Роберт Кэмпбелл
Расчудесный Хуливуд

Памяти моего отца, любителя хорошего чтива

Иногда услышишь, что где-то нашли мертвое тело, и подумаешь: ничего себе картинка. А это не картинка, это всего лишь фрагмент мозаики.

Боско Силверлеик

Пролог

И вдруг заводится какой-нибудь хитрый гад – в наши дни таких называют гидами, но дела это не меняет, – и раздобывает старую колымагу на двенадцать сидячих мест, и начинает проводить экскурсии под напыщенным названием «Мир могил».

Он везет своих клиентов в Форест-лаун и на Голливудское кладбище, показывает им надгробные камни, крипты, монументы и мавзолеи, числящиеся за знаменитостями вроде Рудольфа Валентино или Мэй Уэст, но этим не ограничивается. Он провозит их мимо дома, в котором в 1962 г. лишила себя жизни Мэрилин Монро, мимо гостиницы, в которой в 1982-м умер от передозировки Джон Белуши, мимо дома Рамона Новарро, где хозяина забили до смерти в 1968-м в ходе садо-мазохистского сеанса.

Он снабжает экскурсантов фрагментами информации и о прочих, кому не удалось прославиться иначе, как фактом или обстоятельствами собственной смерти; он вывозит их на место события, вроде тех холмов, на склонах которых в шестидесятые одну за другой находили жертв Душителя-С-Холмов, вроде того луга, обнаруженное на котором в сороковых расчлененное тело проститутки привело к возникновению легенды о Черном Тюльпане, вроде того болота, именуемого Грязной Ямой и находящегося слева от Тихоокеанского хайвея, где в середине восьмидесятых нашли обезглавленное тело азиатки.

Нельзя забывать и о придорожном трактире "У Бадди" – по-прежнему функционирующем и принадлежащем прежнему владельцу, – всего в каких-то четырех милях от Грязной Ямы, если проехать по заболоченному проселку, именуемому Лягушачьей Тропой (а ведь красочные названия, топографически привязанные к жутковатым преданиям Хуливуда, имеют ничуть не меньшее значение, чем мораль, которую можно извлечь из суматошной жизни и бесславной смерти многих его обитателей), – и о найденных в этом трактире, а дело происходило в 1975-м, телах двух проституток и одной официантки, частично расчлененных и в значительной мере обезображенных, причем на груди и на животе у них были вырезаны знаки, которые сочли сатанистскими.

Следователи окружной прокуратуры допросили Чарли Мэнсона и членов его «семьи», как упрятанных за решетку, так и остававшихся на тот момент на свободе, пытаясь повесить на него и это преступление. Однако он оказался не единственным сатанистом, активничающим в здешних местах (если даже согласиться с тем, что он был именно сатанистом), и у следствия ничего не вышло.

Как вскоре выяснилось, полиции не стоило в поисках истины заглядывать и тем более ездить слишком далеко. Достаточно было схватить переселенца с Аппалачских гор по имени Дэниэль Янгер, по кличке Дюйм, которую он с удовольствием употреблял и сам, а этот Дюйм оказался постоянным посетителем трактира "У Бадди". В Хуливуд он прибыл через Кентукки, Джонсон-сити и Нэшвилл, штат Теннесси, подгоняемый американскою мечтой о неслыханной славе и непомерном богатстве.

Согласно собранным в ходе следствия доказательствам, этот невежественный человек обожествлял змей и приносил им ритуальные жертвы. Исходно он принадлежал к одной из фундаменталистских христианских сект в Кентукки, члены которой в доказательство своей веры пляшут, сжимая в обеих руках по пригоршне живых гадюк. Уже здесь, на вечеринках, устраиваемых богачами в Малибу, ему два или три раза довелось закалывать козла – то ли в ритуальных целях, то ли в пиршественных.

Он, однако же, яростно отрицал собственную приверженность культу Дьявола, Сатаны или Люцифера, демонстрируя при этом более тонкое понимание различий между этими ипостасями нечистой силы, нежели между адвокатом и прокурором.

И тем самым только подкрепил мнение присяжных о том, что данный выходец из экономически депрессивного штата Кентукки со своими странно косящими глазами и лишенными мочек ушами непременно должен оказаться носителем или посланцем Зла.

И вот, с оглядкой на то обстоятельство, что никто из свидетелей не смог сказать о нем что-нибудь хорошее или предоставить ему алиби, и вопреки присутствию в зале находящейся практически на сносях жены, и невзирая на страстные уверения адвоката (согласно которым Янгер, хоть и впрямь напившийся до бесчувствия в трактире "У Бадди" в тот вечер, когда исчезла официантка Глэдис Трейнор, отсутствовал там на следующий день, когда пропали проститутки Карла Пойнтер и Джанет Струм), его признали виновным по тридцати семи пунктам обвинения, включая похищение, истязание, умышленное убийство и надругательство над трупами.

Судья, зачитывая приговор, не поскупился на суровые выражения. Было ясно, что он считает Нигера худшим из людей, когда-либо живших на земле. Общий срок тюремного заключения составил триста семьдесят два года. Судья, несомненно, приговорил бы Янгера и к смертной казни (а будь его воля – то и к троекратной смертной казни), но тремя годами ранее Верховный суд Соединенных Штатов признал смертную казнь антиконституционной.

И хотя в 1976 году смертную казнь восстановили, Янгера это не затронуло, а в 1990-м ему предстояло предстать перед Комиссией по помилованию.

Репутация у него к этому времени сложилась как у самого тихого, самого безобидного изо всех преступников, отбывающих пожизненное заключение; в тюрьме он не обзавелся ни врагами, ни друзьями. Держался в сторонке, играл на двенадцати-струнной гитаре, посещал тюремную часовню шесть раз в неделю. У членов Комиссии по помилованию штата Калифорния не было ни малейшего представления о том, чем он занимается у себя в камере.

Его сокамерник, нью-йоркский вор по имени Джино Мачелли, приватно допрошенный о том, не рассказывал ли Янгер ему чего-нибудь об убийствах, в которых его обвинили и за которые осудили, не сознавался ли в них, не упоминал ли часом о своей приверженности сатанизму, не говорил ли во сне, ответил на это:

– Во сне! Да он и наяву-то все время молчит. С таким сокамерником рехнуться можно!

Он ничего не рассказал о том, как Янгер вполголоса молится на языке, которого сам Мачелли отродясь не слышал. Не рассказал о том, как Янгер поймал мышь и заживо спустил с нее кожу остро заточенной ложкой. На самом деле Мачелли довелось повидать на своем веку немало крутых, психанутых и страшных парней, но никто из них не был так крут, психанут и страшен, как Дюйм Янгер. Мачелли понимал, что Янгер играет с правоохранительной системой в кошки-мышки, но не собирался информировать об этом ее представителей. Лучше уж пусть Янгер гуляет на свободе, чем остается соседом по камере.

Власти попытались разыскать его жену, однако им это не удалось. Никаких других родственников он не назвал, поэтому на слушаниях в Комиссии рядом с ним никого не было.

Никого не осталось из близких и у убитых проституток, как это чаще всего и бывает с представительницами их ремесла, редко задерживающимися на одном месте настолько, чтобы обзавестись друзьями, поэтому их посмертные права на слушаниях никто не отстаивал. У официантки на момент гибели были мать, отец и две сестры, но все они уже давным-давно забыли о ней. Никто не появился на слушаниях с протестом против досрочного освобождения убийцы.

Учитывая всю совокупность обстоятельств, члены Комиссии увидели в Янгере живое доказательство либеральной фантазии о том, что тюремное заключение исправляет и реабилитирует человека, и выпустили его на свободу.

– Вы ведь понимаете, мистер Янгер, не правда ли, что вам следует подыскать себе постоянное место работы, заботиться о ближних, когда таковые у вас появятся, аккуратно докладывать обо всех доходах, долгах и расходах, избегать злачных мест и нехороших знакомств, участвовать в общественных мероприятиях и работах, по мере того как вас будут к ним привлекать, не злоупотреблять алкоголем, исключить из употребления наркотики, выполнять распоряжения вашего куратора из полиции и иные письменные распоряжения по мере их поступления?

Один из членов Комиссии придвинулся к ее председателю и шепнул ему что-то на ухо.

– Я сказал, что у вас проблемы с письмом.

– Но читаю я хорошо, сэр, – торопливо возразил Янгер, опасаясь того, что столь ничтожный изъян может обречь его на пожизненное заточение.

Это было единственной связной фразой, сказанной им в ходе слушаний (все остальное сводилось к простым «да» и "нет"), и голос Янгера, пусть его речь и прозвучала столь коротко, изумил Комиссию. Если бы человеческим голосам соответствовали определенные цвета, то о голосе Янгера сказали бы, что он цвета ржавчины. Это был голос, заставляющий прислушаться, даже если его с трудом можно было отличить от шепота.

– Не сомневаюсь, что ваш куратор вам поможет. Ну, и помимо ограничений, мною уже объявленных, вы должны получить разрешение на покупку или хранение огнестрельного оружия, на покупку или вождение автомобиля, на получение кредита, на женитьбу, на перемену места службы и на переезд за пределы зоны юрисдикции. Вам это ясно?

Янгер прочистил горло, как будто первая произнесенная им фраза уже надорвала, если не полностью истощила его речевые возможности, и ответил, что ему ясно.

Ему было приказано вернуться в камеру на все время, необходимое для проведения канцелярской рутины.

Он вернулся в камеру, сел на койку, уставился на собственные ладони.

– Эти ублюдки думают, что я, на хер, ничего не соображаю, – внезапно произнес он. – А я, на хер, все соображаю.

Мачелли не спросил его, что он имеет в виду. Вор считал сокамерника тупицей, и следить за течением его мыслей ему было так же интересно, как за течением мыслей коровы. Он просто хмыкнул.

И вдруг Янгер встал с койки, поднял вверх стиснутые кулаки, запрокинул голову, разинул рот и еле слышно зашипел от восторга. Это был голос зверя, собирающегося на охоту, собирающегося убивать и убивать.

Глава первая

Шесть утра. Такой славный денек, как настающий сейчас по другую сторону стеклянной витрины кофейни «У Милорда», расположенной за один квартал от перекрестка Голливудского бульвара и Виноградной, где толпятся проститутки, – такой славный денек не так-то часто выдается в Хуливуде, который и сам был когда-то подобен провинциальной красотке с золотистыми волосами, и свежим дыханием, и фигурой с привлекательными формами, хотя и не склонной к полноте. Конечно, эта красотка видывала кое-какие виды и даже поучаствовала в парочке фильмов с убийствами, но все же умудрилась сохранить в своем облике некоторую невинность.

Однако проходили годы – и время оказывало на шоу-столицу губительное воздействие. Эту красотку все время пользовали и использовали – и вот уже на хуливудских костях завелись вороны, крысы, амбарные совы и прочая нечисть того же сорта и принялись обращаться с беднягой так, что кто угодно непременно сошел бы с ума, окажись ему все это в диковинку.

Человек по фамилии Уистлер, повсеместно известный под кличкой Свистун, частный детектив – как это называлось в те дни, когда Дэшел Хэммет напивался в стельку, а Хамфри Богарт носил пальто полувоенного покроя, – испытывал от этого города изрядную усталость.

Сведущие люди утверждали, что Свистун знает Хуливуд лучше, чем кто бы то ни было другой (за исключением детектива, специализирующегося на преступлениях против несовершеннолетних, по имени Айзек Канаан, однорукого бармена «Милорда», которого звали Боско, и сутенера со стеклянным глазом по имени Майк Риальто), и что никому другому так не доставалось от этого города, как ему.

И все равно Свистун и Хуливуд были славной парочкой: столица разврата зарабатывала, чем придется, а ее возлюбленный – чем попало.

В хороший денек вроде нынешнего их обоих по-прежнему можно было принять за создания в самом цвету, их мечты и надежды позванивали у них в мозгу золотыми и серебряными монетами.

Боско подошел к столику, за которым сидел Свистун, подлить ему кофе. В одной руке у него был кофейник, под мышкой обрубка другой – книга Генри Дэвида Торо "Уолден, или Жизнь в лесу". Подметив кое-что в глазах у Свистуна, бармен подсел за столик в нише у окна и улыбнулся столь же скорбно, как сам частный сыщик.

– Ты мне расскажешь свой сон, а я тебе свой, – предложил Боско.

– Как ты догадался?

Свистун поглядел на Боско без особого удивления, потому что все и без того знали, что бармен общается с духами и знает многое из того, чего не знают обыкновенные люди.

– О чем догадался?

– О том, что мне приснился сон.

– Всегда можно поставить шесть против одного на то, что человеку что-то приснилось. Сны снятся всем.

– Но многие ли из нас запоминают свои сны?

– А это уж другое дело.

– Мне снилась девушка, которую я когда-то знал. Ее звали Фэй. А было это в середине семидесятых.

– Не говори мне о семидесятых. Как раз в семидесятые я потерял руку в перестрелке – и мне с тех пор все время чего-то недостает.

Свистун пропустил мимо ушей эту мрачную шутку.

– Во сне мне было тридцать лет и я сидел здесь, дожидаясь, пока из-за угла не выйдет моя красавица. И пока я следил за нею, она остановилась и ступила на отпечатки на тротуаре, оставленные Мирной Лой.

– А как ты понял, что именно Мирной Лой?

– Это был сон, а во сне всегда понимаешь что-то такое, чего не понять наяву.

Боско кивнул, соглашаясь с выдвинутым тезисом.

– Я перебежал через дорогу и приобнял ее сзади, – продолжил Свистун. – А когда она обернулась, я понял, что она не узнает меня. Я хотел поцеловать ее, но она увернулась и сказала, что не целуется с незнакомыми мужчинами. Я почувствовал, как слезы навернулись мне на глаза, а она прикоснулась к моей щеке и сказала: "Эй, почему ты плачешь?" И тут я проснулся, и на меня нашла тоска, и она не оставляет меня до сих пор. Все утро. Ну, знаешь, как это бывает. На самом деле ничего страшного. Этакая сладкая печаль – и я понимаю, что просто так она не пройдет.

– А ведь это в двенадцати кварталах отсюда по бульвару, – заметил Боско. – А "У Милорда" в семидесятые просто не было.

– Что-то на этом месте все равно было. Мы живем среди теней. И, кроме того, снам нет дела до таких нестыковок.

– Только не надо тебе погружаться в мир снов или, допустим, кинофильмов, – сказал Боско. -Кровь от этого портится, а мозги превращаются в спагетти. Сны, кинокартины и посулы амбициозных красоток нельзя воспринимать серьезно.

– А тебе когда-нибудь снились счастливые сны?

– Ясное дело. Снилось, что сижу в этой нише, одной рукой обнимаю рыжеволосую красавицу, а другой себе подсобляю.

– И что ты почувствовал, когда проснулся?

– Почувствовал, что у меня всего одна рука, да и в той – кофейник.

Айзек Канаан вошел в зал и тут же обнаружил Боско за столиком у Свистуна. И кофейник – на столике. По дороге он прихватил со стойки пустую чашку и, усевшись, налил себе кофе.

