Шелли Такер
Объятия незнакомца

Глава 1

Франция. 1759 год

Произошла ошибка. Очень серьезная ошибка. Мари Николь ле Бон надеялась лишь на то, что ошиблась не она.

Лунный свет лился в окна бального зала. Он мерцал в хрустальных подвесках люстр, накатывался незвучными волнами в золоченые зеркала на противоположной от окон стене и расплескивался мелкой рябью по стеклу кувшинов, колб и воронок, во множестве и беспорядке загромоздивших старые массивные столы красного дерева.

Мари, закатав рукава серого фланелевого платья, свободно, даже мешковато сидевшего на ней, взяла в руки висевшее на груди увеличительное стекло. Сердце, переполненное надеждой и страхом, стучало так сильно, что она чувствовала его биение в горле.

Она склонилась над деревянным ящиком с тоненькими ростками пшеницы, утопавшими в лужицах дождевой воды. Но не к ним был прикован ее взгляд, а к рассыпанной на почве порошкообразной массе. Среди нескольких красных и желтых гранул фосфора, смешанных с золой и морской солью, она мгновенно разглядела серые гранулы нового, не известного еще никому элемента, того самого, который она получила, выщелачивая воду через древесную золу. Она думала, что ее открытие явится чудесным избавлением, но… если месье Кузино прав, оно обернулось бедой.

Страшной бедой.

На лбу выступила испарина. Мари убрала с лица прядь темных волос и посмотрела в увеличительное стекло. Едва дыша, она не ощущала знакомых запахов серы, уксуса, органических кислот. Она ждала.

Нет, этого не может быть. Кузино ошибся. Скорее всего, проводя полевые испытания, он не до конца следовал ее инструкциям.

Резкий звук, раздавшийся в другом конце зала, заставил ее вздрогнуть. Она выронила стекло, обернулась – и тут же рассердилась на себя: это был всего лишь скрип дверей, тяжелых резных дверей, что вели в бальный зал.

– Мари! – Голос младшей сестры гулко прорезал огромное пространство. – Ты когда-нибудь ляжешь спать?

Мари глубоко вдохнула, пытаясь унять учащенно забившееся сердце, и снова сосредоточилась на эксперименте.

– Вероника, тебе не стоит входить сюда. Это небезопасно.

Мари не отрываясь смотрела на серое вещество, выискивая хоть какие-то изменения в нем, – и не находила.

– Ты знаешь, что уже далеко за полночь?

– Я скоро закончу.

– Скоро – это когда?

Вероника вошла в зал и начала пробираться между многочисленными ящиками с побегами пшеницы, стоявшими на полу.

– Где-то через час. – Мари встревоженно взглянула на сестру. – Стой! Не смей подходить сюда. Повторяю, это опасно.

– Скажите, пожалуйста! – Вероника нахмурила бровки, мило сморщилась – впрочем, что бы она ни делала, все у нее получалось мило – и на цыпочках пробралась к софе, придвинутой к стене в дальнем конце зала. – Можно поду мать, это не я, а кто-то другой столько раз палил себе волосы, обжигал пальцы или покрывался жуткой сыпью. Мне твои эксперименты уже не страшны.

– Этот эксперимент не похож на другие. Я не хочу, чтобы ты помогала. Иди спать, – сказала Мари и, немного помолчав, добавила: – Пожалуйста.

– Ну уж нет, я не уйду. Хотя могу пообещать, что буду сидеть здесь, на почтительном расстоянии.

Вероника сгребла в кучу брошенные на софе выпуски «Философских тетрадей» и, запахнувшись поплотнее в поношенный пеньюар, забралась с ногами на старую, выцветшую дамастовую обивку.

– Должна же я проследить, чтобы ты хоть раз в неделю легла спать до рассвета, – заявила она так, словно не она, а Мари была младшей сестрой.

Встретив хорошо знакомый упрямый взгляд, Мари поняла, что спорить бесполезно, она лишь потеряет драгоценное время.

– Ладно, – нехотя произнесла она. – Сиди там и не сходи с места.

Она вновь склонилась над ящиком и, осторожно плеснув на почву пригоршню воды, затаила дыхание, следя за тем, как земля медленно впитывает в себя воду.

Серая субстанция намокла. И только.

Итак, новое соединение реагирует на воду так, как она и ожидала. Так, как оно реагировало раньше в сотне других экспериментов.

Но если дело не в нем, то почему первая полевая проба оказалась столь неудачной? Почему?

Этот вопрос мучил ее весь последний месяц, с того самого дня, когда Кузино, местный фермер, пришел к ней и гневно поведал о результатах ее опытов.

Ее волшебная смесь – удобрение, над которым она работала три долгих года и которое должно было положить конец неурожаям и страшному голоду, постигшему Францию, – эта смесь вызвала возгорание пшеницы во время проливного дождя.

Мари нахмурилась, задумчиво глядя в ящик с пшеничными ростками. Это невозможно. Невероятно. Ведь она тщательно проверила свое изобретение – сначала в лаборатории, а потом в собственном садике рядом с усадьбой. Пшеница и рожь буйно колосились, горошек, кабачки, цветная капуста и фасоль наливались соками – и все это благодаря удобрению. И вода ни разу не причинила ее культурам никакого вреда.

Целый месяц она была занята тем, что воспроизводила полевые условия здесь, в масштабах гораздо меньших, а значит, менее опасных. Она использовала почву и пшеничные побеги, взятые с полей месье Кузино. Она проверила их, вылив на них море воды, холодной и горячей, она купала их под мелким дождичком и под ливнем, топила побеги в лужицах. Но смесь никак не реагировала на воду.

От этого можно сойти с ума. Почему полевые испытания прошли так неудачно? Почему?

Каким образом дождь мог вызвать возгорание?

Мари придвинула стул и тяжело опустилась на мягкое сиденье, ощущая напряжение и ноющую боль в каждом мускуле тела. В желудке урчало. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Впрочем, до еды ли ей сейчас?

Потерев воспаленные глаза, она положила руки на стол и оперлась на них подбородком. Ее взгляд был обращен на рассыпанный по почве серый порошок. Она смотрела на него в надежде получить наконец ответ на мучительный вопрос.

Может быть, дело не в воде? Может, виновата почва? Или жара? Или здесь несколько причин?

В дальнем конце зала послышался вздох.

– А я, между прочим, завтра иду на вечеринку. Там будет виконт ла Мартен, – заговорила Вероника.

– М-м?

– На вечеринку. Завтра я иду на вечеринку. И там будет виконт ла Мартен.

– М-м.

Мари, не отрываясь, продолжала смотреть в ящик.

– Слушай, почему бы тебе иногда не составить мне компанию? Ты целыми днями просиживаешь в своей лаборатории, занимаясь всякой чепухой. Мари, ты лишаешь себя стольких удовольствий. Оглянись вокруг. Люди выезжают на пикники, танцуют, устраивают балы-маскарады. Думаю, что в этом году нам будет несложно попасть в списки приглашенных. При том количестве разнообразных слухов и сплетен, доходящих из Парижа и Версаля, о позоре нашей семьи забыли и…

Мари, почти не слушая болтовню сестры, следила за экспериментом. Ее охватывало отчаяние. Она так боялась, что у нее и на этот раз ничего не получится, а ей хотелось, чтобы получилось. Никогда еще она так страстно не желала этого.

Вся та «чепуха», которой она занималась последние пятнадцать лет, никогда не приносила реальной пользы. Но это изобретение… Если оно сработает…

Это химическое соединение может оказаться одним из самых важных открытий нынешнего столетия.

По телу прошла дрожь. Мысль о том, что она, Мари Николь ле Бон, незаконнорожденная дочь из древнего и знатного, но опозоренного рода ле Бон, произведет революцию в химии и агрономии и тем самым спасет тысячи людских жизней, – эта мысль наполняла ее совершенно особым, доселе незнакомым чувством горделивого восторга. И это чувство кружило ей голову.

Она уже видела себя стоящей перед сухарями из Академии наук, теми, которые откровенно унижали и высмеивали ее. Эти ученые мужи, гневно сверкая глазами и тыча в нее пальцем, прочли ей однажды лекцию о месте женщины в обществе. Они твердили, что женщине не пристало проявлять интерес к химии.

Не пристало. Это слово слишком часто звучало в жизни Мари.

И может быть… может быть, ей даже разрешат сделать официальный доклад в Академии в Париже. Это будет первый доклад, сделанный женщиной.

– Мари, ты слышала, что я сказала?

Мари, устыдившись своих грез, тряхнула головой и посмотрела в дальний конец зала. С чего это она вдруг начала предаваться пустым мечтам? Это совсем не похоже на нее.

– Конечно, Вероника. Я все слышала. Ты говорила о графе де ла Фонтене и какой-то вечеринке.

Вероника пробормотала нечто совсем неподобающее для – дамы – словечко, которое редко услышишь из уст восемнадцатилетней девушки, – и резко поднялась. Ее голубые глаза блестели, несмотря на поздний час.

– Я говорила о виконте ла Мартене и карточной вече ринке. Клянусь всеми святыми! Мари Николь ле Бон, ты должна выбраться отсюда! Ты покрываешься здесь пылью, от тебя веет такой же скукой, как от твоих пробирок и колб. – Она подошла к столу, заставленному стеклом и громко щелкнула ногтем по одному из лабораторных стаканов. – Ты уже ни о чем не можешь говорить, кроме как об окислении, горении или об экспериментах Турнифора с газами…

– Мариотти.

– Что?

– Турнифор был ботаником. Это Мариотти экспериментировал со сжатыми газами.

Вероника в отчаянии воздела руки к небу.

– Вот-вот! Именно об этом я и говорю! Мари, неужели ты думаешь, что дед желал тебе такой жизни? Лично я считаю, что он не стал бы обучать тебя химии, если бы мог предположить, что ты уйдешь в нее с головой. Пока он был жив, ты хотя бы раз в неделю выезжала верхом. А теперь…

Мари почувствовала, как волна печали подкатила к сердцу, и поспешила сменить тему разговора.

– Так ты говоришь – ла Мартен? Не слишком ли много внимания он уделяет тебе в последнее время?

Вероника вспыхнула – отчего стала во сто раз краше, – пожала плечами и принялась теребить кружевную кайму рукава.

– Ну… хм… мы виделись с ним несколько раз на вече ринках. И он… м-м… Ой, Мари! Ладно, сознаюсь тебе. Я схожу по нему с ума! Я влюблена. На этот раз влюблена всерьез и на всю жизнь. – На ее лице появилось знакомое мечтательное выражение. – Он такой красивый! Красивый, смелый… Он просто чудо! А какой обаятельный! Он так отличается от всех этих зануд, которые не могут говорить ни о чем другом, кроме как о войне с Англией. С ним так весело, и он…

Мари, снисходительно улыбаясь, слушала, как Вероника распространяется о последнем объекте своих воздыханий: за эту весну это был третий случай, когда ее сестра влюбилась «всерьез и на всю жизнь».

Мари потянулась, потерла затекшую шею и вновь заглянула в ящик. Серый порошок был пропитан водой, но вел себя прекрасно. Значит, и стоячая вода не могла явиться причиной возгорания. Мари сникла. Она потеряла целый месяц, проводя опыты с водой, в то время как следовало проверить другие переменные.

Взгляд скользнул по стене, по мерцающей позолоченой рамке, в которую был вправлен сертификат, выданный Академией наук, и остановился на висящих рядом золотых медалях. Ими был награжден ее дед за разработки в области микроскопии и металлургии. Она почувствовала, как сдавило в горле. Если бы он был сейчас с ней…

Находясь в этой комнате с восьми лет рядом с дедом, она пережила самые счастливые моменты своей жизни. Они вместе начали работать над удобрением, надеясь, что оно положит конец неурожаям и голоду, которые уже несколько десятилетий терзают несчастную Францию. Зимой, когда -кончаются запасы зерна, люди едят кошек и собак. Они все готовы отдать за несколько пригоршней муки. Сотнями они умирают от голода. Их дети раскапывают снег в поисках желудей и пожухшей травы.

Нет, что бы ни говорила Вероника, Мари знает, что дед приветствовал бы ее самоотречение. Может, кто другой и позволял себе подсмеиваться над ней, считая ее чересчур серьезной и «странной», но дед понимал ее.

Только он и понимал.

Она сомкнула веки и тряхнула головой. Сейчас нужно прибраться и лечь спать. А завтра… завтра придется изменить условия и снова начать опыты.

Вероника все еще пела дифирамбы своему виконту:

– …а потом он поцеловал меня…

– Что? – насторожилась Мари. – Что он сделал?

– Поцеловал меня. Это было на прошлой неделе, на вечеринке у Пьюти. Мы гуляли в саду… – Вероника, разнеженно расслабленная, сидела, облокотившись о стол, она вздохнула и, потупив глаза, грациозно коснулась рукой Щеки. – Нет, ты не думай, он поцеловал меня в щеку. Но это было так романтично!

Мари нахмурилась и поднялась со стула:

– Вот что я тебе скажу, Вероника. Ты должна вести себя более осмотрительно и не позволять ему подобных вещей. Подумай, ведь он может соблазнить, обмануть тебя. И куда, интересно, смотрела мадам Таллар?

– Ха, мадам Таллар! Да я улизнула от нее сразу же, как только мы приехали. Она видит не дальше своего носа – даже в очках. Она такая зануда. Прошу тебя, Мари, пусть она больше не сопровождает меня. Я понимаю, ты не можешь забыть о том, что случилось с нашей матерью, но нельзя же, в самом деле, видеть в каждом мужчине негодяя. Люсьен… ну то есть виконт – благородный дворянин. Он живет в Версале. Представляешь, Мари? В Версале!

Мари не представляла. Она никогда не была в Версале и не испытывала ни малейшего желания увидеть блистательную резиденцию королевской семьи и придворную знать. Это было место, о котором их мать всегда говорила с восторгом и завистью. И именно там она попала в сети негодяя, разбившего ей жизнь.

Он-то и был отцом Мари.

Но еще большим негодяем оказался отец Вероники.

Нет, Мари устраивает та сельская жизнь, которой всегда жили она, ее брат и сестра, жизнь простая, но честная. Хотя, Вероника, возможно, и мечтает о роскоши, о романтике Парижа и Версаля.

– Пусть даже он кажется тебе благородным, но прошу тебя, Вероника, будь с ним поосторожнее. И потом, он должен с самого начала знать, что за тобой нет приданого.

– Пока нет, – поправила ее Вероника. – Но скоро будет. И у меня, и у тебя. Арман говорит, что твое открытие может сделать нас богатыми.

Мари поморщилась. Ее брат-близнец отправился в Версаль в надежде заручиться поддержкой влиятельных лиц. Его переполняли мечты о восстановлении былой славы рода ле Бонов, их наследственного имения и роскошного образа жизни, но Мари понимала, что после катастрофы на ферме месье Кузино вряд ли отыщется человек, который согласится вложить деньги в ее дело.

– Работая над удобрением, я думала вовсе не о нашем благополучии, Вероника. Я хочу спасти жизнь людям. Сотни жизней!

Она отвернулась и, стараясь не выдать охватившего ее гнева, осторожно пробралась мимо ящиков с образцами почв, поливочных шлангов, нагроможденных друг на друга на ковре тяжелых томов «Энциклопедии», к горке, в которой когда-то хранился фарфор.

Последняя фарфоровая безделушка была продана уже много месяцев назад, и сейчас здесь лежали лишь тряпки да щетки, которыми она чистила свои стаканы и колбы.

– Да, разумеется, твое удобрение поможет людям, – спокойно согласилась Вероника. – Я помню об этом. И я понимаю, насколько это важно. Но оно может помочь и нам. Мы можем разбогатеть! Мари, неужели ты и в самом деле не думаешь об этом?

– Нет, – тихо сказала Мари.

Но Вероника продолжала говорить, как будто не слышала ответа сестры.

– Мы сможем обновить обстановку. Выкупить все фамильные вещи. У нас будет дом в Париже, и еще один в Версале. – Ее голос задрожал от восторга. – И у нас снова будут слуги – настоящие слуги, – а не эта мадам Руру, которая приходит к нам раз в неделю и только разводит руками и бурчит, что мы недотепы. – На ее лице вспыхнула озорная улыбка: – Лично я не считаю себя недотепой.

Она рассмеялась и, выбрав свободный участок пола, грациозно закружилась в менуэте с воображаемым кавалером.

– У нас будут наряды, драгоценности, мы будем устраивать балы. У нас будет такое приданое, что твоей и моей руки будут просить все знатные мужчины севера Франции. Десятки, сотни мужчин станут добиваться нас! Но я уступаю их тебе. Мне они не нужны, потому что я влюблена. – Кружась в танце, она нараспев повторила. – Влю-бле-на, влю-бле-на, влю-бле-на в ви-кон-та ла Мар-те-на.

Мари прошла к дальнему концу длинного стола и принялась мыть стакан, которым бесчисленное множество раз отмеряла порции серого порошка и воды. Взглянув на танцующую сестру, она не смогла сдержать улыбки. Безграничное жизнелюбие Вероники было довольно заразительно.

И Мари уже почти поверила в то, во что не верила никогда. В мечту.

Богатое приданое… Бог с ним, с приданым. А вот новенькие, без единой трещины, стаканы, колбы… Как приятно было бы работать с ними. И можно было бы купить новые воздуходувные мехи. А уж если они очень разбогатеют, то можно будет даже приобрести микроскоп Эйскафа.

При этой мысли она грустно улыбнулась. Ах, что это за чудо, микроскоп Эйскафа!

Вероника, запыхавшись и хохоча, закончила танец и присела в реверансе перед несуществующим партнером.

– Мари, все будет так, как я говорю. Вот увидишь. Уж я-то знаю. – Она подбежала к сестре. – Мы обязательно разбогатеем, и у нас будут толпы красивых поклонников.

– Это у тебя будут толпы поклонников, – поправила Мари, орудуя ершиком в U-образной трубке, на стенках которой осел налет фосфора. – Лично я, основываясь на своих наблюдениях, считаю, что все мужчины – это страшно самодовольные и властолюбивые создания, – продолжила она таким тоном, словно читала лекцию по химии. – И чем дольше я проживу без мужа, тем счастливее буду. Мне уже двадцать три года, и, как видишь, я благополучно хожу в старых девах и не имею ни малейшего желания менять свою жизнь. Наоборот, я сделаю все, чтобы как можно дольше оставаться в этом положении. Ну, хотя бы еще десяток-другой лет. Вероника нахмурила брови:

– Ты просто еще не встретила своего мужчину – да и то только потому, что вообще не видишься с мужчинами. Когда ты встретишь его, ты поймешь, как это… как это…

– Чудесно, восхитительно, а главное – романтично, – насмешливо подсказала Мари и, шумно вздохнув, отвела глаза.

– Да, – спокойно подтвердила Вероника. – Именно так и даже более того.

Мари улыбнулась, взяла со стола стакан и молча продолжила работу. Занимаясь наукой, она привыкла опираться на факты, а факт состоял в том, что будь она даже сказочно богата, ни один мужчина не обратит на нее внимания.

Ее внешность, мягко говоря, ничем не примечательна. Самые обычные, каштанового цвета, волосы, невыразительные карие глаза, простые черты лица. Чересчур простые. Нос великоват, зубы отнюдь не идеально ровные, тяжелый подбородок с маленькой ямкой посередине. Черты, делающие Армана невыразимо привлекательным, в женском исполнении явно проигрывают.

Но ее устраивает ее внешность. Главное – иметь на плечах голову, а не смазливую мордашку.

Мать частенько повторяла эти слова.

– Придет день, Мари, – зашептала Вероника, глядя на ее руки, орудующие щеткой, – придет день, и ты…

Из ящика на другом конце стола послышалось шипение.

Сестры застыли.

Они не успели вымолвить ни слова, как из ящика вырвалось белое пламя. Секундой позже раздался взрыв, и небывало яркая вспышка осветила зал.

Вероника вскрикнула и попятилась. Мари, ослепленная светом, инстинктивно закрыла ладонью глаза, но не могла двинуться с места – казалось, дыхание и сердце остановились. Перед глазами мелькали слепящие, яркие круги света.

Вероника схватила ее за руку и оттащила в сторону.

– Что это? – кричала она, потирая глаза, щурясь и кашляя от едкого дыма, заполнившего зал. – Я думала, ты работаешь над удобрением! Что случилось?

Мари не могла говорить. Не могла даже дышать. Она не знала, радоваться ей или ужасаться. Вероника продолжала сжимать ее локоть, но Мари выдернула руку и бросилась к ящику.

Или вернее будет сказать – туда, где раньше был ящик. Огонь уже потух – потух так же внезапно, как вспыхнул, – но он не оставил после себя ничего. Не было даже пепла. Он в считанные секунды уничтожил деревянный ящик и рассаду. Даже почву. На столешнице красного дерева дымилась черная, тлеющая по краям дыра.

Мари охватил ужас. Она использовала лишь несколько гранул удобрения, а взрыв получился невероятной силы – его вспышка осветила зал так, словно над головой разом зажглись все шесть люстр.

Подавленная, уничтоженная, она медленно повернулась и посмотрела на стоявший в углу огромный сосуд, в котором хранилось ее «волшебное» удобрение. Если оно попадет на поля Франции… Нет, этого допустить нельзя!

Ее колотила дрожь. Она пыталась все обдумать, все взвесить, призывая на помощь логику и хладнокровие ученого, но все усилия были тщетны, ей становилось хуже и хуже.

Как же так получилось, что она, Мари Николь ле Бон, создала столь страшную, столь разрушительную смесь?

– Мари? Что с тобой?

Мари ошеломленно взглянула на сестру и попыталась взять себя в руки.

– А? А-а… нет… ничего. Я в порядке. Вот я и узнала, в чем причина возгорания. Лужи. – Она хрипло засмеялась. – Теперь остается только сделать так, чтобы удобрение не реагировало на стоячую воду. Я должна, – она сглотнула, – должна начать все сначала.

– Давай завтра, – мягко сказала Вероника. – Тебе нужно немного поспать. А завтра начнешь все сначала.

