уживется...

– О да. Она уживется.

Он улыбнулся, и Аманда поняла, что мальчик очень волнуется за сестру. Он боится, что она будет вести себя так необузданно и ее выставят вон.

– Она знает, что ты придешь повидать ее?

– Нет, мисс. Я надеялся, что она выйдет. Я надеялся, что представится случай увидеть ее...

– Я... я ей скажу. Но тебе не следует оставаться здесь. Тебя могут поймать. Спрячься за кустами. Я скажу сестре, что ты здесь. – Она заметила обожание в его взгляде, и ей это было приятно. Возможно, она немного походила на Фрита, старавшегося, чтобы деревенские дети восхищались им и любили его.

Она въехала в конюшню и передала Гоббо молодому конюху. Войдя в дом, она увидела, что у нее осталось всего пять минут на то, чтобы переодеться к ланчу.

Она бегом поднялась к себе в комнату и переодела платье. Мальчик должен будет подождать. Но как он может ждать, пока они позавтракают? Его могут схватить, если кто-нибудь из слуг окажется на лужайке для выгула лошадей. Она схватила шнурок от звонка и трижды резко дернула его. На звонок пришла Бесс.

– Мне срочно нужна Лилит. Скажите ей, чтобы она поторопилась. Это очень срочно.

Но Лилит задерживалась, часы тикали и тикали. Хоть бы в столовой произошла задержка с началом ланча. Наконец Лилит пришла, она вошла медленно и с вызывающим видом.

– Твой брат-близнец пришел повидать тебя, – сказала Аманда. – Он прячется на лужайке для выгула лошадей. Будь осторожна. Держись поближе к зеленой изгороди, и тебя не заметят. В это время дня там довольно спокойно.

Лилит, широко раскрыв глаза, с удивлением смотрела на нее.

– Иди скорее, – продолжала Аманда. – И будь осторожна. Аманда заторопилась мимо Лилит и вниз по лестнице в столовую.

Она открыла дверь; голос отца звучал громко, как всегда, когда он заканчивал благодарственную молитву. Они знали, что она вошла, но сделали вид, что не заметили ее появления, тем более что глаза их были закрыты и предполагалось, что они дружно благодарят Бога за предстоящее ниспослание им пищи.

Стрит стояла на коленях у буфета, тоже с закрытыми глазами. Бесс приоткрыла глаза и с сочувствием посмотрела на Аманду.

Закончив молиться, мистер Лей открыл глаза и холодно посмотрел на дочь.

– Папа, – начала Аманда, – мне очень жаль...

– Мне более чем жаль, – прервал он ее, – я глубоко скорблю. Чем можно объяснить такое поведение?

– Я... боюсь, что я задержалась вне дома.

– Ты задержалась! Ты ездила верхом, я полагаю, и так эгоистично была занята собственным удовольствием, что даже не подумала, как мы с твоей матерью страдаем. Ты заставляешь нас бояться, что мы не удостоились твоего уважения. Это, возможно, не важно в сравнении с твоим прегрешением перед Богом. Я обращался к Нему. А ты приходишь поздно и врываешься к нам. Ты приходишь поздно. Ты решила обойтись без благодарности нашему Господу за то, что стоит на моем столе.

– Папа... – безнадежно начала она. Но он отмахнулся от нее.

– Ты пришла разгоряченная, непричесанная. Не считай, что если я не придаю значения твоим оскорблениям в адрес нашей семьи, то я не придам значения такому поступку в отношении Бога. Немедленно отправляйся к себе в комнату. Ты не будешь принимать участие в трапезе, к которой не считаешь нужным являться вовремя. Ты будешь оставаться в своей комнате до тех пор, пока тебе не будет позволено выйти из нее.

Под укоряющим взглядом матери, испуганным взглядом мисс Робинсон и сочувствующими взглядами Стрита и Бесс Аманда вышла из столовой.

* * *

Мисс Робинсон поднялась к Аманде тотчас после ланча.

– Ваш отец очень сердит, – сказала она. – А ваша мать очень опечалена. Завтрак прошел в полном молчании. Я не нахожу слов. После всего, что я сделала...

Аманда обняла гувернантку:

– Мне очень жаль, Робби. Это не ваша вина. Я им скажу, что вашей вины в этом нет.

– Ваш отец велел вам немедленно прийти к нему в кабинет. Следует поторопиться. Но прежде всего причешитесь. Голова похожа на воронье гнездо. А руки чистые? Ну, торопитесь же, дитя. Крайне неразумно заставлять его ждать.

Аманда молча пригладила волосы; руки мыть не стала. Проходя по галерее, она взглянула на портрет деда, который, как ей часто думалось, слегка поддразнивал ее, подбивал ее быть смелее и не обращать внимания на то, что они считают ее такой скверной. Она спустилась по лестнице в холл и постучала в дверь кабинета отца.

Она не любила эту комнату. В ней было темнее, чем где бы то ни было в доме; ее окна были почти полностью закрыты плотными шторами неопределенного серо-коричневого цвета. В комнате преобладали блеклые тона; ничто в ней не напоминало о прежних владельцах; это был рабочий кабинет ее отца, обставленный по его вкусу.

Аманду попросили войти.

Он не сразу поднял голову, но, когда наконец посмотрел на нее, его взгляд был почти сочувствующим, а вернее, презрительно-сочувствующим.

– Вот как... ты пришла. Неужели ты – моя дочь? Возможно ли это? – Посыпались вопросы, на которые он не ждал ответа, поэтому она скромно стояла в длинном синем шерстяном платье, сжав за спиной руки и опустив глаза. – Почему ты опоздала ко второму завтраку? – спросил он.

– Я очень виновата, папа. Я забыла о времени.

– Ты забыла о времени! «Всему свое время». Иногда я не могу понять, что из тебя получится. Тебя не заботит, как ты огорчаешь меня и свою мать. Ты дурно себя ведешь, и иногда мне думается, что ты находишь наслаждение в своих дурных поступках. День за днем я наблюдаю, как ты почти радостно готовишь себе дорогу в ад. Я спрашиваю себя, что это за чудовище, которому я помог появиться на свет. Ты не чувствуешь никакой ответственности? Если ты огорчаешь меня, своего земного отца, то как должен быть огорчен твой Небесный Отец? Молчишь. Итак, ты сердишься?

– Нет, папа. Мне очень жаль, что я огорчила вас и Господа. Я не хотела делать этого.

– Сомневаюсь, что ты сожалеешь. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь даже подумала о своей порочности.

Отец встал и, оперев руки о стол, наклонился в ее сторону. Он начал говорить о дороге в ад, о том, как люди сперва неосознанно скатываются по этой дороге, как дьявол подстерегает их на каждом шагу, всегда готовый завладеть их душами.

– Преклони колени вместе со мной, – закончил он наконец. – Мы будем просить Бога помочь тебе. Мы приложим все старания; мы бросим дьяволу вызов.

Она опустилась на колени. Даже ковры в его комнате были грубые; ему нравилось жить подобно монаху в келье. Он был так безупречен, что все другие казались ему порочными. Его голос звучал непрерывно, и когда он наконец дал ей знак подняться, она не помнила ничего из того, что он говорил, кроме того, что все это было о ее порочности.

Наконец он вынес приговор:

– Ты отправишься к себе в комнату и будешь сидеть и сегодня, и весь завтрашний день на хлебе и воде. Уроки учить будешь в своей комнате, выучишь наизусть двадцать пятый псалом и завтра вечером расскажешь его мне. Будешь сидеть на хлебе и воде до тех пор, пока не сможешь рассказать его без запинки. А теперь иди. И старайся исправиться. Не только ради меня, не только из любви к Богу, но и ради своей бессмертной души.

После ухода дочери мистер Лей сел к столу и закрыл лицо руками. Образ дочери, недавно стоявшей перед ним, был как живой перед его мысленным взором; ее рыжие волосы напоминали ему волосы его отца; взгляд ее глаз, как ни старалась она выглядеть смиренной, был если и не дерзок, то полон тайн. Он вспомнил поведение отца после одного из многих случаев его озорства, когда вся округа обсуждала ту, последнюю, скандальную его выходку. Он вспоминал, каким очаровательным старался быть отец, каким нежным и кающимся, какие комплименты расточал он жене, называя ее самым очаровательным существом в Корнуолле.

Ему казалось, что в лице Аманды он видел то же выражение. Порочность проявилась через поколение в этой девочке.

Он мог закрыть глаза и тотчас представить лицо отца, не красивое, а такое, каким оно было в последнее время, – покрасневшее от вина и расплывшееся от распутства; врачи пускали ему кровь, а он бушевал, так как они запретили ему пить виски; он вспомнил, как больной отец поднялся и искал бутылку с виски, спрятанную от него по приказу врачей. Он свалился с лестницы и лежал в холле со сломанной шеей, раздавленный всеми своими грехами.

Мистер Лей снова опустился на колени и молился за душу отца, которая, как он был убежден, обречена на вечную муку; молился и за то, чтобы ему было дано избавить дочь от ее сатанинской скрытности.

Он говорил об Аманде с Чарлзом Дейнсборо, но Дейнсборо, как он понял, слишком любил покой и комфорт, что не подобает настоящему служителю Господа. Мистер Лей с недоверием относился к его громкому, здоровому смеху и к его терпимости по отношению к собственным детям. «Аманда? – ответил Дейнсборо. – Славная малышка. Мои двое очень любят Аманду». Как будто благодаря тому, что девочка пришлась по душе двум его детям, она являет собой образец всех добродетелей. Дейнсборо слишком легкомысленный человек; он просто дурак. От него нечего ждать помощи.

В дверь робко постучала миссис Лей; он ответил, чтобы она вошла, но с колен не поднялся. Он сделал ей знак присоединиться к нему и снова громко молился за спасение их порочной дочери.

– Аминь, – наконец сказал он.

– Аминь, – эхом отозвалась Лаура.

– Наша дочь – трудная задача для нас, – сказал он, поднимаясь.

Лаура была ему благодарна за то, что он назвал Аманду их дочерью. Бывали моменты, когда он говорил «ваша дочь». Она посчитала это добрым знаком.

– Я боюсь за ее будущее, – продолжал он.

– Это так легко... когда человек молод и беззаботен... забыть о времени. Боюсь, что со мной это тоже случается.

– Ее учили почитать своих отца и мать, а она так глубоко нас оскорбила. Не могу сказать, что это впервые. Она нарушила одну из Божьих заповедей. «Почитай отца твоего и мать твою...» Не старайтесь оправдать свою дочь, миссис Лей. Если ей позволить нарушить одну заповедь, она может нарушить и другие. Ее порочность может усугубиться тем, что она единственный ребенок.

Лаура опустила глаза. Вот она, вторая тень, еще одна проблема, не дававшая ей покоя. Два выкидыша, а потом Аманда. Потом еще два выкидыша, а сына нет до сих пор. Она до ужаса боялась беременности. Ритуал, предшествующий тяжелым месяцам беременности, ее тоже отталкивал. Каждый вечер, когда они вместе сидели в гостиной, она страшилась услышать те слова: «Я приду к вам сегодня вечером, миссис Лей».

Вчера, глядя из своего окна, она увидела, как Джейн Треморни разговаривала с сыном фермера Полгарда, приехавшего на двуколке с пони и привезшего яйца и молоко; она наблюдала за неловким и застенчивым фермерским сыном, с которым заигрывала Джейн с грубоватыми шутками, к которым часто прибегают женщины низших классов в отношениях с молодыми мужчинами. Как они могут? Если бы они только знали! А им, похоже, это нравится; но они, конечно, не так утонченны, как благородные дамы.

– Я уверена, – торопливо сказала она, – что вы в этом случае поступили как должно. Я убеждена, что мы увидим ее, твердо стоящей на верном пути.

Он наклонил голову, а она продолжала стоять перед ним, горя желанием поскорее уйти и не смея сделать это, страшась услышать далее, что вечером он пожалует к ней.

Наступили сумерки, и Аманда была в комнате одна. «К Тебе, Господи, возношу душу мою; Боже мой, на Тебя уповаю, да не постыжусь, да не восторжествуют надо мною враги мои».

Ее врагами, она понимала, были дьявол и его подручные, порочные люди, старавшиеся для него на земле.

Ей послышался какой-то звук. Она посмотрела на дверь и увидела, что створка медленно открывается.

– Кто там? – торопливо спросила она.

Дверь открылась, и появилась Лилит. Она нерешительно улыбнулась и двинулась к Аманде, держа правую руку за спиной.

– Одна? – прошептала Лилит.

– Да.

Лилит вынула из-за спины что-то, завернутое в столовую салфетку. Она положила сверток на стол и развернула салфетку, в которой лежал кусок пирога с мясом, картошкой и луком. Лилит отступила назад и с удовольствием смотрела на дело своих рук.

– Это тебе, – прошептала она.

– Ты это на кухне украла?

Лилит кивнула, снова улыбнувшись.

– О... но ты не должна красть.

– Да это не кража, – нетерпеливо сказала Лилит. – Это же тебе, какая же это кража. Я подумала, что ты голодная.

– Это так, но...

– Тогда не будь размазней, – презрительно заключила Лилит.

Аманда взяла пирог, и ее угрызения совести пропали, так как она была очень голодна. Она стала с аппетитом есть.

– Не беспокойся, – сказала Лилит. – Сколько бы они тебя здесь ни держали, я тебе буду приносить поесть, моя бедняжка.

– Ты... разговаривала со своим братом?

– Ну да. Я услышала про тебя на кухне. Они говорят, что леди так не поступают. А я про себя: «Бог ты мой, да ведь она это сделала ради меня и Уильяма».

Лилит была довольна. Она обнаружила, что девочка, которой она завидовала всю свою жизнь, была ничуть не счастливее ее самой; с ней так мало считались, что даже могли унизить в присутствии слуг, отослать в ее комнату, посадить на хлеб и воду. Только подумать, что они там едят жареного утенка и сыр, пироги и густые топленые сливки, а она в этой комнате на хлебе с водой! Лилит никогда бы такого не потерпела. Стало быть, не так уж это сладко быть дочерью дворянина. Она и сама не заметила, как у нее пропали все недобрые чувства к Аманде.

– Если бы кто-нибудь увидел, как ты это крадешь, – сказала Аманда, – тебя могли бы отправить к мировому судье.

Лилит беззаботно кивнула.

– Мой отец очень хороший человек, – продолжала Аманда. – Он такой добродетельный, что ему почти все кажутся порочными.

Лилит снова кивнула. Она повалилась на кровать Аманды и принялась разглядывать свои новые башмаки, которые ей нашла миссис Дерри.

– Пожалуйста, встань с моей постели, – сказала Аманда как можно строже.

Но Лилит только рассмеялась, и не думая подниматься. Тогда Аманда тоже нерешительно улыбнулась. Она поняла, что Лилит стала ее союзницей; она предлагала ей свою дружбу. Единственным условием при этом было то, что, когда они наедине, с ней следует обращаться как с ровней.

2

Прошел год с тех пор, как Лилит впервые попала в дом Леев. Она была не очень хорошей служанкой, всегда умудрявшейся куда-то исчезать, когда более всего нужна, и небрежно выполнявшей свои обязанности, что разрывало сердце миссис Дерри, как она выражалась. Миссис Дерри не один раз жаловалась на нее. «Мы должны смиренно нести свой крест», – ответила ей хозяйка; она, конечно, повторила слова хозяина. Это означало, что они должны терпеть эту маленькую негодницу. Одно миссис Дерри решила твердо – розог для негодницы она жалеть не будет; а розгой бывала ее сильная правая рука, от которой Лилит частенько летела через всю кухню.

«Она совершенно бессердечная, это дьявольское отродье», – говаривала миссис Дерри. А Лилит было безразлично. Она поднималась как ни в чем не бывало с побледневшим лицом, но с обычным своим вызывающим видом. Миссис Дерри знала, что у нее за спиной Лилит гримасничает, а никто не умел строить такие ужасные рожи, как Лилит Треморни.

Миссис Дерри пыхтела в своей кухне в бессильном гневе. Она считала, что у нее слабое сердце и что она вот-вот отдаст Богу душу. Она любила повторять: «Когда меня не станет, вы еще пожалеете». Ей всегда удавалось пугать так других, вызывая этими словами в воображении преследующий их огромный призрак поварихи, умершей из-за зловредности ее кухонных помощниц. Но на Лилит такие словеса не действовали.

Лилит была вполне довольна своей жизнью в золотой клетке; о хлебе насущном она думала мало, потому что пища, как деньги и удобства, теперь она это поняла, приобретают значение, когда их нет. Она была счастлива, потому что предпочитала свою жизнь жизни Аманды. Ведь золотоволосая дочь дворянина была в гораздо большей степени узницей, чем это может быть когда-нибудь с Лилит. Бедная маленькая узница! Ее отец, мать и гувернантка были ее тюремщиками; ей постоянно следовало помнить о том, что она – леди; она должна учиться по книгам; девочку часто отправляли в ее комнату на хлеб и воду, и ей приходилось полагаться на добрые услуги своей приятельницы и благодетельницы, девушки из кухни.