– Едва теплый, – сказал Боско.

– Так пойди принеси мне горячего. Произнеся это, Канаан наполнил чашку доверху и сделал глоток.

– Серная кислота, – констатировал он.

– Я же тебе говорил. – Боско поднялся с места. И напоследок обратился к Свистуну с увещеванием: – Я тебе говорю, следи ты за этими снами как следует. Если человек, едва очнувшись от сладких грез, погрузится в реальность, у него может разорваться сердце.

– Вот уж чего я себе никогда не позволю. – Свистун, отвернувшись от Боско, поглядел в окно. – Не смей лишать меня снов! Я был здесь – и точка. А "У Милорда" действительно не существовало, потому что его тогда не существовало. И тебя здесь тоже не было.

– А я-то хоть был? – спросил Канаан, даже не зная, о чем они разговаривают, а просто желая поучаствовать в беседе, потому что он только что пришел сюда с улицы, где ему доводилось разговаривать разве что с ворами, бродягами и погрязшими в пороках детьми, которые, даже беседуя с полицейским, строят ему глазки.

– Да вы что, мы с вами и знакомы-то не были, – ответил Свистун. – Так с какой же стати вам было оказаться со мною рядом?

Боско, подавшись вперед, приобнял Свистуна за талию, однако тот и ухом не повел.

– Ничего не чувствую. И никого здесь нет. Сижу и дожидаюсь мою красавицу.

Внезапно он выпрямился как ужаленный и смертельно побледнел, так что Боско и впрямь решил было, что стремительно очнувшегося от мечтаний друга хватил сердечный удар.

– Какого черта? – спросил Боско.

– Вот именно, – поддакнул Канаан.

– Такие сны порою сбываются.

Свистун выскользнул из ниши и бросился на выход, прежде чем Боско успел произнести хотя бы слово.

Бармен вновь присел за столик. Они с Канааном увидели, что Свистун помчался по бульвару, не оглядываясь по сторонам, не уворачиваясь от проезжающих машин никак иначе, как негодующими жестами, продираясь сквозь толпу, состоящую из проституток, сутенеров, тайных агентов полиции и наркосбытчиков. И мчался он туда, где стояла миниатюрная женщина с платиновыми волосами и с кольцами на каждом пальце, а стояла она, уставившись на собственные сандалии и на бронзовый слепок ноги какой-то знаменитости на Тропинке Славы. Свистун обнял ее сзади. Она обернулась, изумилась и отпрянула, тогда как он вроде бы полез к ней целоваться. Потом он поднял ее и закружил в воздухе, всматриваясь в ее лицо, тогда как она, наконец вглядевшись в него, принялась смеяться и гладить его по щекам, причем хохотали они сейчас уже оба, во все горло, щеголяя белозубыми улыбками.

– Кажется, наш друг попал в беду, – заметил Боско.

– Мы все попали в беду, – ответил Канаан. -Где мой горячий кофе?

Глава вторая

Пол Хобби в свое время стал в Голливуде живой легендой. Едва закончив бизнес-колледж в конце шестидесятых, он взял три тысячи собственных, три – одолжил у своего брата и десять у родного отца, уговорил банк предоставить ему кредит на четверть миллиона и запустил картину.

Картина называлась "Буль-буль на балу боли", и в нее было втиснуто все, включая (но далеко не ограничиваясь ими одними) лесбиянок в руках у маньяка, враждующие банды мотоциклистов-насильников, женщин, распиливаемых то электрическими, то механическими пилами, нашествие тарантулов, космические чудовища и группу панк-рокеров под названием "Три петушка в одну пипочку". Затраты на картину окупились стократно, а ее прокат привел к возникновению культа, отголоски которого еще можно было расслышать в полуночных шоу через двадцать лет.

– За «Буль-булем» последовали и другие малобюджетные ленты, затрагивающие и эксплуатирующие злободневные темы, едва те выныривали на поверхность, редко оборачиваясь чем-нибудь, кроме колоссального коммерческого успеха.

Крупные студии Пол Хобби просто-напросто нокаутировал. Снимая полнометражный фильм в мультиколоре за пять дней. Преображая павильон таким образом, чтобы его можно было последовательно использовать для съемок двух фильмов, причем сроки и плата за аренду оставались разовыми. Воруя чужие идеи с лихостью карманника из аэропорта. Создавая не только ремейки, но и опережающие имитации обреченных на успех кинолент.

– Когда в прокат уже должны были выпустить «Клеопатру» с Элизабет Тэйлор и Ричардом Бартоном, он опередил их своей «Клио» с Гарриэт Пилбрек и Роджером Фернье. Когда Дастин Хоффман снял «Выпускника», выяснилось, что "Выпускной бал" Хобби вышел на месяц раньше. На "Посмотрите, кто пришел к обеду", он откликнулся лентой "Догадайтесь, кто заглянет на ланч".

Но воистину золотой жилой стало для него все, связанное с сатаной и с повадками сатанистов. Удачно отреагировав на «Предзнаменование» и на «Экзорциста», добавив к этому парочку как бы оригинальных киносочинений на тему дьявола, он разбогател.

Одни называли его Королем карманников, другие Верховным вором, а большинство просто думало о нем как о скупом, коварном, подлом и порочном ублюдке, готовом продать собственную мать за четвертак, а подругу жизни – за полтинник.

У него был роскошный офис в принадлежащем ему же здании в нижнем конце Голливудского бульвара, апартаменты в Кульвер-сити, полностью выкупленные апартаменты в Нью-Йорке, поместье на одном из островков на Гавайях, вилла в колонии Малибу и двадцатикомнатный особняк в Брентвуде. Имелось у него и множество другой недвижимости, но не для личного пользования, а как капиталовложение.

Он не был женат, но собирался жениться примерно через неделю после завершения съемок своего последнего шедевра "Ведьмы, у которых течка".

Его невеста Шарон Эллегеш была адвокатом и работала в модной конторе в Сенчюри-сити.

Его любовница Мэй Свифт часто дожидалась его в двухкомнатном помещении для отдыха, находящемся в глубине офиса, готовая предложить ласку, утешение и полную слюны ванну в конце трудного рабочего дня.

Конечно, некоторые сочли бы не совсем нормальным то обстоятельство, что, решив жениться на одной женщине, он по-прежнему ищет утешения в объятиях другой, и назвали бы это типичным конфликтом интересов, приемлемым лишь для человека в высшей степени безрассудного.

Но он и был в высшей степени безрассудным человеком.

Он гордился собственной безрассудностью, потому что не испытывал практически ни к кому добрых чувств. Скверно обращаясь с людьми и заставляя своих тайных ненавистников лизать себе задницу, он вновь и вновь приходил к выводу, согласно которому любой из его хулителей с радостью проделает за тысячу долларов то же самое, на чем он сам хотя бы зарабатывает, как минимум, миллион.

– Есть тут у нас пожарные или нет? – произнес он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Рабочие что-то доделывали на галерее второго яруса предполагаемого средневекового замка, электрики проверяли проводку, чтобы настоящим пламенем разгорелись чугунные канделябры и плашки, развешенные по стенам, гримеры приводили Эдди Минкуса и Джоанну Смолли в подобающий им на съемках вид, оператор, изрыгая направо и налево проклятия, командовал помощниками, расставляющими и переставляющими юпитеры, а исполнители главных ролей, сидя у себя в уборных, нюхали кокаин, пили водку или просто пердели в свое удовольствие.

– Есть тут, на хер, пожарный или нет, на хер?

Хобби проорал это тем особенным тоном, который применял, желая оповестить всех и каждого о том, что хозяин сердится, очень сердится и сейчас начнет откручивать яйца кому ни попадя.

– Есть у нас, на хер, пожарный, – зайдя чуть сбоку, проорал в самое ухо Полу Хобби Бумер Боливия. – Почему бы тебе не присесть, пока мы тут все не наладим? А потом ты придешь, скажешь «мотор», потом "на хер", потом опять «мотор» – и дело пойдет. А пока не лезь, Пол, на хер. Договорились, а?

– Я тебе сейчас яйца оторву, – сказал Хобби.

– А я тебе оторву и в жопу засуну, – ответил Боливия.

Он был единственным человеком во всем городе, возвращавшим строптивому режиссеру сполна и с лихвой и ухитрявшимся при этом постоянно выходить сухим из воды.

Большинство полагало, что подобные шуточки сходят Боливии с рук, потому что они с Хобби такие старые и закадычные друзья. Потому что они по-настоящему друг к другу привязаны. Потому что они в молодые годы изрядно погуляли в этом городишке на пару. Потому что одних баб трахали вместе и в очередь.

Люди понаблюдательней приписывали это инциденту, имевшему место где-то между третьей и четвертой картинами Хобби. Режиссер грязно прошелся насчет матушки синьора Боливия. Предполагалось, что это шутка. Однако синьор Боливия со своим латиноамериканским темпераментом подобных шуток не понимал и не выносил. Он отвел Хобби в сторонку и принялся молотить по животу, пока тот не заблевал себе все башмаки. А напоследок сказал, что если тот пожалуется или надумает отомстить, то он, Боливия, вернется и так уделает режиссера, что у того целый месяц ничто в желудке ни на минуту не задержится.

И лишь самые наблюдательные говорили, что все дело в том, что Боливия прибыл из Колумбии, или из Бразилии, или действительно из Боливии (и именно поэтому взял себе такой псевдоним), и прибыл не просто так, а на празднование, посвященное грядущей эпохе Водолея, которое состоится на пляжах в окрестностях Малибу. Эпоха Водолея должна начаться где-то в районе двухтысячного года и превратиться в эру межрасовой и межплеменной гармонии и служения ближнему. Но энергии, высвобожденные этим кануном, одновременно давали толчок появлению множества культов, связанных с обожествлением зла, преследующих цель его окончательной победы над добром. Борцы за оба дела, заговорив об эпохе Водолея, начали хвататься за оружие лет за пятьдесят, за сорок до его наступления. Боливия, утверждали эти наблюдательные люди, является жрецом культа вуду, так называемым хунганом, и отлично разбирается в том, как заклинать и отгонять демонов, и так далее, вследствие чего Пол Хобби боится его до смерти.

Но были куда более прозорливые – полагавшие, что все наблюдения их оппонентов – это полная херня.

– Готово? – крикнул кто-то.

– Готово.

– Все в порядке, Джимми?

– Все в порядке.

– Ты готов, Гарри?

– Нечего резину тянуть!

– Вилли?

– Поехали!

– У нас все готово!

– Операторы?

– Есть!

– Пиротехники?

– Порядок!

– Техника безопасности?

– На месте.

– Тут мистер Хобби интересовался пожарным. Он это слышал?

– Ты это слышал, Бенни?

– Ясное дело, слышал. Что ж я, по-вашему, полный кретин?

– Ну, уж и не умник, – возразил помощник оператора по кличке Вако.

– Нам тут таких историй, как на "Сумеречной зоне", не надо, – сказал инженер по технике безопасности по имени Джек. – Чтобы никаких убийств.

– Не секу время, – сказал Хобби. – У кого есть секундомер?

– У меня, – ответил Джек.

– Дай-ка сюда. Тебе он все равно не понадобится.

Джек передал секундомер одному из рабочих, а тот отнес его режиссеру.

– Ну, так готовы мы или не готовы? – спросил Хобби.

– Готовы, – ответил Вако.

– Ладно. Давайте снимать кино. Все внимание на меня. Я говорю «мотор», а потом я говорю «снято». Вот и все. И хорошо бы сделать это один-единственный раз.

– Минкус и Смолли на площадку, – сказал Вако.

Дублер с дублершей вышли на площадку под нависавшим чугунным канделябром, который приспустили по стене, засветив вмонтированные в него керосиновые горелки. Дублеров заковали в цепи и прикрепили цепи к стене. Двое рабочих стояли рядом, готовые броситься к ним сразу же после воспламенения.

Нервозность, казалось, носилась в воздухе электрическими разрядами.

Трюк предстоял сравнительно простой. На телах и на лицах у трюкачей была вторая кожа, отделенная защитной прокладкой от их собственной. Воспламененных от пламени канделябров людей подтягивали в воздух и держали на весу на протяжении тридцати секунд. Защитная прокладка гарантировала безопасность на девяносто процентов. То есть колоссальный допуск – более чем достаточный для того, чтобы опустить трюкачей на площадку – к Джеку, координирующему их действия, и к Бенни, городскому пожарному, которые собьют пламя ручными огнетушителями.

Но все понимали, что, именно исполняя такие простые трюки, люди и гибнут.

– Все внимание, – трезвым, спокойным голосом сказал Васко. – Актеры?

Актеры, участвующие в сцене, были уже на местах, таинственные в своих средневековых, но довольно-таки прозрачных костюмах.

– Камера?

– Работает.

– Скорость!

– Пламя!

Поддельную кожу трюкачей подожгли. Рабочие спрятались от объектива.

Вако поглядел на Хобби и включил секундомер.

– Мотор, – сказал Хобби и включил свой. Канделябр и зависнувшие на нем охваченные пламенем люди взметнулись на высоту в двадцать футов.

Актеры начали играть, участников труппы охватило волнение, трюкачи пылали, камеры стрекотали, – и когда прошло тридцать секунд, Васко вырубил свой секундомер и посмотрел на Хобби. А тот, позабыв о секундной стрелке, да, казалось, и обо всем на свете, со странным наслаждением следил за двумя охваченными пламенем человеческими фигурами. Это зрелище вроде бы производило на него гипнотическое воздействие.

– Тридцать пять секунд, – крикнул Вако.

– Продолжать! Продолжать! Еще пять секунд, – заорал Хобби.

Вако переглянулся с Боливией; ни тот, ни другой не понимали, что делать. И тут не выдержал Джек.

– Вниз, – заорал он. – Спускайте их. Но Хобби перекричал его: – Нет! Еще пять секунд. И тут все принялись отдавать друг дружке какие-то приказания. Начал нарастать ропот, подобный тому, который возникает, когда толпа становится свидетельницей несчастья.

– Пять секунд! Еще пять секунд, – орал Хобби.

– Прошло пятьдесят пять, – кричал Вако.

– Вниз! Спускайте их, на хер, – ярился Джек. Но никто никого не слушал, никто ничего не делал. Все ждали распоряжений режиссера. Хобби сказал, что «стоп» скажет он. Вот они этого и ждали.

Боливия двинулся было в сторону Хобби, сжав правую в кулак и отведя ее для удара. Он решил вырубить Хобби на месте. И позднее все присутствующие заявят, будто не сомневались, что он именно так и поступит.

– Шестьдесят секунд!

– Снято, – завизжал Хобби. – Эй, мудаки, сшибайте пламя!

Глава третья

Боско увидел, как Свистун помолодел буквально у него на глазах. И смеялся он как-то по-новому, и руками размахивал как-то по-другому, пересказывая этой женщине одну историю за другой, перескакивая с темы на тему. Он был полон энтузиазма, он не глядел на себя со стороны, ему было на все наплевать. Рехнуться можно!