Мари решительно помотала головой. Она допустила ужасную ошибку, которая будет терзать ее всю ночь и не даст заснуть. Она подняла с пола стеклянную чашу.

– Нет, Вероника. Я поработаю. А ты иди…

Кто-то постучал в окно. Мари, вздрогнув, замолчала и вгляделась в темноту за окном. Мужчина. Чаша выскользнула у нее из рук. Вероника вскрикнула.

Мужчина, неподвижно и молча постоял в темноте, а затем снова забарабанил по стеклу.

За одно мгновение между двумя ударами учащенно забившегося сердца в голове Мари пронеслась мысль о том, что Арман был прав: это безрассудство, когда две молодые женщины живут одни в опустевшей усадьбе. Последние деньги следовало потратить на слуг, а не на покупку лабораторного оборудования…

Но тут она узнала мужчину.

– Арман! – воскликнула Мари и бросилась к окну. Ото двинув засов, она распахнула окно, Вероника уже стояла рядом. – Что ты здесь делаешь? Ты напугал нас до смерти!

Арман перепрыгнул через подоконник и, тяжело дыша, предстал перед ними. Выглядел он каким-то помятым и всклокоченным.

– Мари, Вероника! Слава Богу, вы обе здесь. У нас нет времени…

– Почему ты не вошел в дверь? – перебила его Вероника. – И откуда у тебя такой роскошный наряд?

Арман был одет в расшитый золотом парчовый камзол и бриджи. Из-под камзола выглядывала белая рубашка из тончайшего батиста, пенящаяся рюшами и кружевами, а на ногах сияли новенькие кожаные сапоги.

Где ты взял деньги? – продолжала допытываться Вероника.

– Сейчас не время объяснять! – Арман быстро прошел к столу и сгреб со стенной полки тетради, в которых Мари делала свои записи. – Мы должны уехать! Меня преследуют…

– Преследуют? – удивленно повторила Мари. Ее братец, так же как и сестра, всегда отличался излишней горячностью. – Кто это преследует тебя? Арман, о чем ты говоришь?

– Мари, послушай меня. – Сжимая в руке ее записи, он подбежал к стоявшим у окна сестрам. – Мы должны немедленно бежать отсюда. Мари, где твоя формула? В которой из тетрадей? Мы должны взять ее с собой. Это единственное, что может помочь нам сторговаться.

На этот раз Мари пришла в замешательство, даже испугалась, но попыталась отобрать у брата драгоценные записи.

– С кем нам торговаться? Арман, ты пьян? Будь добр, объясни, что происходит?

Но брат неожиданно бросил тетради на пол и схватил Мари за плечи. Он безжалостно встряхнул сестру и вскричал:

– Где формула?

– Арман! – выдохнула Вероника.

Увидев отчаяние, застывшее в его глазах, и ощутив железную хватку его пальцев, Мари перестала спорить, она смогла только испуганно прошептать:

– Она… она у меня в голове. В тетрадях только краткие заметки. Но… Арман, все полетело к чертям! – Она посмотрела на зиящую в столе черную дыру. – Мне очень жаль, но удобрение оказалось неустойчивым к воде.

– Это не просто жаль, – с жаром воскликнул Арман и, развернув ее, подтолкнул к окну. – Я-то уж было подумал, что твои чудачества наконец принесут нам хоть какие-то деньга, а они принесли только беду. – Не обращая внимания на разбросанные по полу тетради, он повернулся к Веронике и схватил ее за руку. – Чем дольше мы будем спорить, тем большей опасности мы подвергаем себя. Нас ждет экипаж. Вылезай в окно. Живо!

Вероника мгновенно выполнила его приказ.

– А что за опасность? – только спросила она. Мари нерешительно переминалась с ноги на ногу.

– Арман, я останусь. Я не могу никуда ехать. Я должна…

Но она не успела договорить. Из дома донесся шум, кто-то колотил в наружную дверь. Послышались крики, а затем раздался грохот.

Там выламывали дверь.

Арман побледнел. Схватив Мари за локоть, он потащил ее к окну, за которым их ждала Вероника.

– Вылезай! Быстро! Бегите к карете!

Больше убеждать ее не пришлось. Мари не знала, что за люди ломились в их дом, но опасность, о которой говорил Арман, стала вполне реальной.

Выбравшись наружу, они бросились к стоявшему в нескольких ярдах от дома изящному ландо. Арман усадил сестер в коляску, а сам прыгнул на место кучера.

– Арман, Бога ради, объясни наконец, что происходит? – потребовала Мари, перебравшись через приспущенный кожаный верх и усаживаясь рядом с братом. Арман щелкнул кнутом, и лошади – пара превосходных гнедых жеребцов, взмыленных и нетерпеливо гарцующих – сорвались с места.

Они помчались в темноту, в сторону крутых холмов, вместо того чтобы свернуть на окружную дорогу.

– А к-к-куда мы едем? – спросила Вероника, когда их тряхнуло на ухабе.

– Вероника, помолчи! – Мари, полуобернувшись, двумя руками держалась за дверцу ландо. От бешеной скачки у нее перехватило дыхание. – Арман, коляска развалится от такой тряски…

– Нам нужно держаться в стороне от дорог. Там полно людей, встречаться с которыми нам совсем не стоит.

Он посмотрел назад, словно желая проверить, нет ли за ними погони, и Мари обеспокоенно проследила за его взглядом. Погони не было. Пока.

– Каких людей? – прокричала Мари, из-за свиста в ушах не слыша своего голоса.

Арман взмахнул кнутом, подгоняя лошадей и бросил виноватый взгляд на Мари, которая едва удерживалась на месте.

– Нашелся один господин, которого страшно заинтересовало мое – то есть твое – изобретение, – прокричал он. – Он предложил за него кругленькую сумму. Ему нужен был только образец…

– Что? – Мари задохнулась. – Арман! Скажи, ты не отдал его? Если отдал, то мы должны немедленно вернуть его! Возникли сложности…

– Я знаю, Мари. Все знаю. Но этот человек…

Сзади раздался выстрел. Арман, неистово закричав, стегнул лошадей.

– Что это? Там стреляют? – в ужасе закричала Вероника. – В нас стреляют!

И в ту же секунду прогремело еще несколько выстрелов. Арман обернулся и напряженно всмотрелся в темноту.

– Стреляют не в нас, – заверил он сестер. – Я нужен им живым. Они палят друг в друга.

Мари, открыв рот, смотрела на него.

– Ст-т-реляют? – заикаясь, проговорила она. – Стреляют! Арман, кому ты отдал образец?

– Он сказал, что он королевский министр, а что за министр, я не спрашивал. Какая разница! Будь он даже министром королевского ночного горшка, я бы все равно продал ему образец. В конце концов, нам нужны деньги. А потом, позже, я узнал, что он министр королевского флота…

– При чем тут флот? Зачем флоту удобрения?

Выстрелы звучали, не прекращаясь, один за другим, и где-то совсем рядом. Вероника, забившись в угол коляски, отчаянно визжала.

– Мне кажется, он прослышал о полевых опытах, – прокричал Арман. – Я отдал ему тот образец, который был у меня, а через несколько дней он вдруг объявился снова и потребовал продать ему все. Взывал к патриотизму. Говорил, что грядет расцвет Франции. Пугал меня непрошеными гостями, имея в виду англичан. Потом дал мне охрану и пистоль. Сказал, чтобы я был осторожен.

Коляска угодила в рытвину и накренилась так, что все трое едва не выпали.

Перепуганная Мари вцепилась в сиденье.

– Арман, не гони лошадей! Мы же перевернемся!

– Ты не знаешь этих людей. Они способны на все. Когда они рассказали мне, как они использовали твою смесь, у меня волосы встали дыбом. Они…

Сзади раздался мощный грохот. Это был явно не выстрел. Скорее это походило на взрыв.

Мари посмотрела назад, туда, где остался их дом. В небе полыхало красное зарево.

– Огонь! – закричала она, охваченная гневом и страхом. – Они подожгли наш дом!

Арман тихо выругался.

– Болваны! О чем они думают! Там же лаборатория! Он рванул поводья, но лошади, не слушаясь, неслись во весь опор.

– Ложитесь! – закричал Арман. – На пол! Закройте головы руками!

Но они не успели.

Грохот невиданной силы прокатился в ночи – словно мир разорвался на кусочки.

Мари не слышала своего вопля. Только почувствовала взрывную волну. А еще увидела небывало яркое свечение, озарившее ночную мглу. Она видела его сквозь ладони, прижатые к векам плотно закрытых глаз..

Потом, когда к ней вернулся слух, она услышала ржание обезумевших лошадей. Ландо стремглав неслось вниз по холму, затем, на полном ходу зацепившись колесом за огромный булыжник, опрокинулось на бок. Мари испытала головокружительное чувство полета, ощутила удар о землю, а потом жгучую боль в голове.

Больше она ничего не чувствовала.

ГЛАВА 2

Лондон

Приходите один, говорилось в письме.

Лорд Максимилиан д'Авенант в наглухо застегнутом пальто вышел из наемного экипажа в непроглядную темноту причалов. Треуголка, низко надвинутая на глаза, оставляла видимой лишь двухдневной давности щетину на щеках и подбородке. Рука сжимала полупустую бутылку с мадерой. Только сейчас, когда теплый весенний воздух дохнул ему в лицо, он почувствовал, как холодит ногу стальное лезвие ножа, спрятанного в голенище правого сапога.

Стояла ночь новолуния – такая же черная, как его пальто, – и он понимал, что день и час встречи выбраны не случайно. По телу пробежал холодок страха. Нащупав пистоль, спрятанную в потайном кармане пальто, он почувствовал себя увереннее.

Намного увереннее.

Человек, приславший это загадочное письмо, не настаивал на том, чтобы Макс пришел безоружным; но если бы такое требование было выдвинуто, он проигнорировал бы его. Он не так глуп, чтобы оставить оружие дома, пусть и не слишком искушен в делах подобного рода.

Совсем не искушен в интригах, уныло подумал Макс.

Кучер, открывший ему дверь, вежливо молчал в ожидании своих денег, но было ясно, что ему не терпится поскорее убраться отсюда. Макс стряхнул с себя оцепенение, вынул из кармана несколько гиней и щедро наградил старика.

– Благодарствуем, ваша светлость. – Старик приподнял шляпу. – Премного благодарны.

Он закрыл дверь, влез на козлы, и карета, громыхая колесами по булыжной мостовой, скрылась в ночи.

Макс остался один на темной, безлюдной улице.

Он постоял несколько минут, пытаясь сориентироваться в темноте, затем повернул налево и зашагал размеренным, осторожным шагом. За те два года, которые он чувствовал себя здоровым, он исследовал каждый уголок Лондона, но в этой части города бывал редко. Он хорошо изучил доки, принадлежащие Ост-Индской компании, но в районе Южных доков, мрачном и опасном, чувствовал себя неуютно.

Пройдя несколько шагов, он остановился и, секунду подумав, зашагал дальше, неуверенно и шатко, изображая молодого повесу, уже изрядно подвыпившего, но продолжающего совершать обход пивных. Вот и представился случай излить свою тайную страсть к лицедейству, мрачно усмехнувшись, подумал Макс. Хотя это отнюдь не та роль, о которой он мечтал.

Время от времени он останавливался, трясущейся рукой подносил бутылку ко рту и вливал в себя немного вина, в то время как глаза его, спрятанные под полями шляпы, читали названия таверн в поисках упомянутого в письме. А еще он старался заметить и запомнить каждую деталь, каждую мелочь, и при этом не привлечь внимания к себе.

Тусклый свет фонарей желтил лужи по обочинам улицы. Фонари горели через один. В этот час улица была почти безлюдна; только усталый матрос или милующаяся парочка изредка проходили мимо. Люди предавались своим нехитрым заботам и радостям и не обращали никакого внимания на жалкого, едва стоящего на ногах пьяницу. Макс вышел из хилой полоски света, прочерченной по мостовой, и оказался в темноте.

Странное чувство охватило его. Безлунная ночь казалась неестественно тихой и какой-то пустой. Из многочисленных пивных и таверн не доносилось ни звука – ни хриплого хохота, ни непристойных песенок, которые обычно разносит соленый морской ветер. Ужас и отчаяние ощущались даже здесь.

На его лице снова мелькнула мрачная усмешка. До не давнего времени война с Францией шла довольно успешно, настолько успешно, что в них взыграло высокомерие победителей. Но две недели тому назад все изменилось. Всеобщий восторг сменился отчаянием. И сам он не исключение – сначала вместе со всеми испытывал радостное головокружение, а теперь переживает отчаяние.

Осторожно продвигаясь по темной улице, стараясь ни на секунду не потерять бдительности, он вдыхал морской воздух, густо пропитанный запахом мокрого дуба. От этого запаха, любимого и родного, щемило сердце. Это был запахи Англии.

Запах моря и кораблей.

Он проглотил комок в горле и попытался думать о чем-нибудь другом. Но вокруг стояла такая тишь, что мыслям было не за что зацепиться. Ни плеска Темзы, ни дуновения ветерка с Ла-Манша. Все молчало. Казалось, вода и воздух застыли, ужаснувшись страшной трагедии, что разыгралась две недели назад в устье главной реки Англии. Трагедии на корабле д'Авенанта.

У Макса пересохло во рту. Невероятным усилием воли он подавил нахлынувшие воспоминания. Сегодня нужно иметь холодную голову. Сегодня это нужно как никогда.

Приходите один. Он не сразу обратил внимание на письмо, лежавшее среди других на серебряном подносе, который поставил на его стол камердинер. Последние две недели в их дом ежедневно приходили десятки писем с соболезнованиями, и он уже хотел было отложить его в сторону вместе с остальными, как вдруг заметил, что письмо адресовано ему. Не брату Джулиану, не матери, вдовствующей герцогине Сильвертонской, а лично ему.

Он распечатал письмо, пробежал глазами по строкам и, не веря себе, перечитал его снова. Затем исследовал печать. Он знал эту печать. Видел ее на приглашениях, которые получала его мать, а также на дипломах к наградам старших братьев.

Печать короля Георга П.

Макс остановился и прислонился к углу какого-то дома. Со стороны он вполне мог сойти за впавшего в забытье пьянчугу. Чуть дальше на другой стороне улицы на ярко освещенной чугунной консоли таверны висела кроваво-красная эмблема: пернатый хищник раздирает на части своего крохотного собрата. «Ястреб и воробей».

Макс медлил, в сотый раз спрашивая себя – почему он? Старшие братья – Дальтон, Саксон, Джулиан – в этом деле будут сильнее. Он ученый, а не бесшабашный авантюрист. Пусть его мускулы и уверенность в своих силах окрепли (в этом ему помогли братья, в особенности Джулиан; это он подстегивал и подбадривал Макса, когда тот начал выздоравливать), но настойчивые упражнения с гантелями и верховая езда еще не достаточное основание для того, чтобы выбрать его.

Впрочем, Дальтон сейчас, наверное, пересекает океан, Саксон с женой и шестимесячной дочерью живет в своем имении в Кенте. А Джулиан…

У Макса сдавило горло. Джулиан сейчас борется за жизнь.

Он осторожно посмотрел в сторону таверны, вспомнив слова послания, заставившие его прийти сюда.

Сударь, если Вы не желаете допустить повторения того, что случилось с Вашим братом и его судном, приходите в таверну «Ястреб и воробей» на Бишопгейт-стрит. Ждем Вас во вторник в два часа ночи. Никому ни слова. Приходите один.

И чуть ниже:

Ради спасения Англии – приходите.

Последняя строчка была подчеркнута.

Ни подписи, ни адреса. Только печать, говорившая сам; за себя.

Макс ступил на мостовую и, прощупывая глазами темноту, направился к таверне. Может ли быть, в который раз спрашивал он себя, чтобы кому-то удалось так безукоризненно точно подделать королевскую печать?

В голове одна за другой промелькнули мысли о нападении, убийстве, шантаже и прочих гнусностях, которым в этом мире несть числа. Но он продолжал идти. Рука скользнула в карман пальто и нащупала рукоять двуствольной пистоли, той самой, которую знаменитые Фулбрей и Уикс изготовили по его чертежам.

Так что убить он себя не даст. Во всяком случае не сейчас, когда только-только начал жить.

Избегая света фонарей, он прошел чуть вперед, остановился у входа в таверну, прислонился к стене как можно более непреднамеренно и, стиснув рукоять пистоли, заглянул в грязное, мутное окно. Сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

В таверне было пусто; лишь хозяин, сидя у камина, зевал над кружкой пива, да какой-то пожилой седовласый матрос поглощал свой поздний ужин; вместо левой ноги у него торчала короткая, до колена, культя. Ни один из них не походил на человека, способного действовать от имени короля.

Макс посмотрел на дверь. Вихрь воспоминаний пронесся в его голове. Мальчишкой он грезил о подвигах и приключениях, слушая рассказы братьев об их путешествиях в Индию, Малабар, Кантон. Он много читал, и воображение рисовало ему, как он вместе с Александром Македонским грабит Карфаген, плывет с Одиссеем по Средиземному морю.

Но жизнь – это не детские грезы. Все происходящее так же реально, как холодный ствол пистоли.

Как пот, стекающий по спине.

Он не припомнит, чтобы какой-нибудь герой так потел от страха.

Ради спасения Англии – приходите.

Он нажал на ручку двери, но не успел открыть ее, так как чья-то рука легла на его плечо.

Выхватив пистоль, он резко повернулся. Чуть было не выстрелил.

– Э-э-э, дружище! – Молодой парень с водянистыми голубыми глазами, судя по акценту, кокни, невероятно худой, в изодранном сюртуке отпрянул от него с поднятыми руками. – Ну ты и набрался! Может, хватит на сегодня? Могу отвезти тебя домой. Вон моя карета. – Он показал пальцем на стоявший на углу экипаж.

Макса колотила дрожь. Он убрал палец с курка и отругал себя за то, что поспешил достать оружие. – Нет, спасибо, – бросил он.

Он снова собрался было войти в таверну, но парень схватил его за руку.

– Ну давай, приятель, поедем. Уже поздно, тебе пора домой, да и мне надо заработать свой соверен.

Макс, пьяно чертыхаясь, попытался высвободить руку – этот непредвиденный инцидент мог привлечь к нему внимание, – но парень не отпускал ее. Вплотную придвинувшись к Максу, он еле слышно произнес:

– Вас ждут в карете, милорд.

Макс вздрогнул. Он пришел в такое замешательство, что, не зная, как себя вести, отхлебнул из бутылки мадеру.

– Ах ты, дез… дерзкий щенок, – заплетающимся язы ком выкрикнул он, а потом перешел на шепот. – Кто?

– Люди, вызвавшие вас сюда, лорд Максимилиан, – прошептал парень. В его речи не осталось ни малейшего следа акцента. – Мы должны были убедиться, что вы при шли один. – Он склонился в нарочито низком поклоне и, сделав взмах рукой, указал на карету. – Я извиня-я-юсь, сэр! – громко и протяжно сказал он, снова включив акцент. – Не хотел обидеть вас. Прошу вас, сэр. Довезу за пол цены.

– Ну вот, так-то лучше. Смотри у меня, – приосанившись, сказал Макс. Этот высокомерный тон он позаимствовал у юных отпрысков знатных фамилий, с которыми был вынужден видеться чаще, чем ему хотелось бы. – Отвезешь меня в Крокфорд. Домой я не поеду!

– Благодарствую, сэр. Вы так добры. – Парень, улыбаясь и непрестанно кланяясь, довел шатающегося Макса до кареты, которая ничем не отличалась от сотен других серых наемных экипажей, ежедневно курсирующих по улицам Лон дона, и открыл дверцу.

– Значит, в Крокфорд, сэр?

Холодок дрожи пробежал по спине Макса. Сунув незаметно руку в карман, он вытащил оттуда пистоль и запрыгнул в карету.

Внутри была кромешная тьма. Макс вслепую нащупал сиденье и с удивлением отметил про себя, что оно обито плюшем. Едва он сел, как напротив него раздался низкий, глубокий голос.

– Должен признать, что бутылка в руках – деталь по истине гениальная, д'Авенант. В этом наряде и с этой одегиной вы весьма живописны. Сыграно правдоподобно. Только оружие не совсем кстати. Вы не могли бы убрать его?

– Уверяем вас, вы вне всякой опасности, – раздался другой голос. – Мы попросили вас о встрече, поскольку нуждаемся в вашей помощи.

Макс не шелохнулся. Каждый его мускул был напряжен до предела.

– Я готов обсуждать ваше дело… джентльмены, – медленно, подбирая каждое слово, ответил Макс. Изысканная речь собеседников не оставляла сомнений в их знатном происхождении, – Что касается моей одежды, я не выбирал ее специально, я всегда одеваюсь так. А что касается оружия, думаю, будет лучше, если я оставлю его пока при себе. Человек, заговоривший вторым, усмехнулся.

– Вульф, вы не ошиблись.

– Да, я с самого начала знал, что с д'Авенантом мы не прогадаем.

Человек, которого назвали Вульфом, постучал чем-то по крыше кареты – судя по звуку, это была трость, – и экипаж мягко тронулся с места.

Второй мужчина зашевелился и задернул занавески на окнах. Макс понял, что отрезан от мира. Мужчина зажег два светильника, и Макс наконец увидел внутреннее убранство кареты, которую принял поначалу за обычный наемный экипаж. Если снаружи она была ничем не примечательна, то внутри царила изысканная роскошь.

Он оглядел незнакомцев. Оба были гораздо старше его. Где-то под пятьдесят, подумал Макс. Оба уступали ему в росте и телосложении, но выглядели достаточно сильными и в случае чего могли причинить противнику немало хлопот, хотя у первого, которого назвали Вульфом, была перевязана рука. Одежда их была безупречна – шелковые сюртуки, гофрированные манжеты, кружевные сорочки. Напудренные парики. В булавках сверкали драгоценные камни.

– Кто вы? – спросил Макс. – И зачем эта карета?

– Мы решили поговорить с вами здесь, опасаясь, что кто-нибудь из ваших знакомых ненароком окажется в таверне, – заговорил Вульф, – а разговор нам предстоит конфиденциальный. Это Флеминг, а меня зовут Вульф. Мы служим его величеству и представляем одно из его министерств.