Благодаря Лилит жизнь Аманды стала разнообразнее. Лилит ее очаровала; она была вынуждена признать, что, кроме латинского, греческого и сложных процентов, существуют и другие знания; и Лилит обладала такими познаниями в лукавстве и ловкости.

Лилит подчеркивала, что у Аманды книжные знания; а она, Лилит, лучше представляет жизнь как она есть, и это более полезно.

Лилит приходила в комнату Аманды и за удовольствие полежать на ее кровати – на настоящем пуховике, так не похожем на постель самой Лилит, – рассказывала, бывало, о странном мире, о котором до ее прихода в дом Аманда знала совсем мало.

У Лилит была собственная философия. Она утверждала, что Аманде не стоит бояться наказания. Если Аманду запрут в ее комнате, Лилит найдет какой-нибудь способ прийти к ней; если они обрекут Аманду на хлеб и воду, она может быть уверена в том, что Лилит принесет ей что-нибудь вкусненькое из кладовой.

– Они никогда не заставят тебя голодать взаправду, – сказала Лилит. – Люди умирают от голода. Я видела таких. Маленьких детей из деревенских домишек... ноги, как птичьи лапки, а животы преогромные. Они едят траву, а это им вредно. Но тебя они до этого не доведут. Ты же их единственный ребенок, а дворяне ужасно ценят детей... даже девочек.

Аманда хотела услышать что-нибудь еще; ей хотелось знать о страданиях бедняков, о детях, евших траву и готовых подвергаться публичному избиению за одно или два яблока, украденных в чужом саду. Лилит самой пришлось испытать такой голод.

– Иногда погода стоит дурная, а в домах есть нечего, потому что лодки в море не могут выйти. Тогда и приходится довольствоваться одной соленой сардиной со дна бочки, а сардины на дне бочки сплошная соль. Мы с Уильямом работали на фермера Полгарда. Это... в полях... а солнце пекло... У меня спину так прихватило, думала, никогда не разогнусь. У Уильяма тоже. А внутри гложет... так бы и съела что угодно, и жизни за это что-то не жалко. Старая миссис Полгард – сущая свинья. «По одной картофелине на каждого, – бывало говорила она. – И ни единой больше. Знаю вас, хамов. Приходите к Полгардам жрать, а не работать». Так вот мы и сидели за столом в кухне... А до того должны были подавать еду старшим и садиться после того, как они выходили из-за стола. А старая миссис Полгард не давала нам рассиживаться там, чтобы мы не объелись. Нам приходилось торопиться есть и давиться пищей... пока она не начнет выкуривать нас опять в поле на работу.

– Вы ее ненавидели?

– Готовы были ее убить.

– Удивительно, что этого не случилось.

– Нельзя. За это повесят. За воровство лупят, а за убийство вешают. Ты что, не знала этого? Ты вообще знаешь что-нибудь?

– Ты не должна так говорить со мной, – заметила Аманда. – Это дерзость. Если ты будешь дерзить, я буду вынуждена отослать тебя отсюда.

Но Лилит продолжала рассказывать о том, что она видела, как на улицах Лискарда били воришку, при этом она улыбалась и поглаживала покрывало – маленькая и ловкая Шехерезада, рассказчица историй, таких же притягательных для Аманды, какими были те, другие, для султана Шахриара.

– Ну и вопил он, а на кровь бы ты поглядела!.. Вся дорога была ею залита. Он свистнул булку, вот что он сделал, а это заметили. Уильяму такое не нравится; Уильям не любит смотреть.

– Значит, Уильям добрый, – сказала Аманда.

– Ему было бы нипочем, если бы его поколотили... почти нипочем. Просто он не любит смотреть, как других бьют. Мы – разные. На его долю выпали все нежные кусочки, а на мою – все жесткие... потому что мы-то в утробе были вместе.

– Где?

– До рождения, мы же вместе росли. Ты разве не знаешь? Ты вообще знаешь что-нибудь? Я тебя как-нибудь сведу поглядеть на старую матушку Трело. Она сошла с ума, и ее посадили на цепь, укрепленную за стропило хижины. Все из-за того, что в сумасшедшем доме для нее нет места. Дверь не заперта, и можно войти и поглядеть на нее. Она щелкает на тебя зубами, как волк, и рычит, как лев.

Рассказывала она живо, заявляла, что знает все. Она могла говорить о рождении, о смерти, о любви; обо всех этих таинствах она готова была повествовать, валяясь на пуховой постели Аманды.

– Когда-нибудь, – заявляла Лилит, – я буду спать в пуховой постели... в моей собственной пуховой постели.

Наступил день, когда Аманда отправилась вместе с Лилит к домику, о котором она так много слышала; ей хотелось увидеть своими глазами старый стол, за которым Лилит сидела вместе со своими братьями и сестрами, и полку, на которой она спала; но больше всего ей хотелось поближе рассмотреть старую бабку Лил.

Стоял жаркий июнь, и цветущие изгороди были красными, голубыми и белыми от смолки, колокольчиков и полевых гвоздичек. Потоки разогретого воздуха струились, и казалось, что на вершине холма плещется озеро.

Они направились по большой дороге мимо фермы Полгардов. Лилит погрозила кулаком в сторону красного от конского щавеля луга.

– Погляди. Вот и фермерский дом, в котором живут старый Полгард и его уродина-жена. Свиньи... нахалы... оба. Так хочется, чтобы в сумерки им бы нечисть повстречалась и заморочила бы их. Надеюсь, их утащат эльфы.

Лилит обладала и такими знаниями; она разбиралась в странностях не только видимого мира, но и невидимого. Она знала все об эльфах в ярко-красных жакетиках и шапочках-колпачках.

Сейчас она шла вдоль дороги, приплясывая, и, когда они подошли к церкви Святого Мартина, она повернула налево и пустилась бежать вниз с холма.

– Сюда, – пела она. – Сюда.

Лилит ликовала. Она никогда раньше не брала с собой в свой домишко Аманду. Когда она возвращалась к родным, то рассказывала им о ее дружбе, но ей казалось, что они в это не очень верили.

– Не рассказывай нам сказки, – заметила мать. – Удивительно, что земля не разверзлась. – Отец слушал молча, а малыши сидели, раскрыв рты от удивления. Уильям просил рассказать все об имении Леев и обо всем, что говорила и делала Аманда. Бабка Лил тоже хотела все знать.

– Верно, верно, – приговаривала она. – У тебя там столько же прав, сколько и у нее.

Они вошли в городок, по мосту прошли на западную сторону гавани и побежали, пока не достигли домика Лилит. Бабка Лил сидела у двери, покуривая свою трубку.

– Это моя подружка Аманда, – сказала Лилит, а Аманда посмотрела в лицо старухе.

За последний год Аманда изменилась; она не утратила способности глубоко чувствовать, но научилась сдерживать свои чувства и слезы. Знакомство с миром Лилит расширило ее кругозор, и теперь она уже не испытывала жалости к бабке Лил, потому что редко видела такое выражение умиротворения на лицах, как у нее.

– Это настоящий праздник, – ответила бабка Лил, – когда благородная леди приходит навестить бедную старуху.

Несмотря на смиренность слов, Аманда чувствовала, что над ней подсмеиваются.

– Как вы себя чувствуете, миссис Треморни?

– Совершенно чудесно, моя прелестная королева; тем более после доброго приветствия из ваших благородных уст. Значит, вы – подружка моей внучки, как я слышала. Дайте-ка мне рассмотреть вас. – Старуха дала Лилит подержать свою трубку; потом потянула к себе Аманду и, обхватив ее лицо своими костлявыми руками, пристально взглянула на нее.

– Боже мой, – сказала она, – вы – его вылитый портрет. Затем она притянула девочку к себе и крепко поцеловала ее прямо в рот, отчего Аманда невольно в ужасе вскрикнула и вырвалась из объятий. С пылающим лицом она отступила назад, а старуха рассмеялась. Растерявшись, Аманда стояла как вкопанная, сожалея, что пришла, но не имея сил уйти с гордым видом.

– Как они там все поживают в усадьбе? – спросила бабка Лил. – Расскажите мне обо всем, моя королевна.

Аманда обрела голос:

– У нас у всех все хорошо, спасибо.

– А ваша бедная милая матушка? Когда она собирается подарить вам братика... или сестричку, а?

– Я... Я не знаю.

– Никогда! Скажу я вам. Никогда. – Тут раздался грубый смех старухи, будто распорядиться этим было в ее силах. – А ваш отец? Как ваш безгрешный отец?

– Хорошо, благодарю вас.

– А поступки твоего деда до сих пор его возмущают, а?

Она снова рассмеялась, обнажив при этом коричневые от табака, безобразные остатки зубов. Из дома вышел Уильям. Он резко остановился и покраснел, увидев, кто пришел их навестить.

– Не стой там, как баран, – сказала старуха. – Поклонись благородной даме. Поклонись так, будто ты – дворянин. Поцелуй ей руку и скажи, что она – красотка.

Уильям наклонил голову и стал еще больше походить на барана.

– Не каждый день выпадает случай поцеловать руку леди... хотя у тебя и есть на это право. У тебя есть на это право.

Уильям и Аманда робко смотрели друг на друга. Сердце Аманды бешено колотилось. Они ей далеки, члены этой семьи, дальше, чем недавно думалось.

Вдруг в ней возникло чувство жалости к этому неловкому юноше, стоявшему перед ней, как и тогда, когда она заметила его на лужайке у конюшен. Она протянула ему руку; он взял ее руку в свои, и она почувствовала, как груба кожа его рук, и подумала о работе до боли в спине на полях фермера Полгарда, о длинном кухонном столе, за которым они торопливо ели скудную еду; но вместо отвращения – она понимала, что это должно быть отвращение, – она чувствовала лишь жалость. Она улыбнулась ему, густо покраснев при этом, он поцеловал ей руку, а затем, будто устыдившись, повернулся и побежал прочь от дома и от громкого насмешливого хохота бабки Лил.

* * *

Миссис Дерри сказала:

– Джейн, ты можешь взять тот кусок пирога с собой домой... и то, что осталось от выпечки в среду. Сестру тоже можешь взять с собой. – Взгляд миссис Дерри, выражавший доброжелательство, когда она смотрела на Джейн, стал сердитым, когда она посмотрела на Лилит. – И мне было бы приятно, если бы ты ее там и оставила, – пробормотала она себе под нос.

Лилит скорчила рожу, лишь только миссис Дерри повернулась к ней спиной, а Джейн ужаснулась, что миссис Дерри это заметит.

Джейн была миловидной семнадцатилетней девушкой, слегка располневшей с тех пор, как начала работать в доме Леев. Она совсем не походила на Лилит и Уильяма; волосы у нее были русые, а глаза серые, и из-за не очень выразительной внешности ее было почти невозможно отличить от Бесс и Ады. Джейн была спокойной от природы; ее единственным желанием теперь, когда не надо было думать о еде, было жить спокойно... так считала Лилит и презирала старшую сестру. Лилит казалось, что Джейн вполне удовлетворена положением служанки, что она не против, что приходится кланяться и приседать, жить в страхе, что тебе могут отказать в работе в доме Леев. Она была неизменно вежлива с миссис Дерри, всегда готова услужить. Но в тот день Лилит обнаружила, что кое-что о Джейн ей не было известно.

Они вышли из дома, поднялись на холм к большой дороге и подошли к первому большому полю фермы Полгардов; и тут Джейн, взяв Лилит за руку и слегка запнувшись, спросила:

– Лилит, не поможешь ли ты мне?

Лилит с удивлением обернулась. У Джейн был возбужденный и таинственный вид, и Лилит подумала, что никогда раньше не видела сестру такой.

– Ну, – ответила Лилит, не двигаясь и разглядывая сестру. – Что такое?

– Отнеси это домой. – Джейн сунула пакет с едой в руки Лилит. – Не говори им, что я должна была прийти с тобой; а когда пойдешь обратно... подожди меня здесь, чтобы мы пошли обратно в дом вместе.

Глаза Лилит сузились.

– Почему? А ты куда?

– Это мои дела.

– И мои тоже... если я должна сказать, что ты не шла со мной, и ждать тебя.

Джейн была смущена. Она наморщила лоб, как делала это, когда что-то волновало ее.

– Ах, Лилит, что тебе стоит сделать это для меня?

– Я должна знать, в чем дело, тогда, может быть, и сделаю.

– Поклянешься, что ничего не скажешь? Лилит с готовностью кивнула.

– Ни единой душе. Ни Бесс, ни Аде... никому? Да, и Уильяму?

– Клянусь, – торжественно сказала Лилит.

– Ну, ты знаешь Тома Полгарда. – Джейн как-то глуповато улыбнулась, и Лилит начала кое о чем догадываться.

– Что, ты... и Том Полгард?..

Джейн кивнула. Потом она вдруг испугалась:

– Ты не должна и слова никому сказать. Будет ужасно, если ты это сделаешь. Что скажут его отец и мать?

– Свиньи! – Лилит плюнула на землю, стараясь сделать это так, как это, она видела, делают рыбаки. – Свиньи... эти двое.

– Прекрати эти разговоры, – урезонила ее Джейн.

Лилит приняла высокомерный вид. Джейн не должна говорить с ней таким образом. Лилит знает тайну Джейн; забавно знать тайны людей. Это дает человеку возможность властвовать. Власть! Вот что Лилит хотела больше всего. У нее была власть над Амандой, чтобы, пусть наедине, стать ей ровней. Теперь вот она завладела секретом Джейн, и Джейн не будет больше важничать из-за того, что она старшая сестра.

Лилит повторила:

– Свиньи... оба! Но, Джейн, ты хочешь выйти за него замуж? Джейн опечалилась.

– Ну, мы бы хотели... но они никогда нам этого не позволят.

– Вы должны убежать.

– Куда же нам бежать?

Лилит искоса посмотрела на сестру. Убежать... от сытой жизни? Оставить островки благополучия, которыми были дом Леев для Джейн и ферма отца для Тома Полгарда, потому что, подумала Лилит, миссис Полгард не гонит своего сына из-за стола; фермеры, не будучи дворянами, а занимая лишь ступеньку или две выше наемных рабочих, тем не менее очень ценили своих детей, особенно сыновей, как Том Полгард.

– Ну и что же вы будете делать? – требовательно спросила Лилит.

– А вот этого мы и не знаем.

– Ты собираешься сейчас встретиться с ним?

– Да, нам необходимо, Лилит. Но боязно, что кто-нибудь увидит. Бог знает, что скажут фермер и его хозяйка, если нас поймают. Нам очень надо повидаться, Лилит. Вот так-то.

– Ступай, коли так, – ответила Лилит. – Я про тебя не скажу. Пойду домой и скажу, что тебя не отпустили; а на обратном пути буду тебя здесь ждать.

– И правильно. Так и сделай. Но помни... ни словечка йи одной душе. Это очень опасно.

Лилит кивнула и пошла дальше одна, думая о них, о Джейн и Томе Полгарде, так похожих друг на друга скромных людях, которым требуется лишь еды вдоволь да спокойная жизнь; а теперь вот их так захватила эта любовь, что им нужно еще что-то, чего очень трудно будет добиться.

А почему это так? Внезапно злость охватила Лилит. Потому что фермер и его хозяйка считают Джейн Треморни не парой их сыну. Почему? Все это из-за несправедливостей жизни, когда некоторые рождаются в хижинах, некоторые на фермах, а другие, как Аманда, – в больших домах. Такие мысли заставляли Лилит ненавидеть белый свет.

Когда она добралась до дому, там была мать с маленькими детьми, а Уильям вышел в море с отцом. Они обедали песчанками, которых малыши собрали на берегу. Значит, с едой у них худо. Поэтому они были очень рады видеть Лилит, а еще больше пакет, который она принесла.

Она открывала его и смотрела на их сияющие глаза. Она сама отложила порции для Уильяма и отца. Когда Лилит делала все это, ее согревало удивительное, новое для нее чувство собственного могущества, значение которого она начала вполне понимать.

Как славно было смотреть на еду равнодушно, в то время как малыши завороженно глядели на нее, Лилит, как на богиню, а старая бабка многозначительно покашливала, гордясь ею.

– А что с Джейн-то?

– А ее не пустили.

Они понимающе кивнули. Глаза старой бабки сияли. Уже двое из их семьи оказались в доме Леев! Это было достижение, которому завидовала вся деревня; и все это благодаря ей!

Позднее Лилит сидела вместе со старухой около хижины и набивала ей трубку, как делала это, будучи маленькой.

– Так-так, моя красуля. Не жалей табаку, я его часто получаю, ты же знаешь.

– От Билла Ларкина, вот от кого, – сказала Лилит. – Его отец был когда-то твоим любовником и не забыл это.

Лилит хотелось говорить о любви, о чувстве, пришедшем к Джейн и превратившем ее из спокойной девушки в ту, которая готова навлечь на себя гнев Полгардов за часок, проведенный с их первенцем в поле. Старая бабка Лил всегда была готова порассуждать на свою любимую тему.