Боско даже занервничал из-за этого, потому что давным-давно согласился с истиной – кого боги хотят погубить, того они сначала лишают разума, – хотя, разумеется, настаивал на том, что ни в какого Бога не верит, а лишь в некое представление о божественном начале, существующем разве что как намерение.

– И вот стоит здесь Спенсер Трэси и ждет, пока за ним не заедет помощник режиссера, – рассказывал меж тем Свистун. – А все это время стоит и пялится на него Гарри Бэгли, это бандит такой местный, со всегдашней сигарой во рту. А Спенсер Трэси думает, может, это тоже киноактер, только он его почему-то запамятовал. И он говорит: "Привет. Как дела?" А Бэгли отвечает: "Кончай херню пороть! И вообще, откуда я тебя знаю?"

– О Господи, старина Гарри. – Она расхохоталась, хотя наверняка не раз слышала эту байку и раньше. – А как он?

– Ушел от нас, – без особенного нажима, обозначив печаль лишь опущенными уголками рта, отвечает Свистун, потому как иначе нормальный человек будет относиться к чужой смерти?

Когда Ширли Хайтауэр, единственная за последний год официантка, продержавшаяся у «Милорда» больше двух недель, подходит вновь наполнить бокалы, они даже не замечают ее появления, они глядят друг дружке в глаза, они разговаривают, они держатся за руки.

Свистун без конца повторяет «Фэй», а она называет его Сэмом, одному Богу ведомо, почему.

Их присутствие создает в кофейне определенную атмосферу. Боско в конце концов понимает, что это такое. Он присутствует на встрече после долгой разлуки двух кинозвезд перед камерой.

Если бы меня предупредили, мрачно думает он, я взял бы напрокат рояль и пригласил пианиста.

– Просто не могу поверить, Фэй, – говорит Свистун.

– И я тоже, Сэм, – отвечает она. – Сколько же воды утекло? Пятнадцать лет?

– Около того. Плюс-минус.

– Плюс-минус что, Сэм?

– Две или три жизни.

– А ты все балагуришь, Сэм? Сэм Песочный Человек, Очень Склочный Человек.

Свистун заморгал, как будто она наступила ему на больную мозоль. Выдавил из себя улыбку, стараясь не показать и виду.

Без его всегдашнего балагурства никто бы не признал в нем Сэма Песочного Человека, Очень Склочного Человека, сидевшего пятнадцать лет назад в зале суда, наблюдая за тем, как беременная женщина, бывшая некогда его возлюбленной, выслушивает чудовищные обвинения, градом сыплющиеся на голову ее мужа.

Разок-другой она тогда обернулась, нервно окинув взглядом проталкивавшихся в зал зевак, но сразу же отвернулась, словно исходившая от них ненависть могла поранить ее самое. И каждый раз, когда она оборачивалась, Свистун прятался за чужими спинами, потому что ему не хотелось, чтобы она увидела его в этом зале, а увидев, подумала, будто он пришел поглумиться над человеком, отбившим ее у него.

И все же, если тебе предоставляется такой шанс, разве что святому не захочется поглазеть на человека, разбившего тебя в пух и прах, в минуту его окоончательного падения. И вполне по-человечески или, по меньшей мере, вполне по-мужски надеяться на то, что отвергнувшая тебя женщина, все равно сумеет разглядеть тебя в толпе – разумеется, ничуть не глумящегося, а сосредоточенного и серьезного, – и вовсе не затем, чтобы она произвела выигрышное сравнение в твою пользу, а лишь для того, чтобы просто-напросто посмотреть.

И если бы, увидев его и поняв, что он предан ей по-прежнему, она бросилась бы к нему в объятия и попросила прощения при первой же возможности, – что ж, это было бы только честно, это было бы только справедливо.

Когда Янгера в оранжевой куртке, какие выдают заключенным, ввели в зал, Фэи сперва уставилась на него, а потом неожиданно повернулась и посмотрела на Свистуна в упор, заглянув ему прямо в глаза, словно не было между ними никакой публики, прибывшей сюда полюбоваться ее унижением и страданием.

Его лицо внезапно одеревенело. Он не смог улыбнуться. Даже не смог подумать о том, нужно ли ему сейчас улыбнуться ей. Ему хотелось, чтобы она поняла, что он находится в зале суда из-за нее, даже если он и не вправе обнять ее и утешить на тот лад, который был бы угоден ему самому.

Но прежде чем он успел придать своему лицу надлежащее выражение, она уже отвернулась, и на сцену вышли главные актеры, и публика вскочила на ноги, а секретарь суда призвал всех к порядку, и вошел судья, и начался процесс, по результатам которого ее мужа должны были навсегда упечь за решетку.

– В чем дело, Сэм? – спросила Фэй.

– Да так, воспоминания накатили.

Она высвободила руки, взяла чашку, отхлебнула кофе.

– На меня тоже, Сэм, – сказала она. – А почему ты не подошел ко мне в суде? Почему не заговорил со мной?

– Мне этого хотелось.

– Я заметила, как ты на меня смотрел. Как будто все это казалось тебе невыносимым…

– Да нет.

– … поэтому я на тебя больше и не взглянула. Ты так меня расстроил.

– О Господи, я взял бы тебя на руки и сбежал бы с тобой куда глаза глядят, если бы знал, что это возможно. Если бы знал, что тебе этого хотелось.

– А мне этого хотелось.

– А куда же ты подевалась после суда?

– А что мне было делать, Сэм? Я же…

– Теперь никто не называет меня Сэмом.

– А как же тебя называют?

– Свистуном.

– Свистуном? Ладно. Звучит неплохо. Постараюсь запомнить. Так мне не продолжать?

– Да нет, конечно же, продолжай!

– Я была беременна. Это был ребенок от Дюйма Янгера. Может, если бы я не была такой дурой, ребенок был бы от тебя, но уж так вышло, что он оказался от Дюйма, и мне хотелось оставить его.

– Но для этого тебе не обязательно было исчезать.

– Тебе так кажется? Жене человека, о котором говорили, будто он искромсал в клочья трех женщин в грязной луже? Я была на первых страницах газет, в заголовках.

– Все проходит. Еще кого-нибудь убили бы.

– Да уж, просто замечательно. Ждать, пока не случится очередной кошмар, чтобы люди перестали обращать на тебя внимание. Так, что ли? Нет, Свистун, это не годится. Вот видишь, я запомнила. И всегда все запоминают. И вспоминают потом каждую пару лет. Мне хотелось избежать всего этого, а избежать было нельзя. Ни мне самой, ни моему ребенку. Куда бы мы ни отправились, люди бы все равно все узнали, раньше или позже. Не знаю уж, почему все так выходит, но тем не менее все именно так. Встречаешь на вечеринке или на стадионе кого-нибудь, а ему обо всем известно, так оно и случается. Раньше или позже. Куда бы ты ни спряталась.

– Просто не могу поверить, что вижу тебя здесь, – сказал Свистун. – Давно ли ты вернулась в город?

– Два с половиной года назад. Уже скоро три.

– И где ты живешь?

– На Франклина.

– Нет. Ты шутишь. Все это время ты живешь на Франклина?

– Нет. Только последние четыре месяца. Приехав сюда, я почти целый год прожила в Санта-Мо-нике. А потом переехала в Западный Голливуд.

– Пусть так, мне все равно трудно в это поверить. Я хочу сказать, этот город не так-то велик, чтобы двое знакомых в нем рано или поздно не встретились бы.

– А ты тоже здесь живешь?

– Ну, строго говоря, у меня дом в Кахуэнге, но здесь я провожу больше времени, чем там.

– Все еще на телефоне доверия, все еще в деле?

– Я ушел из этого дела давным-давно.

– А когда конкретно?

– Пятнадцать лет назад.

– Вот как?

– Я выдохся. Или меня задушили. Женщина покончила с собой, разговаривая со мной по телефону доверия.

– Я слышала об этом. Но это же была не твоя вина. Да и номер твой в программе был всего лишь вставным.

– Я не знал, что мне делать дальше. Я держал ее жизнь в своих руках – и выронил. Только и всего.

– А ты выяснил потом, кем она была?

– Обыкновенной мечтательницей.

– Ну, таковы мы все, мечтатели и мечтательницы.

Его предыдущая фраза была строкой из некогда популярной песенки, а она в своем ответе несколько перефразировала следующую строку, но губы ее при этом задрожали, словно во рту у нее внезапно оказалось нечто горько-сладкое.

– Ну, так что же, Фэй? Почему ты вернулась?

– Вернулась – значит, вернулась.

– Просто не могу поверить в то, что ты здесь сидишь.

Хохотнув, она заметила:

– Ну, и сколько же раз тебе уже доводилось произносить эту фразу?

Он, в свою очередь, рассмеялся.

– Но я говорю искренне. Да и велики ли шансы на то, что двое встретятся через пятнадцать лет, да еще вдобавок столько постранствовав по свету?

– Это маленький город, ты же сам сказал.

– На Франклина. – Он в недоумении покачал головой. – А где ты работаешь?

– Где живу, там и работаю.

– Что ты хочешь сказать?

– Я заместитель директора временного приюта для горемычных девиц. Бродяжек. Бездомных. И тому подобное. Он называется приютом Святой Магдалины.

– Я знаю это заведение. У меня есть друг, его зовут Айзек Канаан. Он детектив. Он по возможности поставляет сирот в ваш питомник.

Она сделала большие глаза.

– Я знакома с Айзеком.

– Ну и совпадение! Она посмотрела на часы.

– Мне пора. О Господи, давно пора. Мое дежурство.

Она выскользнула из ниши.

– Погоди-ка минутку. Дай мне адрес. Дай мне телефон. Я не хочу, чтобы ты снова от меня сбежала.

Тоже поднявшись с места, он взял ее за рукав. Она извлекла из кармана визитную карточку.

– Такие визитки я раздаю детям на улице. И предлагаю позвонить, когда им все надоест и захочется обзавестись временным пристанищем.

– Определяй меня на постой. Свистун взял у нее карточку.

Она придвинулась к нему вплотную, обняла, поцеловала, пошла было прочь, затем обернулась и посмотрела на него долгим взглядом.

– А ведь могли бы и не встретиться. Могли пройти мимо друг друга, не удостоив и взглядом.

– Была и такая возможность, – согласился он.

Глава четвертая

Уильям Твенти, звезда из последнего фильма Хобби, сказал:

– А может, еще разок, по просьбе актера?

– Какого хера? – огрызнулся Хобби.

– Мне кажется, я могу сыграть в этой сцене лучше.

– Ты и так уже хорошо сыграл.

– Но я могу лучше.

– Мне достаточно и того, что есть.

– А мне бы хотелось попробовать еще разок. Хобби посмотрел на второго режиссера.

– У нас осталось время?

– Через пятнадцать минут закончится двойная дневная норма, – ответил Вако.

– Значит, на хер просьбу актера. Произнося это, Хобби посмотрел Твенти прямо в глаза.

– Лишний цент потратить жаль, правда?

– Лишний цент я потратил, пригласив тебя на роль. – Он спустился на две ступеньки, разыгрывая из себя гору, идущую к Магомету, и обнял актера за плечи. – Я как выжатый гондон.

– Вы хотите сказать, выжатый лимон?

– Лимон или гондон, какая разница? Я так устал, что у меня уже целую неделю не встает. А ведь мне предстоит медовый месяц. Не тебя же вместо себя снаряжать.

Твенти ухмыльнулся. Он был не по женской части, и они оба знали это.

– Так что не зли меня. По просьбе актера, – передразнил Хобби. Он схватил Твенти за яйца. – А это по просьбе актера?

– Будь вам двенадцать лет, тогда конечно, – прошептал ему на ухо Твенти.

– В следующий раз мы снимем картину про дьявола в мужской школе. И я дам тебе роль классного наставника. А сейчас отправляйся домой. У тебя завтра съемки?

– У меня завтра отдых.

– Вот и отдохни. Но не забудь о вечеринке, которую я устраиваю на пляже.

Твенти униженно побрел прочь.

– На хер просьбу актера, – пробормотал себе под нос Хобби.

К нему подошел Боливия. Вид у него был озабоченный, лицо, вопреки всегдашнему загару, казалось бледным.

– В чем дело? Выглядишь так, словно привидение увидал, – заметил Хобби.

– Не могу оправиться после сцены сожжения. Ты ведь и впрямь мог убить этих трюкачей.

– Становишься слабоват в коленках с годами?

– Может, и так.

– Ну, такое ты бы все равно не принял слишком близко к сердцу, – сказал Хобби, понимая, что у Боливии имеется какая-то более серьезная причина.

– Янгера выпустили.

– Что?

– Амнистировали.

– С чего ты взял эту херню?

– Это не херня. Это было сегодня в вечерних новостях.

– Но как ты…

– Я следил за ним.

– Все эти годы?

– Только последние пять-шесть.

– Ну, хорошо, выпустили, а дальше что?

– А если он заявится и начнет задавать вопросы?

– Те вопросы, которых он не задал во время суда?

– У него ведь было время все хорошенько продумать, верно?

– Его предварительно вырубили. Если он тогда этого не вспомнил, то и сейчас не вспомнит.

– А если вспомнит?

– Да и шут с ним. Кину ему кость. Куплю авиабилет в родной штат.

– А если этого окажется недостаточно?

– Тогда с ним разберемся.

– Только разбираться буду не я.

– Действительно становишься староват, верно?

– Скажем, я повзрослел. У меня жена. У меня трое детей. Я уже не такой дикарь, как прежде.

– Но говнюк ничуть не меньший, верно?

– Если это все, что ты хочешь сказать, то и хрен с тобой.

Боливия пошел было прочь. – Эй, Бумер, – окликнул его Хобби.

Боливия остановился и повернулся.

– В следующий раз, когда замахнешься на меня, собственным кулаком и подавишься.

На этот раз Хобби пошел прочь, а останавливать его пришлось уже Боливии.

– Эй, Пол! Ты по-прежнему ждешь меня на завтрашнюю вечеринку?

– Конечно. А почему бы и нет? Я же не говорю, что с тобой поссорился.

Глава пятая

«Первое ребро», ресторан, принадлежащий Лаури, представляет собой одно из немногих мест в Голливуде, не слишком подверженных переменам. Уже два-три десятилетия он занимает особое место среди ресторанов города. Большие серебряные сервировочные столики на колесиках все еще снуют туда и сюда. Под серебряной крышкой – богатое мясное ассорти, выбор на любой вкус. Сезонные блюда можно прихватить с собой на дом в судках и иных емкостях. Правда, если забудешь, дело поправимо – по дороге домой все то же самое и куда дешевле есть в любом супермаркете. Но ведь лишний бакс заработать никому не вредно.

Это не ресторан для интимных встреч. Сюда не поведешь женщину в надежде соблазнить ее. Сюда хорошо прийти с женщиной уже после того, как ты с нею разок-другой переспал. Так они с нею сюда и приходили – лет восемнадцать-девятнадцать назад. В тех случаях, когда могли себе это позволить.