– Интересно, почему мне кажется, что Вульф и Флеминг имена вымышленные? – Макс скептически смотрел на собеседников.

– Можете считать их noms de guerre[1], – с легкой язвительной усмешкой сказал Флеминг, – Наши настоящие имена сейчас не имеют никакого значения.

– Однако дело, которым мы занимаемся, весьма серьезное и важное. Мы служим интересам британской короны.

– И что это за дело? – сухо спросил Макс, уже догадываясь об ответе.

– Мы собираем сведения для его величества, – сообщил Вульф. – Мы работаем на благо Британии. Мы…

– Шпионы, – подсказал Макс.

– Патриоты, – поправил Вульф.

– Однако я не понимаю, чего вы хотите от меня. – Макс убрал наконец свою пистоль на место, а бутылку с мадерой, предварительно закупорив, положил рядом на сиденье. – Я уверен, ваши осведомители «собрали сведения» обо мне, и вы должно быть, знаете, что я умею делать многое, даже очень многое, но интриги не по моей части. Какого рода «по мощи» вы ждете от меня, джентльмены?

Повисла пауза. В установившейся тишине отчетливо слышался грохот колес но булыжной мостовой.

Вульф, откинувшись на спинку дивана, внимательно смотрел на Макса.

– Обратиться к вам нас побудило несчастье, которое не давно произошло с вашим братом. Такая же беда может случиться и с другими. Мы должны предотвратить ее и надеемся на вашу помощь.

– При атаке на судно вашего брата было использовано не совсем обычное оружие, – подхватил Флеминг.

Но Макс перебил его.

– Мне вряд ли нужны ваши разъяснения, джентльмены, – резко сказал он. – Мой брат был на волоске от смерти, сто пятьдесят человек его команды погибло, другие двадцать еще живы, но страшно обгорели, а его «Утренняя звезда» сгорела дотла, И все это произошло за считанные секунды. Думаю, этого достаточно, чтобы сообразить, что примененное оружие было «не совсем обычным».

– Вы правы, – спокойно согласился Флеминг. – Примите наши соболезнования. Нам очень жаль, что лорд Джулиан д'Авенант так пострадал. Насколько я знаю, он лишился зрения.

– Да, пока он не может видеть, – сказал Макс. – Но мы надеемся, что зрение вернется к нему.

– Разумеется, – поспешно сказал Вульф, но его тон ясно говорил о том, что он слабо верит в это. – Итак, давайте обсудим все по порядку. Французы испытали это оружие не на военном корабле, а на торговом, и этот факт свидетельствует о том, что они не вполне уверены в нем. Очевидно, это какое-то новое оружие.

– А почему они, убедившись в его разрушительной силе, не применили его еще раз? – спросил Макс. Это был вопрос, который занимал едва ли не каждого англичанина. – Прошло уже две недели, а они все выжидают. Чего они ждут? За это время они могли бы уничтожить половину нашего флота.

– Видите ли, у них возникли некоторые затруднения с изобретением, – удовлетворенно пояснил Флеминг. – Нашим людям, работающим во Франции, удалось добыть кое-какую информацию, но она довольно скудная. Единственное, что мы можем сказать наверняка, это то, что французы использовали новое химическое соединение…

– Химическое соединение? – недоверчиво переспросил Макс.

– Да. Соединение, которое в сотни раз сильнее пороха. Его изобрел один их ученый. Само по себе оно безобидно, но если его растворить в большом количестве воды, оно способно вызвать возгорание небывалой, невиданной силы. До статочно одной искры, чтобы эта смесь…

– …уничтожила судно с людьми на борту. – Макс стиснул кулаки. – И они даже не успеют осознать, что их атакуют.

– Да, французам достаточно сделать один выстрел из мушкета, – кивнул Вульф. – Именно так и было уничтожено судно вашего брата.

По телу Макса пробежала дрожь ужаса. Он тихо выругался.

– Значит, стоит им пробраться на каком-нибудь бриге, а то и просто на шлюпке в наши воды, как они уничтожат весь наш…

– Они уничтожат все, – сурово произнес Флеминг. Угроза, заключенная в этих словах, повисла в тишине.

– Англия немыслима без флота. – Голос Вульфа казался неестественно спокойным. – Гибель флота будет означать Абель Британской империи, а то и самой Англии… – Придерживая поврежденную руку, он наклонился к Максу. – Короче говоря, французы смогут наконец осуществить то, о чем мечтали сотни лет. Вторжение.

Макс потемневшими глазами смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Грохот колес, скрип упряжи, стук копыт, эти звуки, сливаясь в один, больно звенели в ушах. Вторжение. Нет, это невозможно. Разум англичанина отказывался смириться с подобным предположением, оно могло относиться лишь к области ночных кошмаров. Представить, что Англия покорена французами… что они насаждают свои обычаи… Представить Англию покоренной…

– Боже милостивый, – хрипло выговорил Макс.

– Честно говоря, мы не понимаем, почему французы больше ничего не предпринимают, – Флеминг мрачно смотрел на него. – Они испытали свое оружие и на этом остановились.

– Вполне возможно, что у них ограниченные запасы этой смеси. – Вульф покачал головой. – Ключом к разгадке была лаборатория, в которой работал этот химик. Наши люди выследили его в Версале, когда он встречался с министром французского флота, но он бежал в свое имение. Они бросились за ним, но там неожиданно столкнулись с французскими агентами.

– К несчастью, французы уже успели поджечь дом, так что найти почти ничего не удалось. Дом вместе с лабораторией сгорел дотла. – Флеминг достал какой-то пакет из кармана сюртука и протянул его Максу. – Им удалось вытащить из огня только эти бумаги.

Макс взял пакет и осторожно вынул оттуда листы с черными обгоревшими краями. Часть листов сгорела почти наполовину. И все они были забрызганы пятнами цвета ржавчины.

Пятнами крови.

Он подавил дрожь.

– Двое наших людей были убиты в перестрелке, – тихо сказал Вульф. – Третий, тяжело раненный, доставил бумаги сюда, а потом умер. Д'Авенант, эти записи говорят вам что-нибудь?

У Макса перехватило в горле. Этот агент передал информацию в Лондон и умер. Он отдал жизнь за родину. Если они ждут от него только научной экспертизы, то это лишь малая толика того, что он может сделать. Засунув руку под пальто, он выудил из кармана жилета очки и, надев их, углубился в бумаги. Стараясь не смотреть на пятна крови, он сосредоточился на записях.

Все записи были на французском и сделаны аккуратным, изящным, почти женским, почерком. Он молча пробежал их глазами.

– Здесь говорится об опытах с древесной стружкой. – Просмотрев одну за другой все бумаги, он пожал плечами. – Не понимаю! Какого дьявола он работал со стружкой?

– Видимо, это одна из составляющих соединения, – подсказал Флеминг. – Но мы понятия не имеем, как использовалась древесная стружка. Мы также не знаем остальных компонентов смеси.

Вульф наклонился к Максу.

Д'Авенант, у нас нет ничего, кроме этих записей. Нам нужна информация. Мы должны знать все. Но в Париже у нас осталось только два преданных человека. Троих мы потеряли, они погибли в перестрелке. Был еще один…

Вульф замолчал. Макс, оторвавшись от бумаг, посмотрел на него.

– И что с ним?

– Он исчез, – сказал Флеминг. – Мы предполагаем, что его нет в живых.

– Хотя не исключена возможность, – медленно проговорил Вульф, – что он стал работать на французов.

– Перебежчик? – брезгливо спросил Макс. При мысли о том, что кто-то за несколько золотых монет может продать свою честь, на душе у него стало гадко.

Флеминг кивнул.

– У нас возникали сомнения на его счет, и мы собирались… разобраться с ним, но не успели. Все произошло слишком неожиданно.

– Флеминг, вы опять отвлекаетесь, – досадливо поморщился Вульф. – Дело в том, д'Авенант, что эти трое, ныне покойные, успели сообщить, что французы схватили этого новоявленного гения-химика, которого зовут Арман ле Бон, и держат его сейчас в Бастилии. Он был арестован двенадцать дней назад, после перестрелки, что имела место в его доме. Вместе с двумя сестрами он пытался бежать, но произошло… – Он помедлил. – Произошло, так сказать…

Флеминг поспешил на помощь компаньону.

– В общем, их карета перевернулась, – сказал он. – Сам ле Бон остался цел и невредим и тут же был взят французами под стражу, но его младшая сестра погибла, а другая тяжело пострадала. Нам сообщили, что сейчас она находится в парижской лечебнице для умалишенных. У нее тяжелые повреждения головы и полная потеря памяти.

Макс положил бумаги в пакет и протянул его Флемингу.

– Я не премину выразить свои соболезнования ле Бону, – сказал он с сарказмом. – Но, джентльмены, думаю, вы извините меня, если они окажутся не вполне искренними. Этот гаденыш создал оружие, меньше чем за минуту унесшее сто с лишним жизней. – Резким движением он сорвал с носа очки. – Господа, насколько я пошл, оценки ученого для объяснения того немногого, что содержится в этих записях, не требуется. Все это очень интересно, но какое отношение имеет ко мне?

– Самое прямое. – Вульф достал из кармана какой-то листок и протянул его Максу. – Позвольте представить вам сестру этого гения, мадемуазель Мари Николь ле Бон.

Макс нетерпеливо развернул сложенный вдвое листок и вернул очки на нос. Он увидел нарисованный чернильным карандашом портрет молодой женщины. Совершенно непримечательное лицо. Прямые волосы, большие глаза, довольно тяжелый подбородок с маленькой ямкой посредине.

– Красавицей ее не назовешь, – разочарованно сказал он.

– Вы правы. Но в этой девице есть нечто, скрытое от глаз, – задумчиво произнес Флеминг.

– Три дня назад наш агент раздобыл кое-какие сведения, и они могут дать нам огромное преимущество над врагом, – вступил Вульф. – Мы узнали, что ле Бона держат в Бастилии, заставляя его воспроизвести чудодейственную смесь, но… парень обнаруживает странную некомпетентность в химии.

– Французы предполагают, что он делает это намеренно, не желая идти на сотрудничество, – подхватил Флеминг. – Однако, наши агенты разгадали истинную причину. Первой их догадкой было предположение о том, что все найденные в лаборатории записи сделаны рукой этой девицы…

– А затем они нашли женщину, служившую в доме ле Бонов. Скромное денежное вознаграждение – и она сколь угодно долго была готова распространяться о своих хозяевах…

– Да-а. В своем многословии она была, говорят, весьма очаровательна.

– Она сказала, что этот малый вряд ли отличит пробирку от колбы. Он ни черта не смыслит в химии, – с удовлетворением подытожил Вульф.

Подавшись вперед, он дотронулся до листка, который был в руках у Макса.

– Новое оружие своим появлением на свет обязано ее гению.

Несколько секунд Макс ошеломленно смотрел на Вуяьфа, а потом перевел взгляд на портрет.

– Немыслимо, – пробормотал он. – Как? Чтобы эта… девчонка что-то понимала в процессах окисления, горения… – Он оторвал взгляд от портрета. Гнев и отвращение переполняли его. – О Господи! Да ведь она чудовище! Создать оружие, зная, что оно принесет смерть тысячам и тысячам людей… Как может женщина пойти на такое?

– Деньги, мой друг, деньги. – Вульф, цинично усмехаясь, откинулся на плюшевые подушки. – Финансовое положение их семьи удручающе. Причиной тому стали неудачные вложения капитала, а также скандальные любовные интрижки ее матери. Как сказала их служанка, старшая из девиц ле Бон все свои годы только тем и занималась, что изобретала всякую всячину, но все это было чепухой, не приносившей семье ни гроша. И вот она, видимо, решила направить свои силы в более… прибыльное русло.

– Да, французы готовы заплатить огромные деньги за такое оружие, – заметил Флеминг. – Ее братец, получив только первый взнос, зажил на широкую ногу в Версале. Но за всем этим стоит она. Он был нужен лишь для того, чтобы ввести ее в военные круга. Он в своем роде ее торговый представитель.

Макс с ужасом вглядывался в женское лицо, нарисованное черными линиями на пергаменте. В нем не было ничего особенного. Ну, разве что взгляд – прямой и открытый, почти наивный. Странно было думать, что эта женщина обладает талантом ученого, но еще более странной и страшной казалась мысль о том, что ее талант несет людям гибель.

И сотворить подобное из-за денег…

Он отбросил портрет. Хитрая торговка, предлагающая смертоносный товар. Его обуяла злость. Это она виновна в несчастье Джулиана.

Вульф, не дожидаясь, когда Макс оправится от потрясения, продолжил:

– Мы должны вывести из Франции наших последних агентов, и как можно скорее. – Его голос стал жестким. – Если этот шестой оказался предателем и работает на французов, то им угрожает опасность. Мы не можем рисковать их жизнями. А между тем нужно сделать еще одну вещь. А сделать ее будет некому.

– Что именно? – спросил Макс, глядя в упор на Вульфа.

– Нужно похитить ее, – спокойно сказал Флеминг. Секунду Макс растерянно смотрел на Флеминга, а затем снова перевел взгляд на Вульфа. Те двое в свою очередь выжидательно смотрели на него и молчали. В их молчании был вопрос.

– Вы хотите, чтобы это сделал я? – Сейчас он испугался не меньше, чем испугался часом раньше, когда, стоя у таверны, почувствовал, как чья-то рука хватает его за плечо.

– У нас нет выбора. Только она может воспроизвести соединение. И это наша последняя надежда. – Вульф выразительно смотрел на него. – Иначе мы не сможем противостоять французам.

– Нам нужен человек, который смог бы пробраться во Францию и похитить ее из лечебницы, – пояснил Флеминг» – а потом тайно привезти ее в Англию. Привезти живой и невредимой. Это нужно сделать как можно скорее» нока французы не сообразили, что изобрела оружие она, а не Арман ле Бон.

– Сделать это не так уж сложно, – подбодрил Вульф.

– Не сложно? – Макс хотел снять очки, но пальцы вдруг перестали слушаться его. – О да, ничуть не сложно! – Он засмеялся, но его натужный смех походил скорее на кашель, – Несложный, хотя и несколько хитроумный способ свести счеты с жизнью! Д'Авенант, мы не стали бы просить вас о встрече, если не были бы уверены, что вы справитесь, – парировал Флеминг, – Неужели вы думаете, что мы не навели справки о вас? Да мы знаем о вас все. Знаем, что в Лондоне нет ни одного клуба, который не наградил бы вас своей медалью за меткую стрельбу, знаем о ваших лекциях в Академии наук, о ваших блистательных научных трудах. Даже болезнь не смогла помешать вам идти к намеченным целям, вы угарно продолжали работать. В вас есть стойкость и сила духа, а это то, что нам нужно.

– Мы потеряли многих прекрасных людей, – сказал Вульф. В его голосе не было пафоса, отличавшего речь его компаньона. – И мы не стали бы подвергать опасности еще и вас, если бы положение не было столь серьезно. Французы знают об этом оружии больше, чем мы, пусть даже запасы его у них невелики. Если им удастся воспроизвести его, то британскому флоту придет конец. И это будет означать конец Англии.

– Подумайте, какая страшная угроза нависла над королем и страной. Если к этой девице вернется память, она должна оказаться в нашем распоряжении.

– Но почему я? – выдохнул Макс. – У вас, верно, есть люди, подготовленные гораздо лучшего моего и гораздо более искушенные в подобных делах.

Вульф печально покачал головой.

– Мы не можем рисковать, посылая их. Предатель – если, конечно, мы не ошибаемся, считая его предателем, – узнает любого из наших агентов, и вся операция сорвется. Здесь нужен человек со стороны.

– Причем человек умный, образованный, которым смог бы осмыслить и сделать научные выводы из того, что расскажет эта девица, – сказал Флеминг и загнул палец, начав тем самым отсчет достоинствам Макса. – Он должен разбираться в оружии. Должен прекрасно говорить по-французски…

– Д'Авенант, как у вас с французским?

– Лучше, чем с русским, – не задумываясь, ответил Макс, словно это было академическое интервью в университете, а не конспиративная встреча со шпионами. – Но хуже, чем с итальянским. Я могу назвать людей, которые отвечают всем вашим требованиям.

Вульф с Флемингом смущенно переглянулись.

– Вы были не первым в списке кандидатов, – с явной неохотой признался Флеминг. – Мы думали обратиться сна чала к другим, но у них есть жены, дети. Слишком многим пришлось бы им пожертвовать… А вы молоды. Не связаны особыми обязательствами…

– Кроме того, вы – один из д'Авенантов, – добавил Вульф. – И потом, у нас нет времени, чтобы искать людей. Не исключено, что сейчас, пока мы сидим здесь, уговаривая вас, французы вовсю занимаются производством оружия, Д'Авенант, вы нам подходите. Так как? Вы едете?

Вы едете? Вопрос прозвучал так просто и обыденно, словно речь шла о пикнике. Макс открыл было рот, чтобы ответить, но в горле вдруг перехватило. Он не мог произнести ни слова.

Он вспомнил пятна крови на листах с записями. Подумал о тех троих, которые были уже мертвы. Они были опытнее его. И все равно погибли.

Здравый смысл подсказывал, что нужно отказаться, но Макс уже знал, каким будет его ответ. Он сделает это – черт с ней с опасностью! – сделает, но не ради короля и страны. Он думал не о том, что спасет людям жизни. Думал не о чести. И не о патриотизме.

Причина была в другом, и скрывалась она что-то глубоко внутри него. Это была жажда мести.

Теперь у него есть шанс отомстить тем мерзавцам, что взорвали судно Джулиана. Негодяи! Решили испытать на нем свое изобретение!

Они допустили роковую ошибку.

Никогда еще он не испытывал такого ожесточения. Ярость, заглушив свойственные ему осторожность и рассудительность, требовала от него незамедлительных действий. Он почувствовал, что весь дрожит.

Он не узнавал себя.

– Я… мне… нужно время, – произнес он наконец, пытаясь унять дрожь. – Я должен объясниться с родными…

Флеминг покачал головой:

– Времени нет. Мы не знаем, как долго продержится ле Бон, когда-нибудь они должны выжать из него правду. Вы можете написать родным письмо. Скажите, что решили совершить вояж по Европе. Мы хотим, чтобы вы отправились как можно скорее. По крайней мере, до конца этой недели.

– Вы получите оружие и пройдете специальную подготовку…

– Пройдете ускоренную медицинскую подготовку и получите представление о травмах головы и их последствиях. Постарайтесь сделать все возможное, чтобы к девушке вернулась память. Чем скорее это химическое оружие окажется у нас, тем лучше для Англии.

От обрушившейся на него информации голова шла кругом.

– Надеюсь, у меня есть время на то, чтобы задать дал вопроса? – хрипло засмеявшись, спросил он.

– Разумеется. – Флеминг вольготно откинулся на спинку экипажа. На губах у него играла сардоническая улыбка. – Думается, вы хотите спросить о вознаграждении.

– Э-э… – Макс растерялся. Об этом он как-то не подумал.

– Назовите цену. Вы получите все, что пожелаете, – сказал Вульф. – Мы щедро платим своим агентам.

Еще бы. Выживают-то не все, подумал Макс. Не желая, чтобы его сочли за олуха, он раздумывал о том, чего бы ему спросить.

Но он доволен своей жизнью. У него есть семья, несколько верных друзей, академическая работа, книга, большего он для себя не желает. И он сказал им правду:

– Для меня будет честью послужить стране и соотечественникам.

На лицах его собеседников появилось удивление и замешательство.

Не теряя больше времени на обсуждение вещей, не имеющих отношения к делу, он поспешил задать свой вопрос. – Что если во Франции мне потребуется помощь? Как мне связаться с вами?

Вульф с Флемингом снова переглянулись. Они явно медлили с ответом.

Что если мне потребуется помощь? – тревожно повторил Макс.

В глазах Вульфа мелькнула грусть:

– Там вы можете рассчитывать только на себя. Если вас схватят, мы не сможем помочь вам. Мы не имеем права обнаруживать себя, это было бы публичным признанием того, что вы действуете по поручению властей. Мы представляем секретное ведомство, и оно должно остаться таковым. Чего бы это ни стоило. Если вас схватят, все будет выглядеть так, будто на этот поступок вас толкнуло желание отомстить за брата. Именно так сообщат о вас английские газеты.

Макс поздравил себя с тем, что сохранил спокойствие, переваривая услышанное. Только сейчас он осознал, что эти люди, двигаясь к намеченной цели, не останавливаются ни перед чем. Подобные сообщения появятся с их подачи, и им, поверят. Да и как не поверить, если это правда.

И еще он понял, что отнюдь не научные заслуги «ли меткая стрельба стали причиной их выбора.

Они выбрали его потому, что, если он оплошает и даст себя убить, то объяснить его гибель не составит труда.

Вульф улыбнулся. Улыбка вышла невеселая, скорее сочувственная.

– А второй вопрос?

– Почему вы думаете, что она, – Макс кивнул на портрет, валявшийся на полу, – согласится отправиться со мной 8 Англию? Предположим, мне удастся пробраться в лечебницу, похитить ее и при этом нас не убьют. А потом? Что делать потом? Связать ее ремнем и тащить волоком через всю Францию? Не слишком ли много внимания мы привлечем к себе, а?

Флеминг хохотнул:

– Д'Авенант, клянусь, эта часть операции будет совсем несложной…

– Даже приятной, – широко улыбаясь, добавил Вульф.

– Как вы знаете, бедняжка потеряла память. Она ничего не помнит. Не помнит, как жила, что с ней было, не помнит ни родных, ни своего имени.

Вульф наклонился, поднял портрет и протянул его Максу.

– Вам не составит труда убедить крошку в том, что отважный красавец, вызволивший ее из лечебницы, не кто иной, как ее муж.

Глава 3

Париж

Крик заунывный и зловещий, набрав высоту и эхом прокатясь по темным палатам, перешел в вопль ужаса, и начал стихать, осев до жалобного, тоскливого воя.

Он всегда звучал так, этот крик. И звучал только по ночам. Призрак, являющийся каждую ночь, – она чувствовала прикосновение его ледяных пальцев, и дрожь пробирала все ее существо.

