Энн Мэйджер
Куда падает дождь

Пролог

Когда Джонни Миднайт, красивый девятнадцатилетний юноша с черными как смоль волосами, увидел стройную, тоненькую как тростиночка Лейси Миллер, выглядевшую совсем взрослой в бледно-лиловых сумерках, ее невинный вид и редкостная красота неожиданно поразили его в самое сердце, что, однако, не помешало ему сразу же понять, что у нее неприятности, в которых, впрочем, она, вероятно, сама виновата. И он тут же решил, что надо ей как-то помочь.

При всем своем суровом уличном воспитании Джонни обладал одним существенным недостатком, изрядно портившим ему жизнь: в самые крутые моменты, когда разумнее было бы исчезнуть от греха подальше, он вдруг чувствовал себя героем и остановить его не могла уже никакая сила.

Правда, сейчас желание помочь девушке объяснялось скорее его слабостью к красивым полногрудым и крутобедрым блондинкам. А Лейси была прелестнейшим образцом этого типа. Достаточно было одного взгляда на ее точеную фигурку, чтобы с внезапной силой взыграло его мужское естество.

Джонни находился внутри неосвещенного фургона, изо всех сил пытаясь передвинуть любимое мамино бюро на арендованную вместе с фургоном тележку.

Трясясь от страха, Лейси выскочила из развалюхи Даррелла Грампи и захлопнула дверцу.

Начинало смеркаться, и для девушки находиться в этих местах становилось небезопасно. Было чего бояться, и не только девушке, а и парню.

Миднайт с трудом удерживал бюро на одной хрупкой ножке, чтобы лучше видеть Лейси. Еще год назад, когда она была тощей как палка, в таком спортивном одеянии она прошмыгнула бы незаметно, но сейчас белые шорты слишком соблазнительно открывали длинные загорелые ножки и обтягивали очень аппетитную попку. Такой смазливой девчонке нельзя ходить чуть ли не в чем мать родила – во всяком случае, не по этой улице. Не под носом у таких, как он, взращенных суровыми законами улицы, насмотревшихся на то, как их дружки истекают кровью в канавах, привыкших брать все, что им нужно, пока кто-то еще более сильный не остановит их.

При виде Лейси все тело Миднайта напряглось так, что жилы вздулись на шее. Это было достаточно необычно, потому что местные девчонки были слишком доступны, чтобы так возбуждать.

Но она была особенной.

Одень ее в дорогое платье, и она прекрасно сошла бы за любое из тех блистательных существ из другого мира, которых ему приходилось видеть в бассейне Дугласа, где он работал в поте лица по уик-эндам, обслуживая бассейн и присматривая за садом. Едва прикрытые лоскутками своих бикини, они будоражили воображение мальчишки из городского гетто, но были слишком недоступны, чтобы удовлетворить его. Пальцы Джонни сжались в кулаки. Девушки из грез – специально для такого парня, как он. Такие женщины рано или поздно будут у него, Миднайта. Как и все остальное – мальчик при бассейне и собственный садовник.

Даже в своей простенькой одежде она смотрелась как истинная золотая девушка из Калифорнии; такая красотка могла спокойно показаться в любом приличном месте. Но тем более дико выглядела ее изысканная красота на этой замызганной, изрытой ухабами узкой улочке с облезлыми домами в стиле королевы Анны, с меблирашками на верхних этажах и дешевыми лавками, клубами и забегаловками на нижних.

На всей улице оставалось всего два коттеджа на одну семью: один, в который въезжали Миднайты, и его близнец по соседству.

На нескольких заколоченных окнах красовались нарисованные спреями граффити. Этот район славился своей преступностью. Но папаша Миднайта был никуда не годный работник, и Джонни упросил Сэма Дугласа стать его ночным сторожем в один из своих магазинов поблизости, так что убогая лачуга по дешевке – вот все, на что они могли раскошелиться.

Влажный воздух был прохладен, как бывает в начале осени в Сан-Франциско, а Джонни стоял без рубашки.

Он поеживался в темном фургоне, но, когда Лейси направилась в его сторону своей легкой танцующей походкой, быстро перебирая длиннющими ногами, почувствовал, как его бросило в жар.

В голову ему пришло, что, наверное, она так вся танцует специально, чтоб достать таких ребят, как он. От вида этих покачивающихся, как у кобылицы, бедер кровь у него медленно закипала. Ну и ну!

Однако беспокоила Джонни не только красота Лейси: она бросала такие пугливые взгляды на соседний дом из-под своих длиннющих ресниц, и с каждым шагом ее испуганное личико становилось все бледнее.

Даррелл нажал на газ, обдав девушку облаком бензиновой вони из выхлопной трубы, и умчался, только его и видели.

Какого черта он так ее вышвырнул? Не видит разве, что она насмерть перепугана?

Порыв ветра бросил под ноги Лейси какой-то мусор, и она подпрыгнула от испуга. Глянув на часики на руке, она издала пронзительный крик и чуть не бегом припустила в сторону фургона, в его, Миднайта, сторону, цокая по выбитому тротуару, она бежала не разбирая дорога, словно перепуганный кролик в поисках ближайшего укрытия.

– Эй, привет, – процедил Миднайт, придерживая одной рукой бюро, а другой хватая рубашку; он сделал шаг из темного фургона на свет Божий, ожидая, что она вспыхнет, засмущается или одарит его улыбкой, потому что привык, что девчонок в округе долго уламывать ему не приходится – его рост и красивое лицо действовали на них неотразимо.

Она даже не взглянула на фургон.

Один – ноль в твою пользу, милашка.

Он передернул плечами и всем своим видом постарался показать, что его это не трогает.

Бюро опасно качнулось, рука Джонни соскользнула с гладкой поверхности, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы удержать равновесие. Вдруг тонкая ножка хрустнула и подломилась. Тяжеленное бюро рухнуло ему на ногу, хорошо еще, что он был обут в крепкие ботинки. Однако большому пальцу досталось что надо.

Два – ноль.

Острая боль пронзила ногу до самого колена.

Спокойно, парень.

Попробуй, рядом с такой кралей.

– О, черт! Уууу!

Вообще-то Миднайт не был любителем поднимать шум из-за пустяков, но уж очень ему хотелось, чтобы она заметила его.

Черта с два!

Он чуть не вывернул себе шею. А что тут удивительного! У Лейси такая фигурка – закачаешься; она, должно быть, нарочно выпендривается перед такими хлопцами, чтоб поизмываться над ними.

Талия у нее осиная, бюст потрясающий, каждый изгиб так и играет – да, это тело женщины. А вместе с тем она вся такая легонькая, так неуклюже держится на своих длиннющих ногах – ну прямо жеребенок. Можно подумать, что это роскошное тело для нее самой внове. Розовая девчоночья резинка, скрепляющая серебристый хвостик волос, подрагивала на бегу.

Сама невинность и сама чувственность – неслабое сочетание.

Джонни вспомнил, что ей, кажется, лет семнадцать. Она была на год или два моложе его в школе. Ни дня больше. Может, Лейси действительно такая малышка и сама не знает, как действует на парней вроде него?..

Огромная ручища протянулась из скрытого тенью угла крыльца и сграбастала девушку.

До слуха Миднайта долетел вопль ужаса, когда огромная туша швырнула ее об стену, так что дом задрожал.

– Не надо, папа, не надо!

У Миднайта задергалась щека. Он вспомнил, почему ребята никогда не приставали к ней. Из-за этого злобного старикана, который чокнулся с того дня, как сбежала его жена. На улице поговаривали, что старый ублюдок замочит любого, кто рискнет связаться с его дочерью. Кто-кто, а Джонни знал об этих старых извергах не из вторых рук: его собственный папаша напрочь свихнулся после смерти Натана.

Лысый мужик с багровой рожей, которого она называла папой, ничем на нее не походил. Если она была сама нежность и красота, то он был воплощенная злоба и грубость. Волосатое брюхо свисало поверх резинки кальсон, вылезающих из брюк, потому что молния сходилась до половины.

Старик Миллер вылил себе в глотку остатки пива, вытер пену с толстых губ тыльной стороной грязной ладони и отшвырнул бутылку. Затем грубо пихнул свою дочь в дом и захлопнул дверь.

Не лезь не в свое дело!

– Но уж кому, как не Миднайту, было знать, что делают эти скоты за закрытыми дверями. Одним махом он выпрыгнул из фургона на нестриженую лужайку перед их домом и помчался по высокой траве. Перескакивая через две ступеньки, он взбежал на крыльцо.

Розовая резинка Лейси валялась на грязном полу. Вид у нее был такой, будто по ней прошлись сапогами. Миднайт нагнулся, поднял ее и поднес к губам. От нее пахло солнечным восходом и розами, нежностью и невинностью – всем, о чем он мечтал и чего никогда не имел.

– Почему так поздно? Где тебя черти носили? С кем ты там шляндалась? – гудел бас ее отца, пробиваясь сквозь тонкую входную дверь.

Голос Лейси прозвучал жалко, беспомощно, потерянно. Должно быть, она заранее готовилась к ответу.

– Ни с кем, папочка.

– Врешь! Ты такая же шлендра, как твоя мать. Я видел тебя в машине с ним.

– Даррелл Грампи просто подбросил меня до дома из библиотеки. Ничего больше!

– Это ты его, видать, сперва подбросила, – глумливо парировал папаша.

– Что ты, папочка.

– А какого же черта он умчался как ошпаренный? – Первый громовой удар по столу. – Ну-ка, отвечай!

Грохот стула об стену.

В животе у Миднайта что-то оборвалось, как только он представил толстые пальцы подонка на нежном личике девчонки.

