Роберт Кэмпбелл
Алиса в Хуливуде

Моему брату Биллу

Скоро и жить будет незачем.

Сиди да смотри кино.

Боско Силверлейк

Как ни делать ни хрена, так и делать ни хрена, а как хрен делов – так все же кое-что. Как нет любви, так нет любви, а вот и вся любовь – так все же кое-что.

Боско Силверлейк

Глава первая

Клуб «Армантье» притаился в короткой аллее, по которой местные жители старались не расхаживать, едва начинало смеркаться. Слишком уж велик был риск. Риск увидеть юного педика, который, опустившись на колени, отсасывает у моряка из Сан-Педро. Риск оказаться изуродованным бутылочной «розочкой», как это произошло с несчастным мистером Шекелем, которому приспичило после двойного сеанса в кинотеатре на Сансет вернуться домой кратчайшей дорогой. Риск, переступая через старые трамвайные пути, наткнуться на тело с вываливающимися из живота кишками.

Всего в нескольких кварталах отсюда, на Четырех углах, которыми славится перекресток Голливудского и Виноградной, где проститутки стоят не рядами, а сплошной цепью, было немало народу, мужчин и женщин, юношей и девиц, которые могли бы порассказать про «Армантье» еще не такие истории.

Хуливуд превратился в достаточно зрелый город, чтобы похвастаться далеко не одной раковой опухолью вроде здешней. Его бульвары кишмя кишели проститутками обоих полов и транссексуалами. Едва ли не на каждой скамейке впритирку сидели бездомные. Едва ли не за каждым кустом пили вино из горлышка, нюхали и кололись.

Но Четыре угла на перекрестке Голливудского и Виноградной даже на этом фоне казались первобытными джунглями.

Лишь на ближайших подступах к клубу «Армантье» можно было чувствовать себя более или менее в безопасности.

Снаружи клуб был расписан яркими красками, словно дизайнеры решили взять пример с парижской улицы, какой ее изображали в старых мюзиклах. Название сверкало неоном и повторялось гигантскими буквами на дымчатом стекле. В дождливые вечера люди перед тем, как зайти сюда, оглядывались по сторонам, словно в надежде увидеть Фреда Астера или Джина Келли.

Давным-давно, когда многоквартирные дома вдоль Виста и Гарднер были еще новехонькими, в помещении нынешнего клуба размещались ателье и лавка портного, потом – цветочный магазин, в котором без лишних церемоний, наряду с цветами торговали травкой. Да, давным-давно, когда актеры в плащах a la Дик Трейси катали своих девок до самой Санта-Барбары в белых машинах с откидным верхом.

Затем дом превратили в бордель на две койки в задней части и кофейню – в передней. В кофейне паршивые поэты читали паршивые стихи гостям из Висконсина, Огайо и Нью-Джерси, которые ежегодно слетались сюда по осени, лишь на неделю-другую опередив перелетных птиц.

А сейчас это был гей-клуб, позиционная война, ведущаяся в котором, вот-вот должна была перерасти в тотальную, потому что одним красавчикам нравилась черная кожа, в которой щеголяют мотоциклисты, а другим – черная кожа, какую надевают полицейские. Имелись здесь, если судить по одежде, несколько нацистов, парочка цирковых акробатов в обтягивающем трико и множество укротителей в шкурах искусственного леопарда.

Собственные клубы любителей маскарада позакрывались из-за отсутствия клиентуры – вот они и перебрались в «Армантье», где их презирали, но терпели. Здешние геи – культовым предметом которых стала первая мировая война – понимали, что появление ряженых разрушает иллюзию, но и без них клуб мало-помалу начал приходить в упадок.

В клубе звучала музыка образца 1917 года, на стареньком патефоне вертелись заезженные пластинки. Старомодная игла издавала такие звуки, как будто здесь постоянно скребутся ногтем. В помещении было душно и накурено, здесь пахло турецким табаком и дешевым красным вином. По стенам были развешаны порнографические по тем временам открытки двух первых десятилетий века.