Слишком ярко освещенный, слишком шумный, слишком искрящийся весельем зал для грамотного обольщения. Свистун чувствовал, что, придя сюда сейчас, сделал промашку. Он думал о том, не кажется ли Фэй, будто он посылает ей тем самым некое сообщение, оставшееся непрочитанным для самого отправителя. Хотел ли он дать ей понять, что настолько же сомневается в успехе предприятия, как и она сама? Может быть, пятнадцать лет разлуки – срок недостаточный для ремейка любовной кинокартины? Может быть, ностальгия срабатывает лишь лет через тридцать, сорок, когда все раны уже затянулись, а все воспоминания кажутся сладостными? Конечно, он не был уверен в том, что ему не хочется начать с той точки, на которой они остановились, но у него хватало ума допускать и такую возможность.

Пока их столик сервировали, они практически не разговаривали друг с другом, поглядывая по сторонам столь же праздничными взбудораженными глазами, как и любая другая парочка из числа местных жителей или гостей города.

– Я рассказала тебе о том, чем зарабатываю на жизнь, – сказал Фэй. – А что ты?

– Я детектив.

– Служишь в полиции?

– Частный сыщик.

– Вот уж никогда не подумала бы!

– Да и я тоже.

– И как тебе, нравится?

– Не знаю, нравится ли. Просто мне кажется, что ничем другим я бы заниматься не смог. Или не захотел. По крайней мере, сейчас. В этом городе. А как ты? Тебе нравится собственная работа?

– Это воздаяние.

– В каком смысле?

– Я воздаю за все дурное, что сделала. Ладно. Мне моя работа нравится. Это не то, о чем я мечтала, прибыв в этот город в балетных пачках, но мне нравится.

– Твой ребенок живет с тобой?

Она отвернулась так резко, словно он хлестнул ее по лицу.

– Я что-нибудь не так сказал?

– Мое воздаяние отчасти связано и с тем, что я сделала со своим сыном.

Он не стал задавать лишних вопросов, понимая, что она сама сейчас все расскажет. Он подцепил кусок ростбифа и отправил его в рот вместе с ломтем йоркширского пудинга, а пока жевал, озирался по сторонам, давая ей возможность собраться с мыслями и уточнить, что именно и в каком объеме она собирается ему рассказать.

– Я боюсь, что, услышав то, что тебе придется услышать, ты просто-напросто поднимешься с места и уйдешь отсюда.

Ее губы задрожали, а глаза застлала пелена слез.

Подавшись к ней, он взял ее руки в свои.

– Ты не обязана мне ничего рассказывать. Но мне хочется. И в то же самое время не хочется.

Тогда, думаю, лучше попробовать. А если я действительно встану и уйду, это будет означать, что от меня в любом случае мало проку.

Фэй уставилась на него долгим взглядом, затем шумно вздохнула и отвела глаза.

– После того как Янгера уличили в этих убийствах, я отвернулась от него. У меня не осталось для него даже жалости, не говоря уж о любви.

– Но у тебя же был ребенок, – сказал он, словно на это и впрямь можно списать что угодно.

– Ни любви, ни жалости не осталось у меня и для собственного ребенка. Это был мальчик, и я все время думала о том, что он может превратиться в чудовище вроде собственного отца. Живя за счет женщин, соблазняя и грабя их, выделывая штуки и похлестче. И даже делая то, что в конце концов сделал Дюйм.

Свистун знал, что сейчас это случится. Битье себя в грудь и полное признание. Достаточно он наслушался такого, работая на телефоне доверия, чтобы хватило на всю жизнь. Да и с тех пор подобные воспоминания продолжали обрушиваться на него – признания и пьяниц, и наркоманов, и растлителей, повествующих о своих жалких отвратительных грешках, которые, впрочем, неизменно оставаясь отвратительными, иногда оказывались далеко не такими жалкими и ничтожными. Ему под нож подставляли шею, под его пулю обнажали грудь, готовые вытерпеть любое наказание, какое ему угодно будет назначить. От него ожидали выполнения миссии палача.

И поскольку он не среагировал достаточно стремительно, она высвободила руки, сложила их в молитвенном жесте, явно собравшись рассказать ему все.

Слезы ручьями побежали у нее по щекам, скопившись двумя лужицами в углах рта. Она плакала беззвучно, демонстрируя Свистуну свое горе и свой стыд, потому что ей было некуда от него спрятаться, – от него, произведенного ею в исповедники, но не остающегося, как положено настоящему исповеднику, в глубокой тени, но напротив, сидящего прямо перед нею и являющегося к тому же человеком, которого она некогда знала и любила.

– Я буквально разваливалась по кускам. С ребенком на руках я приехала в родной город, в Джонсон-сити, но, когда я прибыла туда, моя мать уже умерла, а отец не принял меня. Он жил с женщиной и не хотел, чтобы мы путались под ногами.

Выбора у Свистуна не было. Ему предстояло выслушать все, что она расскажет. На лице у него застыла нейтральная маска.

– Мой родной отец не захотел принять меня с малышом, поэтому я совсем сошла с ума и отправилась на холмы в Кентукки, откуда родом Дюйм Янгер. Я оставила мальчика у его отца, который жил в какой-то развалюхе и гнал самогонку… О чем я только думала? О чем я только думала? – Она посмотрела на Свистуна, словно ожидая от него ответа на этот риторический вопрос. – Дюйм рассказывал мне о том, как бил его отец, когда он был мальчиком, особенно после того, как мать бросила их, а я все равно оставила у него своего сына.

– И сколько ему тогда было?

– Четыре с половиной. До тех пор я его продержала при себе. Хоть что-то сделала.

Неужели она рассчитывала на то, что Свистун поставит ей за это плюсик в несуществующем блокноте?

– А как ты зарабатывала себе на жизнь?

– Иногда работала в кафе. Иногда в каком-нибудь магазине. – Она остро посмотрела на него. -Брала деньги с мужчин.

Он не моргнул и глазом.

– Я стала просто чудовищем. Пила. Принимала наркотики. Опустилась на самое дно.

Слезы у нее на щеках уже просохли. Руки теребили край скатерти.

– И вот наступил вечер, когда я…

Она сбилась на полуслове, не зная, рассказывать ли ему то, что он не должен слышать.

– Случилось нечто, вернувшее меня к жизни. Ничего страшного или непоправимого вроде того, что я вытворяла раньше, но так или иначе я очнулась.

– Именно так оно всегда и бывает.

– Четыре года назад я собралась, почистилась, протрезвела. И отправилась за сыном.

– Сколько же ему было лет? Десять? Одиннадцать?

Казалось, она не в силах ответить на этот вопрос. Она поднесла руку к горлу, словно слова застряли там, не пролезая ни туда, ни сюда.

– Но с ним же ничего не случилось, верно?

– Его там не оказалось, – выговорила наконец она.

– Убежал?

– Его продали. Старик его продал.

– Что?

Она заморгала, словно боясь, что он ударит ее за то, что она это допустила.

– Мой свекор умер, но там нашлась старуха, ее звали Гранни Ауэрс, и она сказала мне, что за полгода до моего приезда свекор продал Джона.

– Джона? Так ты его назвала?

– Я же не собиралась называть его в честь отца. -Ее рот скривился, словно она надкусила нечто горькое. – Вот я и назвала его в честь моего отца, а мой отец потом от нас отвернулся.

– Но кому продал его Янгер? И как это произошло?

– Просто продал за наличные каким-то приезжим, а верней, проезжим.

Вставь такой сюжет в книгу, вставь такой сюжет в кинокартину – и никто не поверит тебе, подумал Свистун. Он вспомнил слова, сказанные ему однажды Канааном: "Ребенка от шести до четырнадцати, мальчика или девочку, могут доставить прямо тебе к порогу, не задавая никаких вопросов, и делай с ним, что хочешь. И стоит это удовольствие две с половиной штуки".

– А откуда они приехали? – спросил Свистун.

– Из Центральной или Южной Америки. Из Мексики. Из Азии. Проезжая на восток Штатов. Украли или купили за наличные.

Свистун взял еще один кусок ростбифа. Она бросилась ему в ноги, умоляя о пощаде. А если отдаешь себя на суд другому, едва ли ты собираешься через час после этого лечь с ним в постель. Она превратила его в конфидента, в плечо, на которое можно опереться, в доброго дядюшку. Превратила его в настоящего отца, взамен оказавшегося никуда не годным.

Женщинам кажется, будто с возлюбленным нужно обращаться именно так: кормить его старыми историями, исповедоваться перед ним в былых грехах, проверяя глубину его понимания, нежность его души, силу его чувств. Свистун, однако же, относился к этому совершенно по-другому.

Глава шестая

Каждый день на протяжении пятнадцати с половиной лет он просыпался под оглушительный звонок, ранним утром пробуждавший его ото сна и лишавший тем самым единственного утешения.

Каждую ночь он лежал на нижней койке двухъярусных нар, глазея на верхнюю, на которой спал какой-нибудь уголовник. В последнее время это был грязный итальяшка по имени Мачелли. И, глазея, он мысленно восстанавливал череду событий, заставивших его очутиться в таком дерьме.

Ему говорили, что он убил и зверски искромсал трех женщин. Его осудили, его приговорили, его заперли в эту клетку. Вспоминая последний вечер, проведенный в трактире "У Бадди", он так и не мог вспомнить, что отправился с Глэдис Трейнор на задворки и перерезал ей горло ножом для резки линолеума, который предъявили в качестве вещественного доказательства. Его личный нож. Он помнил о том, как сопротивлялся при аресте, когда полицейские вломились к нему и поволокли наружу, из собственного дома, из собственной спальни, в которой, забившись в дальний угол, тряслась от ужаса его беременная жена. Позже он сказал, что решил, будто в дом к нему вломились грабители или насильники, но ему возразили: с какой стати грабители стали бы вламываться в дом, в котором нечего украсть? С какой стати насильники заинтересовались бы женщиной, которая вот-вот родит?

Лучше всего он запомнил вкус горького пива на губах, когда его вывели из похмельного сна мужские крики, Фэй не оказалось в постели, и он рванулся за пистолетом к брюкам, валявшимся на полу. Владение незарегистрированным огнестрельным оружием впоследствии сработало против него. Обвинение подчеркнуло, что тем самым лишний раз доказывается его агрессивность. А он и дотянуться-то до пистолета не успел. На него навалились со всех сторон, принялись орать что-то прямо в уши, заломили руки, а он так и не понял, какого черта все это должно значить.

Да что там, его и потом подстерегало множество всяких сюрпризов. А может, если хорошенько задуматься – или, наоборот, перестать думать, – то все это нельзя было назвать сюрпризами.

Когда эти женщины в зале суда начали одна за другой рассказывать, как он соблазнил их, а потом обобрал. Можно подумать, что они живут на переломе пятидесятых, когда женщины носили юбку по Щиколотку, не посещали питейных заведений и трепетали накануне каждой менструации. С ума сойти, Даже Шарлотта, давая свидетельские показания, превратила его в самого настоящего дьявола. Шарлотта, плясавшая голой перед всем мужским населением Нового Орлеана и перед половиной гостей города. И кто знает, скольким из них она успела дать?

И может, ничего удивительного не было и в том, что Уиллард Эверли, рассказывая об их совместном детстве на холмах в Кентукки, не вспомнил ничего другого, кроме того, что видел, как десяти– или одиннадцатилетний Дюйм потрошил лягушек по методе, преподанной ему родным отцом. В результате чего он и предстал человеком, способным убивать и потрошить женщин.

А потом началась вся эта история со змеями. Плясал ли он, держа в обеих руках по пригоршне живых гадюк? Плясал ли до тех пор, пока не свалился с ног от усталости? Да нет, знаете ли, ответил он, лет десять ничего, кроме рок-н-ролла, не танцую. В зале поднялся смех, но сказал-то он это совершенно серьезно. Заговаривается ли он порою, говорит ли в исступлении на не знакомых ему языках? Не утверждал ли он, что является проповедником истинной веры, ниспосланным Господом к девственницам, чтобы показать им путь в царствие небесное? И происходило ли это по всему юго-востоку страны? И происходило ли так часто, что его ублюдками кишмя кишит земля между Атлантой и Новым Орлеаном?

Он этого не подтверждал, хотя и не отрицал тоже. Женщины в зале суда и присяжные заседательницы ядовито посматривали на него как на человека, которому наплевать на весь слабый пол за вычетом тех ситуаций, когда ему охота потрахаться. Хотя известно, что любопытство и неудовлетворенный интерес затаскивают женщин под одеяло куда верней, чем сладкие слюни. И происходит это каждый Божий день, кроме разве что воскресенья.

Сперва его одновременно и удивляло, и не удивляло, что Фэй не торопится к нему на тюремное свиданье. Когда его схватили и повезли в кутузку, ей до начала схваток оставались, может, всего несколько часов. Ну, а потом, ясное дело, восстановительный период. Да и куча хлопот. Но все-таки следовало бы ей раньше или позже явиться. Чтобы он полюбовался на нее. Потому что если он кого-нибудь когда-нибудь и любил, то только ее. Иначе с какой стати было бы ему на ней жениться – своих неприятностей мало, что ли? Денег у нее таких, о которых стоило бы говорить, не было, да и ее шансы превратиться в кинозвезду были близки к нулю. По меньшей мере, могла бы принести показать ребенка, чтобы он увидел своего отпрыска.

По меньшей мере, могла бы позвонить ему по телефону или написать письмо, чтобы он не чувствовал себя настолько отрезанным от внешнего мира.

Ни одна женщина не имеет права обращаться с такой жестокостью с мужиком, с которым спала в одной постели, с которым трахалась, от которого завела ребенка. Когда появляется общий ребенок, мужчина и женщина становятся не просто мужем и женой. Они становятся семьей. Становятся кровными родственниками. А кровь гуще, чем вода, и является самыми прочными узами на свете.

Ладно, итак, он навеки возненавидел ее за то, что она от него отвернулась и даже не показала ему их общего мальчика.

Но самым главным сюрпризом он потом уже, задним числом, счел посещение зала для свиданий Полом Хобби.

Он ведь практически не знал этого человека и никак не был связан с ним, разве что оказывал ему пару раз услуги возле пляжной виллы, закалывал козочек, чтобы приготовить барбекю, да еще однажды мерился силой рук с ним и с Боливией в трактире "У Бадди". Ну и, понятно, пошумел по пьяной лавочке.

Он вспомнил, что эти двое однажды попросили его сплясать для них так, как у себя на холмах он плясал со змеями. Среди зрителей оказалась женщина в серебряном халате с причудливыми черными знаками на спине. Под халатом на ней ничего не было. А еще он смутно припоминал, не зная, было ли это на самом деле или ему пригрезилось, что они дали ему денег и заставили раздеться и оттрахать ее сверху, пока она лежала, вминаясь спиной в песок пляжа.

Пусть даже так, но когда Хобби внезапно появился в зале для свиданий и поведал, как ему жаль, что у Дюйма такие неприятности, и пообещал как следует позаботиться о Фэй и о малыше, это оказалось истинно дружеской заботой со стороны совершенно чужого человека, тогда как люди, называвшие себя друзьями Дюйма, повели себя прямо наоборот.