Будь умником и не суй нос не в свое дело, Миднайт. Ей, видно, не привыкать.

И отчего это ему в голову лез образ худой, потерянной девчонки с растрепанными косичками, вечно стоящей в сторонке от других в школьном зале, после того как ее матушка навострила лыжи, – несчастной и брошенной, точь-в-точь как он сам после смерти Натана?

Звон пощечины.

Что она тебе? Разве кому-нибудь что докажешь?

Она вскрикнула.

Пальцы Миднайта сжались, смяв розовый шелк резинки. Мускулистое, собравшееся в тугой комок тело Джонни рванулось вперед прежде, чем он успел сообразить, что делает. Костяшки пальцев коснулись грубого дерева двери. И он отдернул кулак.

Она снова вскрикнула.

В мозгу у него что-то вспыхнуло, и бешеная, неудержимая ярость уличного хулигана охватила его. Молниеносным ударом тяжелого каблука он вышиб дверь.

Лейси осела на пол, из глаз от удара – первого в жизни! – хлынули слезы, которые заволокли все вокруг туманом. Отец никогда прежде не бил ее, но сейчас он просто взбесился. Одна мысль о том, как последнее время стали поглядывать на нее парни, приводила его в неистовство. Лоб у Лейси зудел, а левый глаз, наверно, заплывет, и появится синяк, так что он не позволит ей пару дней ходить в школу, и никто ничего не узнает.

Пальцы ее беспомощно теребили грязную обивку отцовского кресла, за которым она спряталась, чувствуя холод в животе – не столько от поднятого кулака отца, сколько от чудовищной пьяной ненависти, горящей в его глазах.

Эта ненависть, знала Лейси, всегда была в его глазах: с того самого дня, как сбежала ее красивая нежная мать – вот уже два года. И как бы ни вела себя Лейси, какой бы хорошей она ни была, а она была хорошей, как бы хорошо ни училась в школе, а она была первой ученицей в старшем классе, отец ею не гордился. Он даже не соизволил явиться в прошлом году в школу на спектакль, где она играла главную роль.

О, мамочка, почему ты меня не взяла с собой? Каждый вечер подушка Лейси была мокрой от слез, и она засыпала, всхлипывая и повторяя эти слова.

Мать частенько читала ей сказки о принцессах, живущих в замках, о девах, на долю которых выпадали суровые испытания и которых спасали от гибели смелые принцы, вырывающие их из лап огнедышащих драконов.

Мать всегда говорила, что придет день, к ним явится принц и вырвет их из плена их жалкого существования. Но только когда их принц явился, она убежала с ним во мраке ночи и забыла свою дочь. Отец винил Лейси за все случившееся и люто возненавидел ее с того самого дня.

Больше всего в жизни Лейси хотелось убежать из дома. Она была готова повторить поступок матери. Но она не знала ни одного принца, а уроды из ее школы, бросающие на нее похотливые взгляды и пытающиеся свистом выманить ее на улицу, вызывали у нее омерзение. До сегодняшнего дня она упорно твердила себе, что отец на самом деле не сделал ей ничего плохого, что идти ей все равно некуда и что по крайней мере дома у нее есть свои книги и мечты, пусть даже ее жизнь – тоска смертная.

Во всяком случае, такой она ей казалась до того момента, когда Джонни Миднайт ворвался в их дом, как герой из ее книжек, а кулак отца, занесенный над ее головой, повис в воздухе, а затем безвольно опустился.

Отец и дочь изумленно уставились на черноволосого принца из гетто, зловеще возникшего в дверях, всем видом своим являя воплощенную ярость.

– А ну-ка отвали от нее, – прорычал Джонни Миднайт.

Джонни перевел взгляд на Лейси, и на его лице отразилось явное волнение, грозный вид сменился заботливым, и он вдруг стал почти красавцем. И что удивительно – боль вокруг глаза и сосущий холод в животе вдруг как рукой сняло, и Лейси ожила.

Ее отец испуганно отшатнулся от юного хулигана.

– С тобой все в порядке, беби? – Джонни словно пропел эти слова, и голос его казался очень низким и бархатным.

С ней еще никто в жизни не говорил так тепло и заботливо, будто ему действительно до нее есть дело. Она посмотрела в черные угли его глаз, и взгляд его смягчился, как и голос. Но резкое противоречие между этой мягкостью и свирепостью его лица подействовало на нее как удар молнии, захлестнув все ее существо теплой волной, словно от него к ней проскочил разряд электрического тока. Джонни смотрел на нее, и жесткие линии его лица расправлялись и смягчались, будто и его зацепило тем же ударом молнии.

Он отвел свой взгляд от ее лица и переступил порог; в комнате повисла напряженная тишина. Лейси не могла отвести от него глаз. Он предстал перед ней как герой ее грез – высокий, темноволосый, неотразимо прекрасный. Поношенные джинсы плотно обтягивали его крепкие бедра и длинные мускулистые ноги. Он был без рубашки, и она увидела пунцовый шрам, зигзагом тянувшийся от широкого бронзового плеча через всю грудь. Кто-то пырнул его ножом.

Его красивое лицо поражало смелостью и какой-то пугающей беззаботностью, в задумчивом взгляде читалась опытность, отчего она почувствовала себя взрослой и сексуальной, хотя ей едва исполнилось шестнадцать.

– Джонни Миднайт, – нараспев произнес он как бы невзначай своим низким, приятным, не лишенным особой элегантности голосом, будто переступил порог гостиной поместья Дугласа. Вместе с тем краешком глаза он следил за ее отцом. В этом взгляде было что-то от хищного зверя. – Я ваш новый сосед.

– Лейси… Лейси Миллер, – запинаясь, произнесла она. Ей нравилась его грубость в сочетании с изяществом манер; нравилась его пылкая мужественность.

Миднайт ухмыльнулся.

– Я тебя знаю. Ты у нас в школе пела на конкурсе самодеятельности и получила первый приз.

Он заметил ее.

Она тоже его знала.

А какая девчонка его не знала!..

У него был братишка, который умер еще совсем малышом; и никчемный отец, пивший горькую и вылетавший с любой работы, во всех своих бедах обвиняя боссов, беспрерывно доставал сына. Миднайт в школе был футбольной звездой. Пару раз он улыбался ей, когда она совсем впала в уныние после бегства матери.

Он окончил школу прошлым летом, и после его ухода школа стала будто меньше, пустее. Ей нравилось смотреть, как он дефилирует по коридору, на голову выше сверстников, с тремя смазливыми девчонками, буквально висящими на нем. За Джонни закрепилась репутация отличного парня, не знающего страха и столь крутого, что известные хулиганы побаивались связываться с ним. Он дружил с Дж. К. Камероном. Они были два сапога пара. Камерон тоже слыл настоящим парнем и был такой же бешеный и симпатичный, как Джонни.

Говорили, что после школы они оба взялись за ум. Она слышала, что Дж. К. пошел в гостиничный бизнес, а Джонни будто бы мечтает о колледже, а пока ходит в вечернюю школу и работает на трех работах по нескольку часов, чтобы заработать на жизнь и учебу. По слухам, он проводил уикэнды в сказочном поместье Дугласа: смотрел за садом, бассейном да еще за близнецами Дугласа в придачу. Ей это было известно, потому что ее отец тоже вкалывал на Дугласа: он служил ночным сторожем в одном из его ближайших магазинов.

С высоты своей славы, которая шла по пятам за Джонни в этом бедовом квартале, он никогда не снисходил до того, чтобы взглянуть на Лейси так, как сейчас, но, впервые взглянув ей в глаза взглядом восхищенного мужчины, он с лихвой наверстал упущенное время.

Еще со школьной скамьи за ним ходила слава сердцееда, ей это было известно, и тем не менее, когда он взглянул на нее своими черными как угольки глазами, она почувствовала, как все в ней переворачивается, – именно так, она мечтала, должен на нее взглянуть настоящий принц.

И поэтому, когда он протянул ей загорелую жилистую руку, Лейси ухватилась за нее, хотя ни разу в жизни не прикасалась ни к одному мальчишке в присутствии отца. С дрожью почувствовала она, как пальцы Джонни сплетаются с ее пальцами. Затем крепкая рука притянула ее, словно он уже распростер над ней свое покровительство.

– Правда, все в порядке, Тростиночка? – шепотом спросил он.

Лейси кивнула. Она невольно опустила свои густые ресницы и как маленькая девочка уставилась на свои сандалии.

Она почувствовала прикосновение мозолистого пальца к своему подбородку, а затем он ласково смахнул слезинку у нее со щеки.

Джонни сжал губы и повернулся к ее отцу. Голос его был устрашающе спокойный.

– Если ты еще раз тронешь ее, если она еще раз будет плакать из-за тебя, я убью тебя, как пить дать убью.

– К-какое ты имеешь право вламываться сюда, шпана? Это частный дом. Есть законы…

У Джонни задергался уголок рта.

– Ах так! – Он сделал угрожающий шаг в сторону старика.

Тот потянулся было к телефону, но Миднайт оказался проворнее. Быстрая как молния рука вырвала телефон вместе со шнуром из розетки и швырнула аппарат Лейсиному отцу. Миднайт пристально посмотрел в глаза Миллеру. Взгляд его был холоден как сталь.

Миллер отступил к задней стене.

– Она не стоит того, парень. Она блудная – как и ее мать.

– Неправда, – прошептала Лейси, и глаза ее вновь наполнились слезами.

Миднайт внимательно посмотрел на ее побледневшее лицо; он еще ближе подтянул ее к своей крепкой, теплой груди.

– Не расстраивайся…

Не сознавая, что делает, она обвила его рукой за талию.