Надежда и силы, которые ей кое-как удавалось собрать в течение дня, вновь покидали ее, оставляя в душе лишь отчаяние.

А еще страх. Страх, что это и есть ее жизнь.

И что она всегда будет такой.

Она лежала на длинной, узкой кровати и дрожала; холщовая рубашка, пропитанная холодным потом, прилипла к телу. К остальным звукам – плачу, рыданиям, безумному смеху и причитаниям – она уже привыкла; они исподволь, день за днем, впечатывались в сознание. Привыкла даже к этому ритмичному, глухому тук… тук… тук… – какой-то бедняга из соседней камеры беспрерывно стучал в стену.

Камера? Нет… Или да? Как же это называется? Не помнит. Не знает. Казалось, слова, мысли переплелись в один клубок, йонцы одних торчали наружу, другие прятались глубоко внутри и извлечь их было невозможно. Тупая, ноющая боль разливалась в голове. И как выбраться из этого дурмана, она не знала.

Пронзительный, страшный вопль снова прорезал тишину.

Она стиснула зубы, чтобы не закричать в ответ. Нельзя впадать в панику. Нельзя уподобляться воющим обитателям этого заведения. Она не сумасшедшая, не такая, как они. Не такая.

Но кто она и откуда она, она не знала. Знала только одно. Нужно выбраться отсюда. Во что бы то ни стало выбраться.

Тук… тук… тук…

Она собралась с силами и напряглась, пытаясь разорвать кожаные ремни, сделавшие ее узницей кровати. Охранник, потеряв сегодня всякое терпение, привязал ее к кровати, чтобы она вновь не попыталась… не попыталась…

Она закрыла глаза и напрягла память, силясь вспомнить слово. Почему, почему она ничего не помнит? Она все понимает, чувствует, но почему так многого не помнит? Почему?

Нужное слово никак не приходило, и она отказалась вспоминать его. Вместо этого она вновь напрягла все мускулы и предприняла еще одну попытку ослабить ремни, но они не поддавались. Эти… квадратные металлические штучки больно врезались в тело. Кисти и ступни онемели уже несколько часов назад, запястья и колени кровоточили от бесчисленных попыток вырваться… на свободу. Вырваться отсюда.

Когда он привязывал ее, она отчаянно кусалась и пиналась, зная, что означают эти ремни. Это означало, что она не сможет лечь на бок, свернуться калачиком и закрыть ладонями уши, как обычно делала по ночам. Будет вынуждена лежать на спине – неподвижно, беспомощно, без сна. Лежать и слушать.

Вопль нарастал, исполненный звериной мукой. Так кричит раненый зверь.

Она отчаянно вскидывала голову, пытаясь хоть немного ослабить ремни, но усилия ее привели только к тому, что длинные спутанные волосы упали ей налицо. Обессилев, она откинулась на жесткий комковатый матрац, На глаза навернулись слезы. Хотелось свернуться клубочком и захныкать, тоскливо и жалобно. Но она не позволила себе этого. Выпятив нижнюю губу, она несколько раз подула вверх, чтобы убрать противные волосы, лезшие в глаза, – и не смогла. Тук… тук… тук…

Она подавила рыдания, готовые вырваться наружу, и быстро заморгала, прогоняя дрожавшие на ресницах слезы. За эти одиннадцать дней, которые, очнувшись в этой камере, она провела в муках и страданиях, она ни разу не заплакала. Терпела шум, голод, зловоние, старух в белых халатах, которые ежедневно тыкали в нее пальцами и перешептывались. Слышала, как они говорили о ней в те первые два дня, когда сама она еще говорить не могла, а они даже не подозревали, что она все понимает. «Повреждение», «редкий случай», «амнезия», – бормотали они. Значения последнего слова она не знала, но смысл всего остального, сказанного ими, она ухватила. В их практике это был второй «редкий случай».

А тот, кто был первый, сошел с ума и умер в этих стенах.

Тук… тук… тук…

Сердце подхватило неумолимый ритм. Умер. Она охотно забыла бы это слово.

Старухи учинили ей допрос, бесконечный и изнурительный, сразу же, как только она смогла заговорить. Ей казалось, что все вокруг говорят слишком быстро; слова, сливаясь друг с другом, звенели у нее в голове. Потоки слов. Ктовы? Вы знаете чтвсвамислучилось? Выполните каквас-зовут? Как вы оказалисьздесь?

Вы помните? Выполните? Выполните?

Нет! Не помнит, не помнит, не помнит!

Не помнит, что было с ней до того, как она открыла глаза и увидела голые каменные стены и потолок крошечной… кельи и склоненное над ней лицо с маленькими, круглыми глазками. «Крыса», – слабо проговорила она.

Но это была не крыса, а монахиня. Сестра Клеменс.

Этот эпизод она помнила прекрасно, хотя предпочла его тоже забыть. Старуха своим остреньким, вечно подрагивающим носиком и бегающими глазками и впрямь напоминала крысу.

Она не знала, где и когда видела крыс, но знала, как они выглядят. Знала. Так же, как знала, что Париж – это большой город и столица Франции, Еще она знала, что монахиня – это религиозная женщина, которая живет… в монастыре.

Но откуда она знает это? Где слышала об этом? Когда?

Вопль не утихал.

Она беспрестанно повторяла сестрам, что хочет домой. Где ее дом и почему он так важен для нее, она тоже не знала, но ее душа рвалась туда. Но куда? Неважно куда. Отсюда. Домой. На свободу. Быть может, там к ней вернется память. Но сестры упрямо твердили ей одно: она не может уйти отсюда, пока не поправится, пока не ответит на их вопросы. И она старалась ответить на них. Видит Бог, она старалась!

Всякий раз, изобретая какой-нибудь ответ, она надеялась, что он наконец удовлетворит их и ее выпустят. Но ее потуги оказывались безрезультатными, сестры оставались недовольны. А когда она спрашивала их, они отказывались отвечать. И это страшно злило ее. Ей хотелось знать, как она попала сюда. Откуда она. Где ее дом. Они отвечали ей что-то невразумительное и очень туманное. И такими словами, которые приводили ее в замешательство.

Слова типа несчастныйслучай, или экипаж, или еще одно, очень-очень длинное, которое, как они сказали, было ее именем – мариникольлебон.

Эти слова ничего не значили для нее. По тому, как Крыса удрученно покачала головой, произнося слово «несчастный-случай», она заключила, что это что-то плохое. Но как относиться к слову «экипаж», она не знала. Тук… тук… тук…

Ну почему? Почему она не помнит ничего из того, что было с ней раньше? Ведь все, что происходило с ней здесь, она помнит прекрасно – каждое мгновение, каждое лицо, каждое имя.

Помнит толстую сестру Фидель, являвшуюся ежедневно менять ей повязку, пока рана на голове не зажила. Живо помнит лица Гая и Виктора, которые круглые сутки, сменяя друг друга, стоят у двери в келью и караулят ее. А также месье Трошере, доктора; этот сухонький старичок в огромном белом парике и с густо напудренным лицом, едва осмотрев ее, заявил, что память к ней не вернется. Но то, что было с ней раньше…

Ее прошлое, оно куда-то исчезло. Словно его не было вовсе, словно она никогда не жила за пределами этой кельи. Вы помните? Вы помните? Выпомнитечтонибудь? В последние дни она перестала обращать внимание на сестер и не отвечала на их расспросы. А они, теряя терпение, переходили на брань, от которой у нее болела голова. Боль была страшной, мучительной, до рези в глазах. Несколько раз, не в силах терпеть эту боль, она тоже переходила на крик, но в последнюю их стычку Крыса со словами «дерзкая нахалка» ударила ее по лицу и ушла, оставив ее без ужина.

Ужин. Это она знает. Ужин, а еще обед, завтрак. Жареный цыпленок с трюфелями. Горячие булочки с корицей. Potage de poissons[2].

Зимний вечер, дымящаяся чашка с шоколадом… Артишоки, аспарагус, фасоль. Эти слова были наполнены смыслом. Чудесные, вкусные слова.

В животе заурчало. Господи, где она ела все это? Когда? Дома? Ее губы задрожали. Где-то ела, но явно не здесь; то, что приносили ей каждый день Виктор и Гай, было не чем иным, как водой, хлебом, сыром и водянистой кашей.

Почему так отчетливо помнит она, что ела, и совсем не помнит, как жила? По щеке скатилась слеза.

Тук… тук… тук…

Домой. Как хочется домой!

Судорожный вздох вырвался из ее груди. Слезы, одна за другой, покатились по щекам, теряясь в спутанных волосах.

Но тут за дверью послышался звук, и она замерла.

Тихий, едва различимый, но удивительно отчетливый на фоне правившего в ночи тоскливого воя.

Как будто кто-то тихо охнул.

И еще раз.

Недоумевая, она некоторое время напряженно прислушивалась к тишине, но… ничего не услышана. Она попыталась расслабиться, успокаивая себя тем, что не было такого случая, чтобы кто-то вошел в ее келью ночью.

Но через несколько минут она услышала знакомый звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

Вздрогнув, она резко отвернула голову к стене и закрыла глаза, притворясь спящей. Ей не хотелось, чтобы охранник или Крыса увидели ее заплаканное лицо.

Ключ поворачивался медленно и тихо. Различить этот шорох мог только тот, кто привык ждать его со страхом.

Дверь открылась… и мгновенно закрылась.

Она задержала дыхание. Кто бы это ни был, но вошел он осторожно и почти неслышно.

Это насторожило ее.

Он – или она? – молчал.

Сердце ее болезненно стучало. Она точно слышала, как сюда вошли… Не почудилось же ей… В конце концов, не сошла же она с ума!

Она физически ощущала, что крошечная келья наполнилась чьим-то присутствием.

– Любимая! – услышала она шепот.

Глубокий мужской голос был совершенно незнакомым, как, впрочем, и это слово.

– Любимая… ты здесь? Я ничего не вижу.

Она услышала осторожные шаги, нащупывающие путь в темноте.

– Мари, это я Макс.

Она открыла глаза и медленно повернула голову – туда, откуда шел голос. Но увидела только высокий темный силуэт; окно в келье день и ночь было зашторено, и ни единая частица света не проникала сюда.

Споткнувшись о ножку кровати, он что-то пробормотал и отступил назад. А потом, нащупывая край кровати, двинулся Дальше… его пальцы скользили по матрацу… они почти касались ее тела.

Она не дышала.

Груди сдавило, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнув.

Он коснулся ее волос.

Не могла даже вскрикнуть. Страх парализовал ее.

– Мари, с тобой всевпорядке? – Он опустился на колени у изголовья кровати. – Скажи что-нибудь. Это ямакс.

Голос был хриплым. Она почти не понимала его; он, как и все остальные, говорил слишком быстро.

Он дотронулся до ее руки и – наткнулся на кожаные ремни вокруг ее запястьев.

– Черт! Что онисделали стобой?

Он принялся распутывать ремни, его длинные тонкие пальцы действовали ловко и быстро. Казалось, он очень спешит.

Мари, ошеломленная, не могла вымолвить ни слова, только судорожно глотала ртом воздух. Кто он? Зачем он здесь?

Он развязал ремни, сковывавшие ее ноги, и она тихо застонала, чувствуя, как кровь возвращается в онемевшие члены.

– Дорогая, неужели ты не помнишь меня?

Он вернулся к изголовью кровати. С ужасом смотрела она на темную мужскую фигуру, угрожающе клонившуюся к ней. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи и еще какие-то запахи, пряные и щекочущие, названий которым не знала. Его ладонь коснулась ее щеки. Она обмерла.

Ей вряд ли удастся убежать. Или бороться с ним. В руках и ногах адская боль…

Но он, казалось, не желал причинять ей вреда.

Прикосновение его было мягким, рука теплой, сильной и… нежной. Именно эта нежность и заставила ее вздрогнуть. Неизъяснимый трепет охватил ее.

– Это я, Макс. Твой муж.

– М-муж? – запинаясь, выговорила она. – Что такое муж?

– Значит, это правда? Скажи, – с жаром зашептал он, убирая волосы с ее лба, – ты правда ничего не помнишь! Не помнишь меня? А имя свое имя ты помнишь?

Имя. Сестры настойчиво добивались от нее ее имени. Может, они решили испробовать новый метод допроса? И вместо того чтобы осыпать ее бранью и оскорблениями…

– Мне сказали, что меня зовут… – Она замолчала, силясь вспомнить это длинное, нелепое имя. – Мариниколълебон. А кто…

Она почувствовала его руки раньше, чем успела спросить, кто он такой. Он сидел на кровати и притягивал ее к себе. От удивления она оцепенела; даже доктор, осматривавший ее, не дотрагивался до нее так!

Она была настолько потрясена, что даже не могла протестовать. Его ладонь скользила по ее спине, и сквозь холст рубашки она ощущала его горячие пальцы. Его шершавая полотняная сорочка терла ей щеку, а под ней, она чувствовала, было крепкое мускулистое тело. Он притягивал ее все ближе и ближе, и когда ее груди коснулись его – тысячи крошечных искр вспыхнули в каждой клеточке ее тела.

Она задрожала. Хотела отстраниться… но почему-то не могла. Никогда прежде не испытывала она ничего подобного. Как странно кружится голова..

И как это приятно…

– П-пожалуйста, пустите меня, – прошептала она. Сердце ее билось учащенно. Но не столько от страха, сколько от того странного, покалывающего и обжигающего ощущения, что поднималось откуда-то из самых ее глубин.

Он ослабил объятия, и она поспешно отодвинулась.

– Тебе не сказали, что у тебя есть муж! – Его голос прозвучал напряженно и резко. Он нащупал в темноте ее руку. Левую. – Мерзавцы! Они забрали твое обручальное кольцо – Он встал. – Ну да ладно Мари. Это ничего. Как только мы доберемся…

– Вы… вы… – Она никак не могла справиться с дыханием, хотя теперь он уже не обнимал ее. – Вы так быстро говорите… Я ничего не понимаю!

Он нежно погладил ее по щеке.

– Извини. Тебе рассказали, как ты попала сюда? – мед ленно, с расстановкой, спросил он.

Она молчала. В голове туманилось, но как-то иначе, не так, как прежде. Ей было трудно сосредоточиться на его словах, хотя сейчас она уловила их.

Она не могла думать ни о чем, кроме как о том ощущении, какое испытала в его объятиях. Оно было… совершенно незнакомым.

Она не понимала, откуда оно возникло.

– Мари! – окликнул он.

– Они сказали только, что был «несчастный случай». Еще говорили что-то про «экипаж». И все. – Она облизнула пересохшие губы. – Кто вы?

– Твой муж, – мягко сказал он.

Муж. Это слово ничего не значило для нее.

– Ты в самом деле не помнишь меня? – Он стирал пальцем слезы, катившиеся у нее по лицу – Вообще ничего не помнишь?

Казалось, для него очень важно было услышать ее ответ, и ей почему-то не хотелось огорчать его. Но она не помнила, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так обнимал ее. Ощущение, возникшее от прикосновения его теплых и шероховатых ладоней, было таким захватывающим и сильным, что ей хотелось верить, что она уже знала его когда-то.

Но почему же она не помнит?

– Нет… Мне очень жаль… Извините.

– Тебе не за что извиняться. – Он ничуть не рассердился. Не в пример сестрам, которые только и делали, что злились, когда она не могла ответить на их вопросы. Наклонившись, он поцеловал ее – сначала в щеки, потом в лоб. – Я обязательно расскажу тебе все. Но сейчас нам нужно бежать.

Все в ней затрепетало в ответ на прикосновение его губ, но мысли ее зацепились за последнее слово. Бежать. Конечно, бежать!

– Вы хотите сказать… бежать отсюда? – неуверенно выговорила она, не в силах поверить этому. – Вы хотите забрать меня отсюда?

– Да, и как можно скорее.

– Мы поедем домой?

Он бросил на кровать какой-то узелок.

– Да. Накинь вот это и пойдем.

Она взяла плащ, еще хранивший тепло его тела, не осмеливаясь спросить, для чего ей надевать плащ, если ей и так тепло. Кто бы он ни был, но он отвезет ее домой.

– Одевайся. Скорее, – торопил он. – Не можешь ты ходить по Парижу… м-м… в таком виде.

Он отвернулся.

– Да я готова надеть на голову даже белый колпак Крысы, если это поможет мне выбраться отсюда! – засмеялась она.

Впервые за все это время она смеялась. На душе у нее было удивительно легко. Быстро затянув плащ на шее, она соскочила с кровати.

И в ту же секунду, задохнувшись от резкой боли, опустилась обратно. Ступни, которых она так долго не чувствовала, сейчас буквально горели.

– Мужмакс, я не знаю, смогу ли я идти. Несколько секунд он молчал и не двигался, как будто боялся приблизиться к ней.

Он уйдет без нее? Оставит ее?

– Черт! – пробормотал он и бросился к ней. – Мы не можем ждать!

Он склонился, помог ей подняться.

А потом подхватил ее на руки!

Она испуганно ахнула. Одной рукой обнимая ее плечи, другой поддерживая ее согнутые в коленях ноги, он прошел к двери так легко, что она почувствовала себя пушинкой в его руках. Плащ и сорочка, задравшись, обнажили ее ноги, и она чувствовала, как щекочут их мягкие волоски на его запястьях. И это было так… странно.

Так удивительно, непонятно.

Ее обдало жаром.

– Мужмакс, – прошептала она, когда он остановился, чтобы открыть дверь. Ей подумалось, что он, должно быть, необычайно высокого роста, потому что каменные плиты пола были где-то далеко внизу. – Вы не могли бы…

– Т-с-с. Если нас заметят, все кончено.

Его губы были совсем рядом с ее ухом, их шелест был подобен взмаху крыльев бабочки; тепло его дыхания, овеявшего ее шею и мочку уха, вновь вызвало в ней трепет.

– И потом, зови меня простомакс, – процедил он и запоздало добавил: – Дорогая.

Она почти не заметила, как он открыл дверь.

Больше она ни о чем не спрашивала, не стала даже просить, чтобы он прикрыл ей ноги. Одна мысль звучала в ее голове. Домой. Скорее. Все остальное могло подождать.

Перешагнув порог, он беззвучно притворил за собой дверь. Охранник – сегодня это был Виктор – сидел неподвижно на своем месте. Она не стала спрашивать, что с ним случилось, чутье подсказало ей, что тихое «о-ох», привлекшее ее внимание несколько минут назад, принадлежало ему. Мужмакс или, вернее, простомакс, должно быть, что-то сделал с ним.

От этой мысли ей стало неуютно. Если незнакомцу, во власти которого она оказалась, удалось превзойти самого Виктора, парня могучего и необузданного то он, должно быть… опасный человек.

Она задрожала, но заставила себя не думать об этом. По темному коридору прокатился вопль, страшный, душераздирающий вопль, тот самый, что терзал ее долгими ночами. Она почувствовала, как содрогнулся мужмакс.

Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Все, что угодно, лишь бы уйти отсюда.

Звук его шагов потонул в стонах, криках и причитаниях, доносившихся из-за дверей, за которыми томились другие обитатели лечебницы. Стремительно шагая по темному коридору, он так крепко прижимал ее к себе, что ей вдруг подумалось: что бы ни случилось, он не выпустит ее. Теперь она ощущала покалывание не только в кистях и ступнях, но и во всем теле.

Несмотря на кромешную тьму – все окна, как и в ее келье, были плотно зашторены – он двигался уверенно и безошибочно, как будто хорошо знал это место. Лица его она не видела, однако ощущение его было пронзительно острым. Она чувствовала его сильное, мускулистое тело: хотя и сильное и мускулистое, оно не было сплошной грудой мышц, как у ее охранников, но в отличие от охранников – других мужчин Мари не знала – этот человек был стройным, она вдыхала его запах. Это был запах свежевыделанной кожи, и…

И моря. От него пахло морем! Запах этот пропитал мягкую ткань его плаща, окутывавшего ее. Она задрожала, напуганная, обрадованная и опечаленная одновременно, – каждое слово, каждый штрих жизни, вдруг всплывавшие в памяти, только напоминали о том, что множество других остаются утерянными. Почему?

Сколького же она не знает?

Муж Макс повернул направо, и они оказались в каком-то закутке. Ее келья осталась далеко позади.

– Ты можешь стоять? – мягко спросил он.

– Попробую.

Он поставил ее, поддерживая за локоть, потом пошарил в кармане своего жилета. Мари услышала, как тихо повернулся в замке ключ, дверь открылась, и он ввел ее в комнату, которая после ее кельи казалась огромной. Она облокотилась о высокую спинку стула. Мужмакс раздвинул…

Шторы. Это шторы.

На мгновение она зажмурилась от лунного света, залившего комнату. Ее глаза забыли, что такое свет; медленно и боязливо открыла она их.

Он распахнул окно и, выглянув наружу, посмотрел по сторонам действовал он быстро, ловко и бесшумно.

– У нас очень мало времени. Ты сможешь идти сама? Она сделала пробный шаг, а потом медленно двинулась в его сторону.

– Да, думаю, что…

Он обернулся, и она смолкла.

Но не боль в ногах была причиной тому. Она увидела его. Увидела впервые – отчетливо и ясно.

Само совершенство. Других слов, которые могли бы описать его, она не находила. Словно во сне двигалась она навстречу ему. Никого похожего на него она не знала. И это наполнило ее болью.

Как? Как могла она забыть его?

Ее ощущения подтвердились – он оказался худощав. Но под расстегнутым воротом и закатанными рукавами черной рубахи были видны сильная шея и мускулистые руки. Поверх рубахи на нем был черный жилет, а на ногах черные бриджи и сапоги. Весь в черном. Этот цвет великолепно оттенял его волосы и глаза: непослушные золотисто-белокурые длинные волосы, касавшиеся ворота рубахи, и глаза…

О, какие это были глаза! Они притягивали, и она как завороженная шла на них. Они сияли подобно звездам. Мягкий, серебристый свет их смягчал резко очерченные, выступающие скулы и тяжелый прямой подбородок. Оттененные густыми черными ресницами и увенчанные темными бровями, они были обращены к ней. В них читалось… изумление.