– Твоя правда, моя королевна. Старый Джек Ларкин, он на смертном одре сказал своему сыну Биллу, начавшему заниматься тем, на что он сам его и подтолкнул. «Билл, – говорит, – позаботься, чтобы у старой Лил Треморни всегда был табак... постоянно, как при мне... потому что мы с Лил много значили друг для друга в прежнее время... никого не было милей ее». Вот его слова.

Лилит подняла к ней лицо.

– А теперь ты старая... и уже не так мила?

– Слишком стара. Но так со всеми бывает.

– Ты была дурной женщиной, да? Бабка игриво ткнула Лилит кулачком.

– Поди поближе, я тебе шепну. Ты станешь ловкой, моя милая, точно. Ты будешь как я. Сообразительная. Когда другие будут плакать из-за невыносимого голода, ты будешь сидеть за столом с о-о-громным рыбным пирогом... и пирогом с ягнятиной, и с густыми топлеными сливками, как у благородных. И вино будет... сливянка и медовуха, чтобы запивать, как я. Я была хитрущая... и ты такой же будешь, королева моя. А говорят, за грехи расплачиваются смертью; врут. Я получала за то, что зовут грехом, сытое брюхо. Так-то вот. Кое-кто спал на соломе, а я на пуховике.

– Я лежала на пуховике. На Амандином. Я рассказываю ей всякую всячину, а она позволяет мне лежать на своей постели. Вдоволь еды и пуховики – самое главное на свете.

Старуха, шутя, ухватила своими скрюченными пальцами Лилит за кудри и слегка потрепала их.

– Ты взрослеешь, девонька. Сколько же тебе уже?

– Почти четырнадцать.

– Ну, в четырнадцать я уже промышляла. Но тогдашние четырнадцать – не то что нынешние. Тогда все было другим. В четырнадцать я была женщиной, а ты – всего лишь девчушка.

– Кто был твоим первым любовником?

– Коробейник... который ходит со своим добром. Красавец он был, моя маленькая, и путешествовал по деревням, да. Другие платили ему денежки за его товар, но не твоя старая бабушка. Видишь эту шаль? Это от него. Вытерлась, конечно, но все еще греет меня ночами. Мой коробейник все еще греет меня, хоть я и не знаю, где он нынче... но уж точно, что не на этом свете, потому что по его годам он мне в отцы годился, а я уже старуха. По ночам, когда дребезжат окна и падает снег, я кутаюсь в шаль и говорю: «Это та прекрасная старая шаль, которую подарил мне ты, мой коробейник». Я уже и имени его теперь не помню... хотя когда-то оно было для меня светом в окошке. Вот тебе и вся расплата за такой грех.

Лилит пощупала шаль. Когда-то она была потолще, но, как сказала бабка, она все еще защищает ее от сквозняков.

– Больше всего мне хочется знать... что было с мужчиной из дома Леев?

– Я... он был прекрасный человек... много лучше своего сына, который всего-навсего сопливый пуританин, постоянно думающий о загробном мире, вместо того чтобы наслаждаться в этом. Не мне судить, прав он или нет. Что скажет ему Бог, когда он предстанет перед Ним? И что Он скажет мне? Не знаю. Но если бы Он хотел, чтобы мы жили так, как твой хозяин, Он бы не создал Землю такой красивой. Вот что я Ему скажу, когда встречусь с Ним. Ах, скажу я, это как если бы кто-то позвал тебя на праздник... и стол полон яств, а ты от них отворачиваешься, чтобы есть морковку или репу, выдранные тобой из земли. Считаю, что Он бы мог обидеться за то, что они отвергнуты... ведь Он так старался сделать его красивым. Поэтому я Его не страшусь. Считаю, что Он и я лучше поймем друг друга, чем этот лицемерный хозяин поместья Леев, так-то.

– А ты расскажи мне об этом. Что случилось, когда ты туда попала?

– Он был красавец – светлые волосы, а борода скорее рыжая, чем светлая... и большие, лучистые глаза... как у мисс Аманды, только у нее они слишком добрые. Его глаза глядели на мир, будто не боялись ни Бога, ни мужчин и даже ни женщин. Таким вот он был. Я увидела его и поняла, что другого мне не надо... ни тогда, ни после. Он меня тоже углядел; и вскоре я уже спала в пуховой постели... в его пуховой постели.

– А что хозяйка?

– Она была не в счет. Больная и усталая бедняжка, вскоре умерла, и никто, казалось, не печалился. А был сын... нынешний хозяин... тихий, странный мальчик, маменькин сынок, как называл его отец. Поди сюда, любовь моя. Придвинься, моя королевна. Сейчас я поведаю тебе секрет... ты уже достаточно взрослая, чтобы знать кое-что, я берегла это для тебя. Ты меня слушаешь?

– Да, – нетерпеливо ответила Лилит.

– Это случилось, когда мне еще не было восемнадцати, помню. Понимаешь, у меня должен был родиться ребенок... мой и хозяина ребенок. Я ему сказала, а он ответил: «Не волнуйся, Лил. Все будет хорошо, вот увидишь». Так и было. Меня выдали замуж за твоего деда Треморни, и отец твой родился в законном браке; твоему деду Треморни хорошо заплатили, чтобы не задавал лишних вопросов. Вот такие вот были в прежние времена джентльмены, и вот как отнесся ко мне дед мисс Аманды. Жизнь в хижине, могу тебе сказать, была не то что в доме Леев. Сперва мне было тяжело. Но я наведывалась к нему, и в домишке нашем было тепло зимой и еды вдоволь круглый год. Я заботилась об этом... и у деда твоего ума хватало не задавать вопросов. Теперь вот, моя красуля, ты знаешь правду. Ты знаешь, почему у тебя столько же прав быть в том доме, как и у маленькой леди; ты вполне вправе нежиться в ее пуховой постели и не платить за свое удовольствие рассказами. У тебя есть право на собственную пуховую постель в этом доме... и однажды, кто знает, она будет у тебя.

– Значит, – сказала Лилит, – у нас с Амандой Лей один дедушка, потому что другой... за которого ты вышла... вовсе и не мой дед. Мой отец приходится братом хозяину.

– Это называется «сводный брат». Хотя тут и не совсем так. Понимаешь, хозяин, он – образованный джентльмен, рожденный в браке и все такое, а твой отец, он всю жизнь прожил... ради приличия... как сын другого человека.

– Но они же братья, бабушка, действительно братья.

– Это так.

– А я... кем я тогда прихожусь Аманде?

– Похоже, кузиной, а?

– Кузина!

Лилит вскочила и крепко обняла бабку.

– Я все хотела сказать тебе об этом, – сказала старуха. – А твой отец, он совсем не похож на своего отца... был обычным мальчишкой из хижины. Но ты, моя миленькая, ты вылитая я; а он такой спокойный. Уильям чем-то на него похож.

– Да, – ответила Лилит, – это так.

– Уильям слишком мягкий. Он не похож на своего деда; но и на меня он не похож... да и на мальчика из хижины тоже. Дай ему хорошую одежду и подучи его немного... пусть он поборет свою скромность, и вот тебе готовый джентльмен... мягкий джентльмен. Я таких видела. Пожалуй, он стал бы джентльменом, годящимся в мужья своей кузине и в наследники поместья Леев... потому что, похоже, сына-наследника не будет, а такое наследство лучше оставлять в семье.

Лилит сидела и слушала, глаза ее сузились, и казалось, что взгляд ее устремился прочь от хижины и от бабки Лил куда-то в будущее.

* * *

Дом Леев был тише и даже мрачнее, чем обычно. Аманда плакала и пыталась представить себе, что за жизнь будет без мамы, потому что мама серьезно заболела. Мисс Робинсон явно, полагала, что она умирает. Аманда могла заключить это по тому, как она покачивала головой и поджимала губы, и по овладевшей всеми остальными легкой печали, а еще больше – надежде, возраставшей ежедневно с быстротой гороховых побегов.

Лилит шепнула ей еще несколько месяцев тому назад:

– А что я тебе скажу-то. У тебя будет братик или сестричка... или, возможно, оба.

Аманда этому не поверила, но не хотела спрашивать Лилит, почему она так думает, ибо ей совсем не хотелось услышать в ответ презрительный вопрос: «Ты что, вообще ничего не знаешь? Незнайка». Но вскоре Аманда обнаружила, что Лилит была права.

Отец молился больше обычного; мама была явно испугана; она много плакала и просила Бога дать ей силы вынести страдания. Сомнений не было, что, хотя все делали вид, что ждут младенца, в действительности они ждали, что миссис Лей умрет.

Подперев подбородок руками, Аманда задумчиво разглядывала мисс Робинсон, которая, казалось, похорошела. Она выше обычного взбивала волосы и часто меняла новые кружевные воротнички. Когда отец заговаривал с ней во время ланча, она краснела и постоянно ссылалась на его короткую проповедь во время молебна.

Шли недели, и Лаура все больше времени проводила на своем диване или в своей спальне. Она чаще стала просить Аманду посидеть рядом и стала с ней нежна. Аманде хотелось от чего-то ее защитить, как будто сама она стала взрослой, а мать – ребенком.

Однажды ночью в августе по всему дому поднялась суматоха, но Аманде, надевшей халат, мисс Робинсон резко велела оставаться в постели. Волосы гувернантки были собраны в тоненький хвостик, а глаза горели от возбуждения. На следующее утро в доме появились две сиделки, а после полудня снова пришел доктор. Просочились новости, что случился выкидыш, а миссис Лей очень больна.

Ее болезнь затягивалась, и, думала Аманда, хотя следовало печалиться и тревожиться и делать это продолжительное время, но пребывать в этом состоянии до бесконечности человеку трудно. Из-за болезни матери отец часто не появлялся в столовой к ланчу, а мисс Робинсон вела себя то как любящая будущая мать, то как придирчивая гувернантка, поэтому у Аманды появилась возможность наслаждаться относительной свободой; и однажды, когда она сидела на диване у окна классной комнаты, она услышала, что кто-то бросает в окно камешки, а выглянув, увидела Лилит.

Лилит знаками звала ее вниз, давая понять, что ее ждет что-то очень срочное и приятное. Аманда спустилась к ней.

– Пошли, – сказала Лилит. – Это будет что-то особенное. Ты когда-нибудь каталась на телеге с сеном? – Аманда не каталась. – Сейчас у тебя есть возможность.

– Но, Лилит... где?.. Я должна быть в классной комнате... Лилит проигнорировала довод.

– Не будь размазней. Ты сможешь учиться завтра. А вот прокатиться на телеге с сеном в другой раз уже не сможешь. Уильям должен отвезти сено в Сент-Кейн. Я еду с ним.

– Тогда поезжай. Я не могу.

– Ух же и трусиха ты, Аманда. Ты же ничего не знаешь и нигде не была.

– Я в домашних туфлях.

– В домашних туфлях! – презрительно сказала Лилит. – Ничего с тобой не случится, если босая поедешь. Идем. Не будь трусихой, размазней и незнайкой.

Лилит взяла ее за руку и стремглав помчалась с ней сквозь кусты к зеленой изгороди, окружавшей лужайку у конюшен; она тянула Аманду за собой через лужайку к дороге. Там стояла телега, на которой сидел с вожжами в руках спокойный и застенчивый Уильям; лошадь щипала траву на обочине дороги.

– Забирайся, – командовала Лилит. – Уильям, дай ей руку.

Это был памятный день. Иногда впоследствии Аманда вспоминала эту тряску в телеге по дороге мимо полей с бронзовой пшеницей, серебристым овсом и желтеющим ячменем; вверх, вниз, потом мимо леса, в котором она разглядела ярко-красную буквицу, и мимо садов с созревающими фруктами, Они беззаботно болтали – по крайней мере она и Лилит; Уильям молчал, но с лица его не сходило выражение полной безмятежности. Он объяснил, что должен отвезти сено на ферму вблизи Сент-Кейна, и застенчиво прибавил, что счастлив ехать не один.

– Он дал мне знать, – сказала Лилит, – а я подумала, что и ты бы не прочь поехать с нами... коль никогда не ездила раньше на телеге с сеном.

– Некоторые, – заметил робко Уильям, – должны ездить в каретах... не в телегах с сеном.

– Лучше ездить и в каретах и на телегах с сеном, – буркнула Лилит, – лучше все попробовать. Так говорит моя бабка, а она дело знает...

– А чье это сено? – спросила Аманда. – И чья телега?

– Это все фермера Полгарда, – ответил ей Уильям.

– Вы на него работаете?

– Только до сбора урожая.

– А что ты будешь делать после сбора урожая? – резко спросила Лилит.

– Вот этого-то я и не знаю, – ответил Уильям.

Глаза Аманды наполнились слезами; она представила себе, как он поднимает мешки с картошкой, как уставший и голодный плетется на кухню фермы, где над ним будет стоять злая миссис Полгард, позволяющая посидеть за столом лишь несколько минут и что-то торопливо съесть в эти минуты. Аманда переживала за него, как она переживала за всех, кто вызывал в ней жалость.

– Уйдите оттуда, – сказала она. – Почему вы не убежите? Лилит презрительно посмотрела на нее. Последние несколько дней Лилит держалась очень заносчиво.

– Куда ему бежать? – придирчиво спросила она.

– Ну... он мог бы стать рыбаком.

– Да что ты знаешь о рыбаках, Аманда? – Лилит говорила почти вызывающе; до этого в присутствии посторонних она всегда говорила «мисс Аманда».

– Это наверняка лучше, чем работать на Полгардов.

– Не знаю, лучше ли, – сказала Лилит. – Подумай об этом... подумай об этом, когда ты лежишь в теплой пуховой постели... Подумай о рыбаках в открытом море, когда находит туман и берег скрывается из виду. Не забудь о ветре и штормах, когда лодку швыряет туда-сюда так, что ты едва из нее не вываливаешься... а этот обманчивый блеск воды, который оказывается лишь призраком косяка макрели. Рыбак никогда не знает, когда и где ждет его удача. То шторма держат его на берегу, то неделями рыба не идет. Что ему остается делать? Оставаться дома и умирать с голоду или выходить в море и тонуть... или работать на фермера Полгарда?

Аманда поежилась.

– Понимаешь? – продолжала Лилит. – Ты – незнайка, вот ты кто!

– И все же, – ответила Аманда, – я думаю, что я предпочла бы рыбачить, а не работать на Полгардов.

Уильям заметил:

– Дело не в том, что приятнее всего, мисс. А в том, что человек может добыть.

– А в том, что можно добыть, – повторила Лилит, сердито сверкая глазами. – Я знаю, что бы я делала, если бы была мужчиной. Плевала бы на все и стала бы контрабандистом.

– А если бы тебя поймали? – спросила Аманда.

– Пусть лучше со мной закон расправится, а не море.

– А что делают с теми, кого ловят?

– Мне запал в душу один случай, – сказал Уильям. – Однажды я, когда еще был малышом, видел человека. Он был в Ботани-Бей[3] и вернулся после семилетней ссылки. Он был в группе каторжников, скованных одной цепью... прикованных друг к другу ночью и днем... и строивших дороги. На спине у него остались следы побоев, которые все никак не заживали. Личинки мух выели ему в ранах все мясо. Он, бывало, рассказывал о Ботани-Бей... о птицах с ярким оперением, о голубом море и ярком солнце... и обо всех страданиях, побоях и голоде.

– Ах... как это можно! – прошептала Аманда.

– Сейчас туда не ссылают людей, мисс. Но и других мук хватает. Тот человек был поденщиком на ферме и украл одну репку с фермерского поля... – Глаза Уильяма сверкали, он совсем не был похож в этот момент на юношу из хижины. Лилит смотрела на него с любовью, Аманда – с тревогой.

– Так будет не всегда, – продолжал Уильям. – Мы должны прекратить это. Нам надо изменить положение вещей... чтобы не видеть, как достается людям лишь из-за того, что они бедны. Нам надо позаботиться, чтобы люди не умирали от голода, когда полно еды.

– Но если плохая погода мешает рыбакам выйти в море и рыбачить... что тогда делать? – спросила Аманда.

– Мисс Аманда, – ответил Уильям, – вас это не должно обижать. Но мы должны как-то исправить такое неравенство. Нельзя, чтобы одни обжирались, а другие умирали с голоду. Это неправильно. Надо делиться. Это опасные разговоры. Еще недавно людей ссылали в Ботани-Бей за такие разговоры. Они называют их преступными, мисс. Но это не преступление. И однажды... однажды... – Он улыбнулся и закончил, запинаясь: – Однажды я что-нибудь для этого сделаю.

Телега поскрипывала, а они молчали. Он изменился, думала Аманда, так изменился, что стала незаметна его обтрепанная одежда; сидя с вожжами в руках, он казался ей величественным, как будто вел своих униженных товарищей в лучшее будущее, а не вез сено и двух молоденьких девушек на ферму около Сент-Кейна.