– Неправда, – с дрожью в голосе повторила она.

– Да, я верю. – Он погладил ее по волосам и посмотрел на Миллера поверх ее головы. – Чтоб больше пальцем к ней не прикасался, заруби себе на носу!

И тем же бархатным голосом, который она уже полюбила, Джонни добавил ей на ухо:

– Пусть только попробует еще раз на тебя руку поднять или хотя бы напугать. Сразу скажи мне. Ясно?

Она перевела взгляд с Джонни на отца и затем снова посмотрела на суровое темное лицо Джонни. Она чувствовала в нем силу и решительность.

Лейси проглотила комок в горле и кивнула головой.

Да, ей не надо было объяснять, кто такой Миднайт. Он страха не ведает. Он даже ее отца не боится, как все другие мальчишки, и он сумеет защитить то, во что верит. Должно быть, она все же почувствовала, что эта удивительная сила может обернуться всесокрушающим шквалом и поэтому встреча с этим человеком может сулить массу неприятностей. Но сейчас она была во власти нахлынувших на нее безумных грез. И в центре их был этот пылающий гневом и удивительно ласковый принц из гетто.

Как и ее мать, Лейси была одержима романтическими мечтаниями, которые помогали ей неколебимо верить в то, что рано или поздно ей удастся освободиться от мерзостей окружающего мира.

С внезапно просветлевшим лицом Лейси посмотрела – на Миднайта. Твердый взгляд его черных глаз перехватил ее взгляд, и сердце ее бешено забилось. Он бессознательно прижал ее к себе. Смущенная нахлынувшими на нее сложными чувствами, она улыбнулась ему робкой, доверчивой улыбкой, положила ладонь на его горячую грудь и почувствовала, как под ней яростно колотится его сердце.

На какой-то миг он вдруг стал одновременно покорным и беспокойным. Потом вдруг его начало трясти так же, как ее.

Его руки еще крепче обняли ее осиную талию. Губы сжались в тонкую линию.

Его твердость и решительность придали ей сил.

И она больше не боялась – ни капельки.

Джонни Миднайт будет ее настоящим принцем.

И освободит ее.

Глава первая

Говорили, что она красавица века. Она считалась одной из самых блистательных в Америке жен политических деятелей; рассказы о ее восхитительной жизни были у всех на слуху. В восемнадцать она осталась бедной сиротой и была спасена своим Очарованным Принцем, богатым и знаменитым Сэмом Дугласом. С тех пор пресса часто писала о ее счастливой жизни.

Когда ей попадались на глаза подобные публикации, то казалось, будто она читает историю жизни кого-то другого, вернее, даже фантазию о жизни кого-то другого: ведь это так походило на сказки, которые она безумно любила в детстве.

Но откуда им, пишущим, было знать, что в действительности ее жизнь не имеет ничего общего с тем, что они пишут?

Он был известный пожилой сенатор. Она – красавица, гораздо моложе его, образцовая жена, внешний символ его мужественности. Однако на деле он был с ней так же холоден, как ее отец. Он был завзятым бабником. Иногда запивал. Слишком поздно она поняла, что скрытная семейка Дуглас представляет собой на самом деле: клубок страстей, всепоглощающей ненависти и холод, холод. Сэм никогда не был ее Очарованным Принцем, а она была лжепринцессой. Их брак был неудачей с самого начала.

Ужасающий ливень обрушился на поместье Дугласа в Вене, Вирджиния, и безжалостно заливал тысячи тубероз в горшках; Лейси Дуглас еще днем приказала выставить их по краю широкой веранды, и дом утопал в их благоухании.

Прижавшись спиной к массивной двери, облаченная в черный бархат и унизанная бриллиантами, Лейси в полном изнеможении провожала взглядом парад красных хвостовых огней на машинах, удаляющихся по дорожке от дома и растворяющихся во тьме.

Последние из ее богатых и знаменитых гостей уезжали под проливным дождем в своих длинных-предлинных лимузинах. Она и не подозревала, что незваный гость проскользнул через автоматически закрываемые ворота в тот самый момент, когда выезжал один из лимузинов, и сейчас его черная фигура крадется через лужайку, чтобы воровато пробраться к черному ходу.

Лейси целиком была погружена в свои мысли: она думала о себе и о сегодняшнем решении, которое должно было изменить жизнь ее самой и ее сына.

Закончился званый обед в особняке Дугласов. Завтра все газеты будут в очередной раз превозносить ее как гостеприимную хозяйку и образцовую жену знаменитого сенатора Сэма Дугласа. Газеты не упустят ничего: ее изысканная царственная осанка; ее платиновые волосы, великолепное бархатное платье – чудо искусства модельеров, венчающая ее голову бриллиантовая диадема, блестящие гости, ее совершенный дом, ее совершенная жизнь – все будет до мельчайших деталей преподнесено публике и приукрашено. В свете окончательно принятого ею решения эти славословия будут звучать особенно иронично.

Если иной из репортеров и отметит, что ее улыбке не хватает естественности, он не преминет добавить, что в ней есть подлинная нежность, радушие, теплота и сочувствие. Если его острый глаз увидит, что в ее выразительных фиалковых глазах таится тень грусти, он тут же скажет, что мягкая печаль придает ей еще большее очарование. И добавит, что богатство и слава ни в чем ее не изменили, что каждую минуту своего времени она отдает неусыпной заботе о бедных детях, чьим благодетелем является.

Дрожащими пальцами Лейси прикоснулась к холоду оконного стекла, прочерчивая траекторию скользящей по ту сторону окна капли.

Этот дождь никогда не кончится. Боже мой!

Ночной ливень всегда напоминал ей о выпускном вечере и Джонни, о том, что ее жизнь тогда была неизмеримо ярче, чем это жалкое существование в роскошном особняке Дугласов. Той ночью сердце ее переполняли подлинная страсть и невыносимое страдание. Джонни, который и сам натерпелся от своего опустившегося папаши, был с ней удивительно мил, когда понял, из каких низких соображений ее отец отказался прийти на выпускной вечер.

Голос из прошлого – ее и Джонни.

Они только недавно отошли от детства: ему было двадцать один год и он окончил первый курс колледжа; ей исполнилось восемнадцать. Они стояли, не приближаясь друг к другу, в каморке позади великолепного бассейна Дуг. hit работал; оба нервничали. В эту си вел себя особенно безобразно, и Джонни привел ее сюда после выпускного вечера, потому что ей не хотелось идти домой, пока отец не уберется на работу.

Все Дугласы, в том числе и рыжие близнецы, были в отъезде, что, по словам Джонни, было чем-то из ряда вон выходящим, потому что они редко куда-либо выезжали вместе. Но раз уж они отбыли, он безбоязненно показал ей главный особняк и все службы. Проходя комнату за комнатой в этом фешенебельном доме, Лейси чувствовала себя принцессой из волшебной сказки. Как-то в школе она писала сочинение о сенаторе, и, несмотря на рассказы Джонни, она с благоговением относилась к Дугласам. Они обошли дом, и Джонни отвел ее в домик позади бассейна. Хотя все и говорили о Джонни, что он сущий бич для девиц, к ней он никогда не приставал. Они вообще впервые оказались в этой его каморке и оба не могли скрыть волнение, оставшись один на один около его неприбранной кровати.

Она задержалась у дверей в своем белом платье, потом сняла мантию, квадратную шапочку с кистью и бросила их на пол вместе с медалью за отличную учебу. От дождя волосы Джонни были иссиня-черные, как и его темный пиджак.

Двустворчатые застекленные двери были открыты нараспашку, и они слышали шум дождя, отчего им было не так неуютно перед этой кроватью.

Стараясь не глядеть друг на друга, оба внимательно изучали траекторию дождевых капель с той стороны стекла.

Лейси смотрела сквозь падающие дождевые капли на деревья сада.

– Да, вот это дом так дом!

– Дом-то дом, но, насмотришься вот так, как эти Дугласы поливают друг друга и ненавидят, как сатанеют близнецы, готовые убить друг друга, как вся эта семейка может за милую душу переступить через труп, лишь бы получить то, что им хочется, начинаешь сомневаться, что богатство – это так здорово, как расписывают.

Она дотронулась до стекла.

– Куда падают капли, Джонни?

– Думаю, что никуда, но, что верно, то верно, мы не так торопимся, как они, Тростиночка.

– Куда нам торопиться? Успеется.

– Так-то оно так. Да что, если тебе надоест ждать и ты найдешь другого парня?

Он передернул плечами и попытался выдавить улыбку, но она заметила тень, мелькнувшую на его усталом лице, и прониклась сочувствием к нему, потому что он так старался не показать вида, что ему не по себе.

– Эй, да ты никак промокла до костей, медалистка, – хрипловатым голосом пропел Джонни. – Ты что там под дождем торчишь? Так у тебя от платья ничего не останется.

Но она прижалась к дверному косяку, и ему пришлось подойти к ней и стать рядом, но чем ближе был он к ней, тем ярче мерцали его черные глаза. Он небрежно оперся о стену.

– Боже мой, до чего же ты красива. Меня сегодня так и распирало от гордости, когда ты свою речь толкала. Твоя мать…

– Она сбежала, забыл? – резко оборвала его Лейси. – Да кто о ней плачет? Она воспитала меня на безумных мечтах. Она твердила, что Алкатрас – дворец. Помню, я чуть не сбрендила, когда Кит Тапорт начал хвастать, что его дед сидел там. А потом ты возил меня туда, и я убедилась, что это в самом деле тюрьма. Так что чего о ней говорить? Теперь у меня есть ты. Не будь тебя, я б запнулась на первом слове.

Губы на его темном красивом лице медленно раздвинулись, и на них заиграла улыбка.