Она стояла рядом с ним, чувствуя, как земля уходит у нее из под ног, словно она, вдруг оторвавшись, вознеслась на небеса и парила в лунном свете рядом с ангелом.

Черным ангелом.

Она подняла на него огромные, расширившиеся, от восхищения глаза.

– Вы… вы… – Она никак не могла вспомнить слово. На его лице появилось беспокойство. И настороженность. Он заметно напрягся.

– Что?

И она выпалила первое слово, пришедшее ей на ум:

– Вы прекрасны.

Он вздрогнул, словно ожидал услышать нечто иное. Потом его губы дрогнули в смущенной улыбке.

– Впервые слышу такое в свой адрес.

– Красивый, – поправилась она, обрадовавшись найденному наконец слову. – Вы очень красивый.

– Спасибо. Но моей внешностью ты насладишься позже. Сейчас не время для комплиментов. Нам нужно поскорее убраться отсюда. – Он повернулся к окну. – Тут невысоко. Я прыгну первым, ты за мной. Я подхвачу тебя. Поняла?

Оцепенев, она не сводила с него глаз. На лбу у него, под спадавшими в беспорядке волосами, она заметила синяк. И свежий, еще кровоточащий порез.

– Больно? – Обеспокоенная, она протянула руку к его лбу. – Откуда это у вас?

Отдернув голову, он поймал ее руку.

– Неболыиие разногласия с твоим сторожем. Он хотел чтобы ты осталась здесь, а мне хотелось совсем другого. Все, нам пора…

– Вы похожи на… разбойника. – Ей опять стало страшно. – Сестры предупреждали меня. Они сказали, что в Париже полно разбойников, и я должна быть благодарна им за то, что они оберегают меня. – Она попыталась выдернуть руку. – Скажите, вы разбойник?

– Нет, я не разбойник. Я твой муж. Твой мужмари.

– Вы же говорили, что вы мужмакс, – беспокойно сказала она. – Или простомакс. Так кто вы?

– Мари, послушай меня. – Он отпустил ее руку и, взяв и подбородок, посмотрел ей в глаза. Его пальцы, длинные и тонкие, казались удивительно сильными. – Я обещаю, что отвечу на все твои вопросы. Но не сейчас, потому что сейчас у нас нет времени. Как только они хватятся тебя они тут же бросятся на поиски. Если мы замешкаемся, нас схватят. Тебя снова привяжут к кровати. Или придумают что-нибудь похуже. Ты хочешь этого?

– Н-нет.

От него исходила уверенная решимость.

– Ты должна все время держаться меня, не отходить от меня ни на шаг. Ты можешь пообещать мне это? Ты сможешь довериться мне и слушаться меня?

Довериться ему? Из всех вопросов, на которые ей приходилось здесь отвечать, этот, пожалуй, был самым трудным. Но выбор был прост: либо остаться здесь, либо исчезнуть в ночи вместе с ангелом тьмы.

Вернее, его не было.

– Да.

Он улыбнулся, и она, согретая теплом этой улыбки, вся обмякла. Не мешкая больше ни секунды, он подвел ее к окну, еще раз быстро оглядел улицу, вскочил на подоконник и прыгнул.

Она выглянула в окно и посмотрела вниз. Все фонари у дома уже прогорели – или их потушили. Стоя в темноте, он знаками велел ей прыгать вниз. Она забралась на подоконник, подобрала плащ и на мгновение замерла.

Затем прыгнула.

Глава 4

Никогда еще двадцать минут не тянулись для него так долго. А если учесть при этом, что жизнь никогда особенно не баловала его, это уже о чем-то говорит, сокрушенно думал Макс.

От страха у него ныло под ложечкой. Он тащил свою безумную пленницу по темным улочкам Парижа, спеша убраться подальше от лечебницы и скрыться в лабиринте переулков мрачного квартала Сен-Виктор. За каждым углом ему чудился французский агент, готовый отобрать у него Мари, а самого его отправить по инстанциям в сторону эшафота.

Хотя глупо ожидать, что они станут следовать каким-то формальностям, скорее всего они пристрелят его на месте. В конце концов, разве он не шпион, пробравшийся в логово врага и похитивший француженку?

Но отступать было уже поздно.

Он запыхался, мышцы его были натянуты до звона. Облезлые деревянные дома, громоздящиеся друг на друга, почти не пропускали лунный свет на узкие улочки, ужом протискивающиеся между ними. Редкий серебристый лучик добирался до мостовой, чтобы разбиться о маслянистую влагу булыжника. Вонь, густая и тяжелая, поднималась из-под сапог, словно напоминая, что там вовсе не дождевая вода, а содержимое ночных горшков и помойных ведер.

Хорошо хоть эта погода играет ему на руку: только несколько пьяных работяг, бредущих домой, да пара-другая потаскух с красными глазами встретились на его пути. Благодаря стараниям Вульфа и Флеминга он уже неплохо знал эту обратную сторону жизни Парижа. Только ближе к зиме на улицах ночного города закипит жизнь, когда тысячи крестьян, спасаясь от голода, хлынут из деревень в столицу, где превратятся в бездомных попрошаек.

А что касается разбойников, то они в Париже не переводились никогда, но в эту по-летнему теплую ночь они промышляли, скорее всего, в других местах – их охота сегодня была в парках и городских садах, а добыча поджидала их мастерства в фешенебельных предместьях Сент-Оноре и Курс-ла-Рейн.

Этой ночью только один разбойник пробирается по улицам Сен-Виктора. Макс поморщился. Разбойник. Так назвала его Мари Ему совсем не улыбается тащить ее на руках всю дорогу, но что ему остается делать? Вряд ли она сможет идти босиком по этой зловонной жиже на булыжной мостовой, а попробуй-ка догадайся, что в такое путешествие надо отправляться с туфельками для дамы под мышкой. Разве мог он предполагать, что найдет ее привязанной к кровати и полураздетой, ну, почти совсем раздетой.

Впрочем, последнее обстоятельство он старался не брать в голову.

Итак, его пленница оказалась не просто сговорчивой, но послушной, как ребенок. Она обвила руками его шею, и так крепко прижалась к нему, что он чувствовал биение ее сердца. Она молчала и уже ни о чем не спрашивала; видимо, ему удалось-таки внушить ей доверие.

Теперь главное не потерять его.

Он пробирался грязными проулками по заранее намеченному и не раз выверенному за последние два дня пути и изо всех сил старался не обращать внимания на нежные, трепетные токи, что струились от этого гибкого, податливого женского тела. Это просто страх, говорил он себе.

По крайней мере, это было единственное разумное объяснение, которое он нашел, чтобы скрыть от себя истинную причину ответной дрожи его тела.

Тонкий плащ и холщовая рубашка скрывали ее тело только от глаз, но он не мог не ощущать его близость.

Мягкое женское тело.

Его руки чувствовали плавные изгибы ее длинных ног, округлость ягодиц, тонкую талию, хрупкие плечи.

И еще кое-что, нежно прильнувшее к его плечу, и это кое-что никак нельзя было назвать хрупким, но размышлять об этом он решительно отказался.

Не красавица. Кажется именно так он однажды определил ее. Но разве мог карандашный набросок передать хоть малую толику того, что было в этой женщине? Он не передал ни малейшего изгиба ее тела, а оно было не просто прекрасно, а… мучительно прекрасно.

Все-таки в конце концов Макс вынужден был признать, что его одышка и дрожь в членах вызваны не одним только страхом.

Но и разложив по полочкам свой трепет и волнение, он не смог отвлечься, его мысли были целиком поглощены сладостным воспоминанием. Его руки не могли забыть то первое объятие во мраке, они помнили изгиб ее спины, грудь хранила тепло ее полных упругих грудей…

Он помнил огонь, вспыхнувший в нем тогда.

Воспоминания о том мимолетном, но крепком объятии было достаточно, чтобы кровь застучала у него в висках. Он неловко – и досадуя на себя за неловкость – перехватил Мари, меняя затекшую руку.

Может быть, не стоило тогда позволять себе эту вольность. Но ведь он хотел только успокоить ее. Убедить, что он ее муж. Ему необходимо было завоевать ее доверие, хотя бы для того, чтобы она отправилась с ним добровольно. И он добился этого.

Впрочем, похоже, что он добился не только этого. С ним творится что-то неладное.

А это уже опасно.

В голове снова мелькнула мысль, к которой он так старался не возвращаться. Обнаженная.

– Мужмакс, – робко позвала она, приподняв голову с его плеча. – Скоро мы придем домой?

– Т-с-с. Еще не скоро, – прошептал он, стараясь говорить медленно и понятно. – Нужно потерпеть.

Она кивнула и снова положила голову на его плечо. Этот жест, невинный и доверчивый, наполнил его сердце тяжестью, но он напомнил себе, что нельзя идти на поводу у чувств, если хочешь выжить.

Завидев угрюмое здание гостиницы, где их ждала его лошадь, он ускорил шаг. К счастью, никто не встретился им на пути. Ни единого жандарма. Не напрасно потратил он столько времени, исследуя все возможные пути бегства из лечебницы, – никто еще не заподозрил, что мадемуазель ле Бон исчезла. Если ее опекуны исправно следуют установленному распорядку, то они хватятся ее только после рассвета. Значит, в запасе у него несколько часов.

Когда французы обнаружат ее исчезновение, они скорее всего предположат, что похититель умчал ее в сторону моря. В этом-то и будет их ошибка. Макс намерен спрятать ее здесь, под носом у врага. Он ляжет на дно и переждет. Они, порыскав несколько дней, в конце концов угомонятся, и тогда он по заранее спланированному и довольно хитроумному пути повезет свою пленницу на бретонский берег, где через две недели их должен ждать корабль.

Вульф с Флемингом назвали ему гостиницу, где было вполне безопасно и где всегда останавливались их люди. Но Макс, наведавшись туда, обнаружил, что на раздельные спальни там рассчитывать не приходится, и подыскал более приемлемый вариант – скромный особняк с двумя спальнями, дворецким и служанкой на тихой улице недалеко от Монмартра. То, что надо молодому дворянину и его выздоравливающей жене.

И теперь, после столь тесного знакомства с это ученой и к тему же весьма привлекательной особой, он был несказанно рад, что нашел этот вариант.

Дойдя наконец до дома, он, никем не замеченный, проскользнул в заднюю дверь, которая вела на черную лестницу.

– Это наш дом? – спросила она, приподняв голову и с любопытством оглядываясь вокруг.

– Тихо. Мы пробудем здесь недолго. И мы не хотим ни кого будить. Поняла?

Поднявшись на второй этаж, он повернул налево. Первоначально в его планы не входило задерживаться здесь, он собирался как можно скорее убраться из Сен-Виктора. Но арендованный им особняк располагался примерно в часе езды отсюда, а его пленница оказалась неодетой, так что его план подвергся некоторым изменениям.

Его немногочисленные пожитки были уже сложены в дорожный мешок и прикреплены к седлу, но комната, откуда он вышел всего два часа назад, была в их распоряжении до утра. Он открыл дверь и поставил Мари на пол.

– Нужно раздобыть тебе какую-нибудь одежду, – прошептал он. – Побудь здесь, а я схожу посмотрю, что удастся найти. Только, умоляю, не открывай никому дверь. Сиди тихо. И никуда не выходи. Ты все поняла? – Он нащупал в темноте ее руку и легонько сжал ее. – Ты обещала слушаться меня, да?

– Д-да.

Ее ответ не обманул его. Полного доверия от нее пока ждать не приходится; судя по ее дрожащему, неуверенному да, она, похоже, просто решила из двух зол выбирать меньшее.

А хоть бы и так.

– Я скоро, – пообещал он. Потом поднес ее руку к губам и поцеловал.

Не теряя времени на размышления о том, зачем он сделал это, Макс вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь.

На секунду он задержался в коридоре, прислушиваясь к приглушенным звукам, доносившимся из других комнат. Из дальнего конца коридора шел храп, а громкие и ритмичные придыхания слева не оставляли сомнения в том, чем занимаются обитатели соседнего номера.

Почувствовав, как изнутри накатывает Волна жара, Макс смутился и поспешил сосредоточиться. Других звуков не было. Эта двое были заняты исключительно друг другом, а кутилы и отпетые пьянчуги, дотащившись до своих постелей или уснув прямо за столом, утихомирились до утра. Быстрым беззвучным шагом Макс сбежал по лестнице.

Он хорошо усвоил одно правило: если не хочешь, чтобы тебя заметили, стань незаметным. Все очень просто. Гляди в оба, подражай и стань одним из многих. Так его учили Вульф с Флемингом.

Но с полуобнаженной женщиной на руках остаться незамеченным на улицах Парижа решительно невозможно.

Здесь, в квартале Сен-Виктор, это удалось, но скоро они окажутся по другую сторону Сены на широких, хорошо освещенных авеню Сент-Антони, где публика гораздо более благочестива, а на каждом углу по жандарму. И испытывать судьбу во второй раз ему не с руки. Нужно раздобыть для Мари хотя бы платье и башмаки.

Он остановился у подножия лестницы, лихорадочно соображая, что можно предпринять. Он хотел было разбудить хозяина и спросить, не найдется ли у него что-нибудь из женской одежды.

Но в таком случае хозяин запомнит его, значит сможет описать его властям, когда те заглянут сюда, чтобы поинтересоваться, не было ли здесь в эту ночь каких-нибудь подозрительных лиц.

Макс нахмурился. Честность в данных обстоятельствах неуместна – слишком велик риск.

Придется красть.

Когда обнаружится пропажа, ее спишут на отчаявшихся бедняков, которыми кишмя кишит этот квартал.

Он развернулся и направился в другой конец коридора, на кухню, лишь самую чуточку дивясь тому, с какой легкостью он отважился на воровство. Еще недавно сама мысль об этом показалась бы ему чудовищной. Превратиться в мел – кого воришку? Но сейчас это его мало беспокоило. В конце концов, превратился же он шпиона. Не говоря уж о разбойнике.

Какие еще ипостаси уготовила ему судьба?

Прошло совсем немного времени, и Макс, прижимая к себе узелок с награбленным добром, поднялся наверх. Если шпион из него не удастся, то, может, возьмут пиратом на какую-нибудь галеру, с мрачной усмешкой подумал Макс. Осталось вдеть в нос кольцо и не расставаться с бутылкой рома. Он стащил не только платье и туфли, но и кое-какую еду, а также чистое полотняное полотенце, которое вполне сгодится, чтобы перевязать кровоточащие колени и запястья Мари. Завернул он свою добычу в скатерть.

Открыв дверь, он обнаружил, что его послушная пленница уже успела поднять шторы на окнах и зажечь свечи, все до единой, приземистые огарки которых заполняли полку над камином. Он затворил дверь.

Она обернулась, направилась было к нему и вдруг остановилась, глядя на него с тем же выражением изумленного восхищения, что было на ее лице в прошлый раз.

Но не меньшее удивление выражало сейчас его лицо.

Он словно прирос к полу, не мог ступить и шага.

Увидев ее впервые при лунном свете, он удивился странному сочетанию силы и хрупкости, в котором таилась неизъяснимая прелесть. Но сейчас…

Сейчас, в тусклом подрагивающем мерцании свечей, она являла собою поистине жалкое зрелище. Бледная, измученная, со спутанными, слипшимися волосами, с бескровными губами и размазанными по щекам слезами, она походила скорее на беспризорного оборвыша.

Однако ее прямо выдвинутый подбородок безошибочно говорил о том, что она готова встретить любую опасность. А глаза…

Его поразили ее глаза. Прекрасные и бездонные, они смотрели на него из-под черных как смоль ресниц, пленяя и притягивая. И они светились умом. Никогда в жизни он не видел подобных глаз.

Но в самой глубине их таился страх. И страх этот тяжким грузом лег ему на сердце. Он почувствовал, как в нем пробуждается…

Нет! Черта с два!

Он отвернулся, прошел к кровати и, злясь на себя за симпатию, неожиданно пробудившуюся в душе, швырнул узелок с вещами. Эта женщина не заслуживает ни нежности, ни симпатии, она не заслуживает никаких добрых чувств. Она его пленница, враг.

Пусть она пребывает в блаженном неведении, но он-то не должен забывать об этом.

– Мужмакс, – позвала она.

Он не ответил. Не позволил себе обернуться. Не позволил нелепому чувству одержать верх над логикой. Он ненавидит Мари Николь ле Бон. Ненавидит. Возненавидел ее задолго до встречи с ней. Она повинна в гибели ста с лишним его соотечественников. Повинна в страданиях его ослепшего брата. Она заслуживает ненависти.

– Мужмакс, это ничего… что… я зажгла свечи? – спросила она, не дождавшись его ответа. – Я… так не люблю оставаться в темноте. Знаешь, там… откуда ты забрал меня…

Ее голос дрогнул и умолк. Но он понял, о чем она думала.

По телу его прошла дрожь, когда он вспомнил стоны и крики, гулко прокатывавшиеся по коридорам лечебницы. Он слушал их всего только час, но знал, что преследовать его они будут вечно. Знал, что его ночные кошмары будут озвучены этими криками. А она лежала там одна и слушала их день за днем, ночь за ночью, три долгих недели…

Хватит, остановил он себя. Хватит думать о ее страданиях. Вспомни лучше о страданиях и смерти, которые она навлекла на других. И сделала она это в жажде наживы.

– Мужмакс, – прошептала она.

– Бог с ними со свечами, – бросил он и, стряхнув с себя оцепенение, принялся развязывать узел. – Нам нужно уезжать. Немедленно. И перестань называть меня мужмакс Зови меня просто Макс. – Он метнул на нее сердитый взгляд и медленно и раздраженно повторил по буквам. – М-А-К-С.

– Извини… Макс. Казалось, она вот-вот заплачет. У него сжалось сердце.

Он отвел глаза. О Господи! Ну что ему делать? Уж лучше стоять перед десятком ощетинившихся мушкетами французских солдат, чем видеть слезы в этих огромных карих глазах.

Черт! Интересно, что они думали, посылая его сюда? Как ему быть со всем этим? Как может он изображать любящего мужа, зная, что эта женщина повинна в мучениях Джулиана? Особенно, если его чувства к ней так стремительно…

Теплеют.

Он медленно выдохнул и нервно провел пятерней по волосам, вспомнив, что сказали ему Вульф с Флемингом перед его отъездом.

Постарайтесь не причинять ей вреда, д'Авенант. Она наша последняя надежда.

Итак, придется ему играть свою роль и играть ее по возможности более убедительно.

– Дорогая, прости меня, – произнес он как можно более спокойно, разворачивая украденные из кухни платье и баш маки, которые видел прежде на здешней служанке. – Я не хотел обидеть тебя. Просто я беспокоюсь, как бы ты опять не попала в беду. – Он шагнул к ней и, словно предлагая ей мир, протянул одежду. – Вот, надень. Нам пора выезжать. В конюшне нас ждет лошадь. Я принес еды, так что в дороге мы перекусим.

С робкой улыбкой она взяла одежду.

– А далеко нам ехать?

Она развязала на шее плащ, и он упал с ее плеч.

На секунду у Макса перехватило дыхание и пересохло во рту, когда она предстала перед ним в одной рубашке, казавшейся совсем прозрачной. Стройное тело, которое уже познали его руки, открылось его взору.

– Да, – с трудом произнес он. – То есть… нет. Не очень. Мы едем не домой. Пока. Заедем сначала в одно место. Ненадолго.

Бормочет что-то невразумительное. Как круглый идиот. Какой дьявол попутал его?

– В какое место? – с любопытством спросила она, наклоняясь, чтобы поставить туфли на пол.

– Ну… как тебе сказать… Это… – Макс отвернулся и прошел к кровати, стараясь не слушать тихих шорохов за спиной, не думать о нежной коже, просвечивавшей сквозь тонкий холст. Она уже сняла сорочку и сейчас облачалась в платье. – Мне многое нужно объяснить тебе. Но у нас нет времени.

– Объяснить? Что именно?

– Не сейчас, Мари. Не сейчас. Одевайся и поедем. Я…

– А зачем тебе пистоль? – вдруг спросила она. Голос ее прозвучал глухо и напряженно.

Макс резко повернулся и увидел, что взгляд ее прикован к выглядывавшей из его правого сапога рукояти дуэльной пистоли.

Она пятилась от него, прижимая к груди туфли, словно они могли защитить ее.

– Я… помню… Это пистоль, – дрожащим, прерывающимся голосом проговорила она.

– Мари, успокойся, – как можно более ласково сказал Макс. Он оставался стоять на месте, прикидывая в уме рас стояние, отделявшее его от нее и от двери, на случай если она вдруг вздумает бежать, и молился, чтобы до этого не дошло. – Я не собираюсь причинять тебе вреда. Оружие мне нужно, чтобы защитить тебя. Но я использую его только в случае крайней необходимости.

Это была правда.

– От кого… защитить? – вжавшись в стену, жалобно спросила она.

Максу не хотелось вдаваться сейчас в объяснения, но достаточно было одного взгляда на нее, чтобы понять, что она вот-вот бросится бежать. Удержать ее смогло бы лишь доверие к нему. Или прочный канат. К помощи последнего ему прибегать не хотелось – это никак не входило в его планы.

Он должен сделать так, чтобы она повиновалась ему и сотрудничала с ним.

– От людей, которые хотели разлучить нас, – медленно проговорил он и с самым непринужденным видом сел на кровать. – Ты правда не помнишь их?

Она настороженно покачала головой. И тогда он начал свой рассказ. Тот самый, который он сочинил вместе с Вульфом и Флемингом.

– Эти люди начали преследовать нас несколько месяцев назад…

– Нас?

– Да, нас. Тебя и меня. Ты же моя жена. Мы женаты уже два года.

– Что такое мояжена? И что значит женаты?

Макс стиснул зубы, злясь, что приходится говорить медленно и объяснять элементарнейшие вещи. Доверие доверием, но надо как можно скорее убираться отсюда.

– Женаты – это значит, что мужчина и женщина… э-э… что мужчина и женщина решили жить вместе. Они вступают в брак, то есть женятся. Церемония бракосочетания называется свадьбой. После свадьбы они считаются женатыми и живут вместе. Мужчина становится мужем, а женщина женой.