Он снова заговорил, и тогда Аманда удивилась, почему она прежде считала его всего лишь юношей из хижины; он говорил о бедах таких, как он, людей, о голоде и нищете; говорил с гневом, обидой и решительностью. Уильям рассказал им о группе дорсетских рабочих, говоривших о своих правах и высланных из-за их неосторожности. Он горячился, а девочки молчали и слушали.

Когда они подъехали к ферме, он велел им слезть и ждать его на сельской дороге, пока он сгрузит сено; ожидая Уильяма, они говорили о нем.

– Когда-нибудь, – сказала Лилит, – я считаю, Уильям станет великим человеком. Я всегда так думала. Мы с Уильямом... мы с ним близки. Подумать только, мы были вместе еще до рождения... жались друг к другу у матери в теле. Разве это не удивительно?

– Ему все же не следует вести такие разговоры, – ответила Аманда. – Что, если его кто-нибудь услышит и его осудят? Что в этом хорошего? Что хорошего сделали те люди?

– Уильям говорит, что все поступки оставят след. Он говорит, что, хотя и кажется, что они потерпели неудачу и ужасно за это пострадали, люди их помнят. Они стали для людей как бы знамением, указывающим путь. Вот на что это похоже.

– Знамя! – воскликнула Аманда. – Знамя, предостерегающее: «Не старайтесь. Смотрите, что стало с нами».

– Я с тобой согласна. Уильям – ни в какую. Я думаю, Уильям не прав. Я ему так и сказала. Он о других думает. Он и сам из себя сделает такое знамя, точно. А какой от этого прок? Он должен позаботиться о месте для себя, я ему говорю... не для других. Кому нужны знамена? Что всем людям нужно, так это столы с едой и питьем и пуховые постели. Так я Уильяму и говорю. Но он – мягкий джентльмен. Такие бывают. Моя бабка так говорит, а она дело знает. Уильям должен стать джентльменом; тогда он смог бы научиться правильно говорить, и то, что он сказал бы, не довело бы его до беды.

– Он не может быть джентльменом, – ответила Аманда, – потому что он им не родился, а уж если он не джентльмен, то должен думать, что говорит.

Лилит взглянула на нее сузившимися глазами, но Аманда этого не заметила, так как услышала звуки приближающейся телеги, возвещающие возвращение Уильяма.

Когда они вскарабкались в телегу, Лилит сказала:

– Уильям, заверни к колодцу. Я думаю, Аманда его никогда не видела.

– Нет, не видела, – сказала Аманда. – Давайте поедем мимо колодца.

– Нам надо торопиться назад, – ответил Уильям.

– А! – воскликнула Лилит с издевкой. – Ты боишься старого Полгарда? Ты много говоришь, да мало делаешь. Разве ты не заслужил небольшую прогулку? Кроме того, Аманде хочется, правда, Аманда?

Аманда торопливо ответила:

– Я бы не хотела, если это... если это во вред Уильяму. Глаза Лилит излучали презрение.

– Она думает, что ты трус, Уильям. Она думает, что ты только смело говоришь, а сам трусишь.

– Это не так, – воскликнула Аманда. – Просто я не хочу, чтобы у него были неприятности.

Но Уильям уже успел стегануть лошадь, и телега катилась к колодцу.

– Что это за колодец? – спросила Аманда.

– Значит, ты не знаешь? – насмешливо проговорила Лилит. – Ты ничего не знаешь. Каждое утро тебя воспитывают, а ты ничего не знаешь. Ты разглядываешь карты и даже рисуешь их, а сама не знаешь, для чего этот сент-кейнский колодец.

– Не смей так говорить со мной, Лилит, – не выдержала Аманда.

Но Лилит лишь рассмеялась:

– Ты здесь не хозяйка. Ну как мы с Уильямом ссадим тебя здесь на дорогу? В хорошенькое положение ты попадешь.

– Мы этого никогда не сделаем, мисс Аманда, – вмешался Уильям. – Лилит, ты не имеешь права так говорить с мисс Амандой.

– Послушайте его! – воскликнула Лилит. – Он собирается отстаивать свои права и наши, но не забывает при этом низко кланяться знатным особам!

Аманда серьезно сказала:

– Лилит дерзит, и скоро она может пожалеть об этом. Но не обращайте внимания.

Лилит и не обращала; она их обоих в грош не ставила. Они подъехали к колодцу, находившемуся на развилке дорог и не видному за зарослями кустов.

– Я подержу лошадь, – сказала Лилит. – Пока Уильям будет показывать тебе колодец. Он вон там. Ты иди к нему с этой стороны. Уильям, а ты с другой и заметь, кто из вас придет первым.

– Нет, Лилит, нет, – ответил Уильям.

Но Лилит хохотала, потому что Аманда уже побежала в направлении, указанном Лилит.

– Не будь слабаком, – наставляла Лилит брата. – Делай, что я говорю. Иди... нельзя терять ни секунды.

Аманда подошла к колодцу по узкой тропинке справа на несколько секунд раньше Уильяма, подошедшего по тропинке слева; он выглядел робким и смущенным. Они вместе заглянули в темноту колодца.

– Просто колодец, ничего особенного, – сказала Аманда. – И пахнет неприятно.

– Это из-за водорослей и мусора...

– Мы должны что-нибудь задумать? Уильям отрицательно покачал головой.

– Значит, это совсем и не волшебный колодец. Я бы хотела, чтобы это был святой колодец в Редруте, Уильям.

– Почему бы вы этого хотели, мисс Аманда?

– Потому что если окунуть палец в его воду, это предохранит от повешения.

– И вы бы хотели сделать это?

– Нет. Я бы хотела, чтобы вы это сделали.

– Стало быть, мисс Аманда, вы думаете, что меня это ждет?

– Я не знаю. Но я боюсь, что вы скажете что-нибудь дикое и неразумное и будете за это наказаны. Вы не похожи на других деревенских жителей. Вы кажетесь похожим, но между тем... вы – другой.

Он положил руки на край колодца и сказал серьезным тоном:

– И вы не похожи на знатных особ, мисс Аманда. Вы кажетесь такой, но вы – другая... Вы нежная и добрая, и вы смотрите на людей с пониманием... как будто вас заботит то, что с ними случится.

– Эй! – позвала Лилит. – Что там делается?

Они улыбнулись друг другу; Аманда повернулась направо, Уильям – налево, и они побежали обратно к дороге.

– Кто подошел туда первый? – спросила Лилит.

– Мисс Аманда.

– Уильям, ты великий слабак! – с возмущением закричала Лилит. – Тебе надо было постараться.

– Глупо об этом думать, – ответил Уильям.

– Я ушла на несколько секунд раньше, – заметила Аманда.

– А это без разницы, – ответила Лилит. – Что сделано, то сделано.

– Что сделано? – спросила Аманда.

– А-а, опять не знаешь? Когда мужчина и женщина идут вместе в первый раз к колодцу, то тот, кто подойдет первым, будет главенствовать в их семье. В этом волшебство сент-кейнского колодца.

Аманда сухо отрезала:

– Какая глупость!

– Это не глупость. Это волшебство, – ответила Лилит.

– Передай вожжи, ну, – строго сказал Уильям и подстегнул лошадь.

Лилит все время болтала; она знала бездну историй, рассказанных ей в основном бабкой Лил. Она не давала им забыть происшествие у колодца, взволновавшее и Аманду, и Уильяма, но позабавившее ее саму. Она рассказала им, как бабка Лил, когда она ездила в Олтарнен со своим знакомым коробейником в дамском седле, видела сумасшедшую, которую окунули в колодец святой Монахини.

– Плюхнулась она, вопя так, как будто в нее вцепился миллион демонов... а выбралась из него в здравом уме, как вы или я. В колодцах Корнуолла волшебная сила, потому что их давным-давно освятили наши святые.

Потом Лилит начала петь; у нее было сильное и приятное меццо-сопрано, силу которого подчеркивала небольшая фигурка его обладательницы. На мелодию известного народного танца она сочинила свою собственную песенку о парочке, встретившейся у сент-кейнского колодца, и о юноше, позволившем девушке подойти к колодцу первой. Потом она начала петь рождественские песни – «Сидел я на солнечном берегу...» и «Хозяйка и хозяин начинают пиршество». И Уильям с Амандой пели эти песни вместе с ней.

Наконец они добрались до поместья Леев, где обе девушки спрыгнули с телеги, а Уильям покатил дальше к ферме Полгардов.

Аманде хотелось помолчать, но Лилит продолжала верховодить.

– Злишься, – сказала она.

– Нет.

– Да. И я скажу, почему. Из-за того, что приключилось у колодца. Ты Уильяма обошла, а это значит, что, если вы женитесь, тебе в семье быть главной.

– Я запрещаю тебе говорить такие вещи. Мы с Уильямом не сможем жениться.

– Любые юноша и девушка могут жениться.

– Ты забываешь, кто я... и кто он.

– Ты же забыла об этом, когда поехала с нами прокатиться, – напомнила Лилит.

– Я не забывала об этом ни на минуту.

– Все же тебе придется это сделать. Ты же ничуть не лучше нас... или уж не намного... небольшая разница.

– Никогда не слышала подобной чепухи, и мне бы хотелось, чтобы ты выказывала мне больше уважения. На самом деле я собираюсь настаивать на этом.

Лилит, приплясывая, шла впереди и насмешливо поглядывала на нее через плечо.

– Аманда, помнишь портрет в галерее, ну, этот человек с желтыми волосами, и глаза у него тоже твоего цвета?

– Ты имеешь в виду моего дедушку?

– Да. Твоего дедушку... и моего тоже.

– Твоего дедушку?

– Так уж случилось. Мой отец – его сын... так же как и твой. Бабка Лил, она работала в этом доме. Он выдал ее замуж за старого деда Треморни... но это ничего не меняет, верно? Он – мой дед, так же как и твой... И Уильяма тоже.

Лилит со смехом помчалась вперед, оглядываясь на нее через плечо. Аманда ковыляла за ней, потому что ей было больно ступать на каменистую дорогу в домашних туфлях с тонкой подметкой.

* * *

Лаура болела и лежала в своей комнате. Шторы были задернуты; окна плотно закрыты; в камине горел огонь, и о том, что этот день в конце сентября был солнечным, она могла судить по яркому лучу, проникшему в комнату там, где одна из горничных неплотно задернула шторы.

У нее болела голова, болело тело, но эти страдания не шли ни в какое сравнение с горьким чувством обиды в ее сердце.

Ее муж уехал; он отправился навестить брата, жившего на границе графств Девон и Сомерсет, и будет отсутствовать несколько недель. Она была рада, что он уехал. Во время болезни, пока она лежала в этой комнате, уверенная, что никогда из нее не выйдет, правда оставалась с ней; но, похоже, эта правда отказывалась сидеть взаперти и пробивалась, как этот солнечный свет меж штор, что резал ей глаза. Она пробивалась сквозь завесу лицемерия, и от этого было больно... больно, как ее уставшим глазам от солнечного света.

Лаура потянулась за нюхательной солью. Слабость накатывала на нее, когда она двигалась. Но она поправится, как поправлялась и после тех, прежних, тяжелых испытаний; а со временем эта команда прозвучит снова – это бывала именно команда, несмотря на вежливые слова: «Я приду к вам сегодня вечером».

Она слышала, как он молился за нее во время ее болезни. Просил об удаче в следующий раз? Она удивлялась. Молиться, чтобы Господь придумал свой способ для рождения сына у Пола Лея? Божественное всемогущество безгранично: может подарить чудо в виде сына для Лауры или вызвать такое нормальное явление, как смерть одной жены, потом благоразумный перерыв и за ним женитьба на другой, в чью комнату он смог бы прийти.

Должна ли она жалеть его? Лаура понимала, что он по-своему страдает не меньше, чем она сама. Он вынужден противиться чувственности. Она не могла не понимать этого. Если бы это было не так, мистер Лей вел бы себя, как его отец. О да, он нес свой крест!

Итак, она поправляется, а сына ему не дала... она может предложить ему лишь свое тело, ставшее значительно слабее, чем прежде, и едва ли способное осуществить свое предназначение.

Она заплакала от бессилия. Лаура вспомнила детство и то, как счастлива она была в доме родителей. Их отец был замечательным человеком; их мать казалась слегка деспотичной, но сердце у нее было любящим и нежным. Оглядываясь в прошлое, она видела лишь очень счастливые дни – все детские печали сошли на нет; мудрая память расцветила даже маленькие радости. Их было три сестры и два брата. Двое уже умерли. У других были семьи; две ее сестры вращались в лондонском обществе, развлекались на балах, на прогулках в знаменитом парке; они видели коронацию королевы и открытие парламента. Вот это жизнь! А она пребывает здесь, в этом, по воле хозяина, унылом доме, под постоянным бременем сознания своей неспособности дать ему сына.

Если бы она могла снова стать ребенком! В это время года они бы собирались поехать на ярмарку в Сент-Матью. Отец всегда возил их. Они видели бородатую даму и толстяка; Лаура запомнила гадалку, предсказавшую ей, что она выйдет замуж за лорда; она до сих пор помнит вкус имбирной коврижки и сладких напитков и даже запах жарившейся бычьей туши.

Открылась дверь, и в комнату вошла Аманда.

– Ты не спишь, мама?

– Нет, любовь моя. Что ты хотела?

– Видеть тебя. Как твоя голова?

– Ужасно болит.

– Тогда я не буду тебя тревожить.

– Я бы хотела поговорить с тобой, Аманда. – Пришла ли она к больной с неохотой? Ей хочется быстрее покинуть эту комнату? Бедняжка Аманда! Что у нее за жизнь в этом доме? – Я как раз думала, – сказала Лаура, – что в это время года, в твоем возрасте, я всегда ездила на ярмарку в Сент-Матью. Это было так интересно. А ты бы хотела поехать на эту ярмарку?

– Ну конечно, мама. Но... позволит ли папа?

Лаура потянула на себя покрывало и, прежде чем ответить, сделала на покрывале аккуратную складочку. Потом она сказала:

– Иди и найди мисс Робинсон, а потом вместе с ней приходите сюда.

Аманда вышла, а Лаура вдруг удивилась своему вызывающему поведению. Не сошла ли она с ума? Говорят, такие вещи доводят женщину до помешательства. Когда он вернется, она ему скажет: «Я разрешила мисс Робинсон свозить Аманду на ярмарку». Можно себе представить его удивление, переходящее в ужас. Он полагал, что все ярмарки – на самом деле все, что создано для удовольствия, – придуманы дьявольскими отпрысками по указанию сатаны. Ну что ж, теперь уже поздно останавливать исполнение своей маленькой прихоти. И может быть, рассудила она своим вернувшимся здравомыслием, об этом ему не стоит говорить.

Вошла Аманда с мисс Робинсон.

– О, мисс Робинсон, – сказала Лаура, – Аманда хотела бы поехать на ярмарку в Сент-Матью. Почему бы вам не отвезти ее? Вам обеим такая прогулка пойдет на пользу. Завтра, мне кажется, первое октября. Пусть Стрит отвезет вас в двухколесном экипаже. Аманда, привези мне цукаты. Я помню, как мне купили их первый раз. Они были в коробочке в виде розового сердечка с голубой ленточкой.

У Аманды и мисс Робинсон от потрясения пропал дар речи.

Но на следующий день, первого октября, они отправились в двухколесном экипаже на ярмарку в Сент-Матью.

* * *

Все места оставляют впечатление в зависимости от того, в чьем обществе ты их посещаешь, думала Аманда. В течение первого получаса ярмарка была шумной толчеей, немного вульгарной – не совсем подходящее удовольствие для леди; это потому, что она разглядывала ее в компании с мисс Робинсон; с Лилит, она была уверена, ярмарка уже сто раз приятно удивила бы и развлекла ее. Мисс Робинсон крепко держала Аманду за руку; она шла с высоко поднятой головой, подобрав юбки, чтобы их не испачкать среди этой толпы. Аманда никогда еще не видела так много людей, собравшихся в одном месте с одной целью – развлечься.

– Предсказать вам судьбу, леди? – Это была старая цыганка, завораживающе глядевшая в лицо мисс Робинсон. – Вот это да! У вас на лице написано счастье, поверьте!

Прошла толстуха в домашнем чепце на сальных волосах.

– Имбирная коврижка, дамы. О-о-о... прекрасная коврижка. Вы никогда не пробовали ничего подобного. Имбирная коврижка с коринкой и орехами... дамы... лучшая на ярмарке.

Аманда смотрела на босоногих мальчишек и девчонок, шнырявших в толпе, которых не удерживали цепкие руки гувернантки. Еще год назад она бы расплакалась из-за них, из-за того, что они были босы и выглядели замерзшими и тощими; но Лилит внушила ей, что свобода от гувернантки и необходимости быть леди и есть счастье; и что дочери знатных семейств, лишенные такого счастья, достойны жалости.

На поляне за ярмаркой начали жарить быка; она видела поднимающийся дымок и слышала потрескивание дров и крики людей, и уже запахло жареным мясом. Скоро начнут отрезать куски и продавать собравшимся людям. Она надеялась, что мисс Робинсон не захочет смотреть на это. Лилит посмеялась бы над ее привередливостью.