Владельцем заведения был самый настоящий француз – веселый, усатый, с могучими руками и толстым брюхом. Ему нравилось стоять облокотившись на стойку и подперев голову ладонями – живая карикатура на мертвые картинки из времен Монпарнаса, но и Монпарнаса поддельного, а не подлинного.

Его так называемая жена по имени Эсма был одет в черную кофточку с белым кружевным воротничком, способным скрыть здоровенный кадык, но уж никак не постоянную щетину на подбородке. Под блузку были, разумеется, подложены и хитроумно прикреплены накладные груди. Эсма сидел на высоком стуле за старомодным кассовым аппаратом, получал деньги за выпивку и еду и улыбался каждому клиенту во весь ярко накрашенный рот, над которым темнели изрядные усики.

На случай, если вы забудете название заведения, оно горело неоновыми буквами над баром. Что же касается происхождения, то название было почерпнуто из песенки времен первой мировой «Мамзель из Армантье, мамзель в дезабилье».

Небольшая группа романтиков воображала себя представителями другой эпохи, каждый из посетителей причислял себя к патриотам и защитникам той или иной страны, некогда участвовавшей в первой мировой.

За небольшие круглые столики люди рассаживались в соответствии с формой, которую им нравилось носить. Здесь были французы, англичане, бельгийцы и американцы. И даже один русский кавалергард, сильно смахивающий на Дугласа Фербенкса, которому вздумалось облачиться в каракулевую бурку, наброшенную на одно плечо.

Они сидели за столиками, сдвинув вплотную головы, с руками, запущенными под стол, заигрывая друг с дружкой. Кое-кто подпевал пластинке – если у очередной песни оказывались слова.

Французский офицер взасос целовался с английским морячком. Стройный офицер ВВС, со значками эскадрильи Лафайета, покраснев, отвернулся. Провел изящным пальцем по тоненьким, как нить, усикам, огладил голову, поправил прядь черных, как вороново крыло, волос. Достал из нагрудного кармана серебряный портсигар, извлек сигарету.

А французский офицер с английским морячком так и не оторвались друг от дружки.

– Отвратительно ведут себя эти пидеры, верно? – произнес крутой за соседним столиком. На нем была толстая кожанка. Он зажег деревянную спичку и дал прикурить молодому летчику, который сперва вроде бы засомневался, а затем с подчеркнутым безразличием зажег сигарету.

– Но ведь они в своем праве, – заметил он.

– А я и не спорю. Просто так, для затравки. Понял?

– Нет.

– Что нет?

– Нет, не понял.

– Да я просто хотел сказать.

– А мне неинтересно, что вы хотели сказать. Бульдожья морда крутого исказилась в недоуменной гримасе.

– Эй, послушай, чем я тебя обидел? Только намекни.

– Намек будет таким: отвали!

У крутого шары на лоб полезли.

– Ах ты, педрила, – пробормотал он, но тут же отвернулся от летчика и опять принялся за свое пиво. На случай, если кто-нибудь услышал его слова и на них обиделся, он обвел все помещение яростным взглядом.

Летчик раздавил сигарету в пепельнице.

Он вспомнил о девушке, с которой познакомился пару дней назад. Звать ее Дженни, видок довольно тертый, сама родом из Атланты. Южная магнолия, все меж ног, должно быть, свежей листвой пропахло. Посоветовала ему посетить местечки, в которых творится что-то странное. А что здесь странного? Верзилы-трансвеститы в ажурных колготках и в сандалиях на ремешках? Курчавые пареньки, зазывно пощелкивающие языками? Парочка лесбиянок, делающих то же самое? Обычные извращенцы. Что же тут странного?

Странно лишь то, что вертится у него в голове. Очень странно. Но если бы он рассказал ей об этом, разве она не убежала бы? Разве все они не убежали бы от него сразу же?