– Понятно.

Она словно прилипла к стене.

– Мы с тобой женаты два года, – спокойно продолжал он. – Я ученый. Химик.

Он выговорил это слово медленно и осторожно, глядя ей прямо в глаза и выискивая в них хоть какой-то проблеск узнавания. Но его не было. Она смотрела на него с любопытством, настороженно, но его слова, по-видимому, не пробуждали в ней никаких воспоминаний.

– В военных кругах нашлись люди, которые заинтересовались моим последним изобретением. – Он уже решил для себя, что чем ближе он будет держаться правды, тем незаметнее будет вплетенная в нее ложь. Однако, ничто, казалось, не цепляло ее памяти. – Я отказал им. И тогда они взялись за тебя. Они похитили тебя, чтобы заставить меня подчиниться. – Он замолчал и закрыл глаза, как будто страдая. – Я сходил с ума, не зная, где ты и что с тобой. Искал, но не находил тебя, и уже начинал было думать, что мы больше не увидимся. А потом выяснил, что тебя держат в лечебнице для умалишенных.

– Так… вот почему Крыса все время приставала ко мне, добиваясь, чтобы я вспомнила, – медленно проговорила она. – Она хотела, чтобы я рассказала им о твоем изобретении.

Макс задумался. Неплохая догадка. Ее истертые до крови коленки и запястья не оставляли сомнений в том, что монахини не слишком заботились о здоровье своей подопечной. Французские вояки передали ее на их попечение, видимо, приказав не спускать с нее глаз, а может быть даже пообещав им хорошее вознаграждение, если девушка что-то вспомнит И это что-то несомненно касается работы ее псевдогениального братца.

И никому из них не пришла в голову мысль, что истинный гений находится в их руках.

Был в их руках, но сейчас в его.

– Да, – наконец сказал Макс. – Верно поэтому они и пытали тебя. А сейчас, обнаружив, что ты исчезла, они бросились на поиски. Они ищут нас. Эти люди так просто не отступятся от своего. Нам придется затаиться и переждать.

Он поднялся и, взяв полотенце, осторожно двинулся к ней.

– Значит, мы едем не домой? – прошептала она.

Он подумал, не выложить ли ей сразу все. Ведь главного он ей не сказал, а это главное заключалось в том, что они должны покинуть Францию. Но он решил, что с этим можно повременить. Она и так напугана, и тревожить ее воображение подобными известиями ни к чему.

– Нет, не домой, – подтвердил он. – Пока не домой. Это опасно. Там они тут же схватят нас. – Он остановился перед ней и разорвал полотенце на несколько узеньких поло сок. – Позволь, я взгляну на твои руки.

Она, все еще прижимая к себе туфли и глядя ему в глаза, робко протянула руку.

– Мне так не хватало тебя, ma petite – нежно произнес он, забинтовывая ее кровоточащее запястье. – Прости, что я так долго искал тебя. Но теперь мы вместе, и они больше не посмеют тронуть тебя. – Он посмотрел в ее теплые карие глаза и осторожно затянул повязку – Обещаю.

Он перевязал и другую ее руку, а потом опустился на корточки. Она подобрала подол – ровно настолько, чтобы он смог перевязать ей коленки. Поднявшись, он уже чувствовал, что ему удалось вернуть капельку ее доверия, но только капельку. Оно угадывалось в ее глазах, пробиваясь сквозь неуверенность и страх.

И боялась она не столько их, сколько его.

По меньшей мере странно было осознавать, что она его боится. Никто и никогда не смотрел на него так. Так, словно он… нес в себе угрозу.

– Макс, я… я ничего не рассказала им.

– Знаю.

– Ничего… потому что ничего не помню. – Она опустила глаза, густые ресницы легли и тут же снова взметнулись вверх. – И тебя не я помню. Совсем не помню.

– Я знаю, Мари. – Он протянул руку и, осторожно взяв ее за подбородок, провел пальцем по ямочке. – Ты вспомнишь. Обязательно вспомнишь. А пока положись на меня. Больше им не удастся разлучить нас.

Прозвучало убедительно.

Чертовски убедительно.

Она не ответила, лишь прерывисто вздохнула. Ее губы были полуоткрыты.

Макса обдало жаром. Ее губы были так близко, что стоило ему чуть наклониться…

Он быстро подавил это желание. Эти губы будут поопаснее пули.

– Макс, я когда-нибудь буду дома?

Она не знает, что месяц назад дом ее сгорел дотла. Не знает, что сестра ее мертва, а брат заточен в Бастилию.

И он не может рассказать ей об этом.

Забвение, постигшее ее, сделало ее невинной и трогательно-беззащитной, но он знает ее жестокую сущность.

Она враг. Он доставит ее в Англию, и пусть секретные службы занимаются ею. Она ввязалась в опасную игру и проиграла ее.

Наступил час расплаты.

– Макс, – позвала она.

Он убрал руку и отступил от нее.

– Нам пора.

– Но скажи, я буду…

– Да. Будешь. Рано или поздно ты будешь дома.

Он лгал.

Одной ложью больше, одной меньше – какая разница?

Глава 5

Свобода. Она верила, что, вырвавшись оттуда, из царства стонов и тьмы, она обретет свободу. Только сейчас поняла она, сколь наивной была эта вера, и уже не знает, суждено ли ей когда-нибудь ощутить себя свободной. Она не чувствует себя в безопасности даже рядом со своим спасителем.

Особенно с ним.

Прежде чем они покинули гостиницу, она, углядев в комнате таз с кувшином, выпросила у него несколько минут на то, чтобы помыться. Сейчас, когда она наконец поела и выпила сидра, желудок ее уже не болел от голода. Но лучше ей не стало. Ни теплый ночной ветерок, овевавший лицо, ни размеренный шаг коня, ни крепкая рука, поддерживающая ее за талию, не снимали напряжения, сковавшего все ее существо.

Ей не удавалось расслабиться ни на мгновение. Спина ее стала прямой и словно каменной, как этот мост, по которому они переезжали реку. В голове проносились вопросы, тревожные и зыбкие, как лунный свет, рябью расплескавшийся по воде.

Макс вызволил ее. Он ее спаситель, это факт. Он не был с ней груб, ответил на все вопросы, все объяснил, даже перевязал ей раны.

Но у него есть пистоль.

Увидев, как блеснула рукоять оружия в его сапоге, она неожиданно вспомнила не только его название, но и звук. Резкий и громкий, при воспоминании о котором по телу ее прокатилась холодная дрожь. Она не знала, где и когда слышала его, но он не давал ей покоя.

Зачем ему оружие?

Пистоль. Муж. Жена. Свадьба.

Обрывки чужой, непонятной ей жизни. Слова эти таили в себе угрозу, они неотступно преследовали ее, вызывая боль в голове и тягучее, ноющее ощущение в желудке. И как она ни старалась постичь их, прошлое по-прежнему зияло черной дырой, дно которой было так же далеко и недосягаемо, как ночное небо над головой.

Она вглядывалась в эту мглу, надеясь найти там выход из забвения. Но выстрел пистоли, яркой вспышкой прорезавший мрак, наполнил ее таким страхом, что заглядывать в пропасть прошлого она уже решалась. Быть может, лучше ничего не знать? Так безопаснее. Нельзя стоять на краю пропасти, она может затянуть в себя.

Измученная нескончаемо долгой ночью, уставшая от вопросов, ответов на которые было не найти, она закрыла глаза и попыталась забыться.

Через несколько минут все поплыло, отступая, растворяясь в дреме, призрачной и сладкой, где чей-то мягкий бархатистый голос сулил ей покой и безопасность.

– Ну вот мы и добрались.

Она вздрогнула, открыла глаза и недоуменно огляделась, не зная, сколько она проспала. В небе по-прежнему стояла луна. Из города они, похоже, так и не выбрались. Должно быть, Париж огромный город, раз они, проделав такой путь, все еще находятся в его пределах.

Это был какой-то двор, окруженный с трех сторон стеной из… Как же это называется? Такие приземистые, зеленые, с листьями… Из темноты выступало трехэтажное кирпичное здание; по обе стороны от ограды вырисовывались точно такие же строения, а за ними виднелись другие.

– Это то место, про которое ты говорил? – Она сонно поморгала. – Здесь нас никто не найдет? Здесь безопасно?

– Более-менее, – устало сказал он.

Он снял руку с ее талии, и она вдруг смущенно подумала, что должно быть слишком тесно прижималась к нему во сне. Видимо, в глубине души она все-таки доверяет ему, несмотря на его пистоль.

Он спрыгнул с лошади.

– Помни, что я говорил тебе, – прошептал он. – Когда будешь разговаривать с дворецким и горничной, ни слова о лечебнице. А также о моей работе и о том, что мы скрываемся.

– Если даже они и не желают нам зла, они могут случайно проболтаться кому-нибудь. И тогда нас найдут, – заученно повторила она и зевнула.

– Точно. Хозяева здесь неплохие. Они знают свое дело, им хорошо платят, и им незачем сплетничать о тех, кто им платит. Да и возможности такой у них не будет, они все время здесь, на виду. Но тем не менее нужно соблюдать осторожность.

Он протянул руки и взял ее за талию, чтобы помочь ей спешиться. И в тот же миг по телу ее пробежала горячая дрожь. Ощущение, осмыслить которого она не могла, но оно настигало ее всякий раз, когда он касался ее. Оно исходило от его рук, жаркими волнами распространяясь по всему ее телу.

Ее нога коснулись земли, и он, тут же отпустив ее, повел коня к высокой, черной…

Как же называется эта решетка? Не помнит. Ничего не помнит. Дурманящий туман обволакивал сознание, мысли стали расплывчатыми и мучительными. Она провела рукой по лбу, словно желая развеять этот туман. Макс связал… вожжи.

Да. Вожжи. Он говорил. Вдев их в кольцо, болтавшееся на черной, высокой штуковине, он привязал коня и направился к ней. Из кармана жилета он достал ключ.

– Конь пока подождет. Пойдем. Я покажу тебе.... – Он посмотрел ей в глаза. – С тобой все в порядке?

Она потерла виски, кивнула и уронила руки. Они повисли как плети.

– Да. Просто я очень устала.

Встревоженный, он легонько провел пальцем по ее щеке.

– Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Тебе нужно выспаться.

Он замер, потом вдруг отдернул руку и секунду смотрел на нее, словно испугавшись чего-то, после чего развернулся и направился к дому.

Она последовала за ним, бесконечно усталая, чтобы задуматься над тем, почему прикосновения этого незнакомца все меньше и меньше страшат ее. Раздумья не проливали света. Ничто не помогало выбраться из мглы, в которой уже две недели блуждала ее душа.

Он открыл внушительную резную дверь, и они вошли в дом. Она ждала, пока он запирал дверь. На столике у входа горела лампа; смешанный запах прогорклого масла, вощеного паркета и свежих цветов дохнул ей в лицо, она огляделась, но тусклый свет лампы не позволял разглядеть внутреннего убранства. Макс взял лампу и повел ее по коридору. Они прошли мимо кухни, огромной столовой и еще двух комнат, названий которых она не помнила, пока не оказались в огромном, залитом светом холле.

Ослепленная, она зажмурилась, остановилась, а потом осторожно разомкнула веки. Свет лился из-под самого потолка из огромной штуковины, сделанной из несметного количества маленьких, искрящихся хрустальных висюлек.

– Люстра! – победно воскликнула она, обернувшись к стоявшему сзади Максу.

Он с улыбкой смотрел на нее.

– Да. Я предупредил, что мы приедем поздно и попросил не тушить свет, чтобы мы не сломали себе шеи, поднимаясь наверх. – Он подвел ее к крученой лестнице. – С месье и мадам Перель ты познакомишься утром. Очень приятные старики. Думаю, они понравятся тебе.

С этими словами он решительно направился наверх. Она двинулась следом за ним, но, поднявшись на две ступеньки, Вдруг застыла. Взгляд ее был прикован к огромному полотну, висевшему прямо напротив главного входа.

– Макс… это же… мы! – выдохнула она.

Он, широко улыбаясь, сошел к ней.

– Вот уж не думал, что ты так быстро заметишь его. Я привез сюда кое-какие вещи из нашего дома, Мари. Мне подумалось, с ними ты будешь чувствовать себя уютнее. Мы с тобой не уставали любоваться этим полотном.

С радостным изумлением смотрела она на картину, висевшую на стене в резной золоченой раме, – словно открылось вдруг окно в прошлое, и прошлое ее не было ни темным, ни страшным, а напротив – счастливым и светлым. И оно было напоено любовью.

Лужайка, залитая солнцем. Она сидит в кресле, позади нее стоит Макс, его рука покоится на ее плече. Оба улыбаются, и оба одеты в прекрасные одежды. На ней легкое платье голубого шелка, расшитое золотыми блестками, а синий с белым костюм Макса украшают ленты и медали. Ее волосы, зачесанные кверху массой кудельков, скреплены гребнями, в которых поблескивают драгоценные камни. На коленях у нее свернулась маленькая, лохматая черно-белая собачонка. И все это на фоне огромного дома.

– Это… это наш дом? – с удивлением спросила она, глядя на распростершееся на заднем плане здание.

– Да. Замок Ла-Рошель. В Турени, – медленно проговорил он. – Помнишь его?

Она напряженно вглядывалась в раскинувшееся на заднем плане строение. Это ее дом? Неужели об этом роскошном строении тосковала и грезила она долгими, безрадостными днями и ночами, проведенными в заточении? Почему-то никогда в своих мечтах она не представляла, что может жить в столь великолепном доме.

Ее взгляд, медленно скользнув от колонны к колонне, от окна к окну, останавливался на каждой из скульптур, украшавших большую зеленую лужайку. Она напряженно прислушивалась к себе, стараясь оживить в душе хоть какое-то воспоминание, но потуги ее были тщетны. Она ничего не чувствовала.

– Нет, – качнув головой, прошептала она. Радость на ее лице уступила место печали. – Я не помню его.

– А нашего Домино? – Он показал на собаку. – Уж его-то ты должна помнить. Мы потратили уйму времени, пока учили его позировать. – Макс усмехнулся. – Мы с художником готовы были дать ему хорошего пинка, но ты настояла, чтобы он тоже был на портрете. Временами мне начинало казаться, что этого сорванца ты любишь больше, чем меня. – Он провел рукой по ее волосам. – Я подумывал о том, чтобы привезти его сюда, но не решился. Своим тявканьем он свел бы наших хозяев с ума. И потом, ты же знаешь, как он умеет портить мебель.

Она посмотрела на Макса и снова перевела взгляд на картину – на лохматую, черно-белую собачонку, – но Домино был ей таким же чужим, как и этот дом.

– Нет. Я… не знаю, как он портит мебель. – Ее голос задрожал. – Я… даже не помню, чтобы у меня была собака.

– Дорогая, прости! – отвернувшись, проговорил Макс. В его голосе слышалась боль. – Если бы я только мог предполагать, что этот портрет расстроит тебя, я ни за что не взял бы его с собой.

– Нет, Макс. Нет. Я… очень хочу увидеть все, что принадлежало мне. Возможно, мне просто недостаточно видеть это на картине, наверное, я должна все потрогать, подержать все в руках. Погоди' – Она с надеждой посмотрела на него. – Ты, кажется, творил, что привез сюда мои вещи?

– Привез, но боюсь, немного. Я выезжал в страшной спешке. Но давай посмотрим, может, они как-то помогут тебе.

Он взял ее за руку и провел наверх. Они остановились у двери в конце длинного коридора.

Она вошла в нее и увидела пышно убранную комнату: огромную, застланную шелковым покрывалом бело-зеленых тонов кровать, выполненные из той же материи балдахин и кресла, туалетный столик, заставленный шкатулками, склянками и множеством других вещиц, назначения которых она не знала.

Окна были завешены тяжелыми бархатными шторами изумрудного цвета, стены оклеены золотистыми обоями и украшены живописными полотнами в золоченых рамах, на столиках по обе стороны кровати стояли масляные светильники. Был еще камин – огромный, он занимал почти всю стену. А над ним, на полке, стояли в вазе цветы; их нежный, пьянящий аромат, обволакивал комнату.

– Ничего не помню, – прошептала она, стоя посредине комнаты и с отчаянием озираясь вокруг.

– Конечно, милая, ты и не можешь этого помнить. Это не наша мебель, она всегда стояла здесь. – Макс поставил лампу на каминную полку, вынул из букета цветок и протянул его ей. Это была белая роза. – Я добавил сюда только цветы, их поставили сегодня. Ты всегда любила цветы. Особенно белые розы.

– Да?

– Да. А твои вещи – вот они.

Он прошел к громадному шкафу, который был выше него и распахнул дверцу. Шкаф был заполнен одеждой.

Она выронила розу и, затаив дыхание, приблизилась к нему. Пощупала платье – одно, другое, третье. Ощупывала их все подряд – коричневые, золотистые, красные и голубые, из бархата, шелка и сатина, убранные воланами, украшенные кружевами и лентами; повертела в руках кружевной зонтик, цветистый веер, шляпы – широкополую с атласным бантом и другую, отделанную изящными длинными перьями.

Но она не помнила их.

Слезы навернулись ей на глаза. Она судорожно вдохнула.

– Это мои вещи? Правда, мои?

– Правда, – подтвердил он. – Все до единой. Ты похудела, пока была в этой проклятой лечебнице, так что платья, наверное, будут сидеть немного свободно. Хотя на ряды никогда особенно не пленяли тебя. Ты всегда говорила, что увлечение нарядами – удел пустышек.

– Я так говорила?

– Да, именно так. Но иногда ты все же разрешала мне купить что-нибудь красивое для тебя. – Он выдвинул левый верхний ящик и порылся в нем. – Вот. Это я подарил тебе на свадьбу.

Он протянул ей пару гребней, усыпанных драгоценными камнями. Те самые, которые украшали ее волосы на портрете. Она вертела их в руках и не видела их; слезы застилали ей глаза, и только блеск сапфиров и бриллиантов, искрящийся и бесконечно чужой, тревожил ее взор.

Макс продолжал рыться в ящике.

– А это? Взгляни. Уж это ты должна помнить. – Он вытащил перстень. Большой, превосходно ограненный темно-красный рубин вспыхнул на свету. Он взял ее правую руку и надел ей его на палец. Перстень был ей в самый раз. – Этот перстень принадлежал твоей бабушке. Мать подарила его тебе на восемнадцатилетие. Ты так дорожила им, что очень редко надевала его и хранила в отдельной шкатулке.. Ох, милая, я как-то не подумал спросить, ты знаешь, что значит «мать»?

Не отрываясь, она смотрела на перстень. Ее нижняя губа задрожала.

– Да.

Макс, неловко замолчав, отвернулся и снова погрузился в содержимое ящика.

– Извини, Мари. Я не хотел сразу рассказывать тебе всего. Ты утомлена…

– Но я хочу знать все. Где она? Где моя мать? Тяжело вздохнув, он задвинул ящик и, не поворачиваясь к ней, сказал:

– Родных у тебя не осталось. Ты была единственным ребенком. Твой отец умер, когда ты была совсем маленькой, и до замужества ты жила с матерью. А она… – Он повернулся и посмотрел ей в лицо. – Она часто болела, и год назад умерла от пневмонии…

Гребни выпали у нее из рук, она отвернулась, не в силах сдерживать дольше слезы.

– Милая, прости меня! Прости! – хрипло выговорил он и захлопнул дверцу шкафа. – Я напрасно заговорил об этом сейчас. Я хотел повременить, подождать, пока ты оправишься..

– Нет, Макс, нет, ты не понимаешь! Она закрыла лицо руками.

– Но я заставил тебя страдать.

Она помотала головой. Боль, острая и обжигающая, заполнила ее сердце.

– Я плачу… не из-за матери. Самое ужасное, что ты говоришь мне о смерти моих родных, а я ничего при этом не чувствую.

Он подошел и, нежно взяв ее за плечи, повернул к себе.

– Мари, ты утомлена, тебе нужно поспать. Ты выспишься и будешь чувствовать себя…

– Не буду! Я уже никогда ничего не буду чувствовать. Только эту пустоту! – Она попыталась оттолкнуть его, – Как я могу что-то чувствовать? Я не могу горевать о тех, кого не помню! Не могу оплакивать их, потому что не знаю их. Не знаю! Как будто их не существовало вовсе! Как будто и не существовала прежде!

Макс не отпускал ее.

– Ты уже оплакала свою мать, когда она умерла. И ты существуешь. Вот ты. Со мной.

– Но тебя я тоже не помню. Когда я была… в лечебнице, я тешила себя надеждой, что увижу знакомых мне людей, знакомые вещи, и все вспомню. И вот я увидела. И что? Я по-прежнему… – Она смолкла, подыскивая нужные слова, но они пришли сами, одно за другим, вырвавшись наружу вместе с рыданиями. – Потерянная и одинокая.

Он притянул ее к себе и обнял.

– Ты не одинока, – сказал он твердо.

Она больше не отталкивала его. От его рук исходил покой и сила, и она плакала, спрятав лицо у него на груди.

– А вдруг доктор окажется прав? – пробормотала она. – Он сказал, что память ко мне не вернется. Вдруг я навсегда останусь такой?

– Что за доктор? – встревоженно спросил Макс, приподняв ей голову и заглядывая в лицо. – Какой еще доктор? Когда он сказал тебе такое?

– Когда я очнулась.

Темные глаза, смотревшие на нее, светились пониманием и сочувствием, они заглядывали в самую душу, и страхи, терзавшие ее, выплеснулись наружу.

– Он приходил осматривать меня. Я слышала, как он разговаривал с сестрами. Он сказал, что я «редкий случай», что на его памяти был только один похожий случай, и тот человек с-сошел с ума и… умер, – с ужасом прошептала она. – Макс… п-пожалуйста.., помоги мне. Я не хочу умирать.

Глаза его, как зеркало, отразили ту боль, что была в ее взгляде, она видела это даже сквозь едкую пелену слез. Он как будто понимал всю глубину захлестнувшего ее отчаяния, как будто знал, что это такое.