Они проходили мимо балагана, у которого стоял человек с медными кольцами в ушах и голубым тюрбаном на голове. Он зазывал грубым голосом:

– Входите! Входите и посмотрите на Саломею! Чудеснейшая в мире танцовщица! Три пенса за то, чтобы посмотреть на танцующую Саломею.

И пока он кричал, появилась сама Саломея – девочка возраста Аманды в коротком розовом платьице с нашитыми на его юбке пунцовыми розами и блестками по вороту и на рукавах. Аманде она показалась красавицей.

– Мисс Робинсон... поглядите! О, пожалуйста, поглядите.

– Идемте, – ответила мисс Робинсон. – Ужасно вульгарно. Ребенок такого возраста.

– Это же Саломея, – возразила Аманда. – Как Саломея может быть вульгарной? О ней в Библии говорится.

Саломея знала, что они говорят о ней; она понимала, что Аманда пыталась убедить мисс Робинсон заплатить шесть пенсов за то, чтобы они могли войти в балаган; она выразительно и призывно улыбнулась Аманде, и Аманде страстно захотелось увидеть, как она танцует. Кроме того, она была бедна и зарабатывала на жизнь танцами. Аманда, как всегда, растрогалась.

– О, Робби... пожалуйста. Мне так хочется посмотреть. Хочется больше всего.

Человек с серьгами придвинулся к ним.

– Тебе хочется посмотреть, как танцует Саломея, не так ли, моя милая? Пустите малышку, мадам.

Мисс Робинсон величественно выпрямилась.

– Кроме того, – продолжал он убеждать, – вам самой понравится. Это не то представление, какое ваша милость может увидеть в любом балагане. О нет. Это – культура. А вы – культурная дама, воспитанная. Мне можно этого не говорить.

Аманда, умоляюще смотревшая в лицо своей гувернантки, увидела, как оно смягчилось. Мужчина положил руку на плечо мисс Робинсон. В глазах его появилось выражение, которого Аманда не поняла. Она ожидала, что мисс Робинсон сердито сбросит его руку, но та не сделала ничего подобного.

– Вы умеете ценить прекрасное, леди. Я это вижу. – Слегка окинув взглядом мисс Робинсон, он тихо прибавил: – Красивые дамы всегда ценят.

Мисс Робинсон обернулась к Аманде.

– Вы действительно хотите увидеть это? Аманда взмолилась:

– О да, пожалуйста.

Миловидная девочка в розовом платьице улыбалась Аманде; человек крепко, но не грубо держал ее за плечо.

– Конечно, хочет. Верно, малышка? Она запомнит это навсегда.

– Это не... непристойно, я надеюсь, – сказала мисс Робинсон необычным для нее довольно фривольным тоном, не похожим на ее обычно суровый тон в разговоре с теми, кого она не считала равными себе.

– Да Господь с вами, леди, это... искусство!

После этого мисс Робинсон заплатила два трехпенсовика, и они вошли в балаган, пахнущий сырой землей и потом. Они устроились на одной из скамеек и, когда их глаза привыкли к темноте, увидели, что там уже несколько человек ждут начала представления, устремив глаза на синий занавес, закрывающий одну сторону балагана.

Темный балаган казался Аманде обворожительным местом; звуки ярмарки заглушались парусиной и казались привлекательнее, чем снаружи. Она спокойно ждала, пока люди медленно заполняли скамейки, ибо, естественно, объяснила она мисс Робинсон, не могут же они думать, что Саломея будет танцевать для них одних. Наконец, когда они уже прождали четверть часа, люди, сидевшие в балагане, начали топать ногами, и свистеть, и кричать, отчего мисс Робинсон стала опасаться за свое достоинство, а Аманда – за Саломею.

Тут синий занавес оттянули в сторону, и показалась Саломея в розовом платьице с пунцовыми розами; она танцевала на освещенном пространстве, крутясь на пальчиках и поднимая юбочки; она была так очаровательна, что все зрители одобрительно кричали и аплодировали. Саломея вдруг остановилась и подняла руку.

– Леди и джентльмены, – сказала она, – благодарю вас за внимание. Через минуту я буду танцевать «Танец с семью вуалями». Надеюсь, он вам понравится.

После этого она исчезла за занавесками до тех пор, пока публика не начала топать и хлопать в ладоши, показывая свое нетерпение; а когда она снова появилась, то была обернута во что-то, похожее на белый муслин, как подумала Аманда; ее черные волосы свободно рассыпались по плечам. Она поклонилась и сказала со страшным выговором, не характерным для юго-западных графств:

– Леди и джентльмены, «Танец с семью вуалями».

Она танцевала и, танцуя, тянула за муслин, который слезал с нее, как обертка, открывая другую муслиновую обертку, а первую она бросила за занавес. Краснолицый человек, сидевший рядом с мисс Робинсон, начал фыркать от смеха.

Все впились в Саломею глазами. Она танцевала, грациозно извиваясь, крутясь, вертясь... и вдруг сдернула вторую муслиновую обертку. Мисс Робинсон вздернула голову. Аманда почувствовала, что она схватила ее руку.

– Мы уходим, – прошептала мисс Робинсон.

Но Аманда научилась у Лилит вести себя вызывающе.

– Я остаюсь, – ответила она и продолжала упорно смотреть на Саломею.

Краснолицый сосед повернулся к мисс Робинсон.

– Это уже четвертая, – сказал он. – Всего их семь. А что потом, а? – И он толкнул мисс Робинсон локтем в бок.

Она высокомерно отодвинулась от него.

– Я настаиваю... – прошипела она в ухо Аманде.

Но Аманда от нее отшатнулась; она не могла отвести глаз от крутящейся фигурки. Слетел пятый кусок муслина. Краснолицый был очень доволен; он повернулся к мисс Робинсон.

– Ну что? – вопрошал он. – Ну что?

После того как была сброшена шестая вуаль, мисс Робинсон поднялась.

– Сядьте! – потребовали сидящие позади нее, – Из-за вас не видно. Сядьте, говорят вам.

Багровея от злости, мисс Робинсон села.

Сброшена седьмая вуаль, и Саломея осталась в трико телесного цвета, облегавшем ее так плотно, что ноги казались голыми. На ней была туника с низким вырезом, доходившая ей всего до бедер.

Она поклонилась. Краснолицый засвистел; балаган наполнился, казалось, криками и аплодисментами.

Тогда Саломея убежала за занавес и появилась уже в чем-то похожем на мантию из черного атласа, покрытую сверкающими блестками; она прижимала мантию к телу, умудряясь оставлять на виду свои красивые ножки в трико телесного цвета.

– Леди и джентльмены, – сказала она, – благодарю вас за внимание. Если кто-нибудь из вас захочет еще раз увидеть представление, пожалуйста, останьтесь на местах. Я подойду и соберу с вас небольшую плату в три пенса.

Парусиновую полу балагана откинули, и в него ворвался солнечный свет и шум ярмарки.

– Идемте, – сказала мисс Робинсон. – Давайте выбираться отсюда... быстрее.

Они вышли на солнце, но очарование Саломеи не покидало Аманду.

– Это было отвратительно, – говорила мисс Робинсон. – Вы не должны рассказывать об этом матушке. Ей будет очень стыдно. Вы видели этого человека со мной рядом... досаждавшего мне?

– Не думаю, что он хотел досадить вам, мисс Робинсон. Он просто был счастлив и хотел сказать вам об этом.

– А вы видели, как смотрел на меня тот хозяин балагана с серьгами?

– Это потому, что вы ему понравились. Он сказал, что вы – воспитанная и культурная дама. И он утверждал, что вы красивы, разве не так?

– Ничего подобного! – ответила мисс Робинсон, довольно улыбнувшись. Аманда заметила, что она стала добродушнее.

Аманда понимала, что хозяин балагана на самом деле не считал мисс Робинсон ни культурной, ни красивой, а просто пытался заманить их в балаган комплиментами, как Саломея – своей красотой; но мисс Робинсон было так приятно верить ему, что Аманде хотелось поддержать в ней эту веру. Она была сегодня счастлива; ей очень нравилась ярмарка, и это был один из самых восхитительных дней в ее жизни.

– Не думаете же вы, – сказала мисс Робинсон, – что тот человек в балагане пытался завязать знакомство?

– Очень может быть, – ответила Аманда.

– Какая наглость!

Ах, какой прекрасный день, думала Аманда. Мисс Робинсон была счастлива и не думала о будущем; а все из-за нахальства какого-то краснолицего человека.

– Я уверена, – сказала мисс Робинсон, – что он пытался последовать за нами, когда мы ушли. Очень надеюсь, что мы затерялись в толпе. Иначе было бы очень неприятно.

Аманда знала, что он не пошел за ними, и видела, как он доставал деньги, чтобы заплатить Саломее и еще раз увидеть, как та танцует. Но Аманда не сказала об этом, потому что она понимала: мисс Робинсон счастлива думать, что ее преследуют.

Благодаря хорошему расположению духа мисс Робинсон, ее удалось убедить погадать о будущем. Они отыскали старую цыганку, прибавившую им счастья тем, что наобещала мисс Робинсон мужа в самом скором будущем. Аманду тоже ждало прекрасное будущее – красавец-муж, наследство и поездка за море.

После этого они купили сласти для миссис Лей – сердце из розового фруктового сахара на голубой ленте со словами «Верное сердце», написанными желтыми буквами.

Мисс Робинсон казалась очень помолодевшей и похорошевшей, и Аманде подумалось: если бы она пожила здесь, на ярмарке, то стала бы такой привлекательной, что нашла бы мужа.

Палатка со сладостями находилась на краю ярмарки, и на помосте рядом с ней стояли несколько мужчин и женщин.

– Что это такое? – спросила Аманда. – Кто они? Взглянув, мисс Робинсон ответила:

– А, это рабочий люд... предлагают свои услуги.

– Нанимаются в услужение?

– Они хотят предложить себя... в качестве слуг.

– Продаются! – воскликнула Аманда. – Как сласти у женщины в киоске! Как куски бычьего мяса!

– Какие глупости! – возразила мисс Робинсон. – Пойдемте. Но Аманда не двинулась с места. Она хотела поближе узнать об этих нанимающихся людях, потому что она не могла избавиться от мысли о том, как бы это она стояла там, прося нанять ее и дать работу – любую работу у неизвестных ей людей.

Теперь она чувствовала себя неловко за свое недавнее ощущение счастья. Некоторые из людей были явно испуганы. Две маленькие девочки – им было не больше десяти лет – жались друг к другу, стараясь не заплакать. Рядом рослый мужчина демонстрировал свои мускулистые руки; а одна девушка, черноглазая и полноватая, с распущенными волосами, кокетливо улыбалась стоявшему около нее и расспрашивавшему ее мужчине. Аманда увидела, что этот человек ущипнул ее, а девушка рассмеялась.

– Что вы там разглядываете? – спросила мисс Робинсон. – Пошли немедленно.

Но Аманда перевела взгляд с девушки на юношу, с отсутствующим видом неловко стоявшего тут же; он выглядел убитым, потому что, в то время как остальные усердно показывали свои способности, он робел. Возмущение, злость и отчаяние сменили ее радость, ибо Аманда узнала в жалком, стоящем с безутешным видом юноше – Уильяма.

Мисс Робинсон дергала ее за руку.

– Идемте попробуем имбирную коврижку.

«Ему бы не хотелось, чтобы я видела его», – думала Аманда, следуя за гувернанткой.

Вся радость от ярмарки для нее пропала; жизнь не прекрасна, она безобразна. Возбуждение от этого дня, очарование Саломеи – все пропало, осталось лишь горестное лицо Уильяма.

Имбирная коврижка застревала у нее в горле. Что там происходит, на этом торговом помосте? Кто нанял Уильяма?

– Ты уже коврижку не хочешь? – спросила мисс Робинсон. – На тебя не угодишь!

– Мисс Робинсон, пойдемте в ту сторону...

– Но мы только что оттуда пришли. Нам незачем идти обратно.

– Но мне хочется...

– Я никогда не слышала ничего глупее. Мы должны найти Стрита. Уже пора в обратный путь.

Но Аманда не могла не вернуться к помосту для найма работников. Убежала, как трусиха. Она должна была подождать и посмотреть, что будет; она должна была поговорить с ним, сказать, что переживает вместе с ним.

Мисс Робинсон разглядывала на прилавке какие-то ленты. Аманда повернулась и побежала, расталкивая толпу и почти ничего не видя из-за слез. Прибежав к помосту, она горестно застыла около него, так как Уильяма там не было. Но почти тотчас она его увидела. Он стоял к ней спиной, но она поняла, что он был бесконечно печален, бесконечно подавлен. Он шел позади человека, о котором Лилит сказала Аманде, что это фермер Полгард.

Она стояла, глядя, как Уильям шел за фермером к поджидавшей их двуколке. В двуколке сидела женщина. У этой небольшой женщины был злобный вид; черная шляпа делала ее лицо жестоким. Аманда поняла, что это, должно быть, жена фермера, прогонявшая Лилит и Уильяма из-за стола, когда они еще не насытились.

Уильям забрался в двуколку. А Аманду звала мисс Робинсон, но она не слышала и очень удивилась, увидев раскрасневшуюся и негодующую гувернантку около себя. Мисс Робинсон потрясла ее за плечо.

– Что на вас нашло? Убегать ни с того ни с сего! Вовремя я вас увидела. В чем дело? В чем дело?

Аманда посмотрела грустными глазами в лицо мисс Робинсон, но ничего не смогла ей объяснить.

– Я не понимаю вас. Убежать, не сказав ни слова! Так... так бессмысленно... так своевольно. Идемте немедленно, мисс.

Они пошли искать Стрита, а когда сели в экипаж, то Аманда обнаружила, что в этой суматохе потеряла лакомство, которое мать просила купить для нее.

– Какая беззаботность! Какая неблагодарность! О Боже, какой трудный ребенок, – вздыхала мисс Робинсон.

Но Аманда ее не слушала; она тихонько плакала, пока экипаж вез их по проселочным дорогам.

3

Ферма Полгардов была одной из крупнейших в округе, а также одной из самых богатых. Одни говорили, что это благодаря умению фермера, Джоза Полгарда; другие считали, что источником является скупость Энни.

Полгардам повезло. У них было две дочери, работавшие на ферме и выполнявшие всю женскую работу по дому; а также три сына, занимавшиеся тяжелой мужской работой. Энни постоянно ворчала; ей нужна была еще одна дочь для молочной фермы, и если бы она могла родить еще двух или трех сыновей, то не было бы нужды нанимать работников.

Она была маленькой женщиной, эта Энни Полгард, а ее муж Джоз был крупным мужчиной и вспыльчивым тугодумом, гнев которого бывал безудержным и яростным, как у его быков. На ферме все, кроме Энни, боялись его; но все знали, что он боится Энни. Не то чтобы его сыновья не могли дать ему отпор. Том и Гарри были так же по-бычьи сильны, как и отец, а Фред, тонкий и низкорослый как мать, был выносливым и гибким. Что касается двух работников, Джима Берке и Уильяма Треморни, то, хотя они и не были задирами, как Полгарды, в силе они им не уступали. Всем было ясно, что, если они не угодят Джозу Полгарду, их могут прогнать с фермы, поэтому они сносили рукоприкладство. Ни один человек – если только у него не было собственного дохода – не мог спокойно думать о будущем без работы, что значило и без хлеба; а в те трудные времена любая доступная работа, независимо от связанных с нею тягот, была нарасхват.

Полгарды это прекрасных понимали и полностью использовали преимущества своего положения.

От Джоза поэтому все сносили, но радовались, узнав, что ему досталось от его маленькой строптивой жены. Сила Джоза была очевидна. Он был высокого роста, плотный, смуглый мужчина с густой копной вечно торчавших в стороны жестких, черных волос. Черные волосы, казалось, покрывали все его тело – они вылезали из ворота рубахи, торчали из носа и ушей, сплошь покрывали его лопатообразные руки. Когда он с пыхтением ходил по ферме – а дышал он тяжело, – он был похож на какое-то животное, дикое животное неизвестной и отталкивающей породы. Он, бывало, разъезжал или ходил по ферме с кнутовищем в руках, которым с удовольствием колотил своих лошадей, своих собак и своих работников и работниц. Было приятно сознавать, что он боится Энни.

Но еще страшнее, чем фермер, была его жена. Возможно, потому, что сила ее исходила из таинственного источника. Джоз являл собой образец жестокого человека, а в Энни, по общему мнению, сидел дьявол. Ее резкий голос слышался из кухни и молочной фермы – исключительно ее владений. Если ферма Полгардов была чистилищем, то кухня и молочная ферма были сущим адом.