Герой из эскадрильи Лафайета поднялся с места и подошел к стойке, чтобы расплатиться с Эсмой.

– В первый раз у нас, лейтенант.

– Мне в Нью-Йорке посоветовали к вам заглянуть.

– Что ж, это лестно.

– О вас говорят.

– Две рюмки «наполеона». Шесть долларов пять центов, включая обслуживание и налог.

– Но это же не настоящий «наполеон»! Эсма обиделся.

– Послушай, дорогой, ты ведь знаешь правила? К чему портить удовольствие себе и другим?

Летчик выложил на стол шесть долларов и четвертак.

– Два «наполеона», – согласился он и замер в ожидании никеля.

Эсма указал на шкатулку с конфетами в целлофановой обертке, стоящую на стойке.

– Возьми сдачу карамелькой. Летчик нехотя взял конфету.

– И не забудь про стишок на обертке!

Летчик развернул конфетку, взял в рот. Посмотрел на крутого и усмехнулся. Забрал из гардероба шинель, перегнувшись через стойку, потому что гардеробщика, конечно же, не оказалось на месте. Одевшись, достал из кармана белый шелковый шарф и небрежно набросил на плечи шинели. Прочитал стишок на конфетном фантике, спрятал его в карман и вышел из клуба, от которого воняло малеванной декорацией. Прочь из поддельного мира в подделанный.

Он не видел, как крутой с бульдожьей мордой выскользнул следом за ним, но знал, что так оно и окажется.

В аллее было холодно. Стылый воздух набирался дополнительной стужи, скопившейся в гравии, в палой листве, а забытых Богом и людьми рельсах. Внезапный порыв теплого ветра напомнил о том, что вот-вот должна задуть Санта Ана. Шум проезжающих машин был приглушен, хоть и звучал почти рядом; все плыло как в тумане. Летчик дошел до середины аллеи и остановился на трамвайных путях.

Услышал утрированное чмоканье, означающее поцелуй, но не обернулся.

Не обернулся и услышав шорох шагов по дорожке, не обернулся и почувствовав, как навалилось на него сзади тяжелое тело, не обернулся, даже когда насильник заговорил:

– Ты петушок, и я тебя сейчас уделаю.

Летчик неподвижно стоял, сунув руки в карманы шинели. Казалось, он обдумывает только что сделанное ему предложение.

– Тебе нужен тяжеловес, это ясно, – послышалось сзади. – Так вот, я тяжеловес.

Летчик ждал. И, лишь дождавшись, когда тяжелая рука опустилась ему на плечо, стремительно развернулся.

Нож вошел гаду прямо под пряжку брючного ремня. Он тихо охнул. Летчик попытался свободной рукой придержать его за плечо в кожанке, но рука его была слишком маленькой и слабой, чтобы удержать умирающего от падения.

Летчик отпустил свою жертву, позволив ей рухнуть на рельсы.

Достал из кармана маленькую камеру, нажал на спуск, выждал тридцать секунд, пока не зажглась красная лампочка, и сделал два моментальных снимка мертвого тела.

Глава вторая

Во всем городе свирепствовали ветры, называемые Санта Аной. На углу Голливудского и Виноградной шла всегдашняя торговля наркотиками, контрабандным алкоголем и живым товаром.

Частный детектив по фамилии Уистлер, которого все называли Свистуном, сидел в нише у окна в кофейне «У Милорда», любуясь своими земляками по Хуливуду.

Боско Силверлейк, однорукий бармен, подсел к нему, отложив книгу «Стук в дверь», и тоже поглядел в окно.

– На что ты смотришь?

– Не смотрю, а высматриваю. Какую-нибудь диковину. А лучше – чудо, но не слишком большое. И маленького чуда мне будет вполне достаточно.

– Как, например?