Словно не в силах терпеть такую муку, он прикрыл глаза и снова привлек ее к себе.

– Ты не сойдешь с ума и не умрешь, – просто сказал он. – Обещаю тебе, Мари.

В его словах была решимость. Она почувствовала ее так же отчетливо, как чувствовала выпуклые мускулы его рук и ровное биение его сердца. Она закрыла глаза, закинула руки ему на плечи и прижалась к нему, находя в его уверенности и силе свое спасение. Он гладил ее волосы, плечи, а она поливала слезами его черную рубаху.

Она все еще жалобно всхлипывала, однако ужас, порожденный той неведомой пустотой, грозившей навсегда поглотить ее, постепенно отступал. Быть может, рядом с этим незнакомцем, что держит ее так крепко и так добр к ней и который к тому же утверждает, что он ей муж, найдет она в себе силы выбраться из бездны беспамятства? Было что-то мягкое и покойное в том, как он гладил ее по спине, и Мари, спрятав лицо у него на груди, затихла.

А затихнув, очень скоро поняла, что поглаживания его стали другими.

Они теперь не успокаивали. Плавное, ритмичное скольжение его ладони по ее спине вызвало вдруг какое-то напряжение в самом низу живота. И в тот же миг, едва только она почувствовала это, как ощутила вдруг и его мускулистую грудь, и упругий живот, и крепкие ноги… Бедра, вжимавшиеся в ее живот, и еще что-то… очень твердое… Всего несколько мгновений назад этого не было… Видимо, и он почувствовал это, поскольку его рука вдруг остановилась.

Оба замерли. Всего на мгновение, но оно показалось ей вечностью.

Она подняла голову, понимая, что нужно отстраниться, но ее остановил огонь, пылавший в его глазах. А еще тихо произнесенное: – Нет.

Она была не вполне уверена, как ей следует понять его, и хотела было спросить, однако только успела открыть рот, как его накрыли губы Макса.

Горячие.

Сладкие.

Удивительные.

Она подняла руки, думая оттолкнуть его, но опять же не была уверена, сможет ли она сделать это, да и желает ли она этого. Мысли перепутались, в голове проносились лишь какие-то обрывки их. Жар, исходивший от его губ, разлился по ее телу. Она не знала что и думать, не понимая, откуда взялась эта дрожь, что охватила ее, – то ли из ее удивления, то ли из страха…

Дрожь весьма напоминала ту, что пробегала по ее членам всякий раз при его прикосновении, но сейчас она чувствовала ее внутри себя. Его руки скользнули по ее спине, одна обхватила ее за талию, другая поднялась вверх и легла на затылок, поддерживая ей голову. Его губы целовали ее, его пальцы гладили сзади ее шею, жесткая щетина терла ей подбородок. Она жалобно застонала. Он тоже застонал, оторвал от нее губы, и она уже было решила, что все закончилось.

Но его губы вновь настигли ее, и на этот раз их поцелуй, словно вспыхнув, как вспыхнула вдруг в ночи та люстра, виденная ею внизу, обдал ее фейерверком искрящихся огней. Все сомнения, вопросы, мучившие ее, растаяли тотчас, и она закинула руки ему на плечи. Происходящее настолько ошеломило ее, что она не могла даже предположить, чтобы трепет, подымающийся из самых ее глубин, мог быть вызван чем-то, кроме страха. Ощущение было совершенно новым и непостижимым: какое-то странное, необъяснимое возбуждение чувствовала она внутри себя.

Но что самое странное, так это то, что оно ей было приятно.

Как будто что-то взорвалось и теперь горело внутри нее. Горение. Это похоже на горение. Она не знала, откуда взялось это слово, но оно с предельной точностью описало ее ощущения.

И когда ей показалось, что она вот-вот растает от кипящей лавы, разлившейся внутри нее, он сделал нечто такое, что она вся обмерла. Его язык стал настойчиво раздвигать ее губы, и она вдруг ощутила, что он медленно и бархатисто провел им у нее во рту.

Вся застыв, она приглушенно вскрикнула. Ее крик выражал скорее удивление, нежели возмущение, но Макс оборвал поцелуй и неловко отступил от нее.

Тяжело дыша, он смотрел на нее, и вид его был растерянным.

– Черт! – выдохнул он. – Боже… что я делаю…

Она стояла перед ним, вся дрожа, не в силах найти объяснения случившемуся, с подкашивающимися ногами. Макс, однако, довольно быстро пришел в себя.

– Мари, извини. Я обещаю, пока ты не поправишься, пока… м-м… пока к тебе не вернется память, я… я не стану настаивать на своих супружеских правах. – Он указал на дверь, что была между кроватью и шкафом. – Я буду спать в соседней комнате, так что ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Теперь ложись, поспи. Спокойной ночи, дорогая.

Он резко повернулся и прошел к двери. Дверь громко хлопнула.

Она вздрогнула. Она стояла посреди комнаты и спрашивала себя, что же произошло между ними.

Сначала он целует ее, вызывая в ней целую бурю неведомых чувств, а потом… неожиданно оставляет ее в полной растерянности. Похоже, ему не составляет труда менять обличья: он то заботлив и нежен с ней, то вдруг становится холоден и резок.

И что он имел в виду, когда говорил, что она может чувствовать себя в полной безопасности? Что он рядом и в любой момент может прийти на помощь? Или это связано с тем, что он не будет настаивать на своих супружеских правах?

Нащупав рукой кресло, она медленно опустилась на шелковую подушку. Что же такого страшного в этих супружеских правах?

И вообще, что это такое – «супружеские права»? Она впервые слышит о них. И почему он сказал о них с такой неловкостью в глазах? Быть может, они имеют какое-то отношение к поцелуям?

Если так, подумала она, чувствуя, как краска заливает ее лицо, нужно как следует разузнать об этом. Она провела пальцем по своим губам, которые, казалось, еще хранили жар его сладостного поцелуя.

Если удастся, она поутру спросит об этом мадам Перель. Та гораздо старше ее, тоже замужем и, наверное, знает многое о поцелуях и супружеских правах.

Да, нужно будет расспросить мадам Перель.

Прошел час, прежде чем Макс отважился заглянуть к ней. Он осторожно просунул голову в дверь, проверяя, уснула ли Мари, и, увидев ее спящей, удивленно замер. Было что-то детское в том, как она спала, свернувшись калачиком и закрыв уши руками. Спала одетой, в том самом платье, которое он украл для нее в гостинице, и не загасив лампы, потому что… боялась темноты.

Он подумал, не потушить ли огонь, дабы обезопасить себя, но не захотел терять времени.

С трудом удерживая в руках ворох одежды, он скользнул в комнату и стремительным беззвучным шагом прошел к шкафу. Тщательно смазанные петли не издали ни малейшего скрипа. Он пробежал глазами по платьям; сейчас они почему-то казались здесь случайными и неуместными. Он снял с плечиков те, которые для Мари были явно велики, а на их место повесил другие, того же цвета и из той же материи, но на размер меньше.

Два дня назад он приобрел их в ближайшем магазине дамской одежды, причем каждого платья по три экземпляра разных размеров. Приятельски подмигнув хозяину магазина, он посоветовал ему довольствоваться одной любовницей, дабы избежать непомерных расходов, какие приходится нести ему. Хозяин остался доволен покупателем и доставил покупки по адресу.

Слава Богу, Мари была не в том настроении, чтобы примерить их. Бросив взгляд через плечо и убедившись, что она спит, он быстро проделал вторую часть своей операции: вынул из-за пазухи несколько пар домашних туфель, расставил их на полу в шкафу, прикрыв сверху зонтами и шляпами.

Туфли должны быть ей впору. Проявленная им забота о ее кровоточащих коленках была не только и не столько актом добросердечия – ему необходимо было определить размер ее обуви, что он и сделал, надорвав краешек одного из импровизированных бинтов и спрятав его потом в рукав.

К сожалению, для определения размера кольца этот метод применить не удалось. Поэтому вчера, начиняя шкаф вещами, он положил в верхний ящик несколько колец разных размеров. Беря при случае Мари за руку и крепко сжимая ее, он оценивал толщину пальцев и, поскольку они показались ему довольно хрупкими, остановился на самом маленьком кольце. И этот перстень с рубином прекрасно сыграл роль фамильной реликвии.

Пока она завороженно разглядывала его, ему удалось незаметно вытащить из ящика запасные перстни и спрятать их в карман жилета.

Порадовавшись, что все идет как по маслу, он торопливо собрал лишние платья, тихо притворил дверцу и посмотрел на пол, желая убедиться, что ничего не обронил.

И тут его рука застыла на гладкой панели шкафа.

На полу, прямо у его ног, лежала белая роза. Та, которая выпала из ее рук, когда она в восторге бросилась разглядывать свои вещи.

Он проглотил комок, вставший в горле, и вцепился в деревянную панель. Хватит, приказал он себе. Последний час он провел в своей комнате, убеждая себя, что ему нет дела до ее страданий. Что он не чувствует за собой никакой вины, обманывая ее и вплетая одну ложь за другой в причудливый узор ее прошлого. Что не испытывает к ней ничего, кроме презрения. Ну и разве что самою банального вожделения, которым и объяснялся этот его поцелуй.

То был минутный порыв. Затмение. И оно не повторится. Он больше не совершит подобной ошибки.

Но сейчас, стоило ему увидеть эту брошенную, забытую на полу розу, на него снова нахлынули чувства, которые он старался вытравить из себя.

Он вновь испытывал вину и раскаяние. Она пробуждала в нем нежность и желание. Он жалел ее, более того – он страдал вместе с нею. Ее глаза, полные слез и мольбы, заставляли его сердце сжиматься от боли.

Макс, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать.

Он оторвал взгляд от увядшего цветка и посмотрел на нее. Она спала, беззащитная и трогательная. Помоги мне. Черт бы ее побрал. Почему она просит его об этом? Можно подумать, что некто, хорошо знавший его, снабдил ее подробнейшим его жизнеописанием, и она, ознакомясь с ним, выбрала тот единственный путь, что прямиком ведет к его сердцу.

Уж кто-кто, а он знает, что такое страх перед неизвестностью. Страх смерти. Видит Бог, он познал его.

За время его болезни случались дни, когда каждый его вздох казался ему последним, когда отчаяние захлестывало его и он молил о том же. Помогите, не дайте мне умереть, я не хочу умирать.

Все то время рядом с ним были любящие родные. И они помогли ему. Никогда, даже в самые тяжкие минуты, он не чувствовал себя…

Брошенным и одиноким.

Эти слова не выходили у него из головы, так же как стоял перед глазами ее взгляд, полный ужаса и отчаяния. И как бы он ни старался, он уже не сможет забыть их. Словно железные крючья вонзились они в его сердце, заставляя его содрогаться от боли.

Помрачнев, он поднял розу, сам не зная для чего. Ему просто не хотелось оставлять ее на полу.

Собрав платья, он направился к двери, но, проходя мимо кровати, остановился. Он вдруг понял, для чего ему нужен был этот белый цветок. Он знал, как поступить с ним.

Хотя, если он положит его рядом с ней, она догадается, что он заходил в ее комнату, пока она спала.

Впрочем, тут же успокоил он себя: об истинной цели его визита она не узнает. Пусть думает, что он, как любящий и нежный муж, заходил удостовериться, что она заснула, и в знак того, что он всегда рядом, положил ей на кровать цветок. Это будет лишним подтверждением его любви и заботы.

Он выиграет дополнительное очко, сказал он себе.

И положил розу на подушку.

На мгновение он застыл, завороженно глядя на нее.

Затем повернулся и вышел, тихо притворив за собой дверь, а после секундного раздумья запер ее. Охапку платьев он свалил в своем шкафу, где уже была порядочная куча всевозможных женских тряпок и туфель, не пришедшихся Мари по размеру. Завтра он избавится от них.

В руке у него оставался только ключ от двери, разделяющей их комнаты. Он прошел к камину, достал с полки лаковую шкатулку, расписанную в китайском вкусе, опустил в нее ключ, но затем, немного подумав, вынул его и решительно направился к двери.

Осмотрев дверь, он спрятал ключ за наличник. Подальше, чтобы не видеть его.

Нет, так тоже не годится.

Он снова вынул его. Этот маленький ключик жег ему ладонь. Подыскать для него укромное место труда не составило бы, если бы, конечно, он знал, кого он хочет запереть – Мари или… себя.

Он раздраженно оглядел комнату. Размерами она ничем не отличалась от ее спальни, но была убрана в ослепительные красно-золотистые тона, милые сердцу каждого француза.

Он прошел к конторке в углу, на которой игриво поблескивала золоченая чернильница, выполненная в виде фигурки Дианы – само воплощение французской чрезмерности, – и открыл колчан, в котором богиня-охотница должна была бы держать свои стрелы. Стрел там не оказалось, как не оказалось и чернил, и тогда он опустил туда ключ.

Покончив с этим, он некоторое время задумчиво смотрел на статуэтку, а потом, стряхнув с себя оцепенение, нервно провел пятерней по волосам. Он понимал, что лучше всего сейчас лечь спать. Однако, если два часа назад все его тело ныло от усталости, то сейчас он чувствовал, что в нем бурлит какая-то нездоровая, беспокойная энергия.

Он подошел к ночному столику, на который дворецкий предусмотрительно поставил бокал и целых три графина с ликерами, – видимо, чтобы было из чего выбирать. Но он никогда не увлекался алкоголем. Алкоголь притупляет сознание, а он любит мыслить ясно и четко.

Именно поэтому он предпочел бы держаться подальше от этой кареглазой особы. Даже зеленый змий вряд ли смог бы так взбудоражить его, как это удалось его очаровательной пленнице.

Он тряхнул головой, потер глаза и, вздохнув, решил ложиться. Провалиться в сон и не думать о ней.

Перед тем как снять сапоги, он вытащил из-за правого голенища пистоль и положил ее под подушку. Его губы скривились в усмешке. Если уж эта вещица напугала Мари, то что сказала бы она, кабы увидела спрятанную в ящике его стола двустволку? Наверное, пришла бы в ужас. Не говоря уж о стальных ножах – больших и маленьких, зачехленными спрятанных в потайных карманах в подкладке его жилета. Или о скромных взрывных устройствах и прочих орудиях его нынешнего ремесла, которыми снабдили его Вульф с Флемингом и которые пока уютно покоятся в запертом саквояже, что стоит в у него в шкафу.

Он снял жилет, вынул один за другим все ножи и сложил их в ящик, где лежала двустволка. Очки, вытащенные из правого кармана, он положил поверх книга на ночной столик.

Он ломал голову над тем, что ответить Мари, если она вдруг спросит, почему он запер обе двери в ее комнату. Не запри он наружную дверь, ему пришлось бы провести ночь рядом с ней.

А это решительно невозможно.

Хватит того, что он оплошал, поцеловав ее, недовольно подумал Макс, вешая жилет в шкаф. Эта девушка, похоже, обладает удивительной силой, если от одного взмаха ее черных ресниц он теряет голову и не может совладать с собой. Само ее присутствие пробуждает в нем пылкие, мучительные желания.

И сейчас, после того как он испытал вкус ее губ, он уже не мог обуздать свое воображение. А оно разыгралось не на шутку, назойливо предлагая ему образ этой женщины, его врага, обнаженной и в его постели. Он снова видел ее темные мерцающие глаза, ощущал ее мягкие губы, приоткрытые для поцелуя.

Его плоть незамедлительно и весьма убедительно отреагировала на этот образ, и Макс, рассердившись, отогнал его от себя, быстро стянул через голову рубаху и зашвырнул ее на полку. Нужно следовать не зову плоти, а духа. Он всегда придерживался этого принципа. Однако он не мог не признать, что никакая женщина не захватывала его так, как эта. Она подчинила себе все его мысли, его волю.

Хотя, подумал он, вытащив из шкафа полотняную ночную рубашку и решительно направляясь к постели, не так уж много женщин он знал. А если точнее, то четверых. И все они были красивы, опытны и изощренны в искусстве любви. Он познал их в борделях – в лучших борделях Лондона, – по которым, когда он выздоровел, водил его Джулиан.

Целый мир удовольствий открылся тогда ему, впрочем, как и горькая правда поговорки «пьян в стельку», но он никак не мог отделаться от ощущения, что в тех мимолетных связях недостает чего-то очень важного. Дамы были обворожительны, но чего-то они были лишены. Чего именно, он так и не понял, но зато вполне обоснованно заключил, что в борделях этого не найти, и не пошел по стопам брата, который вел жизнь веселую, шумную и беспорядочную.

При мысли о Джулиане к горлу подкатил комок. В последние месяцы братья, несмотря на различия в темпераментах, очень сблизились друг с другом. После выздоровления Макса Джулиан поставил себе целью показать брату все, что есть веселого и замечательного в жизни, а именно: скачки, охоту, боксерские поединки и – предмет их обоюдной страсти – стрелковые клубы. Ради него Джулиан даже отложил запланированный поход в Калькутту.

Выйди он в срок, то к тому времени, когда французы решили испытать свое варварское оружие, его «Утренняя звезда» уже миновала бы пролив.

Макс стиснул зубы. Им вновь овладела гневная решимость. Он выполнит свою миссию. Выполнит, какие бы помехи ни возникали на его пути.

Потушив лампу, он снял бриджи, натянул рубашку и окунулся в прохладу простыней. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в темноту.

И размышлял о том, что помехи эти обещают быть серьезными.

Вульф и Флеминг верят в него, а он между тем уже успел наделать кучу ошибок. Ну, пусть не кучу, а одну, но зато такую, которая может загубить все дело: он не должен был целовать Мари. Кроме того, он болтает много лишнего – совсем ни к чему было заводить с ней речь о супружеских правах.

Ее голова сейчас в таком состоянии, что в ней вряд ли мог возникнуть вопрос о постельных отношениях, но он сам подбросил его ей. К счастью, она, похоже, совсем не понимает сущности супружества. Вот и славно. Такая невинность, если не сказать наивность, ему на руку.

Однако приходится признать, что роль любящего мужа. Макса ле Бона, он исполняет довольно неуклюже. Остается надеяться лишь на то, что она поверила в подлинность картины. Этот портрет оказался весьма кстати. Он приобрел его у одного из тех художников, которые населяют Латинский квартал. Парень был счастлив сбыть портрет, от которого отказался заказчик, вписав в него новые лица; он даже согласился вписать в волосы Мари купленные Максом за час до их встречи гребни с драгоценными камнями. Макс объяснил ему, что собирается таким образом разыграть приятеля.

Художник в свою очередь рассказал ему про зловредного кобелька, изображенного на коленях у хозяйки, а уж остальное Макс сочинил сам. Краска на заново написанных лицах была совсем свежей, но на расстоянии все выглядело вполне правдоподобно, и поэтому он повесил ее повыше.

Он закрыл глаза, уговаривая себя заснуть. Сердце билось тревожно и не давало провалиться в сон. Пока он цел и невредим, не схвачен и не убит, но есть ли в этом его заслуга, или здесь всего лишь простое везение? Вульф с Флемингом готовили его к операции четыре дня, и все у него тогда выходило легко и играючи, но сейчас, когда он остался один и может полагаться только на свои силы, не обернется ли та легкость прискорбной некомпетентностью?

Завтрашний день покажет, насколько верны оказались его расчеты.

Завтра французы обнаружат ее исчезновение и бросятся на поиски. Он, конечно, просмотрит завтрашние газеты, но особо рассчитывать на то, что они сообщат об этом в газетах, не приходится. Скорее всего тайные планы останутся тайными, а он будет пребывать в полном неведении.

Он вырвал Мари из рук французов, увез ее из лечебницы, теперь предстоит сделать следующий шаг. Он должен сделать так, чтобы она вспомнила формулу.

А это уже рискованно. Если она вспомнит ее, то нельзя исключить, что она может вспомнить и все остальное, и в этом случае их фиктивный брак будет разоблачен. Но спасти Англию от поражения может только ее оружие. Пусть даже запасы его у французов невелики, но вполне возможно, что в эту самую секунду они пополняют их.

И если она не вспомнит формулу – или вспомнит слишком поздно, – Англия войну проиграет.

А что касается его – если он не обуздает свое воображение и будет продолжать грезить о том, чтобы завлечь свою прекрасную пленницу к себе в постель, – то проиграет он.

Глава 6

– Почему ты все время запираешь двери в мою комнату, Макс?

Она спросила об этом как бы невзначай, но добилась желаемого результата. Он замолчал на полуслове, прервав свои бесконечные разглагольствования о науке, которая, по-видимому, доставляла ему истинное наслаждение.

Он поднял голову от стола, заваленного книгами; серые глаза холодно поблескивали из-за стекол очков, которые он надевал во время чтения.

– Чтобы уберечь тебя, разумеется.

– Уберечь? От чего? – тревожно спросила она. Прошелестев шелковым платьем, она подобрала под себя ноги, устраиваясь поудобнее в мягком кресле.

– От людей, которые разыскивают нас. Если им удастся выяснить, где мы, и проникнуть в дом, то пусть они встретят хоть какое-то препятствие на своем пути. Я не хочу, чтобы они похитили тебя спящей. – Он снова уткнулся в книгу. Утреннее солнце, заглядывавшее в окно за его спиной, играло в его светлых волосах. – Да и зачем тебе бродить ночами по дому?

– Я вовсе не собираюсь бродить по дому. Мне просто… не нравится, что меня постоянно запирают, это напоминает мне о лечебнице. Я уже чувствую себя… твоей пленницей.

– Ну, Мари, что ты говоришь! – Он снова поднял голову и, потянувшись к ней через стол, взял ее ладонь и легонько сдавил ее, поглаживая пальцем гладкую поверхность рубина. – Ты не пленница, ты моя жена. Я чувствую за собой вину, что не сумел тогда оградить тебя от опасности. Если с тобой опять что-нибудь случится, я не прошу себе этого. Вот я и делаю все, что в моих силах, дабы уберечь тебя.

Его голос, теплый и ласковый, нежное пожатие его руки подействовали на нее, быть может, оттого, что в последние два дня он держался с ней как-то холодно и напряженно. На щеках у нее вспыхнул румянец, и она вновь почувствовала странную, пульсирующую дрожь.