– У тебя и так все отлично получается, Тростиночка. Со мной или без меня. Ты совсем не волнуешься, когда поешь.

– Поют от души.

Его рука легла ей на плечо, и у нее перехватило дыхание.

– И это в тебе самое прекрасное, – произнес Джонни, и его и без того низкий голос стал совсем хриплым.

– Что-то раньше я от тебя такого не слышала.

– Я балдею и от твоего тела, Тростиночка. – Он отвел глаза в сторону, но, не удержавшись, посмотрел на ее губы.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Его горячие крепкие губы ласково коснулись ее и осушили капельку дождя, повисшую на кончике носа; она почувствовала, как с самого низа живота поднимается горячая волна.

Ей хотелось большего.

Джонни затрясся как от озноба и отпрянул от нее. Он ни разу не пытался соблазнить ее, потому что боялся: если она забеременеет – пиши пропало: они никогда не выберутся из нищеты и кончат как их родители.

Лейси вытянула у него из-под воротничка галстук и игриво намотала себе на руку.

– Нет, поцелуй по-настоящему. Джонни отшатнулся.

– Пожалуй, пора идти.

– Но почему, Джонни? – Ее пальцы пробежали по самому низу его шеи, расстегнули пуговицу на рубашке, помедлили, чутко ловя его бешеный пульс.

– Сама знаешь почему. – Спокойный тон давался ему с трудом.

Лейси коснулась его волос и погладила его подбородок. Джонни стоял, не смея шевельнуться. Вот уже два года он не позволял их ласкам выходить за пределы допустимого. Кто бы поверил, что крутой Джонни Миднайт может быть истинным джентльменом? Поначалу это ей даже льстило, но с каких-то пор пугающее ее саму желание, которое он пробуждал в ней, уже не покидало ее.

Еле сдерживая стон, Джонни нежно сплел свои бронзовые пальцы с ее пальчиками.

– Я привел тебя сюда не для того, чтобы соблазнить.

– Я знаю. – Он всегда был с ней так нежен. Может, потому она его так хотела.

– Я хочу большего, ты же знаешь. Хочу, чтоб мы поженились, Тростиночка. Когда-нибудь…

Она чувствовала, как под внешним спокойствием все в нем клокотало, и в ее собственном тихом вздохе звучало отчаяние.

– Но я хочу не «когда-нибудь», Джонни.

– Ты хочешь такой дом?

– Нет. – Она хотела любви. Его любви.

– Как насчет твоей стипендии в колледже? Я бы не хотел испортить твое будущее.

– Ты меня не любишь? – Она поднесла палец ко рту и откусила ноготь.

Миднайт схватил ее руку и провел своим пальцем по неровному краю.

– Эй, полегче! Можно обойтись без этих диких порывов?

– Нет, нельзя. И, «когда-нибудь» мне тоже не подходит.

Он издал приглушенный звук, будто застонал. Лейси дотронулась до него, и он тяжело задышал. Он сжал кулаки, так что костяшки пальцев побелели. Однако это ее не остановило. Поднимавшееся по ее телу от горящего взора Джонни тепло придало ей смелости. Ее рука скользнула ему под рубашку и стала ласкать его по голому животу, опускаясь все ниже; он уже весь пылал, и сердце его бешено колотилось под ее пытливыми пальцами, отзываясь во всем теле. Дыхание стало затрудненным и прерывистым. Он весь горел, словно в лихорадке. Наконец, забыв о всех своих клятвах, он схватил ее и поцеловал с грубой жадностью, впившись губами в ее рот, отчего ее затрясло и она чуть не задохнулась.

С трудом оторвавшись от нее, он глубоко вздохнул и оттолкнул ее от себя. Все тело его сотрясалось. Он прижался к стене.

– Будь умницей, уходи.

– Почему мы не можем любить друг друга? – Ее никто никогда не любил. Даже ее родная мать. Даже отец. Только Джонни. Вся пылая от стыда и гнева, она сжала кулаки. Наверное, ни одна девушка не испытывала такого бешенства и боли, не чувствовала такого унижения, если такой парень, как Джонни, сказал «нет».

В ушах зазвенели слова отца, которые тот обрушил на нее сегодня вечером.

– Я ни на какие выпускные вечера не пойду по той же причине, по которой ненавижу тебя: ты не мой ребенок. Когда я об этом узнал, твоя мать дала деру, потому что поняла, что я прибью ее! Ты ей тоже на хрен была нужна! Если ты для чего и годишься, так только для одного. От тебя им только одно и нужно. И ты вся в нее и будешь давать направо и налево, если уже не закрутила с этим подонком Джонни Миднайтом.

Нет…

Ливень не утихал. Она выскочила на холод, подставляя лицо струям дождя, острыми иглами колющим ее нежную кожу и стекающим по плечам под платье. Она с радостью приветствовала холодный дождь и побежала к бассейну. Холодный воздух был приятен после жара Джонни. Лейси обняла дорическую колонну и истерически захохотала.

Миднайт бросился за ней, грубо схватил и оттащил под карниз. Крепко прижав ее к груди, он согрел ее своим теплом, и она перестала дрожать.

Она слышала, как бьется его сердце. Чувствовала жар его тела. Чувствовала, как он успокаивается. Как беспокоится – о ней.

– Ты что, с ума сошла? Что это сегодня с тобой? Бог ты мой, да у тебя платье совсем прозрачное.

Ей нравилась эта хрипотца в его голосе. Нравилось, как чернели его и без того черные глаза, когда он старался не смотреть на ее соски, выпирающие сквозь мокрую ткань. Она затаила дыхание. И он тоже.

В этой влажной серебристой тьме между ними росло неодолимое притяжение, они словно запутались в невидимой паутине, разорвать которую было выше их сил. Она понимала, что надо вырваться из нее и бежать куда глаза глядят. Джонни отпустил бы ее. Бежать! Но она не могла и пальцем пошевелить.

– Люби меня, Джонни. Пожалуйста, люби меня – всегда. – Она снова поцеловала его, и в этом поцелуе слились невинность и смелость.

– Всегда, – как клятву прошептал он.

Его язык раздвинул ее губы и коснулся нёба; все ее тело запылало. Не говоря ни слова, Джонни втащил ее в комнату, захлопнул дверь и толкнул на кровать. Его жесткие руки грубо шарили по ее нежному мокрому телу. Платье порвалось. Но ее это совсем не трогало. Она пьянела от запаха возбужденного мужского тела и хотела большего.

Его язык снова коснулся ее языка, губы их слились в долгом поцелуе, и он был глубже, интимнее и возбуждал с какой-то особой утонченностью, которой она раньше не знала, словно разом прорвалась запруда долго сдерживаемой страсти и их уносило бешеным потоком.

Он задрал вверх платье и, несмотря на то что теперь им управляло только непреодолимое мужское желание, не забыл предохраниться.

За окном вспыхнула молния, но буря, неистовавшая за занавесом из дождевых капель, сбегающих по стеклу, не могла сравниться с бурей, клокотавшей в них.

Долго сдерживаемая страсть прорвалась с такой безудержной силой, что Джонни взорвался очень быстро. Но, даже несмотря на краткость происшедшего, Лейси была потрясена: настолько неистово и искренне было его желание, словно он умер бы здесь и сейчас, если бы не овладел ею. И при этом, когда она закричала, он остановился и держал ее в объятиях, пока она не привыкла к его телу и не поцеловала его сквозь слезы, умоляя не останавливаться. И тогда он перестал сдерживаться, и она упивалась его дикой, неизъяснимой радостью, которую, содрогаясь, он обрел в ее теле. Потом у нее все болело и было даже немножко забавно от всего этого, и в то же время, несмотря на резь, она чувствовала, что ей хочется чего-то еще большего, но она тихо лежала, прижавшись к нему и поглаживая его по мокрым волосам. Все ее тело покалывало и жгло изнутри. Он попросил у нее прощения, и она не поняла за что, пока он не овладел ею во второй раз.

Теперь он, не спеша, раздел ее, гладя своими широкими ладонями ее тело и лаская ее груди губами. Затем губы его двинулись вниз, целуя живот, пупок; ниже, ниже, пока она не стала стыдливо сопротивляться. Тогда он обхватил ее руками и, нашептывая всякие ласковые слова и нежно целуя, уговорил не сопротивляться. Губы Джонни снова двинулись к низу живота и проникли между бедрами; поцелуи его становились все горячее, ласки – настойчивее: он инстинктивно находил каждое сокровенное местечко, жаждущее воспламениться от его губ.

Потом ее пальцы вцепились в его волосы и потянули его темное пылающее лицо к своим губам; она чувствовала, что уже не может сдерживаться и что последние остатки стыда испарились, но теперь ей до этого не было дела – она упивалась своим бесстыдством.

– Раздень меня, – повелительно приказал Джонни низким голосом, отчего она почувствовала еще большее возбуждение.

Вся трепеща словно от озноба, она села на кровати и долго и неуклюже расстегивала пуговицы на его рубашке, а затем стянула ее с его плеч. Она стала водить пальцами по его широкой груди и мускулистому животу, и Джонни тяжело задышал.

– Поцелуй меня – как я целовал тебя, – велел он.

Глаза у него горели, и внезапно Лейси поняла, что сама жаждет сделать то, чего он от нее требует. И это было столь же потрясающе, как то, что он делал с ней. Потому что она любила его. И он любил ее.