– Ну, например, чтобы подъехала большая новая машина с номерами из Огайо и притормозила возле вон того десятилетнего заморыша, который продает свою попку за ночлег с ужином. И чтобы вместо сутенера, который примет двадцатку, а самого заморыша впихнет в машину, появилась бы его старая мамаша, вся в мехах и в золотых коронках, обняла бы мальчика и сказала: «Пошли, малыш, я только что застрелила твоего жестокого отчима из армейского револьвера сорок пятого калибра, который остался у меня от твоего несчастного отца, и вернула тем самым фамильную ферму, на которой, как тебе известно, найдены золото и нефть».

– Это было бы не маленькое чудо, а большущее.

Свистун кивнул, нахмурившись при мысли о том, как трудно сопоставлять между собой и измерять чудеса, потому что они, по самой природе своей, не вписываются в нормальное течение событий.

– Значит, мне остается надеяться на то, что вон тот педик, в рубашке, расшитой гелиотропами, отрастит бороду и начнет петь басом, или на то, что…

– Это не педик.

– Что?

– Не педик и не потаскушка для педиков, это уж точно. Это Роберта Даквайлер, которую прозвали Утенок Бобби с тех пор, как она малость сбрендила. Это трагическая история.

– Вот и расскажи.

– Еще оставаясь женщиной, она почувствовала, что ей нравятся девушки. Более того, она преисполнилась уверенности в том, что является мужчиной, попавшим в ловушку женского тела. Ей потребовалось переменить участь, и она начала искать, как бы это дело провернуть. А ведь оно вынуждало ее найти средства, причем довольно значительные, а к тому же и хирурга, готового взять все хлопоты на себя. И она нашла таких докторов, целых двух у одного, некоего доктора Хельвициана, имеется клиника на Беверли-Хиллс, а другой живет в Палм-Спрингс. И вот, одна за другой, прошли несколько операций. Роберте провели гистерэктомию и все прочее. Пенис, который нарастил ей врач, оказался недоразвитым и не способным на эрекцию. Яичек у Бобби нет вовсе; у него трудности с мочеиспусканием, и одно время существовала опасность того, что его крохотулька вообще отвалится.

– А откуда ты все это знаешь?

– Время от времени это несчастное создание мне исповедуется. Это одна из самых прискорбных историй, которые мне доводилось слышать. И словно всего этого недостаточно, пройдя через все мучения, Бобби обнаружил, что девушки больше не интересуют его. Сейчас он одевается в алые шелковые блузы и носит кружевное белье. Продается старым педикам и тратит заработанное на то, чтобы пошуровать в брюках у матросиков.

– Извращенец? – заметил Свистун.

– Профессионалы называют людей такого рода наоборотниками.

– Разговаривая о чудесах, мы с тобой не больно-то разбогатеем.

– Один из учителей дзэн-буддизма заметил: долгое молчание может быть медитацией, но деньги в любом случае останутся деньгами.

– Господи, чего ты только не набрался из этих твоих книжек!

Боско ухмыльнулся, радуясь тому, что ему вновь Удалось сбить Свистуна с толку.

– Ну, и что еще ты вычитал? – Я вычитал, что монашки не выбривают себе тонзуру и что до Рождества всегда остается на день меньше, чем тебе кажется. Ну, а что ты узнал, обходясь без чтения?

– Что бандиты любят кошек и что золотого сердца у потаскушки не бывает.

– А я еще знаю, что собаки жрут собственную блевотину.

– А я сдаюсь.

И как раз в этот миг потаскушка в шортиках, состоящих из пары шнурков крест-накрест, вальяжно покачивая практически обнаженными ягодицами, пошла на красный свет через дорогу. Водитель «мерседеса», разъезжающий по здешним местам, пялясь на живой товар, едва не отправил ее на тот свет, но Сэм Бегли, слывший на тутошнем перекрестке за главного, успел заорать. Потаскушка рванулась вперед и упала прямо на разделительную полосу. Крыло «мерседеса» прошло от нее на расстоянии…

– … в рыжий срамной волосок, – сказал Боско.