Об Энни рассказывали следующее: она пришла на ферму двадцать пять лет тому назад с отцом, рабочим без постоянной работы, ходившим в поисках случайных заработков по всем деревням. Джоз был тогда молодым человеком, только что унаследовавшим от отца эту ферму. Рассказывают, что они пришли на ферму Полгардов и Джоз дал ее отцу работу в поле на несколько дней, а Энни, как он сказал, может пригодиться в доме. Они спали в одном из амбаров, по крайней мере старик спал, так говорила Милли Тардер, которая вела в то время хозяйство и надеялась выйти замуж за Джоза; но Энни, не теряя времени, соблазнила Джоза. Милли негодовала! Энни! Ни кожи, ни рожи, ни привлекательности, а по ее лицу любой мужчина, если у него есть мозги, мог увидеть, что она строптивая. У Джоза их, конечно, маловато, но он бы должен был даже с этой малостью понять то, что так заметно.

«Это было ненормально, – говаривала Милли даже теперь. – Она была не во вкусе Джоза». Но даже если он и позабавился, он мог бы завершить это подобающим образом. Нет, это было ненормально. Энни его околдовала. Она заявила: «Джоз Полгард, мне суждено стать хозяйкой этой фермы». И через два месяца так и случилось.

С фермой что-то сделалось, когда она пришла. Масло стало лучше, коровы стали давать больше молока. Что-то там было неладно, говорила Милли; но ведь Милли была пристрастна, потому что ей велено было убраться в тот самый день, когда Энни стала хозяйкой фермы.

Она была скупа, следила за каждым куском, чтобы никто лишнего не съел. «Удивительно, – говаривала Милли, – что она не заставляет соскребать грязь с башмаков и пускать ее в дело».

Джоз после женитьбы стал хуже. Казалось, что за ее власть над ним он должен отомстить другим. Он не такой языкастый, как она, но у него крепкая рука и кулак, как дубинка; и силен он, как бык, пусть даже мозги у него, как у осла. Если даже его ферма и была самой хорошей в округе, то менее удачливые, бывало, посмеивались и говорили: «Возможно, и так, но ведь с Энни Полгард в придачу!»

В это хозяйство приехал Уильям в тот октябрьский день. Только для того, чтобы не работать на этой ферме, предложил он свои услуги нанимателям на ярмарке, и нелепо, что все-таки Полгарды его наняли. Он был чувствительным и нервным и теперь казался подавленным и униженным. Тем не менее сведения, сообщенные ему Лилит, о том, что он является внуком старого мистера Лея, поддерживали его в течение ужасных месяцев – они и дружба с Томом Полгардом, старшим из сыновей фермера.

Длинные рабочие дни начинались, едва светало небо. Наполеон, мальчик из работного дома, которому приходилось хуже, чем всем, имел обязанность поднимать их. Наполеоном его звали шутя, в работном доме было слишком много Веллингтонов. Ему было одиннадцать лет; спал он в хибарке, которая была несравненно хуже амбара, где спали наемные рабочие. Энни Полгард, распоряжавшаяся этими делами, истово верила в необходимость классового разделения. Она была маткой в этом трудолюбивом улье; фермер был супругом-утешителем, обладавшим большой властью, но подчинялся ей; ниже рангом были сыновья, полностью подчинявшиеся ей и своему отцу; далее шли дочери; много ниже их всех находились наемные рабочие; а где-то ниже скота было место маленького Наполеона.

Говорили, что Наполеон полоумный, но это было не так: просто когда он сталкивался с кем-нибудь из старших, то от страха немел. В жизни он не знал ничего, кроме горя, полуголодного существования и физического насилия с тех пор, как себя помнил, поэтому у него постоянно был взгляд больного животного, ожидающего удара. Он любил всех, проявивших к нему доброту, а Уильяма просто боготворил за сострадание и отзывчивость, за то, что он был первым, показавшим бедному Наполеону, что в этом горестном мире существуют подобные чувства и переживания.

Наполеон работал всего лишь за содержание; это должно было продолжаться три года и называлось «быть в обучении»; после этого он имел право зарабатывать три пенса в неделю. Он знал, что никогда их не получит, потому что после трех лет его выставят на все четыре стороны, а Энни Полгард обратится снова в работный дом за другим мальчиком «для обучения». Наполеону никогда не позволялось садиться за стол; он забивался в какой-нибудь угол, а когда кормление за столом заканчивалось, на одну из тарелок собирались объедки и отдавались ему. Уильям не однажды клал себе в карман кусок ячменного хлеба, а потом незаметно отдавал мальчику.

Обязанностью Наполеона было просыпаться с рассветом и будить наемных работников. Они должны были подоить коров до завтрака, состоявшего из «лазурной похлебки с утопленниками». Позднее Энни Полгард прибавила по куску ячменного хлеба, потому что Джим Берке уже в начале дня упал от голода в обморок и, хотя можно было предположить, что Энни Полгард скажет: «Возьмем другого работника, у которого хватит ума не падать в обморок в начале дня», она смекнула, что рабочих, как и собак, надо кормить.

Работали без передышки все утро – Джоз за этим следил. Потом в полдень наступал перерыв на обед, и снова работа до четырех, когда они пили домашнее пиво с куском черствого хлеба. На ужин работникам давался кусок пирога с большой кружкой сидра.

Уильям в те дни жил с каким-то туманом в голове от горя; его оскорблял не труд, оскорбляло унижение. Никто, размышлял он, не имеет права обращаться с другими людьми так, как обращается с ними Джоз Полгард. Он всегда помнил, что, как бы ни тяжелы были его личные страдания, страдания Наполеона были острее. Временами Уильям подумывал оставить ферму, убежать куда глаза глядят. А пока старался облегчить Наполеону жизнь.

Том Полгард болтал с ним, когда они приводили в порядок зеленую изгородь или готовились к окоту овец. Будучи смелым, Уильям делился с Томом своими мыслями; он упомянул даже тех рабочих из Толпадла, которые так взбудоражили его воображение. Том слушал или делал вид, что слушает. Изредка он кивал головой и говорил: «Это так» или «Тут ты прав». Но Уильяму казалось, что его мысли были далеко. Однажды Уильям обнаружил подлинную причину дружбы Тома.

Это было в декабре, и они сбивали лед в кормушках для скота, когда Том сказал:

– Побудь пока здесь. Если отец спросит, где я, скажи ему, что я пошел к большому полю за кроликом, ладно?

Он ушел с довольным выражением лица, но, когда несколько часов спустя увидел Тома снова, на лице его был рубец от удара и выглядел он мрачным. Уильям частенько видел его с синяками от отцовского кулака или полосами от кнута, но никогда еще он не видел его таким злым.

Новость Уильяму сообщил Наполеон:

– Думаю, что они тебя за это обвинят.

– Что ты имеешь в виду, Нап?

– Ну, мастера Тома застали с твоей сестрой.

– Какой сестрой?

– Той, что в доме Леев. Старшая, Джейн.

– Джейн... и Том?

– Ну да. Хозяин увидел их вместе. В стоге сена. Она-то убежала... а Том не посмел.

Теперь Уильям понял, что Том одарил его своей дружбой потому, что он был братом Джейн. Когда он пришел к обеду, Энни Полгард с презрением взглянула на него. Когда все уселись за стол, она сказала Уильяму:

– Пойди и принеси мне корзину картошки. Вот... положи сюда.

Он взял корзину и вышел во двор, потом мимо голубятни и каретного сарая дошел до картофелехранилища. Наполняя корзину, он услышал, что она пришла за ним.

– Тут есть и испорченная картошка, – сказала она. – Отбери. Надо просушить.

Проголодавшийся после работы с утра, Уильям думал о кухонном столе и о еде, которой ему не видать, он знал это, так как должен будет начать работать вместе со всеми. Тут она начала говорить о том, что думала; она никогда не могла держать язык за зубами.

– Значит, твоя сестрица охотится за нашим Томом. Экое нахальство. Подумала бы прежде. Бесполезно приходить сюда и говорить, что наш Том должен на ней жениться... ничего не выйдет, Уилл Треморни. Я не позволю, чтобы мой парень женился на такой, как она. Ты бы сказал ей, чтобы она хорошенько подумала. Никогда об этом не слышала! Она собирается стать хозяйкой имения Полгардов, а? Занять мое место. Пусть попробует, узнает, что такое фермерский кнут, это уж точно. Когда увидишь свою сестру-судомойку, скажи ей, чтобы не пялилась на тех, кто ей не пара. Пусть пялится на кого угодно, но не на Тома. – Она подошла вплотную и злобно взглянула на него. – Думаю, это ты подстроил. Думаю, ты сказал Тому: «У меня есть сестра... которая не против...» – Она начала хохотать, а глаза ее стали бесстыдными и злыми; поток непристойностей так и лился из ее рта. – Она что, думает прийти в мой дом... занять мое место? Мои парни женятся, когда я им велю... и никак иначе... и женятся на тех, кого я выберу... на ровне себе, а не на нищей потаскушке из домишек в гавани.

Уильям продолжал перебирать картошку, не меняя выражения лица. Он постоит за свои права, когда придет время, но время еше не пришло и нет смысла проливать кровь без боя.

– Кроткий как ягненок... ах, ты, – сказала она. – Ни словечка в защиту. Что же, ты не дурак. Ступай на кухню и возьми с собой корзину. У тебя почти не осталось времени на еду, а?

Он ушел. Ему удалось проглотить что-то до начала работы, но он, казалось, вовсе не чувствовал голода.

* * *

В комнате у Аманды было темно. Ночник не горел. Отец не позволял его зажигать.

Когда она услышала, что открывается дверь в комнату, она не испугалась, потому что догадалась, кто пришел. У Лилит не пропало желание полежать в пуховой постели, и она часто приходила насладиться комфортом Аманды. В этот вечер у нее была новость, и она поделилась ею с Амандой, вытянувшись на ее кровати.

– Это про Джейн. Она говорит, что у нее сердце лопается, а все из-за Тома Полгарда.

Аманда вздрогнула при имени Полгардов; это случалось с ней с тех пор, как она увидела, что Уильям садится в двуколку фермера на ярмарке.

– Том Полгард любит Джейн?

– Да. Это было вчера. Они встретились на большом поле, как все эти месяцы, и, когда они целовались и миловались, заявился не кто-нибудь, а сам фермер. Джейн прибежала в слезах, говорит, еле удрала. Она боится, как бы он бедного Тома не убил.

– Ферма Полгардов ужасное место, Лилит.

– Точно. Старый фермер – сущий дьявол, а старая хозяйка и того хуже. Джейн говорит, что она никогда не позволит им пожениться.

– Они должны убежать. И Уильям тоже.

– Ничего ты не знаешь. Куда им бежать?

– Не могла бы бабушка Лил сделать что-нибудь для Уильяма?

– Она-то могла бы, да он не захочет, чтобы для него хлопотали. Он мог бы заняться контрабандой, как Ларкин, если бы хотел. Уильям против закона не пойдет. Путаник он. Потому как что закон для него сделал? Я те кое-что скажу, кузина Аманда, я дала обещание Джейн. Я отправлюсь к Полгардам и повидаю Тома... или Уильяма и передам то, что они мне поручат, вот что я сделаю.

– А что будет, если тебя поймают?

– Уж не думаешь ли ты, что я боюсь этих Полгардов... фермера или хозяйку?

– Лилит, ты должна быть осторожна, чтобы не попасться. Не могу забыть лицо этого фермера... и лицо жены тоже... в тот день, когда я увидела их в двуколке.

Лилит кивнула. Они вместе плакали, когда Аманда приехала с ярмарки домой и рассказала Лилит то, что увидела; это был первый и единственный раз, когда Аманда видела Лилит плачущей.

Лилит пнула балдахин над кроватью.

– Аманда, кузина Аманда, когда я буду завтра относить послание Джейн, пойдем со мной. Может быть, тебе повезет поговорить с Уильямом, он тебя ужасно уважает. Я считаю, что было бы здорово, если бы ты перемолвилась с ним.

– Ах, Лилит, непременно, непременно.

* * *

Пальцы мисс Робинсон дрожали, когда она пришивала кружевной воротничок к своему черному бархатному платью. Ее матушка говорила ей: «У тебя всегда должно быть вечернее платье для непредвиденного случая. Всякое бывает. А черный бархат очень прочный».

На самом деле прочен. Этот черный бархат выглядел так же хорошо, как и десять лет тому назад; не много было благоприятных возможностей его надеть.

Но сегодня утром миссис Лей пришла в комнату мисс Робинсон и сказала:

– Мисс Робинсон, не соблаговолите ли вы отобедать с нами сегодня вечером? Должен быть мистер Дейнсборо, а его сестра не сможет приехать с ним.

Мисс Робинсон с готовностью согласилась. Ей подумалось, что у миссис Лей был вид заговорщицы, как будто она задумала что-то, в чем должна принять участие мисс Робинсон.

Может ли это быть? Еще после смерти жены преподобного Чарлза Дейнсборо у мисс Робинсон появились надежды. К тому же она и сама дочь священника и англиканского вероисповедания, поэтому ее мечты на самом деле нельзя считать такими уж безумными. Мистеру Дейнсборо нужна жена, а Аманде скоро не нужна будет гувернантка. Может ли это быть, что семья Леев, зная, что скоро придется принимать решение о ее увольнении, решили обеспечить ей мужа? Сколько счастья дала бы она ему! Цыганка на ярмарке сказала, что у нее будет выбор из двух возможностей. Достаточно и одной, если бы это был Чарлз Дейнсборо!

Она была уверена, что поладит с его семьей, – они такие милые люди. И не станет она вмешиваться в то, как ведет дом мисс Дейнсборо; они подружатся. Та всегда ей нравилась, гораздо больше, чем несколько легкомысленная миссис Дейнсборо, которая, по ее убеждению, совершенно не подходила мужу.

Да и Фрит, которому скоро исполнится девятнадцать, приятный молодой человек, хотя и несколько пылкий. А его сестра Алиса, почти того же возраста, что и Аманда, – спокойный, милый ребенок. Как она была довольна, что всегда выказывала самую горячую заинтересованность в церковных делах.

Она сияла от возбуждения и ожидания, когда в комнату вошла встревоженная Аманда.

– Мисс Робинсон, сегодня вечером меня зовут к обеду.

– Вас? – удивилась мисс Робинсон. Аманда мрачно кивнула.

– Да. Мама только что сказала мне об этом. Я должна быть в своем новом шелковом голубом платье. Она просит вас проверить, все ли с ним в порядке. Почему они хотят, чтобы я была внизу? Вы не знаете?

Мисс Робинсон поджала губы, ее руки слегка задрожали.

– Полагаю, они считают, что вы уже достаточно взрослая и должны присутствовать за обедом.

– Значит, я всегда должна буду спускаться вниз обедать? Аманда представила себе два испытания за обеденным столом каждый день вместо одного.

– Это может быть особый случай. Правда, вам всего лишь пятнадцать, и я бы не подумала, что ваш отец пожелает видеть вас за обеденным столом со взрослыми. Возможно, на это есть причины. И я тоже буду там.

– Ах... Робби... вам хочется пойти! Почему вы хотите быть там?

– Дорогое дитя, это какое-то разнообразие. Весьма приятно изредка бывать на людях.

– А кто там будет?

– Полагаю, что это будет небольшой, привычный круг людей. Только пастор с сыном, я думаю.

– Фрит впервые будет на обеде. А что Алиса? Почему ее не пригласили?

– Дорогая моя, я не знаю, почему она не приглашена. Ну, позвольте взглянуть на ваше платье.

Голубое платье разложили на кровати. Разглядывая его, мисс Робинсон сказала:

– Думаю, у вас скоро будет настоящее бальное платье. Вероятно, ваши отец и мать строят планы на ваш счет.

Аманда пылко обняла гувернантку, но не потому, что хотела обнять ее, а потому, что не хотела видеть ее лицо.

– Пройдут еще годы и годы, Робби... годы и годы... – Она отошла. – Я рада, что вы тоже будете там, Робби. Это, конечно, странно... мы обе должны быть.

– Я иду, потому что не может присутствовать мисс Дейнсборо. Ей нездоровится, как я понимаю.

– Бедная мисс Дейнсборо! Я думала, она никогда не болеет. Мисс Робинсон таинственно улыбнулась. Может быть, все это организовала мисс Дейнсборо? Не считает ли она, что ее брату пора жениться? Мисс Дейнсборо так успешно справлялась с делами прихода – ведь бедная миссис Дейнсборо была в них совершенно беспомощна, – что, возможно, хочет расширить свою деятельность. В конце концов, никогда не знаешь, на что способны холостые мужчины – даже пасторы, – и может быть, мисс Дейнсборо решила, что было бы разумно быстрее выбрать вторую миссис Дейнсборо, пока пастор не совершил какую-нибудь глупость, выбрав жену самостоятельно.

Такие мысли тешили, и мисс Робинсон провела тот декабрьский день в хорошем настроении.

* * *

За обедом мисс Робинсон оказалась справа от пастора, который был с ней очень любезен в своей обычной оживленной манере. Как ему должно было быть приятно найти в ней такую приятную собеседницу в разговорах о церковных делах. Лаура Лей выглядела очень привлекательно в шелковом платье цвета сливы; И даже хозяин дома казался менее мрачным, чем обычно. Он произнес какую-то необыкновенную, длиннее обычной, молитву.