Содрогаясь от сладкой пытки, Джонни опустился на нее, крепко прижал к себе и вновь ввел свой меч в ее ножны.. Какое-то время он оставался неподвижным, всем своим телом ощущая нежность ее плоти. Лейси первая очнулась и задвигала бедрами, и Джонни заработал как поршень, дыхание его все учащалось, от его страсти все ее тело стало корчиться, словно в судорогах. Руки его обхватили ее железной хваткой, раскаленные губы прожигали ее горло, его сильное тело двигалось во все убыстряющемся темпе. Они одновременно достигли кульминации, и она, взрываясь словно молния, выгнулась под ним, крича, и этот взрыв вторил его мощному завершению.

Потом они лежали в мерцающей темноте, держа друг друга в объятиях. И каждый следующий раз, когда он брал ее, в ней все меньше оставалось от ее девической стыдливости, и она любила его все сильнее, хотела все яростнее, пока не рухнули последние барьеры скромности и смущения, выстроенные условностями. Стоило ему только бросить на нее взгляд, дотронуться до нее, и она инстинктивно знала, чего он хочет от нее и как ублажить его. И никакого значения не имело то, что до этого она ничего не знала о физической стороне любви, – потому что с ней был Джонни.

Ни в ее книжках, ни даже в романтическом воображении не было ничего такого, что как-то могло бы подготовить ее к познанию неведомых глубин ее женской природы и к экстазам Джонни, сексуальность которого была сродни ее собственной. Лейси ничуть не сомневалась, что в этой ее чрезмерной чувственности нет ничего дурного, раз благодаря ей она становится ближе к Джонни, что душа ее сливается с его душой точно так же, как их тела, что он любит ее и любовь эта продлится до скончания века и нет такой силы, которая могла бы оторвать их друг от друга. Когда они на рассвете вернулись на свою улицу, о вчерашней буре напоминали только резкие порывы ветра, проносящиеся вдоль домов, вырисовывающихся в полутьме. Джонни довел Лейси до дверей ее дома, и они оба только немного удивились, увидев тревожное оранжевое зарево в небе над магазином, в котором дежурили этой ночью их отцы. И даже когда до них донесся вой сирен и они бросились бежать в ту сторону, ни одному из них не пришла в голову мысль о том, что беда может коснуться кого-то из их близких.

Вскоре после того, как отец Лейси заступил на дежурство, в магазине Сэма Дугласа вспыхнул пожар и быстро охватил все здание. В огне погибли ее отец и Камелла Дуглас, которая украшала в это время верхний этаж для своего очередного званого вечера. Отец Джонни получил тяжелые ожоги и скончался в страшных мучениях через месяц.

Судя по всему, огонь вспыхнул сразу в трех местах.

Дугласы утверждали, что пожар устроил злой на весь мир отец Джонни. Когда Джонни стал оспаривать эту версию и обвинил в несчастье самих Дугласов, Сэм Дуглас лишил его работы. В то же время прославленный сенатор открыл двери своего дома осиротевшей дочери другого ночного сторожа.

А когда Лейси переехала к Дугласам, Джонни отвернулся от нее. Он упорно стоял на своем и знать ничего не желал, кроме своей обиды. Лейси тяжело переживала все это, чувствуя себя покинутой и нелюбимой. И от этого она еще больше потянулась к Дугласам. Так Джонни собственными руками привел в действие механизм, который погубил их любовь.

Глава вторая

Лейси Дуглас вернулась к самому началу своего нынешнего плачевного состояния. Та невинная девочка, которая верила в принцев и героев, которая душой и телом безоглядно отдалась Джонни Миднайту, потому что он показался ей добрым и великодушным, умерла навсегда. Теперь вместо нее была ослепительно красивая женщина, воплощение девичьих грез о принцессах, которая жила в мире, казавшемся окружающим воплощенной мечтой. Но для нее это вообще была не жизнь.

Почему она так упорно продолжала винить Джонни за все, что произошло между ними, – вот уже десять лет? Разве она не знала, что он вырос в жестоком мире и не мог быть рыцарем в сияющих доспехах? Почему она считает его виноватым в том, что он оттолкнул ее тогда, когда был нужен ей больше всего на свете, что он стал с ней холоден, как ее отец, что он бросил ее, как ее мать? Что из-за него она стала чувствовать себя еще более одинокой и нелюбимой? Ей и раньше приходилось выклянчивать у него все. Она наконец стала взрослой и поняла: главная ее ошибка в том, что она, несмотря ни на что, верила в героев. Женщине недостаточно только желания узнать о своей женской сущности и жажды любви. Нужна еще смелость, которой ей не хватало раньше, а теперь хватит.

Боже мой… Слишком долго терпела она эту жизнь, холодную, как пустой дом, мужа, никогда ее не любившего, даже не спавшего с ней, и ребенка, который с каждым днем все больше отдаляется от нее. Аристократы, которые, по всеобщему мнению, считались ее друзьями, так никогда и не приняли ее в свой круг. Они считали, что без труда могут отличить безупречное, на первый взгляд, поведение, привитое искусственно или имитируемое, от того якобы подлинного аристократического шарма, который наследуют с колыбели.

Лейси задернула шторы в пустом фойе. Сэм уже удалился к себе наверх в спальню, где он ночевал один. Она размышляла о своем десятилетнем браке и гадала, была бы она счастливее, не узнай она Джонни Миднайта.

Джонни. Ну почему она не сумела рассмотреть за его невероятным очарованием жестокость и холодность, составлявшие его суть? Она ведь боготворила его с того самого момента, когда он избавил ее от приставаний отца.

На какую-то долю секунды лед в ее сердце начал таять от нахлынувших воспоминаний, которые она всегда гнала прочь, но отделаться от которых так и не смогла. Джонни, красный от смущения, когда она, спустившись по пожарной лестнице, застала его в его комнате за разглядыванием картинки с полуобнаженной блондинкой, похожей на нее. Джонни, со смехом увенчивающий ее голову короной из фольги и провозглашающий ее своей принцессой, когда она нарядилась в вечернее платье своей матери, найденное в старом сундуке на чердаке. Джонни, поклявшийся, что будет любить ее вечно.

Джонни, упорствующий в своих обидах и не желающий прислушиваться к ее страданиям, одиночеству и ужасу.

Джонни, безжалостно насилующий ее душу и тело, совершая последний акт мщения.

Не оглядывайся. Не вспоминай… Джонни. Хватит. – Он того не стоит. Никогда не стоил.

Не стоит ненавидеть его за то, что он жестоко растоптал все самое нежное, юное и романтичное в ней, когда так отшвырнул ее. Не стоит возлагать на него ответственность за эти долгие пустые годы. Он был ошибкой; Сэм был ошибкой. Две ужасные ошибки! Надо забыть прошлое и создать новую, осмысленную жизнь своими руками, для себя – без мужчин.

Но была и другая, глубинная причина, более важная, чем прошлое, почему она никак не могла забыть Джонни Миднайта.

Каблучки Лейси процокали по пустому дому, и затем звук их утонул в мягких коврах. Она подошла к низенькому столику и подхватила хрустальную пепельницу, забытую прислугой. Сэм явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке весь вечер. Что-то его угнетало. Он забыл поблагодарить за прекрасный прием. Не то чтоб это ее особенно трогало. Нисколько. Как не трогало высказанное им недовольство по поводу того, что свежая дичь, которую он приказал доставить, почему-то так и не прибыла.

Больше ее не волновала проблема, как ублажить своего несносного супруга. Хватит. Она уходит от него.

В ее сердце словно заползала сумрачная пустота особняка. За окном полыхнула молния и на долю секунды осветила холодное совершенство убранства огромной комнаты, которую она с таким старанием обставила старой европейской мебелью эпохи короля Якова: комоды и кресла с кроваво-красной обивкой из тканей ручной выделки, широкие диваны и стулья, обтянутые каштановыми и белыми тканями. По стенам висели бесценные произведения искусства. Два дельфтских парных подсвечника угрюмо сверкнули на огромном рояле, когда она прошла мимо них к кухне со своей пепельницей.

На обратном пути она задержалась перед роялем, который обычно был закрыт на ключ. Когда-то она пела популярные арии на светских приемах – Пуччини, «Чио-Чио-сан». Но все это кануло в Лету.

Сейчас поверхность рояля была заставлена фотографиями в специально для этого заказанных серебряных рамках; на них были изображения Лейси и Сэма с Президентом и первой Леди. Были также портреты коронованных европейских особ с дарственными надписями. Среди этого пантеона затерялись всего одна-две фотографии семейства Дуглас.

Пальцы Лейси задержались на фотографии близнецов. Они были всего на шесть лет моложе ее. Их сфотографировали перед самой ее свадьбой.

Колин и Коул плескались в бассейне и смеялись; такими счастливыми она их никогда не видела. Никто даже представить себе не мог, как глубоко на самом деле был травмирован Коул, каким ненужным и нелюбимым он себя чувствовал.

Лейси отвела взгляд от их с Сэмом свадебного портрета. Подняв сиденье стоящей перед роялем скамейки, она сунула туда фотографию, перевернув ее изображением вниз. Она сегодня чувствовала такое изнеможение, что ей не под силу было даже отодвинуть скамейку с прохода.

Включив систему охраны, Лейси погасила лампы, поднялась по лестнице и вошла в свою просторную темную спальню, закрыв за собой дверь на ключ.

Прислуга не ночевала в главном здании, ее сын тоже, а особняк был такой огромный, что Лейси всегда чувствовала себя в нем немного неуютно. Она закрыла на ключ и дверь, соединяющую ее комнату со спальней мужа. Затем прошла сквозь серебристую тьму к позолоченному зеркалу, сняла свою тяжелую диадему и тряхнула головой. Многочисленные шпильки, скрепляющие волосы, посыпались на белоснежный ковер. Она присела и аккуратно собрала их все до единой. Так же аккуратно сняла обручальное кольцо и положила его в ларец с ювелирными украшениями.