– Хобби сказал, что, зная Дюйма как независимо мыслящего гордого человека, презирающего любые проявления благотворительности, принес ему на подпись бумагу, предоставляющую самому Хобби право использовать данное дело в любой угодной ему форме – хоть в литературе, хоть в кино. А за это он обещает поддерживать Фэй и ребенка и держать остаток средств на отдельном счету на тот случай, когда (если) Дюйм выйдет на свободу.

Хобби сказал, чтобы Дюйм не обращал внимания на то, что пишут про него в газетах. Мол, он самый настоящий преступник с взрывным темпераментом и непредсказуемым поведением, знакомый с огнестрельным оружием и особо искусный в обращении с холодным, оказавший сопротивление при аресте, наставив пушку на офицеров полиции, – при том, что беременная жена оказалась на линии огня, и так далее…

Мол, он житель гор с особыми предпочтениями и повадками применительно к женщинам.

В некоторых газетах писали, что Дюйм похож на мифического Пана, и называли его Языческим Убийцей. Что волосы у него смахивают на лисью шерсть и стоят дыбом.

«Топорно вытесанная челюсть. Веки на глазах практически отсутствуют. Разрез глаз – азиатский; темные глаза со своеобразным маслянистым блеском, как лакированная кожа. Маленькие уши без мочек, прижатые к черепу. Твердая и прямая верхняя губа, переносица усеяна колючками, нижняя губа – мягкая и чувственная, как у женщины. Общий вид человека, превращающегося в животное, или животного, превращающегося в человека. Красавцем не назовешь, но, согласно показаниям свидетельниц, обладает бесспорной мужской привлекательностью».

Хобби нанял этого репортера, чтобы тот написал книгу. Нью-йоркских издателей рукопись не заинтересовала и была в конце концов выпущена – причем сразу в мягкой обложке – в захудалом издательстве захудалого городка Сан-Фернандо-Валлей. Книга была озаглавлена "Убийства в Лягушачьей Яме". Успеха она не имела и сгинула бесследно. Возможно, просто именно в то время рынок оказался перенасыщен продукцией такого рода. Может, никто не понял потенциальных возможностей этой истории применительно к телевидению. Да и сам Хобби раздумал снимать картину.

Он вновь посетил Янгера и сообщил ему, что все его попытки разыскать Фэй и вручить ей деньги ничего не принесли, потому что она вместе с малышом бесследно исчезла.

Что ж, подумал тогда Дюйм, хочешь верь, хочешь не верь, какая разница. Есть деньги у Фэй или нет, ему стало теперь наплевать, а его собственные шансы на освобождение были ничтожно малы.

С тех пор он больше не видел Хобби и ничего не слышал о нем.

Янгер был тугодумом, но вовсе не идиотом. Ему было ясно, что никто ничего просто так не делает. Режиссеру было от него что-то нужно, однако дельце не выгорело, только и всего. Должно быть, он Фэй и искать-то не стал. Засранцы из Голливуда всегда говорят что-нибудь в таком роде, потому что доброе слово и кошке приятно, а не стоит оно ни гроша.

Он задумался о проклятом ноже для резки линолеума. Именно это вещественное доказательство, должно быть, и оказалось решающим, именно оно убедило присяжных в том, что Дюйм и впрямь убил этих трех женщин, сколько он ни объяснял им, что потерял нож за пару недель до предполагаемого убийства. Во всяком случае, ему казалось, что он его потерял. В камере ему иногда снилось, где и как потерял он нож, но, проснувшись, он никогда не мог вспомнить деталей.

И вот он лежит, ломая себе голову надо всем этим. Как будто плывет в тумане. И знает, что этот итальяшка из Нью-Йорка, этот Мачелли пялится на него во все глаза.

– Чего ты пялишься на меня, Мачелли?

– Я не пялюсь.

– Думаешь, я не вижу, что пялишься?

– Просто думаю, каково тебе покажется на воле.

Дюйм и не подумал улыбнуться, но когда он произнес: "Да уж", по голосу можно было предположить, будто он ухмыляется во весь рот.

– А чем собираешься заняться на воле?

– Буду вести себя как положено. Устроюсь мыть машины. Пойду на вечерние курсы, а потом стану автомехаником. Я так просто не пропаду.

– Нет, что ты собираешься делать на самом деле?

Янгер наконец повернулся лицом к сокамернику и тюремным шепотом сообщил:

– Во-первых, напьюсь. Затем возьму бабу и затрахаю до полусмерти. Затем разыщу жену и спрошу, почему она не навещала меня, почему она меня, на хер, бросила. А потом поищу тех сукиных детей, которые меня подставили, и поквитаюсь с ними за пятнадцать лет на нарах.

Глава седьмая

Они лежали на кровати, но не в кровати – в спальне у Свистуна, в его шатком домике, нависшем над дорогой на Кахуэнгу. Не под простынями. Не голые. Просто лежали на неразобранной постели, разувшись, но не раздевшись, откинув головы на подушки, уставившись в потолок и переговариваясь вполголоса в ленивых лучах заката.

– Почему же ты не вернулась пораньше? – спросил он.

Она промолчала.

– Почему ты не вернулась после того, как Нигера упрятали окончательно?

– Я же тебе рассказывала.

– Расскажи еще раз.

– Я разонравилась городу, а город разонравился мне.

– А не из-за меня? Я хочу сказать: не из-за того, как я глядел на тебя в зале суда, не зная, что сказать?

– Нет. Этот суд уничтожил меня. Мысль о том, с каким мерзавцем я жила, меня раздавила. Вот почему я так и не смогла полюбить своего ребенка.

– Ты опять плачешь? – спросил он, хотя ни рыданий, ни всхлипов не услышал. А лица ее Свистуну не было видно в частично затененной комнате. -Если ты не хочешь говорить об этом…

– Я и не говорить об этом тоже не могу, – ответила она. – Может быть, если бы я выговорилась как следует сразу после того, как все произошло, я бы не пристрастилась к бутылке.

Он крякнул так, словно его сильно ударили по животу.

– Мне не перед кем было выговориться, вот я и стала пьяницей. Я понимала, что я нужна своему малышу, а все равно стала.

– Я тебя слушаю.

– Мне постоянно хотелось рассказать кому-нибудь всю историю, потому что я надеялась, что мне смогут помочь понять ее. Я хочу сказать, я же прибыла сюда, полная надежд, одержимая великими планами, и втюрилась в обыкновенного горца, так, по крайней мере, мне тогда казалось, в обыкновенного горца с необыкновенными глазами.

Он лежал рядом с ней, практически не соприкасаясь, одержимый желанием, какого не испытывал уже давно, – желанием раздеть эту женщину, раздеть Фэй и привлечь ее к себе хотя бы для того, чтобы убедиться, что их тела могут реагировать Друг на друга с прежней остротой. Ему хотелось прикоснуться к ней, положить руку ей на бедро, на грудь, на живот, но он понимал, что она обидится, Даже рассердится. Обвинит его в бесчувственности – хотя он как раз и чувствовал, что ей хочется этого не меньше, чем ему самому, – скажет, что после столь длительной разлуки у него по-прежнему на уме лишь одно. После столь чудесного свидания и воссоединения. Затем она обрушит на него свою ярость – если не всю, то хотя бы ее часть, – потому что, как справедливо утверждает Боско, если тебе некого ненавидеть, то можешь – пусть только на секунду – возненавидеть кого угодно, лишь бы в этой вспышке сгорела хотя бы малость твоих страданий и обид.

– Можешь ничего не рассказывать, если тебе самой не хочется, – сказал он. – Хочешь пропустить со мной по пятой?

Она повернула голову на подушке, желая заглянуть ему в глаза. "Пропустить по пятой" было выражением из слэнга Общества анонимных алкоголиков. Оно означало предельно искреннюю исповедь одного алкоголика перед другим. Без комментариев со стороны слушателя. Без советов. Без поисков оправдания. Просто рассказывать человеку лучше, чем рассказывать то же самое глухой стене.

– Ты состоишь в клубе? – спросила она.

– Уже десять лет. Десять лет ни единой капли.

– О Господи, Сэм, нам обоим пришлось нелегко, верно ведь?

Он перекатился на бок и поцеловал ее. Она не разжала губ и уж тем более не коснулась его языком. Выглядело это так, словно они внезапно вспомнили о том, что когда-то были любовниками, и страшно расстроились из-за того, что не могут вновь стать таковыми.

– Сейчас я расскажу тебе об этом, – сказала она. – О том, о чем чуть было не рассказала в ресторане. О ночи, когда я опустилась на самое дно. Строго говоря, это было в ночь на Рождество.

А это почти всегда случается на Рождество, подумал Свистун. Самые скверные дни для практикующих пьяниц и находящихся на просушке алкоголиков.

– Четыре года назад. Я была одна-одинешенька в занюханной гостинице из тех, куда пускают без вещей. В отцовский дом меня не приняли. Сына со мной не было – и я даже не знала, где он находится. Весу во мне было восемьдесят фунтов. Кожа, кости и немного волос. Я валялась на кровати, я была отчаянно голодна, и мне страшно хотелось выпить, но я была слишком слаба, чтобы подняться, выйти и сделать то, что требуется, чтобы заработать на это. Кое-как я добралась до двери номера и открыла ее. В коридоре никого не было. Я могла поклясться в том, что во всей гостинице нет ни единой живой души. Меня охватила паника. Мне начало казаться, будто я в могиле, будто я и в самом деле уже умерла. Умерла – и вот такой мне назначили ад. Грязный, пустой отель, где никто тебе воды не подаст, а сама напиться не можешь.

Я уже чуть было не заорала, как вдруг услышала, как открылась, а потом вновь закрылась дверь дальше по коридору. Я подошла к своей двери и приоткрыла ее. И увидела мужчину, идущего по направлению ко мне, на ходу надевая пальто. На голове у него была шляпа.

Свистун не спрашивал о том, для чего ему пересказывают все эти детали. Он понимал, как много значат для нее эти детали. Это была реальность кошмара, привидевшегося наяву.

– Я кашлянула и он посмотрел в мою сторону. Улыбнулся, однако продолжил путь. Затем, должно быть, остановился и пошел назад, потому что уже миг спустя он сунул голову в проем моей двери.

– Что-нибудь случилось? – спросил он. – Плохо себя чувствуете?

– Я начала нести какую-то чушь. Будто я только что проснулась, прилетев сюда из Майами, чтобы преподнести сестре сюрприз на рождественские каникулы, – и на месте узнала, что она уехала в свой охотничий домик. Так что, когда я приду в себя, мне надо будет сложить вещи и отправиться на автобусе в верховья штата на семейное торжество.

– Я сказала, что с его стороны мило заглянуть и осведомиться о моих делах. Он ответил, а как же, по-моему, следует поступать порядочным людям, Рождество там или не Рождество. Но как раз в Рождество люди должны особенно заботиться о ближнем. Он сейчас в разъезде с семьей, и он понимает, каково это, быть в полном одиночестве. Не с кем поговорить, посмеяться, не с кем перекусить, может быть, самую малость выпить.

– Кто из нас кого дурачил? Я была уверена в том, что у него нет никакой семьи, и он думал про меня то же самое. Я понимала, что это за человек, и он понимал, что я за человек. Парочка обыкновенных подонков.

– Я сказала, что угостила бы его стаканчиком по случаю Рождества, только у меня ничего нет, а он сказал, что сможет, наверное, раздобыть бутылку на первом этаже. И вот он отправился за бутылкой и вернулся с целой пинтой. Мы выпили, мне малость полегчало. Я почувствовала, что щеки у меня заполыхали. Я попросила его отвернуться, пока я пройду в неотгороженную ванную и сполосну лицо, да и причесаться ведь не мешает. Когда я вернулась, он уже снял пальто и пиджак и уселся на кровать. Мы пропустили еще по стаканчику, а потом занялись сексом. Он даже не снял носков, и от них скверно пахло. После того как мы позабавились, для него отпала необходимость притворяться. Но человеком он оказался чрезвычайно порядочным. Оставил мне все, что оставалось в бутылке, и выложил на ночной столик две десятки.

Внезапно она умолкла. Свистун понимал, что история на этом не заканчивается. Что страшное еще только впереди.

– И знаешь что? – Она состроила гримаску комедиантки, выступающей перед зрителями в кабаре. – Я так низко ценила себя, я с такой готовностью пошла на эту сделку, что уговорила его забрать одну из десяток обратно.

– Ты плачешь?

– Не из-за этого Рождества. А из-за всех, которые я провела в разлуке с сыном. Сейчас мне кажется, что я избавилась от него чуть ли не нарочно.

– А ты когда-нибудь предпринимала попытки разыскать его? – спросил Свистун.

– Да, я его искала.

– А где?

– У старика Янгера остался спичечный коробок от тех людей, которым он продал Джона.

– Как это?

– Там, на холмах, когда покупаешь табак, спички к нему не прилагаются. И, в отличие от города, их нельзя купить на каждом углу. Там обычно прикуривают от керосиновой лампы. А старику понадобилось раскурить трубку – вот те люди и отдали ему коробок.

– Ион продержал его полгода?

– Он отдал его Сью-Сью, двенадцатилетней девчушке, и я бы не удивилась, узнав, что она отблагодарила его на свой лад. Так или иначе, она его сохранила. Это был красивый коробок, покрытый фольгой. Она держала в нем иголки и булавки. Так и поступают дети, особенно дети с холмов, у которых практически нет красивых вещей и игрушек.

– И что же значилось на коробке?

– Королевский мотель в Джонсон-сити. Я отправилась туда, но на этом моя удача и кончилась. Мне сказали, что регистрационные карточки хранят лишь в течение трех месяцев. Я покрутилась там какое-то время в расчете сама не знаю на что, а потом уехала.

– Я поищу твоего мальчика.

И он вновь поцеловал ее. На этот раз она открыла рот.

– Но как? Ведь прошло столько времени?

– Есть вещи, которые можно сделать, есть места, куда следует заглянуть. Никаких обещаний давать не стану, но, если смогу, я его разыщу.

И он вновь поцеловал ее.

– Я понимаю, что я у тебя в постели, но я на такое при первом свидании не соглашаюсь.

Фэй постаралась, чтобы сказанное прозвучало шуткой.

Он сунул ей руку под юбку.

– А я ничего и не жду.

Она принялась возиться с ремнем его брюк.

– Ждешь, не ври, – сказала она. – Да и я тоже жду.

А дальше они даже не успели как следует раздеться.

Глава восьмая

Боско был по-прежнему на дежурстве.

– Где твой сменщик? – спросил Свистун.

– Всегда в пути. Я вижу его только, когда прибывает поезд из Чикаго, а происходит это лишь трижды в неделю… Шутка. Понятия не имею, где он. Да и не все ли равно? Какие у меня могут быть дела?.. Хочешь кофе?

– Яичницу с ветчиной и кофе.

– Ты во что-то впутался.

– С чего ты взял?

– Ты никогда не завтракаешь, если во что-нибудь не впутаешься.

– Тебя не проведешь. Всевидящий Боско. И всезнающий.

– И за словом в карман не лезущий, – добавил Боско.

– В каком смысле?

– Не делай этого.

– О чем ты?