Стрит стоял и ждал, когда можно будет подавать на стол, рядом с ним ждала Бесс, а Ада и Джейн ходили в кухню и обратно. Аманда думала о том, что делает Лилит; она была уверена, что та рано или поздно появится, потому что с тех пор как она узнала о своем родстве с дворянами, она стала живо интересоваться их обычаями. Она придет под каким-нибудь предлогом, в этом Аманда не сомневалась.

Фрит улыбался Аманде; он выглядел старше того юноши, с которым она совершала прогулки верхом и который, когда последний раз приходил на чай, показал ей тело кролика, препарированное им самим. Он хочет стать хирургом, сказал он ей и Алисе по секрету; а с этим могут быть проблемы, так как, естественно, его тетушка – будучи самым волевым из его опекунов – захочет, чтобы он стал священником. Но Фрит был из тех молодых людей, которые делают то, что хотят, думала Аманда; об этом недвусмысленно говорил его волевой подбородок.

Подавали суп из фазана, и Пол Лей с пастором говорили в основном о делах прихода, о штормовых ветрах, бушевавших в нынешнем октябре сильнее обычного, и о том, что предстоящая зима будет трудной.

На рыбное подали два вида палтуса с соусом из омара. Когда всех обслужили, Лаура, будто бы уловив намек мужа, сказала:

– Это первый званый обед нашей дочери. Мистер Дейнсборо поднял свой бокал.

– Примите поздравления, дорогая Аманда.

– Благодарю вас, – ответила Аманда.

– И что же вы думаете о своем первом званом обеде? – спросил Фрит. Его глаза лукаво поблескивали, он очень изменился; видя его теперь среди взрослых, она обнаружила, что он стал совсем таким, как они. Он уже учился в колледже, повидал свет; он внутренне окреп и подготовился к бою с мисс Дейнсборо и, возможно, с отцом.

– Мне нравится, благодарю вас, – сдержанно ответила Аманда.

Она понимала, что ее родители и мисс Робинсон прислушивались к каждому ее слову, к каждой интонации; она чувствовала себя как на уроке, где она отвечает домашнее задание. Как же ей было подготовиться, если ее не предупредили ни о проверке, ни о смысле этой проверки?

– Моей дочери, – сказал отец, – уже исполнилось пятнадцать лет. Нам кажется, что для нее настало время изредка оставлять свою классную комнату, чтобы подготовиться к битвам в реальной жизни, если она с ними столкнется.

Аманда молчала; лицо ее раскраснелось; она чувствовала себя такой растерянной, не понимая, почему им захотелось, чтобы она пришла сегодня к обеду. Фрит продолжал улыбаться, а у нее от вина горели щеки. Если бы не присутствие отца, то было бы истинной правдой, что ей все это нравится.

К разговору снова приступили мужчины. Они заговорили о войне, которую Америка вела против Мексики; а к тому времени, когда появились отбивные котлеты из барашка, они обсуждали главные темы дня – отмену законов о торговле зерном и о достоинствах свободной торговли и протекционизме.

– Я вполне согласна. Мой отец был того же мнения, что и вы. Он тоже, разумеется, был священником.

– Это интересно, – сказал мистер Дейнсборо, который всегда и со всеми бывал любезен. – А где же был его приход?

– В Беркшире, – сияя, ответила мисс Робинсон, – небольшое местечко вблизи Ватиджа...

– Не тот ли это Джеймс Робинсон, кого я знал... да ведь это было почти сорок лет тому назад...

Отец мисс Робинсон, к несчастью, был не тем Джеймсом Робинсоном, но как отрадно было разговаривать таким вот образом с мистером Дейнсборо – не на благотворительном базаре и не в храме как прихожанке с пастором, а за одним обеденным столом.

Фрит разговаривал с мистером Леем, и по выражению лица мистера Лея было понятно, что он не согласен с тем, что говорил Фрит. Прислушиваясь, Аманда дивилась смелости Фрита; казалось, он совершенно не боится ее отца.

Они обсуждали некоего мистера Чарлза Диккенса – весьма неприятного, по мнению мистера Лея, человека, а по мнению Фрита – весьма интересного.

– Я бы, – говорил мистер Лей, – не позволил своей семье читать ничего из того, что пишет этот господин.

– Но почему, сэр?

– Действительно, почему? Потому что, мой дорогой юноша, то, что он пишет, я считаю неподходящим для женщин.

– Но, сэр, сравните его с Бальзаком и э-э...

– Не хочу его ни с кем сравнивать, и, разумеется, я еще меньше желал бы тратить свое время на французского выдумщика, который, как я догадываюсь, даже более неприятен, чем его английский собрат.

– Сэр, прошу меня простить, но вы очень много теряете.

– Я вас прощаю, Фрит, – ответил мистер Лей с достоинством. – Я прощаю вас, учитывая вашу молодость, неопытность и безответственность.

Фрит пожал плечами и вдруг улыбнулся Аманде.

– Хотя я не хочу марать свои мысли писаниной этого Диккенса, – продолжал мистер Лей, – я однажды прочел о нем кое – что, убедившее меня в том, что я не одинок в своем мнении. По-моему, это было в «Атенее». «Метеор, – писал автор, – которого мы видели промелькнувшим в небе, плюхнулся оземь и даже не взорвался яркими искрами...» – или что-то подобное. И после этого вы настаиваете на своем мнении о вашем мистере Диккенсе, Фрит?

– Я сохраняю высокое мнение о нем, а о критике у меня возникло очень плохое мнение.

Мистер Дейнсборо разразился привычным для него взрывом хохота.

– Фрит еще молод, – сказал он. – Он неистово любит и ненавидит. Такова молодость.

– На мой взгляд, это звучит слишком категорично, – суровс заметил мистер Лей.

Лаура сменила тему разговора, когда внесли цыплят.

– Я слышала, – сказала она, посмотрев на мужа, из чего Аманда сразу поняла, что слышала она это от него, – что Пиль совершил политическое самоубийство, отменив хлебные законы.

– Это, вне всякого сомнения, факт, – сказал мистер Дейнсборо.

– Он должен был бы это понять, когда снимал налоги, – уточнил мистер Лей. – А что будет теперь с нашими фермерами, как вы полагаете? Что они теперь получат за свое зерно – при такой конкуренции?

– Главное, – заметил Фрит, – то, что бедняки получат дешевый хлеб. Фермеры о себе позаботятся, я не сомневаюсь.

Мистер Дейнсборо удовлетворенно посмотрел на сына, а Лаура поспешила вмешаться:

– Не знаю, к чему мы придем. С подоходным налогом в семь пенсов на фунт... я на самом деле не знаю...

– Мы живем в печальное время! – поддержал ее мистер Дейнсборо веселым тоном, показывающим, что он вовсе не считает его печальным.

– И отнюдь, – присовокупил мистер Лей, строго глядя на Фрита, – не улучшающимся оттого, что этот радикальный господин Диккенс играет на чувствах безграмотных.

Фрит по натуре был спорщиком, но сегодня вечером он превзошел себя.

– Не безграмотных, сэр, – возразил он, – а грамотных. Он хочет, чтобы страдания безграмотных поняли грамотные.

Аманда была взволнована. Ей казалось, что Фрит мыслит так же, как и Уильям. Возможно, как и все молодые люди; возможно, борьба идет не между богатыми и бедными, а между старыми и молодыми.

– Фрит, – сказал его отец с улыбкой, – стал членом дискуссионного клуба колледжа; и ныне, стоит кому-либо в нашем доме высказать свое мнение, как он тут же возражает в надежде вовлечь нас в дискуссию.

– Ах, – заметила Лаура, – мне показалось что-то в этом роде. Так вот, Фрит, если вы будете продолжать в этом же духе, люди станут вас считать отъявленным спорщиком.

– Я полагаю, – ответил Фрит, – что я как раз такой и есть. Внесли лимонный пудинг, и Аманда заметила вошедшую Лилит, она несла миндальный соус. Стрит вытаращил на нее глаза. Он понял, что Лилит придумала это для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Она не имела права входить в столовую.

Аманда взглянула на Лилит и слегка покраснела, что не укрылось от Фрита, который посмотрел на Лилит, стараясь понять причину смущения Аманды. Лилит не отвела взгляд. Она не могла поверить, что это сын пастора. Она считала его довольно высокомерным мальчишкой, напускающим на себя важность. Никогда прежде он не удостаивал ее и взглядом, хотя она иногда помогала в школе во время чаепитий, которые он посещал вместе со своей сестрой.

Но теперь, в смокинге, он не был больше похож на мальчишку. Он был таким красивым в сравнении с унылым хозяином и своим огромным, краснолицым отцом. Лилит, с ее чуткой интуицией, поняла, почему Аманда была за этим обеденным столом в своем красивом голубом шелковом платье. Потому что семьи Леев и Дейнсборо хотели, чтобы Фрит и Аманда поженились.

Лилит не обращала внимания на неодобрительные взгляды, вызываемые ее присутствием. Она не видела ни хрусталя, ни столового серебра, ни изящного букета в центре стола; она видела только Фрита Дейнсборо – красивого, добродушного и невероятно самоуверенного; и она вдруг почувствовала к Аманде зависть более острую, чем она чувствовала в прежнее время, до прихода в дом и до того, как Аманда стала ее подругой.

– Убирайся на кухню, – прошипел Стрит, и Лилит ушла.

Мистер Дейнсборо сказал, что пудинг очень вкусный, и прибавил, что не помнит, когда он пробовал такой, разве что это было тогда, когда он последний раз обедал у Леев.

Разговор стал общим, и хотя мужчины вернулись к политике, Фрит к ним не присоединился, а начал говорить с Амандой, спросив, что она делала днем. Аманда отвечала робко, волнуясь, не будет ли ее отец ею недоволен за то, что она разговаривает когда он говорит; а она была вынуждена отвечать Фриту. Но тут в их разговор вступили ее мать и мисс Робинсон, и она почувствовала облегчение.

В конце концов Лаура дала понять, что мужчин следует оставить за столом, и дамы поднялись.

– Фрит немного придирчив, – сказала Лаура, когда они вошли в гостиную. – Я думаю, дело в возрасте.

– Возможно, ему не хватает матери, – предположила мисс Робинсон.

– Я предполагаю, что тут играет роль его колледж. Молодые люди... они уезжают из дому и чувствуют себя взрослыми. Должно быть, у них свои представления обо всем.

– Молодые всегда будут высказывать свои идеи, – сказала мисс Робинсон.

– Боюсь, что мистер Лей несколько строг с ним. Я предполагаю, Аманда, что ты согласна со всем, что он говорит.

В голосе Лауры и во взгляде, который она бросила на дочь, сквозило лукавство, объяснившее мисс Робинсон значение присутствия Аманды на званом обеде.

Мисс Робинсон, несмотря на свой, как она думала, явный успех у мистера Дейнсборо, почувствовала неудержимый страх. Значит, они уже думают о замужестве Аманды! Но ведь ей только пятнадцать. Мисс Робинсон поняла. Отчаявшись заиметь сына, они хотят внука, Фрит Дейнсборо вполне подходящая пара. Семья Дейнсборо богата. Если Фрит станет священником и получит приход отца, он с женой смог бы жить по соседству, а его дети могли бы расти под сенью поместья Леев. У мисс Робинсон начали дрожать колени – эта глупая привычка появилась у них в последнее время. В этот момент они задрожали потому, что она поняла, что ее дни в качестве гувернантки Аманды сочтены.

Аманда сказала, что она многого не знает, поэтому не может ответить, согласна ли она с Фритом; но если отмена законов о торговле зерном действительно означает, что у бедных будет больше еды, то она уверена, что Пиль... и Фрит правы.

– Не говори так своему отцу, – со смехом сказала миссис Лей.

Мисс Робинсон молчала, и Аманда заметила хорошо знакомое выражение страха на ее лице.

Позднее, в гостиной, Фрит спросил Аманду:

– Обычно вы раньше ложитесь спать, не так ли?

– Много раньше.

– Вы устали?

– Нет. Хотя я и ложусь раньше, но редко засыпаю к этому часу.

– Вы все еще выглядите девочкой. Ни это голубое платье, ни новая прическа вас не изменили.

– Да. Думаю, не изменили.

– Надеюсь, я не обидел вашего отца. Как вы полагаете? Она молчала, а он рассмеялся громко и заразительно, как смеялся и его отец.

– Ну ладно, теперь уж ничего не поделать, верно? Старшее поколение абсолютно уверено, что это они повзрослели к шестнадцати, а мы настолько умственно отсталые, что до старости останемся шестилетними.

– Они так думают?

– Да. Не позволяйте им изводить вас, Аманда. Отстаивайте свои права. Именно это я и собираюсь делать. Открыть вам тайну? – Он наклонился в ее сторону, глаза его блестели. – За нами наблюдают, имейте в виду. Забавно, когда делаешь вид, что болтаешь о пустяках, а говоришь об очень серьезных вещах. Послушайте, Аманда. Я определенно не собираюсь быть священником.

– Они вас заставят, не сомневайтесь.

– Заставят меня?! Они не смогут. Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить. Слышали об этом, мисс Аманда?

– Да, конечно.

– И это правда.

– Можно загнать лошадь в воду.

– Это не заставит ее пить.

– Можно не давать ей пить, пока ее не одолеет жажда, тогда она кинется пить.

– Вы – философ, Аманда. Такие аналогии не работают. Я не лошадь, а церковь не пруд. Говорю вам определенно: я никогда не стану священником. А вот еще один секрет. Я начал заниматься врачебной деятельностью. Тетке я уже сказал. Поэтому она и не смогла прийти сегодня. Она убита горем, разочарована и так далее. Сегодня вечером я скажу отцу.

– Ах, Фрит, это замечательно. Вас никто не сможет остановить. Тем не менее они никогда не поймут, почему вы предпочли профессию врача, а не священника.

– Должны будут, в конце концов. Это так просто. Меня больше интересуют тела людей, а не их души.

– Это великолепная профессия, лечить больных. Я думаю, это самая великолепная профессия из всех...

На глаза ее навернулись слезы, и он посмеялся над этим.

– Дорогая Ниобея! Ну, ради Господа, не плачьте сейчас. Они подумают, что я вас извожу. Вы по-прежнему много плачете?! Алиса всегда доводила вас до слез, когда пела ту старую балладу о девушке, оставившей дом в снегопад и замерзшей. Я сейчас прочту вам нравоучение, Аманда. Вы слишком сентиментальны, поберегите слезы для собственных бед, не тратьте чувства на других людей. Понимаете ли, не все люди такие хорошие, как вы. Я не помышляю о ликвидации человеческих страданий. Мне интересно забраться в человеческое нутро, чтобы посмотреть, что там. А кто эта черноглазая ведьма, появившаяся во время обеда?

– Лилит... Вы знаете Лилит.

– Лилит... конечно. Я не узнал ее сегодня. Прежде я не обращал на нее внимания.

К ним подошла Лаура.

– Думаю, вам придется прощаться, дорогая, – сказала она Аманде. – Она впервые так поздно не в постели, Фрит. Я собираюсь попросить мисс Робинсон проводить ее наверх.

– Спокойной ночи, – сказала Аманда Фриту. Он взял ее руку и склонился над ней.

– Надеюсь быть приглашенным, когда вы в следующий раз будете на своем званом обеде.

Когда мисс Робинсон помогала Аманде расстегнуть ее платье, та заметила, что руки гувернантки дрожат. Под влиянием неожиданно нахлынувшей жалости она повернулась и, обняв ту за худенькие плечи, сказала:

– Робби, когда я выйду замуж, я никого... никого, кроме вас, не приглашу к своим детям в гувернантки. Торжественно обещаю. Клянусь.

* * *

Лилит видела, как они выезжали из конюшни – Аманда, Фрит и его сестра Алиса. Лилит смотрела только на юношу. Он был высок, и его прямые волосы почти скрывала плотно прилегающая шапочка. В костюме для верховой езды он был так же красив, как за обеденным столом; на самом деле он был красивее всех когда-либо виденных Лилит мужчин.

Ах, если бы это она ехала с ним на лошади! Она представляла себя в изящном костюме для верховой езды, скачущей галопом, и смеющегося Фрита, догоняющим ее и зовущим ее по имени с тем характерным протяжным произношением, над которым она когда-то смеялась, и никогда впредь, она знала это, не станет смеяться; потому что в будущем не станет смеяться ни над чем, что бы он ни делал.

Миссис Дерри послала за ней Бесс.

– Что поделываем? – спросила Бесс. – Ступай чистить картошку. На что пялишься?

Никогда прежде не осознавала она так глубоко несправедливость жизни. Грязная коричневая вода текла по ее руке до локтя, когда она со злостью тыкала ножом в картошку и думала об Аманде на лошади, гарцующей, галопирующей, и о нем рядом с ней.