Завтра она уезжает. Она делала это и раньше, но Сэм всегда заставлял ее возвращаться.

Но теперь баста. Прежние угрозы больше на нее не подействуют, хотя ей по-человечески жаль его. Но ничего. Первое время он будет без нее как потерянный, а потом найдет кого-нибудь на ее место.

У него явно были какие-то неприятности, но что именно – она не знала. Он и всегда-то отличался недоверчивостью, а по мере того, как поднимался наверх, становился совсем скрытным и ничем не делился.

Иногда в неурочное время звонили по телефону Если она поднимала трубку, никто не отвечал. Несколько раз в месяц являлся с белыми конвертами специальный курьер. Одно такое послание принесли сегодня. Лейси подозревала, что Сэма шантажируют. Ей было известно, что его делами интересуется особая сенатская комиссия.

Сэм всегда знал, как добиться того, чего он хочет, и кого он может купить.

Лейси поежилась. Он знал, как заполучить ее и как удерживать – против ее воли.

У нее застучало в виске, когда она опустилась на колени у кровати и достала из-под нее задвинутый туда заранее собранный кожаный чемодан.

Завтра она начнет новую жизнь. Вместе с сыном.

Она включила лампу у кровати и с изумлением увидела разорванный белый конверт и вырезки из газет, разбросанные чьей-то рукой по покрывалу из блестящего ситца.

Один заголовок привлек ее внимание:

Коул Дуглас бежал из психиатрической лечебницы.

Она пробежала глазами заметку. В ней говорилось, что он месяцами крошил бетон вентиляционной трубы пластмассовым ножом и умудрялся выносить мусор в карманах каждый раз, когда его выводили на прогулку.

Заметка и покрывало были глубоко пробиты каким-то острым предметом. Руки ее задрожали, когда она прочитала остальные вырезки.

«… до сих пор считается очень опасным… психически неустойчивым… представляет угрозу для самого себя и окружающих. Полагают, что он направляется в Вирджинию к своему отцу, сенатору Сэму Дугласу, где тот живет со своей молодой женой Лейси Дуглас».

Не может того быть, чтобы Сэм не знал.

Но почему он ничего не сказал ей?

Лейси с беспокойством подумала о сестре Коула, Колин. Знает ли она? Колин сейчас восходящая звезда в Лос-Анджелесе. Лейси должна предупредить ее.

Автор заметки упоминал о пожаре, в котором погибла мать Коула. Тогда у него впервые был психический сдвиг.

Лейси натянула ночную рубашку. Она, в сущности, не знала Коула. Она была близка с Колин. Бедняжка страшно страдала после смерти матери и срыва Коула.

Лейси уже была готова накинуть сверху пеньюар и отнести вырезки Сэму, когда услышала странный звук. Красный огонек на селекторе у постели загорелся. Потрескивали электрические помехи. Когда Сэм ночевал дома, он всегда говорил ей «спокойной ночи» по селектору. Это была чистая формальность.

Лейси склонилась к селектору и подождала, когда раздастся голос мужа. Видеться с ним вовсе не обязательно. Она спросит его заодно и о вырезках.

Но раздался голос совсем не Сэма; буря за окном исказила звук, и до нее доносился еле различимый писк:

– Ты должен был… прислать деньги. Угроза, явственно прозвучавшая в этом донельзя искаженном голосе, заставила ее содрогнуться.

Яростный порыв ветра потряс окна. Затем она услышала голос Сэма: он был хриплый и в нем чувствовался страх.

– Я тебе уже все выслал, что тебе причитается… Убирайся, ты…

Значит, Коул уже здесь? Так это он шантажировал Сэма?

– Кто может точно указать цену убийства? Тебе угодно, чтобы все узнали, что на самом… произошло в магазине?

У Лейси перехватило дыхание.

Нет. Сэм никакого отношения к пожару не имеет…

Вся ее неудавшаяся жизнь основывалась на этой слепой вере.

Лейси в оцепенении вспомнила вдруг, как в ту ночь, после выпускного вечера, они с Джонни, обессилевшие от любви, вернулись домой, а в небе плясал этот зловещий отблеск огня, а потом, не веря в происходящее, они смотрели, как санитары выносили чудовищно обгоревшего отца Миднайта, а потом выкатили на колясках из дымящегося здания магазина два трупа в мешках.

Джонни утверждал, что Дугласы подставили его отца, но она отказывалась верить ему.

Ветер выл под карнизами. От иссиня-багрово-белых вспышек молний небо ярко освещалось. Лейси бросало то в жар, то в холод; она отпрянула от селектора.

Придушенный и надтреснутый голос Сэма:

– Я не хочу, чтобы правда вышла на свет Божий… Коул… больше платить не могу.

Лейси зажала рукой рот. Слова мужа словно кислотой жгли ее. Нет, она не могла это слушать. Не хотела ничего знать. Перед глазами стояло яростное лицо Джонни, когда она наотрез отказалась верить тому, что он сказал про Дугласов.

Сэм учащенно задышал, как бывало у него во время приступов астмы.

– Мне нужно… воздух…

– Сейчас я дам тебе воздух – дыши через задницу.

Звук перевернутого стола. Грохот лампы, свалившейся на паркет: ее бесценное хрустальное основание разлетелось вдребезги.

Глухой шум с силой ударившихся о стену тел. Затем грохот выстрела; пуля пробила дверь, разделяющую обе комнаты, и просвистела так близко от виска Лейси, что она почувствовала струю воздуха.

Зазвенели осколки зеркала.

Она вскрикнула.

И тут же до нее донесся безумный смех:

– Тростиночка – следующая…

– …ублюдок…

– Потом черед Джо – моего братика. Вот потеха будет.

– Это же безумие!

– Тебе следовало бы это знать раньше. Вечно спокойной ночи, папочка.

Выстрел и мощный удар грома прогремели одновременно. Молния выхватила из ночного мрака деревья около дома, вонзающие свои стволы в обезумевшее небо.

Свет погас во всем доме.

Сэм издал ужасный булькающий звук. Что-то тяжелое рухнуло на смежную дверь и мягко сползло на пол.

Наступила напряженная тишина.

Вспыхнула молния. Оцепенев от ужаса, Лейси смотрела, как из-под двери блеснуло что-то влажное и темное, расползаясь пятном по белоснежному ковру.

Кровь Сэма. Надо помочь ему. Она опустилась на колени и стала подползать к двери, но в это время ручка начала поворачиваться.

Боже милостивый! Он и ее хочет убить.

Ручка еще раз дернулась и остановилась.

Раздался тяжелый удар в дверь.

– Черт бы… тебя… побрал. – Дьявольский шепот. – Тростиночка, открывай. Я знаю, что ты здесь. – Ногти Лейси впились в ковер.

– Сэм…

Никто не отвечал.

– Сэм!

Один лишь неистовый вой ветра, а когда он смолк, слышны были только глухие удары сердца. Ее.

Казалось, мир окаменел. Сэм мертв. Время застыло.

– Не-е-е-ет!..

– Я все равно до тебя доберусь… до тебя и Джо. Рано или поздно.

Джо! Лейеи должна спасти сына. Она даже задохнулась от этой мысли и, поспешно схватив чемоданчик, кошелек и ключи, бросилась к окну. Открыв его, она выбралась на веранду, ожидая каждое мгновение, что чудовищная лапа высунется из непроглядной тьмы и схватит ее.

Вместо этого вороненая сталь тупорылого револьвера 38-го калибра вдребезги разбила окно в комнате Сэма. На подоконнике появилась нога в черном. Лейси вскрикнула и бросилась бежать.

Через сорок секунд после того, как разлетелось стекло, заработала сигнальная сирена. Десятки огней засветились в коттедже. Еще больше лампочек загорелось на высокой стене, окружающей поместье. Выскочили сторожевые псы и с лаем бросились по саду. Лейси как огня боялась доберманов, но Сэм убедил ее не бояться, потому что они знают ее и не причинят ей вреда.

Ледяной дождь проникал под тоненькую рубашку, Лейси бежала к коттеджу, где ночевал Джо со своей гувернанткой-австриячкой и другими слугами. Впервые она была благодарна Сэму за то, что он не позволял ее сыну жить в большом особняке.

Вдруг она услышала, как кто-то тяжелыми скачками несется за ней по сырой траве.

Она добежала до коттеджа и взлетела по ступенькам. Топот стал громче.

В отчаянии она заколотила в дверь.

Сзади донесся рев.

– Я все равно до тебя доберусь… до тебя и Джо. Рано или поздно…

Прижавшись к двери, она обернулась, чтобы увидеть лицо убийцы.

Из-за завесы дождя на освещенное золотистым светом крыльцо – прямо на горло – прыгнул черный демон с оскаленной пастью и горящими глазами.

Лейси закрыла глаза и слабо вскрикнула:

– Коул!

Но ничего не произошло. По лицу ее прошлось что-то слюнявое, теплое и вонючее, словно ее мазнули грязной тряпкой. Она открыла глаза и увидела перед собой одного из их огромных черных доберманов, лопоухого Нерона; ухо ему откусили, когда он был еще щенком. Нерон стряхнул со своей блестящей шкуры капли дождя, обдав Лейси брызгами с головы до ног. Затем, словно решив, что теперь у него вполне благопристойный вид, нагнул голову и дружелюбно завилял хвостом. Глаза его преданно смотрели на нее, и он лизнул ее дрожащую руку.