– Что?

– Машина проехала от нее на расстоянии в рыжий срамной волосок.

– А почему рыжий?

– Будто сам не знаешь! Они самые тонкие. Потаскушка уже стояла на тротуаре прямо у застекленной витрины кофейни, осыпая удаляющийся «мерседес» проклятиями. Слегка переигрывая. Привлекая к себе внимание и зная, что она привлекает к себе внимание. Но тут она повернулась – и они из кофейни увидели страх в ее глазах, увидели бледность ее лица под утрированным макияжем, увидели, что ее стройное тело бьет дрожь. Она ведь и впрямь побывала на волосок от смерти или от очень серьезного увечья и понимала это. И вот она преодолела гипноз близко проскользнувшей погибели и, подняв руку с растопыренными пальцами, а ногти у нее, разумеется, были кроваво-красными, беспечно помахала публике.

– Что-то в ней есть. И не так-то она проста, – пробормотал Свистун.

– Послушай, мне рассказывал один приятель, – начал Боско. – Он в Лондоне сидел в кофейне за столиком, под которым ровно через сутки взорвалась бомба ИРА, убив пять человек и ранив двенадцать.

– Ну и что?

– Вот и я ему говорю: ну и что? А он отвечает: ты что, не понял? Я же разминулся со смертью всего на день! Всего на какой-то сраный день! На двадцать четыре часа.

– Ну и что ты ответил?

– Что надо, то и ответил. На меня его рассказ не произвел впечатления. Но я поразмыслил над услышанным. И знаешь что?

– Только не заставляй меня говорить: «Что?»

– Я понял, что люди только и ждут совпадений такого рода. Хотят удостовериться в том, что им везет. Или хотя бы не везет. Хотят поверить, что все, происходящее с ними, происходит помимо их воли, а раз так, то и упрекать себя ни в чем не стоит. Но постоянно поддерживать такой фатализм трудно. Необходимо получать все новые и новые доказательства игры случая.

Свистун возразил, сказав, что он не верит в игру случая. Ни в удачу, ни в неудачу, ни в какие бы то ни было стечения обстоятельств. Во всем детерминизм: причина и следствие, причина и следствие. И все самым тесным образом взаимоувязано.

Надо только уметь распознавать это. Погляди, куда надо, и поймешь, что к чему.

Все это он и впрямь произнес. Однако продолжал из вечера в вечер приходить к «Милорду», усаживался за столик в нише у окна, глядел в окно, глядел в самую сокровенную глубь Хуливуда в ожидании чуда, большого или маленького.

Боско, усмехнувшись загадочной усмешкой, заметил:

– Что ж, хотелось тебе чуда – вот ты и получил его. Божественное вмешательство спасло уличную потаскушку от неминуемой гибели.

– Должно быть, так.

– А если одного чуда тебе недостаточно, то погляди. Вот там, на подходе, и другое.

Женщина, одетая и держащаяся подобно какой-нибудь заморской маркизе, со столь глубоким разрезом в и без того короткой юбке, что на ум поневоле приходила мысль о первородном грехе, пересекала улицу, в точности повторяя путь, только что проделанный чуть было не попавшей в аварию потаскушкой. Но, конечно, ни одна из здешних машин не посмела бы сбить ее. Несмотря на теплую погоду, по плечам у нее, подобно длинному шарфу, вилось меховое боа, заставляя наблюдателя вспомнить о тридцатых. Фетровая шляпка с полями, надетая набекрень, наполовину скрадывала впечатление, производимое ее огненно-рыжими волосами. Впрочем, не затененный полями шляпки второй глаз смотрел воистину по-королевски. Скорее даже, взглядом королевы, оказавшейся среди дикарей. Перейдя через дорогу, она вошла к «Милорду», прежде чем ей успел бросить хоть словечко кто-нибудь из всегдашних уличных приставал.