Он впервые прикоснулся к ней после того поцелуя.

Она испугалась, как бы его теплота не поколебала ее решимости: ведь она все утро готовилась к этому разговору.

– Макс, я… устала от твоей осторожности. Мне не хочется, чтобы меня постоянно оберегали. Я устала сидеть взаперти в этом доме, в духоте. А твои ученые рассуждения и лекции ничуть не помогают мне. Я по-прежнему ничего не помню. Может, стоит попробовать что-то другое?

– Дорогая, я же говорил тебе: ты очень любила науку. В ней и только в ней ты находила радость и удовольствие. Разве не логично предположить, что именно любимое дело озарит твою память?

Он выпустил ее руку и откинулся на спинку кресла.

Рука горела. Ей даже хотелось подуть на нее, как вчера за обедом он научил ее дуть на ложку с горячим супом. Но она ограничилась тем, что провела ладонью по прохладному шелку юбки.

– Но ведь оно не озаряет.

– Почему же? Ты уже вспомнила, что умеешь читать на немецком и английском.

– Ну да. И ты считаешь, что я помню английский и немецкий, оттого что большинство журналов по химии печатается на этих языках. Но меня вовсе не интересует…

– Мари, я пытаюсь помочь тебе. Но нельзя же рассчитывать, что за один вечер ты вспомнишь все.

Она почувствовала себя виноватой.

– Да, конечно. Я знаю… ты хочешь помочь. И ты действительно помогаешь мне. Даже если наши занятия окажутся бесполезными, я все равно очень благодарна тебе. Ты так внимателен ко мне. Привез сюда картину, мои платья. Я все больше и больше убеждаюсь, что ты и вправду мой муж. Что ты не обманываешь меня.

Он был явно задет ее словами.

– Значит, ты думаешь, что я стараюсь только дня того, чтобы убедить тебя?

– Нет, – поспешно ответила она. – Хотя… иногда думаю. – Она облизнула пересохшие губы. – Наверное, ты просто хочешь завоевать мое доверие, сделать так, чтобы я не боялась тебя. Ведь ты же не хочешь причинить мне вреда? Верно?

В глазах его мелькнула боль, и он снова углубился в книгу. Неужели он обиделся?

– Нет, Мари. Конечно, я не причиню тебе вреда, – на конец, тяжело вздохнув, произнес он. – Я уже много раз повторял тебе это. И я делаю все, что в моих силах, чтобы обезопасить тебя, помочь тебе, но ты, дорогая… С тобой очень непросто.

Она поерзала в кресле.

– Прости меня, Макс. Я знаю, нужно набраться терпения. Знаешь, мне очень нравится то, как мы с тобой проводим вечера. – Она улыбнулась, вспоминая, как он, просмотрев после ужина газеты, учил ее играть в шахматы и в карты. – Но этих ежедневных занятий наукой я понять не могу. И еще я не понимаю, как это может быть, чтобы я любила науку. Должно быть, я была ужасно скучным человеком.

– Вовсе нет. Ты была чудесна, великолепна. Хотя, по чему была – ты осталась такою! Просто раньше ты с удовольствием помогала мне в моих экспериментах. Потому-то я и решил, что для начала, чтобы расшевелить твою память, мы должны заняться химией.

– Для начала? Но ведь мы занимаемся ею уже два дня. Давай прервемся. Сегодня чудный день, светит солнышко. Давай погуляем. Может быть, я увижу что-нибудь и вспомню. Он перевернул страницу.

– Ты прекрасно знаешь, что мы не можем выходить из дома. Не можем по той же причине, по которой я каждый вечер запираю двери в твою комнату. Ведь я делаю это ради твоей безопасности, Мари!

Его тон ясно давал понять, что вопрос исчерпан. Этот тон появлялся у него довольно часто, и изрядно раздражал ее.

Он водрузил на нос очки, окончательно отстраняясь от нее.

– Итак, мы говорили о процессе горения.

– Это ты говорил о нем, – тихо заметила она. – А я в это время скучала.

Не обращая внимания на ее слова, он начал читать:

– Процесс горения обычно сопровождается выделением света и тепла, которые вызывают постепенное или мгновенное плавление материалов, вовлеченных…

Она вздыхала, ерзала в кресле, потом принялась теребить кружева, выглядывавшие из-под рукава платья. Пагода – так назвала эти рукава мадам Перель. В локтях узкие, затянутые лентой, они расходились внизу широким воланом.

Как многого она не помнит. Сколько незнакомых слов, которые нужно учить заново. Вот, например, это ее платье называется сакэ. Широкая юбка, берущая начало от лифа, натягивается на какую-то проволочную корзину, которая называется фижмами и закрепляется на талии, благодаря чему ее бедра кажутся безобразно широкими. А этот корсет, который у нее под платьем… Он поднимает и выпячивает ее груди так, что они едва не вываливаются из лифа.

Она не помнила, приходилось ли ей когда-нибудь надевать подобные вещи, но она точно знала, что ей в них неудобно. Особенно сейчас, когда немного кружится голова и трудно дышать – то пи от духоты, то ли… от мимолетной ласки Макса.

Он, похоже, никак не может понять одной вещи: она не только не помнит химию, но и не желает ее вспоминать. Ее не интересуют ни микроскопы, ни минеральные кислоты, – ничего из того, о чем он так долго распространяется. А что касается сегодняшней темы, то единственное, что она знает или помнит о горении, это…

Свое чувство.

Свет, тепло и быстрое плавление.

Да, пожалуй, определение верно передает его суть, подумала она, бросив робкий взгляд на Макса.

Сегодня он ничуть не походил на разбойника, уж скорее на ангела. Чисто выбритый, в сером сюртуке, он склонился над книгой, и солнце золотило его волосы. В ту первую их ночь пистоль придавала ему ореол таинственности и непредсказуемости, но сейчас, при дневном свете, в очках, он казался человеком культурным, образованным и вполне…

Нет, безобидным его не назовешь.

Твердый подбородок, острый взгляд и мускулы, угадывавшиеся под мягкой фланелью сюртука, не давали ей полностью расслабиться. Она снова поерзала в кресле, отодвигаясь от стола.

К сожалению, мадам Перель не смогла дать вразумительного ответа на вопрос о супружеских правах. Эта пожилая женщина, милая и пухлая, оказалась страшно застенчивой. Вопрос Мари привел ее в такое замешательство, что ее розовое личико стало пунцовым. Позабыв о том, что нужно говорить медленно и понятно, она принялась сновать по комнате, и слова вылетали из нее с той же скоростью, с какой работала ее метла. Она бормотала, что Мари должна с этим смириться и исполнять свои супружеские обязанности.

Единственное, что вынесла Мари из этого разговора, это то, что помимо супружеских прав, существуют супружеские обязанности. Только права – у мужа, а обязанности – у жены.

Но это повергло ее в еще большее недоумение. Кроме того, у нее сложилось впечатление, что она не должна была испытывать того жаркого трепета, какой испытала во время поцелуя. Что подобная реакция с ее стороны не очень прилична. Мадам Перель придерживалась мнения, что настоящая дама остается таковой даже в будуаре.

Но Мари ничуть не стыдилась того, что испытала. Она пыталась вызвать в себе стыд, но не смогла. Видимо, она не настоящая дама, раз ей хочется, чтобы Макс снова поцеловал ее.

При одном воспоминании о его поцелуе ее охватила дрожь. Но за минувшие два дня он ни словом не обмолвился о том, что произошло в ту ночь в ее будуаре, так что и она не заговаривала об этом. Если верить мадам Перель, жена обязана следовать во всем желаниям мужа.

Да, с точки зрения жены, брак не самая справедливая вещь на свете.

– Макс, ты любишь меня?

Он умолк на полуслове.

– Дорогая, почему ты спрашиваешь? Разумеется, я люблю тебя.

Она подняла глаза. Его лицо выражало огорчение, даже боль, но взгляд оставался бесстрастным. Серебристая глубина его глаз по-прежнему казалась недосягаемой и холодной. И очки усиливали это впечатление; они как будто играли с чувствами так же, как зеркало преломляет свет.

– Я спрашиваю, потому что… не чувствую этого. И не помню, каким должно быть это чувство. Мне кажется, я вспоминаю свои чувства к тебе, но не могу вспомнить, чтобы кто-то любил меня.

– Ты вспомнишь. Обязательно вспомнишь. Именно для этого мы так усердно трудимся.

– Но этот усердный труд не приносит результатов. Меня не интересует наука, я хочу вспомнить другие, более важные вещи. – Она опустила глаза и снова затеребила кружевной край рукава. – Своих родных. Я хочу знать, откуда я родом. Хочу помнить свое детство. Узнать, как мы с тобой познакомились. И почему, – она испытующе посмотрела на него, – почему ты женился на мне. Мне нужна память о нашей прежней жизни. Я умоляю тебя, давай выйдем из дома, погуляем, поговорим обо всем этом. Вдруг я увижу что-то, что напомнило бы мне о прошлом.

– Мари, – медленно, с укоризной заговорил он. – Нас разыскивают. Стоит нам показаться на улице, и нас тут же схватят.

– Но может, мы могли бы погулять в парке? Мадам Перель говорит, что тут неподалеку есть чудесный парк…

– Угу. А в нем полно чудесных людей, которым ничего не стоит сообщить о нас властям.

– Ну хорошо, давай тогда погуляем во дворе.

– Нет.

– Макс, я не понимаю, что может случиться, если мы ненадолго.

– Мари, ты сегодня невозможна.

Этот тон был ей решительно не по душе. Уж лучше бы он просто приказал ей замолчать, чем разговаривать с ней так…

Она не могла вспомнить слова, и это усугубляло ее страдания. Путаница в голове быстро перерастала в головную боль.

– Я невозможна потому, что невозможен ты, – заявила она.

– Ты ведешь себя как ребенок.

– Это лучше, чем умирать от скуки.

– Но наука никогда не вызывала у тебя скуку. Наоборот, она будоражила, она захватывала тебя.

– Ну если это будоражило меня, тогда я, право, не знаю, хочу ли я вспоминать прежнюю Мари. Кажется, она мне не нравится.

Он отложил книгу и снял очки.

– Прежняя, новая, нравится, не нравится… Как ты не поймешь, ведь дело не в этом.

– А в чем?

– Вопрос в том, кто ты есть. – Да? И кто же я, Макс?

– Ты моя жена, – медленно, с расстановкой, заговорил он. Его терпение явно иссякало. – Ты все та же Мари Николь ле Бон. Ты много помогала мне в моих экспериментах…

– Знаю-знаю. И про Домино и про замок в Турени. Я обожала белые розы. Но больше всего на свете я, видимо, любила посидеть в солнечный денек в душной комнате над запылившейся книжкой. Все это я знаю. Но, Макс, должна тебя огорчить, ничего этого я не помню. Я не чувствую этого. Мне мало знать, кто я. Я хочу ощущать себя такой. Это не одно и то же.

Нахмурившись, он склонился над стопкой книг, стоявшей на полу у его ног.

– Мари, ты мелешь чепуху. От фактов не уйдешь. Если они вызывают у тебя недоумение и ты желаешь постигнуть их, то делать это нужно при помощи разума.

Немного помолчав, она спросила:

– То есть, ты утверждаешь, что чувства это чепуха?

– Я этого не говорил. Я хочу сказать, что эмоции зачастую мешают делу. И поэтому нужно уметь управлять ими.

– А… как можно управлять ими?

– Не давать им воли, держать под контролем, руководствоваться здравым смыслом и знаниями. Думать прежде всего о деле. Нужно слушаться голоса разума, а не идти на поводу у чувств.

– Понятно, – тихо проговорила она. – Но мне кажется, что это относится скорее к мужчинам. А женщине? Как быть женщине?

Он продолжал копаться в книгах.

– К сожалению, женщины, которые следовали бы этим принципам, встречаются не так часто. Женщины, как правило, слишком эмоциональны. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Но ты к ним не относишься. Поверь, Мари, ты никогда не позволяла чувствам вставать на пути к намеченной цели.

Она долго молча смотрела на него.

– Нет, мне определенно не по душе прежняя Мари, – наконец сказала она.

Раздраженно взглянув на нее, Макс вытащил какую-то книгу и, открыв ее, водрузил на нос очки.

– Ладно, мы отвлеклись. Есть темы поинтереснее и поважнее. Поговорим например о дефлогастикации.

Ее голова раскалывалась, спорить с ним она больше не могла. Вопрос исчерпан, поняла она. Она придвинулась к столу, подперла голову рукой и вытаращила глаза, изображая живейший интерес.

Этот исполненный сарказма жест заставил его губы сжаться, но не помешал ему начать бороздить новую колею.

– При горении вещества выделяют газ, называемый флогистоном, – начал он. – Немецкий химик Георг Эрнст Шталь первым выдвинул теорию, объясняющую…

Ее взгляд соскользнул с его плеча и остановился на окне. Окно выходило во внутренний дворик, залитый солнцем и окруженный аккуратными рядами фруктовых деревьев. На карниз села птаха. Мари невольно, почти автоматически, отметила ее расцветку, оперение, быстрый поскакивающий способ передвижения по карнизу. Голос Макса звучал где-то далеко, она почти не слышала его.

Эта манера целиком погружаться во что-то, забывая о действительности, казалась ей довольно странной и даже вызывала у нее легкое беспокойство. Она обнаружила ее у себя в первое же утро, когда, проснувшись, села перед туалетным столиком и начала изучать его содержимое. Стоило ей сосредоточиться на каком-нибудь предмете, начать исследовать его, как все остальное для нее уже не существовало. Не зная, как объяснить подобную странность, она предположила, что научилась этому, помогая Максу в его экспериментах.

Птица вспорхнула и улетела. Она перевела взгляд на старый раскидистый платан. Нет, совсем даже неплохо, что она умеет отключаться от действительности, восприятие при этом становится таким обостренно-ясным.

Хотя сейчас отключиться ей не удалось. Мысли настойчиво возвращались к тому, о ком она старалась не думать. К Максу.

Господи, до чего же он раздражает ее! Если он и вправду заботится о ней, то почему его тон столь холоден, столь..

Снисходителен. Да-да, именно. Снисходителен.

Она вспомнила слово, но легче ей не стало. В ней вскипало негодование. Он решает за нее, даже не поинтересовавшись ее мнением.

Хотя… в нем есть качества, которые ей симпатичны. Он, конечно, упрям, но в нем есть доброта и нежность. Она вспомнила о розе, которую он положил ей на подушку.

И он, похоже, очень образованный человек. Наверное, он блестящий ученый. За эти два дня он прочел ей множество лекций. Он не только разбирается в разных умных вещах, но и читает о них на иностранных языках. Видно, занятия наукой действительно доставляют ему удовольствие.

Он надеялся, что она разделит его восторг, и теперь огорчен ее равнодушием.

Ей вдруг подумалось, что ведь она на самом деле совсем не против того, чтобы заниматься с ним химией. Она даже находит определенный резон в этих занятиях, пусть даже не для себя, а в угоду Максу. Странно, но ей очень хочется порадовать Макса.

Но до чего же обидно и несправедливо получается его мимолетное прикосновение вызывает в ней столько чувств, а он остается…

Холодным и рассудительным.

Нужно думать о деле Ему это хорошо удается. Наверное, он все свои сознательные годы провел в работе. Любопытно было бы узнать о его жизни. Его прошлое интересует ее не меньше, чем ее.

Но рассчитывать, что он захочет рассказать о нем, не приходится. По крайней мере сейчас. Он так увлечен своей химией, что вряд ли найдет время на такие глупости, как чувства.

Он никогда не найдет его.

Спасибо столу.

Макс прежде не испытывал благодарности к предметам обстановки, но сейчас он был искренне благодарен прекрасному лакированному ореховому столу, который не позволил Мари заметить, что его хваленый здравый смысл позорно капитулирует перед зовом плоти.

Господи помилуй, ведь он только прикоснулся к ее руке. Одно прикосновение. Всего лишь жест ободрения. Только несколько мгновений ощущал он ее нежную кожу, и уже весь горит. Почему его плоть так легко откликается на эту женщину?

Кровь пульсировала в висках, в горле пересохло, и весь он дрожал как в лихорадке. Чем больше он старался контролировать себя, старался думать, а не чувствовать, тем сильнее разгорался в нем огонь желания.

А она еще предлагает прогуляться. Упаси Бог Даже если по улицам не рыскали бы французские агенты, они все равно остались бы здесь, в кабинете. По разные стороны этого славного стола.

Невероятным усилием воли он заставил себя смотреть в книгу, и продолжал читать – громко, медленно, предложение за предложением, едва понимая их смысл… и отчаянно призывая на помощь здравый смысл и интеллект, чтобы ослабить узел желания, стянувший его нутро.

Он должен обращаться к ее уму и памяти, черт побери а он вдруг возжелал ее тела. Пора сосредоточиться на своей миссии. Нужно как-то выковырнуть из нее формулу. Эта крупица ее знаний может спасти от гибели тысячи англичан.

Подумайте о короле и стране, дружище.

Стараясь отвлечься от грубой физиологии, он спросил себя, чего же им удалось достичь за эти два дня Мари не обнаруживала не то что склонности, а даже малейшего интереса к химии, но основания для надежды у него есть. И не только потому, что она вспомнила, что читала на английском и немецком.

Вчера, изнывая от скуки, она принялась выводить на листе бумаги, что лежал перед ней, какие-то каракули Он уже чуть было не попросил ее перестать чиркать пером, как вдруг увидел, что это за каракули. Это были химические сим волы.

Сама она явно не понимала, что обозначают эти буквы но просидела целый час, рассеянно и лениво заполняя лист обрывками формул.

К великому его разочарованию, все они оказались бесполезны, так как представляли собою всего-навсего разрозненые фрагменты самых элементарных формул. Он предложил ей почиркать и сегодня, но она не пожелала, а он не стал принуждать ее. Она по-прежнему держалась чуточку настороженно, так что ему следовало с большей убедительностью исполнять роль любящего супруга.

Но сам по себе факт, что эти знаки существуют в ее подсознании, был вдохновляющим. Он неопровержимо доказывал, что несчастье не лишило ее окончательно всех знаний и умений, они просто заперты в неведомых закоулках ее мозга. И формула смертоносного соединения тоже там.

Нужно просто извлечь ее оттуда.

От него требуется лишь одно: стимулировать в ней память ученого. Делать это нужно осторожно, но постоянно, пока не будет найден ключ и ее тайна не станет его.

Однако подобная стимуляция, похоже, воздействует не столько на ее память, сколько на его плоть.

Не осмеливаясь даже взглянуть на нее, он перевернул страницу и продолжал читать. Прошло каких-то два дня, а его пленница преобразилась до неузнаваемости. Тогда, ночью в гостинице, она показалась ему жалким оборвышем. Но женщина, которая сидела перед ним сейчас – одетая, причесанная, благоухающая, напудренная и изнеженная, – была совсем не похожа на ту Мари.

И она была невыразимо привлекательна.

Он пытался приписать эти изменения умелым рукам мадам Перель, но что-то подсказывало ему, что причина тому не только и не столько духи и отутюженные оборки на платье.

Никакие ухищрения не могут заставить солнце вспыхнуть рыжими искрами на этих чудных каштановых волосах. Блестящие завитки вокруг ее шеи дразнили и манили его ладонь, он едва удерживался от того, чтобы не потрогать их. Он вспомнил, какое было у нее тогда лицо – с почерневшими порами, размазанными слезами, жалкое и некрасивое. Оно и сейчас не было красивым, но его неправильные черты, гармонично сочетающие твердость и хрупкость, были чарующе-выразительными.

Ее кожа, которую не смогли испортить даже голод и страдания, которых она натерпелась в лечебнице, была нежной и свежей, она излучала сияние. А губы… О, эти губы! Никакой художник не смог бы передать этот неповторимый оттенок розового персика, плавный изгиб верхней губы и щедрую полноту нижней.

Он помнит, как накрыл эти губы своими, как сладко приоткрылись они..

Ее юбка зашуршала, когда она, в который уже раз, заерзала в кресле. Этот шелест, вызывая каждый раз мучительное напряжение в его паху, превратился в сущую пытку Господи, ну почему она так ерзает и вздыхает? Он понимал, что от скуки, но эти звуки ассоциировались у него с совершенно другими вещами.

Ее платье приводило его еще в большее смущение. Для созерцания верхней части особого воображения не требовалось, зато то, что было ниже талии, представляло собой просторное поле для его деятельности. Черт бы побрал эту французскую моду! Такое впечатление, что здешние портные сговорились с юными парижанками свести с ума и истребить всех мужчин этого города. Почему французские мужчины терпят такие издевательства?

Владелец лавки назвал этот цвет цветом cannelte. Корица Макс уже отчаянно жалел, что выбрал это платье. И не только потому, что оно оставляло открытыми прелести Мари и удивительно шло к ее волосам, но и потому, что одно это слово – корица – вызвало в нем целый ворох воспоминаний, главным из которых был сладковатый, пряный запах, который он узнал в борделях. Запах греха.

Грех… грех… грех.

Это слово стучало у него в голове, он почти слышал его. Шепот дьявола, сулившего ему блаженство.

Почему он не выбрал для нее что-нибудь поскромнее?

Потому что должен был убедить ее в том, что он ее любящий муж. Исключительно поэтому. А еще потому, что не ожидал, что Мари Николь ле Бон так хороша собой.

Хороша?

Да, черт возьми, хороша. Так хороша, что у него захватывает дух. Она волнует, возбуждает. Ни одна из женщин не приводила его в такое состояние.

Он спрашивал себя, догадывается ли она, сколь сильно он желает ее. Каких трудов ему стоит удержаться от того, чтобы не вырвать ее из кресла и не использовать этот стол для нужд, диктуемых отнюдь не логикой и не здравым смыслом. О том, какие мысли лезут ему в голову при виде ее груди, которую так легко можно высвободить из этих кружевных оборок. Как хочется ему взять в ладони ее обнаженные груди, ощутить их мягкую полноту, почувствовать, как твердеют под пальцами соски…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Псевдонимы (франц.).

Вернуться

2

Картошка с рыбой (франц.).

Вернуться