Лейси опустилась на колени и обняла Нерона за крепкую, пахнущую псиной шею. Длинный язык пса второй раз лизнул ее щеку. В этот момент дверь открылась, она влетела в дом вместе с весело скачущим четвероногим другом и заключила в объятия Джо, несмотря на его сопротивление. И потом сбежала. Сбежала, чтобы спасти себя и сына. А за ними неслось лопоухое четвероногое чудовище.

Глава третья

Лейси Дуглас в Сан-Франциско. У нее серьезные неприятности. Дж. К. сказал, что он ей нужен.

Она его предала.

Красная спортивная машина Джонни Миднайта с бешеной скоростью, от которой кровь стыла в жилах, неслась, ревя, по шоссе. Он действительно гонял чересчур быстро. А какого черта? Эта итальянская машина была создана для высоких скоростей. Хуже то, что он был как на иголках и в этом огромном городе чувствовал себя в ловушке.

Впрочем, при чем тут город? Ощущение ловушки было связано с особенностями его характера; ведь теперь ему придется играть роль героя ради такой богатой дамочки, как Лейси, хотя она разбила ему сердце десять лет назад.

Дж. К., его близкий друг и босс, знал эту его тайную слабость и совершенно сознательно поймал его на крючок, сообщив, что Сэм Дуглас убит, а за Лейси кто-то охотится. Ясно кто. Ее сумасшедший пасынок Коул, сбежавший из частной психиатрической клиники, где его держали годами, и теперь разыскиваемый полицией. Правда, концы с концами что-то не сходились.

Только на секунду Джонни поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть, какой стала Лейси. Действительно ли она так красива и роскошна, как на фотографиях в колонках светских новостей в газетах и журналах? Счастлива ли она?

Да какое ему до всего этого дело? Но старые переживания, которые, казалось, давным-давно умерли в его душе, вдруг поднялись из неведомых глубин, готовые взорваться, и Джонни почувствовал резкую боль в сердце, словно невидимая рука мертвой хваткой вцепилась в него и не отпускает.

Нет. Он никак не мог ее вспомнить. Вместо нее он вспомнил Коула. А значит, и Колин, хотя ее ему вспоминать хотелось меньше всего. Впрочем, как и его. У обоих были ярко-рыжие волосы и не менее яркие синие глаза. Таких трудных и неуживчивых детей надо было поискать; у них было все на свете, кроме одного, чего им хотелось больше всего – внимания своих блестящих родителей. За те два года, что Миднайт работал в поместье Дугласов по уик-эндам, ему ни разу не довелось лицезреть хозяев в полном сборе, они никогда не выезжали всей семьей – не считая той страшной ночи, когда погибла Камелла.

В одно прекрасное субботнее утро Миднайту пришлось стать еще и нянькой при детях, когда сон его прервали вопли настоящей няньки. Одиннадцатилетние оболтусы спустили ее из окна третьего этажа и весело раскачивали, держа за лодыжки, – втянуть обратно у них не хватало силенок. Джонни бросился сломя голову в главное здание и спас ее. Потом таким же манером высунул рыжих монстров в то же окно и не втаскивал обратно до тех пор, пока нянька не взмолилась. Естественно, после этой истории ему ничего не стоило держать сорванцов в руках.

Забавно, но он всегда считал Колин ребенком с очень болезненной психикой и, безусловно, заводилой. Коул, по его мнению, во всем подчинялся сестре.

Впрочем, разве можно что-то определенное сказать о человеке – все люди такие непредсказуемые.

Ведь ошибся же он в Лейси.

Тем не менее ему трудно было представить, Коул замочил папашу на свой страх и риск.

Но если уж на то пошло, то и его старик не походил на завзятого убийцу. Дугласы умели прятать концы в воду.

Яблоко от яблони недалеко падает.

А Лейси предала его дважды: сначала перебравшись к Дугласам, а затем став членом этой семейки.

Мысли Миднайта вернулись к Дж. К. Камерону. С чего это Дж. К. решил, что имеет право вмешиваться в его жизнь, навязав помощь Лейси?

Машина с мягким урчанием резала воздух. Позади остался мост Золотые Ворота.

Черт побери этого Дж. К.! Сам Дж. К. никогда не прощал обиды. Как это он запамятовал, что Лейси разбила его, Миднайта, сердце и прихватила добрый его кусок, предав его десять лет назад? Она бросила его в объятия дьявола. Она оставила его и вышла замуж за Сэма, потому что тот мог подарить ей мир, а он – ничего, кроме собственного сердца. Тогда убийство ее не трогало. Она божилась, что не сомневается в невиновности Сэма.

Она, что ни говори, подать себя умела, потому и стала образцом идеальной жены политического деятеля и любимицей светских раутов в Вашингтоне. Миднайту приходилось читать статьи о ее совершенном чувстве стиля, о ее совершенном доме, совершенных друзьях. Где-то он читал, что у нее ребенок. Он посочувствовал бедному малышу. Не приходилось сомневаться, что она и Сэм уделяют ему так же мало внимания, как Сэм двум своим детям. О том, какая она потрясающая хозяйка, в газетах и журналах было понаписано километры. Но что-то не доводилось ему встретить что-нибудь о ее сыне.

Ей хотелось быть принцессой.

А Миднайту хотелось только одного – чтобы он был ей нужен.

Он был ей нужен, и она его использовала до тех пор, пока не сообразила, что Сэм может дать больше. И тогда она отбросила его с такой легкостью, словно он для нее ничего не значил. Он просто был для нее нижней ступенькой на лестнице, ведущей к вершинам ее амбиций.

Один раз она ему позвонила. Это было через месяц после ее свадьбы. К тому времени Миднайт более или менее пришел в себя, и у него хватило сил напомнить ей, что она замужем и чтоб катилась ко всем чертям. Он успел все это выложить и повесил трубку. Потом она родила ребенка, и больше он с ней не сталкивался.

Да он и не особенно горел желанием. Между ними не было ничего общего. Он не продавался, как она.

Миднайт съехал с главной дороги. Вместо того чтобы ехать дорогой на Саусалито к своему плавучему домику, он свернул на Стинсонское шоссе, идущее вдоль побережья.

У развязки Тэм движение было напряженным, но, когда он повернул налево и направился к холмам, поток машин заметно поредел. Шоссе поднималось наверх среди одуряющего запаха эвкалиптов и благоухающих пальм; несколько миль оно петляло серпантином, поднимаясь все выше. Когда машина добралась до голых коричневатых холмов, растительности поубавилось. Вскоре перед глазами открылись потрясающие виды небесно-голубого океана; вдали сверкал Сан-Франциско, но Миднайту было не до пейзажей.

Он прибавил скорость, нервничая больше обычного; он торопился попасть в Стинсон и гнал машину, глядя вперед на бесцельный бег волн, стремящихся к берегу. Он пытался забыть одну женщину, но никак не мог.

Дорога была относительно пустынна, но в проком направлении, к Сан-Франциско, густой поток машин. Не отдавая отчета в что делает, Джонни нажал на газ на поворотник. Справа поднимался бурый холм; слева отвес – скалы обрывались к скалистому побережью. Сзади поджимала синяя «тойота».

Дж. К. сказал, что Тростиночка сбежала, спасая жизнь. Сэм погиб, ее совершенной жизни в совершенном мире пришел конец.

Жадная сука заслужила все это – пальцы Джонни вцепились в руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев: он вспомнил последние слова Дж. К.

Но заслужила ли она смерть?

Выходит, если что-то с ней случится, то он еще будет виноват?

Он выжал акселератор до предела. И только тут увидел желтую машину и тяжелый фургон, пытающийся обойти ее. Фургон – чудовищно необъятный – возник в его ряду и мчался прямо на него. На противоположной стороне дороги был разъезд. Почему этот ублюдок в желтой машине не воспользовался им?

Справа на него надвигались утесы. Единственное, что оставалось Джонни, – это резко повернуть перед самым носом желтой машины.

Он круто повернул руль налево и нажал на газ.

Далеко вперед несся его гудок.

Он проскочил буквально в миллиметре от желтого седана, ударился о перила, отскочил от них, затормозил и ударился снова.

Рекламный щит с модными пледами срезал как ножом крыло. Джонни выжал до отказа тормозную педаль: На какую-то долю секунды он решил, что все обойдется, но в этот момент синяя «тойота» протаранила его сзади. Ударом его отбросило к шатким перилам, которые не выдержали и рухнули, а он вылетел через них прямо на скалу.

Голубое небо и голубая вода закружились и слились в одно пятно. Сквозь дымку мелькнули оранжевыми пиками самые высокие опоры моста Золотые Ворота. Он увидел край обрыва. И впереди ничего.

Впереди была смерть.

Жизнь не промелькнула перед его глазами. Он увидел себя уже двадцатилетним в поместье Дугласов под карнизом домика для гостей позади бассейна. С ним была Тростиночка, ее белое платье было насквозь мокрым и прилипло к телу. Он выпил губами каплю дождя с кончика ее носа, и с этого все началось. Он лишил ее невинности, но дал ей свою безусловную любовь и обещал любить ее вечно. Она обещала то же самое. Но это было до пожара. До Сэма. До того, как она поняла, как извлечь выгоду из них обоих. До того, как проявился ее подлинный характер.

Потом он увидел ее в тот последний день, когда силой овладел ею и навсегда выкинул из своей жизни.

Она была с ним непростительно мила, хотя он знал, что на самом деле она хотела всучить ему деньги от Сэма, чтоб успокоить собственную совесть, мучившую ее за все то, что она сделала.

Она лежала в объятиях Миднайта; ее маленькие белые ручки нежно покоились в его ладонях. Ее светло-золотистые волосы рассыпались после любовной игры. В ее поведении не чувствовалось никакой вины за то, что она продалась человеку, которого Миднайт считал повинным в убийстве Камеллы Дуглас и обоих их отцов. Выходит, что ее отец был прав – она во всем похожа на свою мать и готова продаться тому, кто даст больше.