– Не вороши остывший пепел.

– А можно обойтись без философских сентенций? Давай выкладывай, что у тебя на уме.

– Ты уже не тот, что прежде, поверь мне на слово. Столкнешься на улице с этим Сэмом и даже не узнаешь его. И уж наверняка он тебе не понравится. И то же самое относится и к Фэй.

– Погоди-ка, Боско. Не такой уж я идиот. Я понимаю, что Фэй не восемнадцать, да и она меня за двадцатипятилетнего не держит.

– Ладно, так куда же ты собираешься?

– В Кентукки.

– А что за дела у тебя в Кентукки?

– Там у Фэй пропал сын.

– И когда же это случилось?

– В последний раз она видела его одиннадцать лет назад. А ее знакомые в последний раз видели его четыре года назад.

– Позволь мне убедиться в том, что я не ослышался. Ты отправляешься на поиски парня, пропавшего четыре года назад, не так ли?

– Совершенно верно.

– И как ты оцениваешь собственные шансы? Один против двадцати миллионов, так примерно? Или один против ста миллионов?

Свистун, ничего не ответив, посмотрел на стеклянную дверь кофейни.

– Боишься, что нас подслушают?

– Жду Фэй. Она должна заехать за мной и отвезти меня в аэропорт.

– Ну, хорошо, допустим, один шанс против двухсот тысяч. И этого для тебя достаточно, чтобы начать колесить по всей стране?

– Хватит о шансах. Ты что, решил на старости лет стать букмекером? Ты ведь читал истории про братьев и сестер, разлученных во младенчестве и вновь нашедших друг друга сорок лет спустя. О матерях, которым удалось разыскать сына или дочь, и наоборот.

– Это случается редко. Ты ведь сам понимаешь.

– Ну, хорошо, редко так редко.

– Ладно, согласен. Такое действительно случается. Но ты семью потами умоешься в ходе таких поисков.

– А завтрака ты мне так и не приготовишь? Что ж, придется перекусить в аэропорту.

Боско отошел приготовить ему яичницу. Вернулся, поджарив ее на скорую руку, принес и кофе.

– Может, Свистун, ты ее только расстроишь.

– В каком смысле?

– Попусту обнадежив.

– А вот и Фэй.

Свистун выскользнул из-за столика.

– Прикажешь позаботиться о твоей машине? О твоем доме? – спросил Боско.

– Фэй позаботится.

Свистун выскочил на улицу и отправился к своему видавшему виду «шевроле», за рулем которого сидела женщина.

Боско присел за столик и принялся есть только что приготовленную яичницу.

– Появляется женщина, – пробормотал он с набитым ртом, – и диета идет к чертовой матери.

Глава девятая

Они не захотели называть его Кентукки, хотя именно это имя пришлось бы ему по вкусу. Звали его Джоном, но сам он предпочитал Кентукки. Иногда он называл себя Дэном. В именах и прозвищах заключена особая магия. Он сообщил всем и каждому, что его зовут Кентукки, но они начали называть его Котлетой. Ничего себе прозвище для уличного главаря и громилы!

Надо хорошенько постараться, чтобы не ударить в грязь лицом, если тебе пятнадцать лет, росту в тебе пять футов два дюйма, а весу сто десять фунтов. И вовсе ему не хочется быть главарем. На самом деле не хочется. Лучше был бы главарем Хоган, которому семнадцать, восемнадцать, а может, и все девятнадцать, и росту он пять футов десять дюймов и весит полтораста фунтов.

Когда месяц-другой назад появился Хоган, откуда-то из Айдахо, штат Небраска, или из другой точно такой же дыры, ему только и понадобилось сказать: "Зовите меня Хоганом", – и все начали звать его Хоганом. Котлета не сомневался в том, что по-настоящему его звали как-то иначе. На улице никто не называет настоящее имя. Придумывают себе клички, изобретают фиктивные автобиографии.

Да и что за тип этот Хоган? Кому придет в голову назвать себя именно так – словно ты второстепенный персонаж из какого-нибудь фильма с участием Джона Уэйна? А хочешь походить на Джона Уэйна, ладно, тогда становись главарем, а Котлету изволь оставить в покое.

Так нет же, такого ждут от него самого. Но почему тогда не называют его Кентукки, как ему нравится?

А быть главарем означает заботиться обо всей ватаге в восемь или в десять подростков любого возраста, всех цветов кожи, и у каждого – свои заморочки. Означает ложиться последним – лишь после того, как убедишься, что припасена чистая вода на случай, если кому-нибудь захочется пить, что вся пища надежно спрятана в жестяные банки и ее вид и запах не привлечет крыс.

И подниматься с утра приходится тоже первым, чтобы проверить, не заболел ли кто-нибудь ночью, не впал ли в спячку и не наделал ли в угол, привлекая в подвал мух и других насекомых.

А вот Диппер все время забывает об этом и то и дело гадит в угол, потому что Диппер – дебил и место ему в больнице, а не на улице. Только больниц для таких, как Диппер, теперь нет. Какой-то говнюк из правительства штата прикрыл такие больницы. Выгнал всех дебилов и даунов, сказал, пусть сами о себе заботятся или пусть о них заботятся соседи. А соседи ни хера о них не заботятся. Кое-кого определили в гостиницы, но там их бьют, унижают, насилуют.

И вот на руках у Котлеты оказался этот несчастный дебил Диппер, а еще большие ленивые засранцы вроде Хогана, а еще малолетние проститутки Сисси, Мими и Му.

Котлета находит Мими красоткой. На ней рваная комбинашка, которую она называет блузкой, шелковая пижамная куртка, короткая юбочка, с обоих боков разорванная до самого пояса, туфельки на высоком каблуке и перчатки со срезанными пальчиками. Она отчаянно красится и накручивается на бигуди. Му одевается точно так же, и Котлете кажется красоткой и она.

Девочкам отчаянно хочется, чтобы их принимали за уличных музыкантш, и Мими действительно поет. Котлета парочку раз слышал ее: на крыше, она стояла, облокотясь о ветхие перила, и пела, а точнее вполголоса что-то мурлыкала. Певица из нее так себе – это было ясно даже Котлете, – но ее напомаженный ротик изгибается, когда она поет, так замечательно, что ему не до музыкальных нюансов.

И еще одно нравится в ней Котлете: она никому не дает. Даже Хогану, который держится так, словно, спуская с девочки штанишки, делает ей великое одолжение.

Котлета слышал, как она отшила Хогана:

– С друзей я беру двадцать долларов.

– Не смеши меня, – ответил Хоган. – Больше двадцатки тебе и на улице никто не платит.

– Потому что все они мои друзья, – возразила Мими.

– А я подставляю зад за полсотни, – похвастался Хоган и отошел в сторону, мотая мудями, как будто они были полны охотничьей дробью.

– Думает, что его говно не воняет, – пояснила Мими Котлете. – Только ему невдомек, что друзьям я даю за пятерку. Настоящим друзьям. Даже за так даю.

Котлета то и дело подумывал о том, чтобы прикопить пятерку, да и поймать ее на слове. Правда, если бы она согласилась за пятерку, то оказалась бы дешевой проституткой, и это его огорчило бы.

Факт, однако же, заключался в том, что у него никогда не оказывалось свободной пятерки, потому что его мучал ненасытный голод и каждый доллар, оказавшийся у него в кармане, он немедленно проедал.

И все же он всерьез подумывал о пятерке, даже если ради этого ему предстоит умереть с голоду.

В нежилом и заколоченном здании он был сейчас один-одинешенек. Лишь где-то на этажах капала вода, да возились по углам крысы и мыши. Он сидел на целой стопке циновок, перед ним горел огарок свечи. С наступлением темноты вся ватага выходила на промысел. И мальчики, и девочки были готовы сделать все, что от них потребуют, лишь бы их накормили, напоили, купили новые кроссовки, дали подкурить или нюхнуть.

Сисси, Мими и Му уже на панели. Там же Хоган, Роч и Даки.

Господи, чего только не приходится делать, чтобы прокормиться. Все эти извращенцы со своими запросами и причудами.

– Я вам не лидер злоебучий, – уверяет друзей Хоган. – Я в жопу никому не даю. Я им сам вставляю. И не сосу никому. Ложусь на спину, а они сами сосут. Ненавижу лидеров. Ебал я их всех!

Котлета отлично помнил, как это произошло впервые с ним самим. В кабине у дальнобойщика, едущего на запад. Здоровенный мужик поставил его раком и – как это называется? – изнасиловал. Но лидером он из-за этого не стал.

– Посвети мне в окошко, мамочка, уже иду, – косо усмехнувшись пробормотал он.

Загасил свечу, спрятал ее в карман. Достал карманный фонарик и начал выбираться из дому. На улицу. Туда, где уже зажглись вечерние огни, куда уже вышли на поиски мимолетного счастья толпы народу.

Глава десятая

Ночами в Хуливуде бывает холодно.

Фэй надела лишнюю пару шерстяных носков. Набросила на плечи шаль, а руки держала в карманах куртки.

Джоджо, ее напарник, то и дело дул себе на руки. Но Фэй знала: это не только из-за холода. Руки он обморозил в далеком прошлом. Он был рослым темнокожим, и на лице у него имелось достаточно растительности, чтобы она скрывала жуткие ожоги, отпугивающие от него незнакомцев. Он завязал с наркотиками. Принял баптистскую веру. И вышел на улицу помочь тем, кто еще не успел набраться ума-разума.

Ему с Фэй было ведомо то, что знакомо лишь немногим. Жить с ощущением постоянной опасности интересно независимо от того, сидишь ты на наркотиках или нет. Опасность с тобой неразлучна. Смерть Дышит тебе в затылок.

Они полагали, что любой сбежавший из дому ребенок становится наркоманом примерно за месяц, проведенный на городских улицах. Начинает нюхать или подкуривать. Начинает тратить деньги на героин. Начинает жить от одного острого ощущения до другого. Начинает ошиваться на углу с дружками и подружками, торгуя собой, практикуя оральный и анальный секс и питаясь исключительно чизбургерами и пиццей. И запивая кока-колой. Иногда лакомясь мороженым. И это называется жизнью? Почему малолетние проститутки обоего пола называют это жизнью? Потому что такая жизнь им нравится. Конечно, не всегда и, разумеется, не во всех ситуациях. Но тем не менее нравится.

И Фэй с Джоджо об этом знали.

Знали практически все про малолетних потаскушек с перекрестка Голливудского и Виноградной.

Фэй подумала о том, что, не сиди Сэм из ночи в ночь за стеклянной витриной "У Милорда", он никогда не увидел бы, как она выходит на миссионерскую тропу. Вот и не верь после этого в судьбу! Может быть, и в Бога стоит поверить?

– У тебя все в порядке, Сисси? – спросила она у малолетней потаскушки с выкрашенными в несколько разных цветов волосами, щеголяющей в комбинации в качестве блузки и в тугих джинсах, превращенных в шорты на такой высоте, что становилось непонятно, что же именно они скрывают.

– Титьки мерзнут, – пожаловалась Сисси.

– А почему ты не носишь лифчик?

Парнишка по кличке Даки в причудливом наряде молодежной группировки из другого города и в бейсбольной кепке с надписью "Детройтские тигры", рассмеявшись, сказал:

– А у нее и титек-то нету.

После чего выплюнул жвачку на тротуар.

– Она говорит о тепле, а не о том, чтобы торчало наружу, сукин сын ты несчастный, – огрызнулась Сисси.

Она в свою очередь рассмеялась и пихнула его. Походили они сейчас на двух щенков.

– Ну, так, может, зимнее белье потеплее? – на полном серьезе спросила Фэй. Спросила так, словно была докторшей, выписывающей рецепт. – Здесь, в Южной Калифорнии, запросто можно простудиться. И болеть потом будешь целый месяц.

– В чем дело? Ты ей кем доводишься? Мамочкой? – со внезапной злостью спросил Даки. Расстроило его то, что подружка обозвала его сукиным сыном.

– Да что с тобой, Даки, – удивилась Фэй. – Не с той ноги встал?

– Волосы в жопе зачесались, – сказала Сисси, шлепнув его по заду.

– В рот тебя, заорал Даки.

– Ну-ну, парень, полегче на поворотах, – пробормотал Джоджо.

– Прошу прощения, – язвительно сказала Сисси. – Сам изо рта не вынимаешь, вот и раздухарился.

Мими и Му отошли из-под залитого светом участка тротуара возле витрины, где они выставляли напоказ свои юные прелести. Шум перебранки явно заинтересовал их. Главное, чтобы было на что посмотреть. И чем заняться.

– В чем дело, Сисси?

– Ни в чем. У Даки волосы в жопе…

– Я тебя предупреждал. Я тебе сейчас покажу. Даки хотел было ухватить Сисси за наброшенную на плечи пелеринку из искусственного меха.

– Руки прочь, мудак. – Она с ловкостью увернулась. – У тебя все руки в говне, а ты еще лезешь.

Одна из только что подошедших девчушек сграбастала Даки за плечо и потащила его в сторону. Он погрозил ей кулаком. Захихикав, она шмыгнула прочь.

– Я уж тебя подкараулю, Сисси, – пригрозил Даки. – Я уж тебе покажу.

– У меня в приюте Магдалины есть фланелевые рубашки, – сказала Фэй.

– Фланелевые рубашки, – не веря собственным ушам, простонал Даки. И, засмеявшись, принялся хлопать себя по коленям и расхаживать из стороны в сторону по улице – одна нога на тротуаре, а другая на мостовой. – Хотелось бы мне посмотреть. Хотелось бы посмотреть на Сисси в смирительной рубахе.

– Никакие это не смирительные рубахи. – Фэй-прореагировала на его слова, оставив без внимания шутовскую пантомиму. – Теплые рубашки с короткими рукавами и красивым рисунком.

– Тебя заманят туда, запрут и силком заставят стать монашкой, – сказал Даки.

– Даки! – Фэй наконец рассердилась. – Почему бы тебе не отойти в сторонку? Дай нам поговорить.

– А отошла бы ты сама! Или лучше пошла бы! Даки показалось, что он отлично парировал нанесенный ему удар.

– От Даки не отвяжешься, пока не дашь ему чего-нибудь сладенького, – сказала Мими.

Джоджо извлек из кармана конфету. Разломал пополам. Дал половину Даки, а вторую пока придержал.

– Честная сделка, – уже с набитым ртом произнес Даки.

– А теперь отвали ненадолго, – темным и глубоким, похожим на шоколадную реку голосом сказал Джоджо.

Даки, жуя конфету, отошел. Шел он на цыпочках, явно ликуя, как совсем маленький мальчик, только что взявший верх над сверстниками в игре.

– Можешь заглянуть и взять себе парочку таких рубашек, – сказала Фэй.

– И мне тоже можно? – спросила Му.

– И тебе тоже. Девочки рассмеялись.

– Может, присядем, – предложила Фэй.

– Эй, Му, что-то я не пойму, – смеясь, сказала Мими.

– Перекусим.

– А, Му, почему?

– А может, и останемся ночевать.

– Эй, Му, ты к кому?