Она улеглась на постели Аманды после званого обеда и заставила ее рассказать ей все, о чем говорилось в тот вечер; но сама обращала внимание лишь на то, что говорил и делал Фрит. С того дня, когда Аманда была на ярмарке и видела танец Саломеи, Лилит мечтала надеть розовое платье, украшенное красными розами, танцевать, как танцевала Саломея, и сбрасывать с себя вуаль за вуалью, чтобы предстать перед восхищенной публикой в облегающем тело трико. Теперь у нее появилась еще одна мечта в дополнение к той.

Картошка была очищена и лежала в кастрюле. Теперь все были заняты, и Лилит выскользнула из кухни. Ей необходимо было уйти из дома; о последствиях она не заботилась.

Она пустилась бежать изо всех сил с крутого, ухабистого холма мимо сооружений у подъемного моста в городок; она промчалась через мост и не останавливалась, пока не добежала до домика у западного причала. Она была рада встретить бабку Лил у дверей.

– Вот так неожиданность, моя красуля.

Лилит уселась рядом со старухой; она глубоко дышала, а глаза блестели от сдерживаемых слез.

– Ты удрала?

– Мне захотелось домой. Мне захотелось поговорить с тобой.

– Ну и так, что случилось в доме Леев, что заставило тебя это сделать? Расскажи своей старой бабушке.

– Они подумывают выдать Аманду замуж, – ответила Лилит.

– Что же, это меня не удивляет. Она растет. Ей уж почти шестнадцать. Как раз время выходить замуж.

– Они хотят выдать ее за сына мистера Дейнсборо. Бабка Лил кивнула.

– Не много надо мозгов, считаю, чтобы об этом догадаться. Их уж давненько прочили друг другу.

Лилит молчала.

– А-а, – продолжала старая бабка, – знаю, о чем думаешь. Вы, мол, одного года... ты и она. Если она будет женушкой, то почему бы и не ты? Ты так думаешь... Я тоже имею право, чтобы мне подыскали муженька, так-то. Да не так, моя милая. Понимаешь, она полноправная дочь. Ее отец был рожден в браке, и хотя твой тоже, да не совсем так, я же тебе рассказывала. Она воспитанная молодая дама, тебе ж до этого далеко, моя малышка.

Она знает, что там в книгах, а некоторые ужасно ценят то, что в книгах. Ты хочешь приглядеть себе мужа... если мужа, конечно... найти и заполучить его. Так вот тебе Том Полгард. Он славный малый и станет владельцем земли и богатства после смерти отца.

– Полгард! – воскликнула Лилит. – Кабаны... свиньи... ненавижу их. Посмотри на Уильяма и на его жизнь. Ты думаешь, я смогу поладить с Полгардами?

– Все будет по-другому, моя милая, если ты станешь хозяйкой их фермы. Ну-ка, смекни. Ты бы и за Уильямом приглядела... а за ним нужен глаз.

– А как фермер и хозяйка?

– Ну, ты им не уступишь, моя королевна; да и жить они будут не вечно.

– Том хочет жениться на нашей Джейн. Старуха рассмеялась.

– Это не пройдет. Старый Полгард хочет женить его на дочери фермера, который у барселонской дороги обосновался. Джейн не заполучить Тома – не такая она у нас ловкая. А Том, хоть и силен, как отцовские бычки, да безволен. А чтобы добиваться своего, нужна воля. А вот если бы это ты была вместо Джейн... считаю, ты бы нашла способ, так-то. Считаю, тебе бы воли хватило. Он тебе не нравится?

– Я ненавижу Полгардов.

– Ну, а что плохого в Джиме Ларкине? Он пойдет по стопам отца и деда. У тебя будут самые фасонистые шляпы и самые моднющие, с вырезами, платья в Корнуолле, если бы ты вышла за него. У тебя было бы вдоволь еды и пуховая постель.

– Вдоволь еды – это хорошо, и пуховые постели – самые лучшие постели. Но Джим Ларкин мне не нужен ни за жареного павлина каждый день, ни за пуховую постель на каждую ночь всю мою жизнь.

– Что накатило на тебя, моя маленькая? Тебе кто-нибудь понравился?

– Нет!.. Нет! Но мне не нужен тот, кто не нравится.

– Ого! Смело. Я тебе скажу, что тебе стоило бы сделать, кабы ты была умницей. Поискала бы в округе приятного джентльмена, который бы немного скрасил твою жизнь.

Старуха запустила руки в кудри внучки. Но даже бабка не успокоила Лилит. Она вдруг испугалась, что, если ее побег обнаружат, ее могут уволить, а если это случится, то она не увидит Фрита, когда он придет в дом.

Она вскочила.

– Мне надо бежать обратно. Они ужасно рассердятся, если узнают, что я уходила.

И Лилит поспешила обратно, думая о своей бабке, ездившей в Олтарнен со своей первой любовью, коробейником; а почувствовав, как ветер треплет ее кудри, она представила себе, что это она едет в дамском седле, но не с коробейником, а с Фритом Дейнсборо.

Был холодный январский день, и восточный ветер гудел в дымоходах. Окончился ланч, и миссис Дерри дремала у огня. Лилит решила воспользоваться такой возможностью. Джейн позаботится и к ее приходу сделает всю работу, чтобы отсутствие младшей сестры не обнаружила миссис Дерри. Бесс и Ада знали о поручении Лилит, они тоже помогут. У каждой служанки может появиться любовник, и тогда она сама будет нуждаться в такой же поддержке.

Прежде чем идти на поиски Тома Полгарда и сказать ему, что если в тот вечер он придет к рощице позади поместья Леев, то встретится с Джейн, Лилит нашла Аманду; она хотела, чтобы Аманда пошла с ней к ферме Полгардов.

Незадолго до того они разговаривали, и Лилит, лежа на кровати Аманды, рассказала не только о страданиях Уильяма, но и Наполеона.

– Ты должна взять для них немного еды, – сказала Аманда. А Лилит, которой хотелось, чтобы Аманда пошла с ней, ответила:

– Тогда ты ее и принеси, а то, если меня поймают, мне попадет за воровство.

Аманда на это согласилась и уже несколько дней запасалась продуктами из кухни.

Аманда была готова идти с Лилит. Лилит поглядела на ее теплое пальто и удобные теплые ботинки. Она была сантиметров на пять выше Лилит, хотя они были одного возраста; она выглядела красиво в своей богатой одежде; и Лилит сравнила свою бледность с румяными щечками Аманды, свои густые черные кудри с золотистой гривой прямых волос Аманды. Она решила, что стоит завидовать лишь одежде Аманды.

– Ты приготовила пакет с едой? – спросила Лилит.

– Да.

– Тогда иди и жди меня у лужайки около конюшен, но не опаздывай. Мы и так задержались.

Когда они вышли на большую дорогу и восточный ветер начал трепать их юбки, Аманда сказала:

– Лилит, с тобой что-то произошло. Вспомни, как ты всегда танцевала... как ты собиралась исполнять «Танец с семью вуалями» когда-нибудь. Ты, бывало, говорила, что станешь танцовщицей, и говорила так убежденно. Я думала, что ты собираешься убежать.

– Ненавижу этот ветер, – ответила Лилит. – Куда вы ездили сегодня утром?

– В пасторский дом. Алиса хотела, чтобы мы попробовали самбуковую настойку, которую ее научила делать тетя.

– Полагаю, скоро вы будете ездить верхом только с мисс Алисой. Ее брат должен скоро уехать, полагаю.

– Да. Лилит... в доме пастора маленькая неприятность. Скоро это станет известно всем, так что я могу тебе сказать. Фрит не собирается быть священником. Он собирается стать врачом.

– А что надо делать, когда ты учишься на доктора?

– Ты сдаешь экзамены и идешь на какое-то время работать больницу, насколько я знаю.

– Полагаю, это здорово – быть врачом, – сказала Лилит.

– Да. Я тоже так думаю.

– Где он будет учиться?

– Я думаю, в Лондоне... или в своем университете, возможно.

– Он вернется сюда, когда у него будут каникулы?

– О да.

– Значит, все будет так, как будто он станет священником, как его отец?

– Думаю, что да... конечно, пока не приобретет квалификацию. Но даже тогда он может здесь жить. Хотя до этого еще далеко.

Лилит побежала вперед; она думала об Аманде и Уильяме и о себе и Фрите. Может быть, Аманда выйдет замуж за Уильяма и сделает его хозяином поместья Леев; и может быть, Фрит станет врачом здесь и удивит всю округу, взяв себе в жены необузданную Лилит Треморни.

«Пусть они удивляются, – говорил он Лилит в воображаемой ею сцене. – Пусть говорят, сколько им заблагорассудится. Мне не нужен никто, кроме тебя; а тебе – никто, кроме меня».

Но это говорилось ее голосом, голосом Лилит, а не его; и было это в ее безумной фантазии, было самой безумной мечтой в ее жизни.

Тем не менее, Лилит была убеждена, что мечты сбываются. Она подняла лицо к темному небу, по которому ветер, как безумный пастух, гнал серые облака.

– Слушай, – сказала Аманда. – Я слышу, кто-то зовет лошадей.

Лилит остановилась прислушиваясь.

– По-моему, я слышу голос Уильяма. – Аманда пошла впереди сквозь зеленую изгородь.

– Прячься, Аманда, – прошептала Лилит. – Не забывай, что мы уже на земле Полгардов.

Они осторожно переходили поле, держась поближе к изгороди, и на соседнем поле увидели пашущего Уильяма и помогающего ему Наполеона.

– Уильям, – позвала Лилит; Уильям обернулся и увидел их. Он велел Наполеону последить за плугом, а сам подошел к ним.

– Аманда принесла вам поесть, – сказала Лилит.

– Здесь немного, – предупредила Аманда. – Но мы еще придем.

– Где Том? – нетерпеливо спросила Лилит. – Мне надо его найти.

– Этого я не знаю. Должен быть где-то на ферме.

– Тогда пойду его искать. Я оставляю тебя здесь поговорить с Уильямом. Жди меня на дороге, Аманда. – Она убежала, оставив Аманду с Уильямом.

– Уильям, – сказала Аманда, – мы не принесли столько, сколько бы нам хотелось. Но мы скоро снова придем. Вот кое-что для вас... и для Наполеона. Ах, как вы поживаете, Уильям? Они так же жестоки, как раньше?

Казалось, что у Уильяма отнялся язык; он лишь смотрел на продукты, которые Аманда сунула ему в руки.

– Возможно, они стараются не быть жестокими, мисс Аманда, – проговорил он, наконец, запинаясь. – Это просто... это естественное поведение... для них естественное, как вы понимаете.

– Ах, Уильям, не могли бы вы что-нибудь сделать? Не могли бы вы уехать?

Он посмотрел в сторону.

– Это-то я и задумал, мисс Аманда. Я коплю деньги. Я коплю их каждую неделю, и когда их будет достаточно, то уйду отсюда искать удачи. Я зарабатываю по шиллингу в день, получаю его с массой оговорок, но получаю и коплю. Я никому не говорю... Думаю, что если бы фермер и его жена узнали об этих деньгах, они бы нашли способ отобрать их у меня.

– Вы боитесь, Уильям, что они украдут ваши деньги? Он кивнул.

– Уильям, позвольте мне хранить их для вас. Я буду очень осторожна. У меня есть маленькая перламутровая шкатулка, и ключ только у меня. Вы мне доверяете сберечь их для вас, Уильям?

– Я полностью доверяю вам, мисс Аманда. Я держу их в тряпичном узелке, зашитом в куртку. – Он начал распарывать шов.

– Уильям, а куда вы думаете отправиться?

– Трудно сказать. Попутешествую. Может быть, лудильщиком... пойду за реку Тамар. Здесь ведь как в болоте, мисс Аманда. Я подумывал пройти через все графство Девоншир к Дорсету, например. – Он протянул ей деньги. – Здесь двадцать один шиллинг, мисс Аманда.

– Я буду их очень беречь. Я запру деньги, как только приду домой. А когда вам что-нибудь из них понадобится... или они все... вы мне скажете. Теперь я знаю, что вы не уйдете, не сказав мне.

– Я бы не ушел, не сказав вам, мисс Аманда, если бы думал, что вы хотите знать об этом.

Они улыбнулись друг другу, не обращая внимания на пронизывающий восточный ветер.

Лилит держалась поближе к зеленой изгороди. Было недопустимо, чтобы ее поймали. Старый фермер Полгард заподозрил бы, что она пришла что-нибудь украсть. Старый мошенник! Коровы в поле, когда она приближалась, смотрели на нее с наглым любопытством.

Дул резкий ветер; неожиданно ее испугал насмешливый хохот дрозда. Она внимательно смотрела по сторонам. Где же Том Полгард? Где он может быть в это время?

На следующем поле стояла рига; она подошла к ней и, слегка приоткрыв дверь, заглянула внутрь. У нее перехватило дыхание, но в то же время она обрадовалась, что была так осторожна. Рига, расположенная довольно далеко от фермерской усадьбы, конечно, сообразила она, является в такой день уютным убежищем для тех, кто в нем нуждается. Она отпрянула от двери и быстро забежала за угол. Она стояла, прислонившись к риге, в нерешительности, готовая убежать, если бы кто-то появился из-за угла. Щеки ее горели, сердце колотилось. Вдруг она услышала чей-то голос:

– Все в порядке. Это просто ветер.

Дверь риги со стуком захлопнулась. А через секунду или две Лилит пустилась бежать прочь от риги что было сил.

* * *

Лаура сидела в гостиной за вышивкой. Это было то послеобеденное время, которого она боялась больше всего. Мистер Лей сидел у стола, читая свою Библию.

Он только что кончил говорить, и его слова ужаснули Лауру:

– Похоже, вы уже пришли в себя, дорогая. Она ответила, прижав руку к сердцу:

– Я все еще чувствую слабость.

– Вы должны больше двигаться.

– Вероятно, должна, но от движения я устаю еще больше. Он снова начал читать.

Неужели он хочет повторить эксперимент? Она понимала, что он беспокоен. Накануне вечером она слышала, как он подошел к ее двери, и лежала в постели съежившись, пока он не ушел. Да, он определенно был беспокоен. Он знал, что для нее опасно пытаться родить еще одного ребенка, и все же старался убедить себя, что это не так. Когда мистер Лей молился, она это знала, о ниспослании сына, он пытался убедить себя, Лаура была уверена, что эта попытка будет не опасна. Если бы он был похож на своего отца, то у него были бы другие женщины. Жена его отца была болезненной, но насколько спокойнее должна была быть ее я в сравнении с жизнью Лауры; и как нелепо, что хороший человек не может обеспечить своей жене те покой и комфорт, которые может плохой.

В последнее время ей в голову приходили странные мысли. Она даже подумывала убежать, уехать к одной из сестер в Лондон. Но как ей оставить Пола? Она была бы без гроша. Ее небольшое приданое после замужества стало его собственностью.

Жизнь так несправедлива к женщинам. Почему замужество является для нее петлей на шее? Почему она не в состоянии, если оно оказывается непереносимым, уехать куда-нибудь. Она почти обезумела.

Мистер Лей наблюдал за ней, и она вздрогнула, когда он начал говорить:

– Я пришел к выводу, что юный Фрит Дейнсборо несколько не оправдал надежд.

– Ах, так?

– Да. Он заносчив, безответствен и упрям.

– Вы... так думаете?

– Ну, конечно.

– Вы... вы приняли решение...

– Я решил, любимая, что от моих планов по поводу его и нашей дочери следует отказаться.

– О! Но... он... он... он довольно обаятельный юноша.

– Обаятельный юноша! Что вы имеете в виду?

– Только то... что он очень приятный... и Аманде он, кажется, стал нравиться.

– Уверяю вас, что я не нахожу в нем ничего приятного. Его поведение вчера за обедом едва ли можно назвать приятным. Что касается Аманды, то она, я надеюсь, не будет такой нескромной, чтобы увлечься кем-нибудь, кроме своего будущего мужа.

– Я... я уверена... да... вы правы, конечно.

– Он решил, я слышал, не быть священником. Вы слышали когда-нибудь о такой самонадеянной причуде? Говорит, что он сам выберет себе дорогу в жизни. Он собирается заняться медициной. Если бы он был моим сыном... – Лаура вздрогнула, как всегда, когда он говорил о сыне.

– Если бы, – продолжал он сурово, – Бог даровал мне сына, я его выгнал бы из дома, прояви он такое непослушание.

– Мистер Дейнсборо, кажется, смирился...

– Мистер Дейнсборо – дурак, моя дорогая. Он позволяет сыну и сестре управлять своей жизнью. Я начинаю думать, что его дети дурно влияют на Аманду.

– Вы имеете в виду, что им не следует больше позволять бывать здесь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

2

Ниобея – согласно греческой мифологии, пострясенная гибелью детей, Ниобея окаменела от горя, а из ее глаз вечно лились слезы; олицетворение скорби.

Вернуться

3

Ботани-Бей – бухта юго-восточного берега Австралии.

Вернуться