Вот почему он унизил ее самым жестоким образом и навсегда ушел из ее жизни. И все десять лет он твердо держался за свою правоту, не слушая никаких аргументов в ее защиту и шевелящихся в душе сомнений. Он упорно гнал преследующий его образ худенькой потерянной девочки, которой, как никому на свете, нужна была любовь.

И вот сейчас, за миг до того, как сознание должно было померкнуть, он пытался ответить себе на вопрос, был ли он прав. Как ни бился, он так и не смог разлюбить Лейси, даже когда возненавидел. Она пробудила в его душе самые темные чувства, но она же пробудила и самые светлые.

Годы без нее были мертвыми и пустыми. Она оказалась единственным в его жизни, ради чего стоило жить и за что стоило умирать.

И все это он отшвырнул собственными руками.

Больше всего сейчас ему хотелось, чтобы у него появился еще один шанс.

Машина врезалась в скалу и отскочила. Металл застонал, но сварные рамы, на которых крепился салон, выдержали.

Машину снова швырнуло на скалу, и его сиденье сорвалось с места. Джонни с такой силой бросило на рулевое колесо, что ремни лопнули и он со всего размаха ударился о ветровое стекло и пробил его головой.

И потерял сознание. Все лицо его было изрезано осколками. Машину буквально смяло в гармошку и выкинуло на острие утеса, а внизу, на неизмеримой глубине, пенились волны прибоя.

Сверху на него смотрел, злобно улыбаясь, некто в черном. Затем сел в синюю «тойоту» и укатил.

Миднайт, этот крутой Миднайт, с молоком матери, так сказать, впитавший в себя жестокие законы улицы, где кулаком и смекалкой приходится отвоевывать себе место под солнцем, потому что иначе не выживешь в этих вонючих узких тупиках, – этот бешеный Миднайт никогда и никому не показывал, что в глубине души он слабый, нуждающийся в защите мальчишка, а попросту трус – не чета своему брату Натану. Тот-то был настоящим героем. Натан, отцовский любимчик, умер совсем юным и оставил своего недостойного братца один на один с этим подлым миром.

Нет, Миднайт никогда бы не признался, что был таким отчаянным драчуном именно потому, что боялся умереть. Ему некуда было податься. Приходилось изображать крутого, сильного, бесстрашного героя и спасителя, лишь бы никому в голову не пришло, что на самом деле он трус. Лишь бы никто не догадался, что в глубине души он совсем не такой, как Натан.

Для Миднайта смерть представала как нечто навеки черное, безнадежное, сплошное ничто; это был гроб, в котором он заколочен, как Натан, а потом закопан и забыт. Миднайт всегда боялся темноты и замкнутого пространства. Когда он стал взрослым, его преследовали кошмары, в которых был Натан.

Но выходит, смерть совсем не такая. В ней, оказывается, есть что-то по-своему притягательное.

Он не чувствовал себя заколоченным в гробу. Наоборот, он летел – высоко-высоко, в залитом солнцем безмолвии. Вокруг была не тьма, а ослепительный свет и неописуемая свобода – и невероятная невесомость.

Вся его бессмысленная жизнь была одним нескончаемым притворством: он должен был играть в героя, хотя им не был, и вот вдруг все кончилось, и он чувствует мир и покой. Мир внизу застыл в тишине, а он скользил над смятым железом игрушечной машины, покачивающейся на краю обрыва. Бесшумный ветерок наводил рябь на лазурные морские воды и легонько колыхал бурые травы. Сначала он не узнал своей машины. Не сразу понял он и то, что сдавленное в ней тело принадлежит ему.

Потом он подлетел чуть ближе и разглядел кровь на черных волосах, искореженное и искалеченное тело мужчины, зажатого смятым железом, и вспомнил, на какой бешеной скорости гнал машину. Но даже тогда, когда до него вдруг дошло, что это его собственное тело, он не испытал ни малейшего сожаления, потому что был свободен, как никогда, и нескончаемая драка была позади. Все ярче распускающийся цветок пламени повлек его из кабины, и он с невероятной, умопомрачительной скоростью помчался по световому тоннелю.

Ничего он сейчас так не жаждал, как добраться до конца тоннеля, но мужчина с седыми волосами, облаченный в красный купальный халат, преградил ему путь. Фигура мужчины непонятным образом светилась наподобие японского бумажного фонаря со свечой внутри. Не светились на нем только пять черных дыр, пробитых в животе. Мужчина не произносил ни слова, да в том и не было нужды. Миднайт узнал своего прежнего хозяина, врага и соперника – Сэма Дугласа – и мог читать его мысли. Сэм безмолвно приказал ему возвращаться обратно.

Не мешай мне.

Сэм покачал головой. Ты должен помочь Лейси.

Потом Миднайт увидел отца и мать и брата Натана. С ними, судя по всему, все было в порядке. Они тоже давали понять ему, что хотят, чтобы он вернулся назад. После этого он уже не так сопротивлялся незримой силе, гнавшей его назад по тоннелю.

Миднайт почувствовал, как все его тело пронзила резкая боль, особенно невыносимо ее раскаленные лезвия жалили голову и лоб. Его всосало обратно по тоннелю в несчастное, сплющенное, почти безжизненное тело в машине. Обратно в полубессознательное состояние, которое было сама боль, потерянность и ужас.

Он почувствовал тяжесть сотни килограммов железа, навалившегося на его грудь. Он хотел подняться и снова полететь, но не мог: он оказался в ловушке.

Ему нужно было свободное пространство. А вместо этого его закрыли в ловушке.

Потом он услышал голоса. Сварщики резали то, что осталось от машины, чтобы извлечь его на свет Божий. Каждый раз, когда они отбрасывали очередной кусок металла, это причиняло ему неизъяснимую боль, еще большую, чем раньше.

Ему ненавистна была сама мысль о том, что он будет в ловушке собственного тела. Он молил о смерти. А вместо этого его вытащили. – Несколько часов спустя Миднайт очнулся от – прикосновения к голове и груди руки в резиновой перчатке. Повсюду из его тела торчали иглы. Одежду разрезали и стянули с него, и он лежал ЧРД ослепительным светом, который согревал его. Свет струился с потолка. Люди в белых халатах о чем-то тревожно переговаривались шепотом. Одна из врачей особенно запомнилась ему: у неё дрогнула рука и выпустила скальпель. Боль нахлынула из глубин тела, и она была хуже всех игл и скальпелей, вместе взятых. Ему казалось, что каждый нерв в его черепе взорвали острыми иглами и стеклами. Он хотел заговорить, объяснить им, что хочет.

А вместо этого их закрытые масками лица.

Когда свет снова вспыхнул, послышались тревожные голоса врачей:

– Мы теряем его…

Но он вовсе не потерялся. Он покинул свое тело и свободно парил над ним, ни боли, ни тьмы больше не было, он свободно плыл над ними, созерцая со стороны, как они яростно сражаются за его жизнь.

Он особенно сочувствовал этой женщине-нейрохирургу. Она была высокая и стройная, и взгляд у нее был напряженный и полный ужаса. Миднайт обратил внимание, что у нее заметно дрожат руки, а все, затаив дыхание, смотрели, как она умело делает свое дело.

А потом Миднайт проплыл сквозь стену и очутился в комнате ожидания. Там сидела Лейси – одна-одинешенька, вся в слезах. Десять лет он твердо верил, что сердце у нее изо льда, что ей дела нет до того, жив он или мертв, что она вышла за Сэма только из-за его денег.

В какую-то долю секунды он понял, что ошибался.

В лице у нее не было ни кровинки, и она без слов молилась за него; всем сердцем и душой она отдалась мольбе. Он спустился к ней и пытался заговорить, как-то утешить ее, объяснить, что в смерти ничего страшного нет. В какое-то мгновение она будто очнулась и стала оглядываться по сторонам, словно чувствуя его присутствие. Но она не могла увидеть или услышать его, а здравый смысл убеждал ее: надо быть безумной, чтоб думать, что он где-то здесь. И отчаяние ее только усугубилось.

Ничего сейчас Миднайту так не хотелось, как поговорить с ней, дотронуться до нее – хоть один разок; сказать ей, что ему горько, что он причинил ей боль и оставил ее.

Что он был не прав.

Но сначала ему надо было выжить..

В это время в другой части города, в роскошном номере дорогого отеля, одинокая, закутанная в плащ фигура в черном в безмолвной муке склонилась над старинным чайным столиком, худые руки были сложены в молитвенном жесте, и обладатель их молил дьявола проклясть Джонни Миднайта и покарать его мучительной смертью на глазах у Лейси.

А еще лучше – пусть разум его угаснет и превратится в нечто растительное, так чтобы Лейси жалела его, а он сам себя презирал.

Пусть он почувствует, что значит быть бессильным, нелюбимым и не способным любить. Не претерпевшие страдание да претерпят его сполна.

Последние лучи догорающего дня освещали фотоальбом и заржавевшую зажигалку. Трофеи. Мемуары.

Худые пальцы открыли альбом и перелистали страницы. Останавливаться на отдельных фотографиях не было нужды: каждое ненавистное лицо было выжжено в измученной душе хозяина номера.

Сначала шли рекламные изображения совершенного семейства Дуглас в их совершенном доме. Вот они, все четверо: сияющая черноволосая Камелла, знаменитый сенатор и их двое отпрысков – сгруппированные самым привлекательным образом, как ни смотри, – нормальное любящее семейство перед бассейном или за обеденным столом, чего в жизни никогда не бывало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.