– А с утра вас посмотрит доктор, – добавила Фэй, уже осознав, что девочки просто дурачатся над нею.

– Как, Му, быть посему?

– Ну, если вы все-таки передумаете… – сказала Фэй.

Они с Джоджо отошли, провожаемые смехом и шутками.

– А через двадцать минут кто-нибудь из этих детишек уже окажется на заднем сиденье и будет зарабатывать на хлеб насущный, – заметила Фэй.

– Мы пытаемся. Кроме этого, мы ничего не можем поделать, – своим голосом горького шоколада ответил Джоджо.

Глава одиннадцатая

Холостяцкую вечеринку, задуманную Хобби, предстояло провести на вилле в колонии Малибу. Его невеста уже въехала в городской особняк.

Боливия, Айра Конски, агент Пола Хобби, его адвокат Мелвин Джибна – а организация вечеринки была поучена именно им – жаловались, что просто не в силах созвать всех друзей режиссера и продюсера. Поэтому они ограничились "ближним кругом", состоящим примерно из ста двадцати человек.

Более типичного сборища умных барракуд, подлых шакалов и сладкогласых акул нельзя было, наверно, наблюдать нигде, разве что – на съезде служителей евангелистской церкви.

И вот уже если не все, то все же сто десять гостей любовались панорамой Тихого океана – деловые партнеры и просто-напросто знакомые. Полдюжины из них можно было назвать друзьями Хобби, но и то с большими оговорками. Если бы Хобби и впрямь вознамерился собрать истинных друзей, то встречу можно было бы провести в будке телефона-автомата.

Ему как раз и предстояло выяснить, объявится ли четверка тех, кого он считал закадычными друзьями.

Айра Конски отвечал за напитки, холодные закуски и салаты из лучших ресторанов и магазинов, предоставленные с двадцатипроцентной скидкой.

Мелвин Джибна, будучи адвокатом и обладая соответствующими знакомствами, должен был организовать развлекательную программу: видеокассеты, помеченные знаком «X», которые предстояло прокручивать в режиме нон-стоп на сорокачетырехдюймовом экране, и стриптизерша, в дневное время ухаживающая за больными, а в ночное – демонстрирующая свои прелести.

Боливия – человек с особыми возможностями (что не было тайной ни для кого) – пригласил двадцать проституток, готовых в любую минуту удовлетворить малейшее желание каждого из гостей.

В приглашениях значилось, что выбор стиля одежды остается за гостями, и сейчас сто девятнадцать мужчин и одна женщина щеголяли во всей своей красе от плавок до строгих вечерних костюмов.

Монсиньор Теренс Алоизиус Мойнихен, первосвященник шоу-бизнеса, был в слаксах за пару сотен долларов, в итальянских туфлях на босу ногу, в шелковой рубашке и в легком пуловере вместо всегдашней черной сутаны и шапочки из красного атласа.

Адвокат профсоюза Френк Менафи выглядел скверно. Люди перешептывались о том, что он умирает от Рака. В порядке профессиональной взаимовыручки и в память о прошлом Джибна шепнул танцовщице, чтобы она оказала старому адвокату особое внимание.

Поросенок Дули, которого считали наемным убийцей, явился в цветастом индусском одеянии, от одного взгляда на которое у людей начинали слезиться глаза.

Единственная приглашенная на вечеринку дама явилась в зеленом платье в обтяжку, не столько подчеркивающем, сколько сжимающем в смертельном объятье каждую выпуклость и любую кривую ее тела, причем разрез на юбке и вырез блузки практически сходились где-то на уровне талии. Грудь была обнажена процентов на восемьдесят, что скорее огорчало едва ли не каждого из собравшихся на вечеринке мужчин.

Ева Шойрен, выдающая себя за русскую княгиню и являющаяся практикующей сатанисткой, обращалась с подавляющим большинством мужчин исключительно по-приятельски, ложась в койку лишь с самыми близкими из них, а главные радости припасая для подруг по полу.

Ее пригласили, потому что она была знакома с Хобби едва ли не дольше остальных присутствующих, потому что ее след соседствовал со следом режиссера на Тропе Славы, что на Голливудском бульваре, и потому что она могла в любое мгновенье на глазах у всех заняться лесбийской любовью с любой из проституток или с танцовщицей.

Хобби, в джинсах и в рубашке, подпоясавшись полотенцем, демонстрировал публике поросшую густой шерстью и увешанную множеством золотых украшений грудь. Приветствуя прибывающих гостей, он простоял так не менее часа. Но сейчас он уже уселся за стол с монсиньором Мойнихеном, Боливией, Поросенком, Евой, Джибной и Конски (возможно, четверо из вышеперечисленных и были его подлинными друзьями), а также со сценаристом по имени Джек Тенсас, который, по слухам, начал в последнее время терзаться определенными сомнениями. Они углубились в беседу, устроившись на низеньких диванчиках вокруг костра. Одни ели, другие пили, третьи не делали ни того, ни другого.

– Хочешь убить меня, валяй убивай, имеешь полное право, – провозгласил Хобби. – Не хочешь делать со мной ужастика, значит, не делай…

– Если бы это было традиционной картиной, Пол…

– … я не против.

– … я бы отнесся к этому несколько по-другому, а так…

– … я уж найду себе кого-нибудь. Кого-нибудь помоложе. И подешевле.

– … а ты опять за свое. Резать заживо истошно орущих девок…

– Я хотел оказать тебе услугу, Джек, потому что поговаривают, что у тебя трудности.

– У меня были непредвиденные расходы.

– Мне кажется, ты прав, Джек, – сказала Ева.

– В чем это он прав? – изумился Хобби. – В том, что и у него были непредвиденные расходы? Прав в том, что я занялся все той же никому не нужной херней?

– Неужели тебе хочется снять еще одну чудовищную картину, действие в которой разворачивается словно на скотобойне? – спросила Ева. – Если так, то мне кажется, что Джек прав. Почему бы тебе для разнообразия не искромсать парочку мужчин? А женщин хотя бы раз оставить в покое?

– Я так и сделаю. Ради всего святого, Ева, ты ведь знаешь, что я играю по всем правилам. Я женщинами не ограничиваюсь. Я и мужчин истязаю тоже. Тебе бы следовало знать, что я действую в старых добрых традициях Гранд Гинболь.

– О чем это он? – вполголоса спросил Поросенок у сидящего рядом с ним Джибны.

– Французское кабаре с элементами ужаса, насилия и садизма, в прошлом столетии оно пользовалось большой популярностью, – пояснил Джибна.

– Вроде кина, которое снимает Хобби?

– Вроде того.

– Оставь свои шутки, Пол, – сказала Ева. – Дай нам передохнуть. Единственная традиция, которой ты придерживаешься, – это традиция извлечения максимальных доходов. А если ты сам ловишь на этом кайф, что ж, тем лучше для тебя.

– А чем мне, по-твоему, заниматься? Снимать комедии о проделках близнецов? Или документальные фильмы для благотворительных нужд? Хочешь, чтобы я пошел по миру?

– Это было бы мило, – вступился монсиньор Мойнихен. – Я не о том, чтобы вы пошли по миру, Пол. Я о том, что неплохо бы вам время от времени использовать собственный талант и возможности во благо людям.

– Во славу Святой Церкви?

– Мы могли бы воспользоваться вашей помощью.

– Но я даже не католик.

Монсиньор Мойнихен улыбнулся улыбкой, воспламеняющей женские сердца во всем городе – и множество мужских сердец, втайне вздыхающих о том, что они не женские.

– Стоит вам перейти в нашу веру, и у меня всегда найдется время для вас.

– Перейти – но откуда? Я не принадлежу ни к одной из конфессий.

– Все мы во что-то веруем, Пол. Хотя многие из нас об этом и не догадываются.

– Ну, хорошо, допустим, я помогу церкви, но как? Без сцен насилия. Без крови. Без истязаний. Верно?

– Да уж, пожалуйста.

– То есть вам хочется чего-нибудь для просмотра в семейном кругу?

– Совершенно справедливо.

– И чтобы дети смотрели?

– Вот именно.

– Значит, нельзя показать ничего такого, из-за чего детишкам приснились бы страшные сны. Никаких вырванных из груди кровоточащих сердец, верно ведь? Никаких голых отроков, пронзенных стрелами, правда?

– Вы смеетесь…

– И уж тем более этого отрока, пронзенного стрелами, нельзя будет распять на кресте? Никакого богохульства, правда?

– Послушай, Пол, хватит тебе…

Боливия заерзал на месте, нервно поглядывая на монсиньора и в то же самое время старясь выставить на всеобщее обозрение массивный золотой крест на груди.

Злоебучий дикарь из злоебучих джунглей хочет показать себя злоебучим католиком, подумал, наливаясь гневом, Хобби. Но у него не было времени на то, чтобы довести до сведения Боливии, что, убивая и запытывая до смерти женщин, крестом на шее похваляться не стоило бы; ему надо было подцепить на крючок другую рыбу. Ему предстояло поиздеваться над монсиньором.

– У меня имеется немалый опыт, – сказал он. – Я снимал такое кино, да и не я один, что Лига Благопристойного Поведения готова была разорвать меня на куски. Значит, от наших картин деткам становится страшно? Вот я и хочу спросить у монсиньора: а разве им не становится страшно, когда они видят полуголого дядьку на кресте, в терновом венце, с лицом, залитым кровью, и пронзенным сердцем?

– Это символы веры. Откровение Страстей Христовых повествует о любви, радости и избавлении, – ответил Мойнихен.

– А почему это? Потому что ваш Христос, как утверждается, восстал из гроба?

– Он принес нам весть о святом Воскресении и о вечной жизни.

– Ну вот, а в трех из шести моих последних картин Салли Босер режут на отбивные. А в следующей картине она воскресает и оказывается жива и невредима. Если это нельзя назвать воскресением из мертвых, то как, на хер, прикажете называть?

– Стоит ли волноваться по пустякам, – заметил Конски.

– А если уж разговор зашел об этом, Айра, то давайте приглядимся как следует к иудейскому богу. По части кровопролития и садизма с ним едва ли можно сравняться. Превратил жену Лота в камень только потому, что горемыка оглянулась посмотреть, что там происходит в родном городе. Другого мудака заставил принести в жертву единственного сына. Напоил Ноя так, что тот принялся трахать собственных дочерей. С другим бандитом заключил сделку о том, что тот убьет первого же встречного. Как будто он перед этим не успел расправиться над аммонитами!

– Да откуда ты все это знаешь? Конски искренне удивился.

– А что ты думаешь? Знаешь меня столько лет и все еще держишь за безграмотного идиота? И знаешь, кто оказался первым встречным? Его дочь, его единственное дитя. И что же делает этот, как его там, Иевфай? Убивает ее! Убивает свое единственное дитя, потому что заключил такую сделку с богом. Именно на таких примерах и надо воспитывать малых деток.

– Все это – поучительные истории, – заметил Джибна. – Это предания и притчи, имеющие нравственный смысл.

– А откуда вам известно, что я снимаю не притчи? Или что в моих притчах отсутствует нравственный смысл?

– Послушай-ка, Пол, – начал было Конски, с трудом сдерживая ухмылку.

– Ну, так что же, Джек? О чем, строго говоря, речь? О благе нации? В рот ебанной нации! Причем любой ее представитель будет посвятее, чем ты, Джек. Но у тебя финансовые затруднения – и посмотрим, надолго ли хватит твоего ханжества. И скоро ли ты напишешь мне сцену, в которой кошка будет есть внутренности из вспоротого живота у младенца? Нос зажмешь, а напишешь-то непременно!

– Что да, то да, – сказал Поросенок.

– И это называется холостяцкой вечеринкой. Ну и ну, – с отвращением сказал Боливия. – Разве об этом надо говорить на такой вечеринке? Надо говорить обо всех красотках, которых ты упустишь из-за того, что Шарон возьмет тебя на короткий поводок.

Все рассмеялись, принялись чокаться, с радостью уходя от щекотливой темы.

И тут танцовщица, прибывшая вместе с телохранителем (хотя трудно было представить себе, что и как он собирается здесь охранять), который при всей своей худощавости и стремительности едва ли справился бы с сотней (и сверх того) мужиков, вздумай они на его подопечную наброситься, вышла на цыпочках из глубины дома, оставаясь пока незамеченной большинством из собравшихся на вечеринку. Кто-то проворно свернул и убрал десяти-тысячедолларовый ковер, освобождая место для предстоящего танца.

– Меня зовут Олененок, – объявила танцовщица.

На ней были черные шортики в обтяжку, белая прозрачная безрукавка с черным галстуком, шляпка и балетные туфельки.

Монсиньор Мойнихен не без изящества поднялся с места и подал руку Хобби.

– Пожалуй, мне пора. Благословляю ваш брак и желаю вам всевозможного счастья.

И вот уже шляпка Олененка оказалась на земле, шортики были расстегнуты, а безрукавка распахнулась на груди, ничего более не скрывая. Она уже не стояла на цыпочках, а, бешено вращаясь, перемещалась с места на место, пока не заприметила Менафи, одиноко восседающего в большом клубном кресле. Она бросилась к нему, разжала ему ноги и заелозила своим сокровищем у него возле губ. Пока все радовались этому зрелищу, а Олененок расстегивала старику ширинку, Боливия внезапным криком привлек внимание собравшихся к бассейну в дальнем конце террасы, над песчаной полосой пляжа. Из глубины бассейна взметнулось пламя: заработали спрятанные под водой газовые горелки, начались и другие пиротехнические эффекты. И самое главное – откуда ни возьмись, подобно суккубам из эротических фантазий, материализовались обнаженные женщины с металлическими цепями на поясе и кандалами на ногах. Промежности у них были выбриты и смазаны чем-то фосфоресцирующим, соски напомажены, волосы на голове убраны под прозрачные купальные шапочки. Обнаженные девицы все разом нырнули в бассейн. И вынырнули – двадцать первоклассных проституток: мокрые обнаженные тела засеребрились подобно гигантским рыбам.

Ева Шойрен сбросила платье, надела купальную шапочку и бросилась на поиски добычи.

Боливия подошел к Хобби и шепнул ему на ухо: – Не стоило тебе припутывать религию к нашим делам.

Глава двенадцатая

Обитая на улице, едва ли не самое трудное – найти возможность принять горячий душ. Конечно, мальчикам и девочкам, продающим свои тела, это было вполне доступно, но только если уступаешь мужчине не в пустынной аллее, в подворотне или на заднем сиденье машины.

У Котлеты дело до этого, как правило, не доходило. Он был хорошо сложен, и его улыбку никак нельзя было назвать профессиональной. Находятся педерасты, которым нравится иметь дело с мальчиками, выглядящими моложе своих лет, а вовсе не с такими верзилами, как Хоган, и Котлета, которому на вид было лет десять, если не девять, вполне их устраивал. Но находятся и другие – а тем подавай натуральных десятилеток, – поэтому спрос на Котлету хоть и был, но не слишком бойкий.

Оставались бензоколонки и рестораны, куда можно было зайти выпить чашку кофе, а затем пропасть в клозете на полчаса, по-блядски подмываясь в раковине под струей горячей воды и не брезгуя тем, чтобы подставить голый зад любому случайному посетителю туалета.

Котлета предпочитал работать в дневное время – сразу после того, как вставал. А встать он мог и в одиннадцать утра, и в два пополуночи, и в полдень.

Но сейчас была полночь.

Он пришел на бензоколонку и отправился в туалет, воспользовавшись ключом, который месяц назад подарил ему один из клиентов.

Здесь в жестянке над раковиной имелось жидкое мыло. Котлета вымыл ноги и пах, воспользовался полотенцем, которое всегда держал при себе. Постирал носки и завернул их в сухой край полотенца: теперь, когда он днем выйдет на панель, все решат, что маленький мальчик в чистых носочках идет на пляж. Простиранные вчера и уже высохшие запасные носки он надел сейчас, затем обул кроссовки.

Примерно раз в неделю, когда стояла хорошая погода, он, голосуя на дороге, отправлялся на пляж в Санта-Монику и стирал джинсы в морской воде, пользуясь специальным сортом мыла. Потом раскладывал их на песке, пока не просохнут, а сам сидел в шортах, которые могли бы сойти и за плавки, следя за тем, как парни играют во фрисби со своими собаками, а девицы натираются кремом для загара.

Джинсы у него были первоклассными. Варенка. Всем они нравились.

Выйдя из уборной, он перешел через дорогу и отправился в кондитерскую попить кофейку. Официантка хмуро посмотрела на него, и он решил, что она его сейчас выгонит. Но вместо этого она предложила ему бесплатно полакомиться вчерашним кексом. Так что старт выдался неплохим.

За кофе он расплатился и даже оставил пятак на чай. Потом прошел уже в здешний туалет справить большую нужду: в кондитерской было чище, чем на бензоколонке.

Сидя на толчке, он сосчитал имеющуюся наличность, которую держал в спичечном коробке, замаскировав сверху слоем спичек. Если кому-нибудь из быков вздумается его ограбить, ему не отломится ничего, кроме жалкой мелочи из карманов. В коробке же у него всегда лежала пятерка, а то и десятка. Не водись у него деньжат, он давно бы подох с голоду прямо на панели. Стоило ему не поесть, и у него кружилась голова, а затем начинало тошнить. Перед ним возникали пугающе реальные видения. Свой спичечный коробок он постоянно то открывал, то закрывал, и его яркая металлизированная расцветка уже практически стерлась.

Теперь ему стало по-настоящему хорошо и уютно, и он отправился к Четырем Углам на перекрестке Голливудского и Виноградной походкой не столько потаскуна, сколько сутенера, – той самой, что он подсмотрел у чернокожих собратьев по промыслу.

Хоган был уже тут как тут, расхаживая из стороны в сторону с упертыми в бока руками, в расстегнутой до пояса рубахе, его белокурые волосы были высоко зачесаны. Му и Мими стояли у подъездной дорожки. Му привалилась к Мими; судя по всему, она еще не совсем проснулась.

– Приприветвет, Котлета, – сказал Хоган.

– Что?

– Додобрыйбрый вевечерчер, Котлета.

– Я тебя не понимаю. Девочки захихикали.

– Да что с тобой? Ты заболел или спятил?

– Кокотлетлетата, – сказал Хоган. Мими и Му расхохотались. И когда Котлета яростно посмотрел на них, прикрыли рты ладошками, на которых были перчатки со срезанными пальчиками.

– Мумудакдак, – сказал Хоган.

– Сам говно, – ответил Котлета.

Хоган перестал ухмыляться. Перестал кривляться. Девочки начали переминаться с ноги на ногу, тревожно переглядываясь. Хоган подошел к Котлете вплотную.

– Отвали отсюда, – сказал Котлета.

– Что это значит, отвали?

– Отвали – значит, отвали.

– Ты назвал меня говном? Я не ослышался? Ты назвал меня говном?

Мими и Му окончательно переполошились. Сейчас Хоган изобьет Котлету, повалит наземь, оторвет ему яйца. Сперва им было весело, потом стало страшно, а сейчас уже не терпелось увидеть, как один из парней унизит другого. И униженным непременно окажется Котлета.

– Я сказал, что ты ведешь себя как говно.

– Нет, ты назвал меня говном. Верно, Мими? Этот шибздик назвал меня говном, я ведь не ослышался?

– Он назвал тебя пердуном, – сказала девочка.

– Я этого не говорил. Честное слово, не говорил!

Котлета почувствовал комок в горле. Они его проверяют. Проверяют на вшивость. Проверяют на вшивость собственного главаря. Это ясно любому, кто хоть самую малость разбирается в людях.

Меж тем уже собралась небольшая толпа.

Когда нечего делать, то сойдет любое занятие.

А когда не на что смотреть, сойдет и любое зрелище.

Котлета понадеялся на то, что где-нибудь поблизости должен отыскаться полицейский. Какой-нибудь постовой или патрульный, готовый заступиться за мальчика, если его начнет избивать взрослый парень.

– Час от часу не легче, – произнес меж тем Хоган. – Не знаю, долго ли еще я смогу терпеть подобные оскорбления.

– Слушай, закончили, а, – нервно и несколько жалко улыбнувшись, сказал Котлета. – Я не в настроении. Да и время для шуток неподходящее.

– Да и хер с ним, – радостно согласился Хоган, внезапно утратив малейший интерес к продолжению садистской забавы. Он резко развернулся на месте и обнял Котлету за шею. Обнял как бы дружески, но одновременно сдавил ему шею, давая понять, что, стоит ему захотеть, и он сделает с младшим товарищем все что угодно.

– А где Диппер? – спросил Котлета.

– Откуда мне знать, где он шляется, – отпуская его, ответил Хоган.

Мими и Му уже вернулись на освещенный участок тротуара под фонарем. Они по-прежнему переминались с ноги на ногу, словно не могли устоять на месте ни секунды.

– Вы не видели Диппера? – спросил у них Котлета.

– А ты ему кем доводишься? Мамашей? – отозвалась Мими.

И засмеялась, словно произнесла нечто чрезвычайно остроумное. Но никто, кроме нее, не рассмеялся. Разве что Му – но и та лишь нехотя хохотнула.

– Не сомневаюсь, что он еще дома, – сказала Му.

– Кому-нибудь хочется на пляж? – спросил Котлета.

– Глубокой ночью, – произнесла Мими таким тоном, словно решила, что Котлета спятил.

– Надо заработать на завтрак, – сказал Хоган.

– Ну, это само собой разумеется.

– Вот заработаю на зазавтрак, а потом зазаработаю еще кое на что, а потом и на пляпляж можно, – сказал Хоган.

Мими и Му захохотали так, что едва не описались.

Чтобы сойти с ума, людям нужна лишь самая малость, подумал Котлета.

Хоган, обняв его за плечи, отправился с ним через дорогу. Словно парочка приятелей, решивших перекусить в кофейне. Девочки следом за ними не пошли.

Вот что неприятно, когда ты такой плюгавый. Пусть тебя все считают главарем, но стоит кому-нибудь покрупнее обнять тебя за плечи и пойти с тобою, как люди думают, что тебя тащат силком.

Свободной рукой Котлета пошарил в кармане, проверяя, хватит ли у него денег, чтобы поесть вдвоем. Ах ты дьявол! Придется залезать в коробок. Придется вытягивать из него десятку, и тогда все увидят, где он держит заначку. Он раскрыл коробок, не доставая его из кармана, и тайком вытащил из него десятку.

– Что это ты завозился? – удивился Хоган. -В карманный бильярд играешь? Шары катаешь?

И он рассмеялся. Котлета тоже рассмеялся, потому что иначе дело выглядело бы так, будто Хоган вновь над ним потешается.

Глава тринадцатая

Утренний самолет прибыл в Атланту всего с сорокапятиминутным опозданием, оставив Свистуну девятнадцать минут на пересадку на рейс в Трайсити.

Через час он вновь стоял на твердой земле, ощущая, как во всем его теле отзывается буквально каждая миля проделанных им перелетов. С учетом часовых поясов он ощущал себя на полпятого вечера, а ведь ему предстояла еще, возможно, получасовая поездка в Джонсон-сити.

Аэродром в Трай-сити обслуживал Джонсон-сити и Кингспорт в штате Теннесси и Бристоль в штате Виргиния. Ни один из этих городов нельзя было назвать мегаполисом; автобусное сообщение, правда, наличествовало, но о множестве такси на стоянке говорить не приходилось.

Свистун окинул взглядом три машины и сделал выбор в пользу наименее грязной.

Водитель подремывал с погасшим окурком во рту, навалясь на баранку, и вид у него был такой, словно ему снится сладкий сон. Он был в том возрасте, когда уже знаешь множество первоклассных баек и тебе еще не надоело повторять их изо дня в день.

На Свистуна уже готовились начать охоту двое других таксистов, когда он открыл пассажирскую дверцу и зашвырнул на заднее сиденье дорожную сумку.

– В Джонсон-сити.

Водитель встрепенулся, а Свистун, немного подумав, пересел на заднее сиденье. На пластиковой карточке, укрепленной на пульте, он прочел имя водителя.

– Ты знаешь Королевский мотель, Док?

– Красиво жить не запретишь, верно? И, кстати, меня зовут Хок, а не Док. Это мой сынишка повозился с карточкой и испортил ее.

– Похоже, тебе не понравилась выбранная мною гостиница?

– Там можно поселить собаку, если, конечно, ненавидишь собственную собаку.

– Ну, я про нее ничего не знаю, кроме названия.

– А название-то откуда?

Глазки Хока посверкивали: в зеркале заднего вида он рассматривал Свистуна, его одежду, прическу, улыбку, и так далее.

– Я увидел его на спичечном коробке.

– Ах вот оно как!

– А что, это смешно?

– Было смешно, когда Милли и Вендель купили пять тысяч коробков у какого-то коммивояжера, едущего в Ноксвилл. Конечно, это все равно что говно медом мазать – ни краше, ни вкуснее не станет. Или выкрасить свинью белой краской и попытаться продать ее как кобылу.

– И у них по-прежнему есть такие спички?

– Нет, кончились. Когда пять тысяч коробков ушли, они выложили на стойку большой короб с хозяйственными спичками и объявили, что делают людям любезность. А было это… ах ты, господи… примерно год назад.

– Надолго же у них хватило.

Хок вновь не без интереса посмотрел на пассажира. Интересно, откуда этому чужаку известно, что пяти тысяч коробков хватило на три с половиной года?

– А они их давали не всякому.

– А Милли и Вендель все еще владеют мотелем?

– Владеют они вдвоем, а дела ведет только Милли. Они развелись год назад, а насчет мотеля договориться не смогли. Ни тот, ни другая не захотели продавать свою долю. Вот Вендель и говорит: ладно, пусть Милли ведет дела и обжуливает меня, если уж ей так приспичило. Поселился на краю города и наведывается в мотель с бухты-барахты, чтобы застичь ее врасплох и поймать за руку на жульничестве.

Несколько минут они проехали молча, а потом Хок спросил:

– Вам не расхотелось в Королевский? Не стоит лишать Милли заработка, но, честно говоря, я знаю место и получше.

– Наверняка знаешь, Хок, но мне хочется в Королевский.

– У вас там, похоже, дела.

– Строго говоря, да.

– А чем вы занимаетесь?

– Разыскиваю кое-кого, исчезнувшего отсюда четыре года назад.

– Ну, этого добра у нас хватает.

– Исчезновений?

– Исчезновений. Побегов. Ну вот, приехали.

Взглянув на мотель, Свистун увидел, что предостережения таксиста были исполнены глубокого смысла. Заведение было, мягко говоря, обшарпанным.

– Подожди меня здесь, – сказал Свистун.

– Счетчик работает, – ответил таксист.

– Само собой.

– Так что можете не спешить. Эй, послушайте, вы не против, если я зайду поздороваться с Милли?

– Ничуть не против. По мне, так чем больше народу услышит мои вопросы, тем лучше.

Хок прошел за Свистуном в стеклянную дверь, украшенную несколько скособоченной золотой короной. Стойка четыре фута на пять была изготовлена из трех рядов фанеры. Судя по всему, работу над ней бросили, не доведя до конца, – то там, то здесь виднелись щели и трещины. Украшенная рекламой пива «Хэмм», стойка была завалена туристическими брошюрами, расписывающими красоты Аппалачских гор. Имелось здесь и расписание рейсов из и на Трай-сити. Имелся колокольчик, которым можно было вызвать хозяйку, и, как и сказал Хок, большой короб хозяйственных спичек.

Маленький цветной телевизор на верхней полке над дверью был включен, однако беззвучно. Любому, кто решил бы усесться в единственное здесь кресло, пришлось бы, глядя на экран, скособочиться и вытянуть шею. Телевизор был размещен так, чтобы его было удобно смотреть из-за стойки.

На стенах (также из фанеры) было пятьдесят, а может, и сто рамочек с регистрационными карточками. Свистун, всматриваясь в карточки, припомнил имена двух губернаторов каких-то южных штатов, нескольких футболистов и игроков в бейсбол. Попались ему и знакомые имена кино– и телезвезд. Но в глубине души он усомнился в том, что Джек Николсон и Роберт де Ниро действительно останавливались в Королевском мотеле. Скорее всего, речь шла о полных тезках и однофамильцах, которым даже нравилось, что их карточки выставляют на всеобщее обозрение. Маленькая и несколько тошнотворная, но тем не менее слава.

Дверь в задней стене была открыта, позволяя заглянуть в кабинет управляющего и в находящуюся за ним гостиную: весьма аляповатую и с непременной копией статуи, – нубийская девушка верхом на леопарде. Из глубины дома доносилась транслируемая по радио музыка кантри.

Свистун потянулся к колокольчику. Звук оказался глухим. Он позвонил вторично.

Из глубины помещения до него донеслись оханье и кряхтенье, а вслед за этим – шаркающие шаги. Достаточно скоро перед ним предстала женщина в бесформенном домашнем халате, какие нашивала тетушка Свистуна в годы, когда сам он был мальчиком.

Ей было пятьдесят, может, и пятьдесят пять, но у нее оставалось достаточно кокетства, чтобы самую малость прихорошиться, завидев в дверях такого представительного мужчину, как Свистун. Она краем глаза посмотрела на Хока – и сразу стало ясно, что эти двое друг дружке не симпатизируют, хотя они вежливо улыбнулись, пофыркав, как парочка здоровающихся между собой кошек.

Свистун подумал, что Милли злится на Хока из-за того, что он, мягко говоря, не рекомендует ее мотель приезжим, а Хок – из-за того, что она в любом случае отказывается платить ему комиссионные за такого рода услуги. Вот он и привез к ней клиента, чтобы показать, что он не такой крохобор и жадина, как она.

– Номер? – спросила Милли.

– Прошу вас. И самый лучший.

– С видом на пруд, – хитро и язвительно сказал Хок.

Милли развернула регистрационную этажерку лицевой стороной к Свистуну и протянула ему прикрепленную на цепочке шариковую авторучку.

Он поставил фамилию и крутанул этажерку в обратную сторону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.