Боско выскочил из ниши, помчался к себе за стойку и уселся на стул в ожидании, пока он хоть кому-нибудь не понадобится.

Когда она излагала ему свою просьбу, то наклонилась так близко к Боско, что со стороны могло показаться, будто она решила удостоить его поцелуем. Но вместо этого она прикоснулась к его руке и улыбнулась строгой улыбкой, дав понять, что заметила и оценила его инвалидность, а затем отошла и отправилась к Свистуну, у которого при ее приближении разве что не отвалилась челюсть.

– Вы Уистлер? – спросила она, нагнувшись к нему и поцеловав его в угол рта.

– Если бы и не был таковым, то сейчас выдал бы себя за него.

Она подсела за столик лицом к нему.

– Поцелуй от общей приятельницы.

– А как ее зовут?

– Мэри Бет Джонс.

– Не знаю я никакой Мэри Бет Джонс!

– Ну, тем не менее она вас порекомендовала.

– На что?

– Мне нужен телохранитель.

– Я никогда и мухи не обидел.

– Моя приятельница сказала, что видела вас в деле и что смотритесь вы совсем недурно. А еще сказала, что вы не дурак Меня зовут Элеонора Твелвтрис. Если согласны работать на меня, можете называть меня Нелли.

– В былые времена гремела актриса Элен Твелвтрис.

– Даже не однофамилица. Моя настоящая фамилия Рейнбек. Твелвтрис я по мужу.

– Но это же не Роджер Твелвтрис?

– Да, за вами не заржавеет, верно? Вы угадали, господин полуночник.

– У него же работников службы безопасности до…

Свистун смешался и замолчал.

– До хера. Вы хотели сказать: до хера.

Она нежно улыбнулась, превратив непристойность всего лишь в точное словцо.

– До и больше – вот все, что я хотел сказать. До и больше.

Она рассмеялась.

– Так или иначе, я с ним больше не играю, а уж с его людьми – тем более.

– То есть?

– Я с ним развожусь, и кое-что пришлось ему не по вкусу.

– Что именно?

– То, что я собираюсь у него выцыганить.

– Значит, вам кажется, что он постарается отговорить вас от развода?

– Нет, мне кажется, что он постарается меня убить.

В багажнике вишнево-красного «БМВ» находился плоский алюминиевый контейнер, содержащий две камеры, автомобильную лампу-вспышку размером с человеческую ладонь, два телеобъектива – большой и маленький – и несколько насадок. У контейнера было двойное дно: в тайнике размещались несколько дешевых ножей с выкидными лезвиями, два длинноствольных пистолета для прицельной стрельбы, штурмовая двадцатизарядная винтовка и несколько коробок с боеприпасами.

Находился здесь и плоский алюминиевый чемодан, в котором хранились две смены одежды и обуви – повседневная и предназначенная для торжественных случаев черная.

А сейчас на нем был почти ничего не весящий полотняный костюм, белая шелковая рубашка с незатянутым галстуком, белые шелковые носки и изящные итальянские туфли. Форма летчика из эскадрильи Лафайета находилась в чемодане вместе с остальной одеждой.

Руки его, маленькие и изящные, с безупречными ногтями, лежали на баранке, пальцы были похожи на изделия из слоновой кости. И пока они проезжали по бульвару Уилшир, женщина, сидящая рядом с ним, буквально любовалась этими руками и этими пальцами.

– Знаешь, Коннор, а ведь ты так и не сказал мне, чем ты занимаешься.

– Я делаю снимки.

Это вроде бы ее заинтересовало.

– Значит, ты один из тех парней, что трутся возле ночных клубов и ресторанов, норовя застать врасплох и сфотографировать какую-нибудь звезду?

– Нет, я не из них.

Она сразу же утратила интерес, отвернулась от него и поглядела в окошко.

– Так и будем туда-сюда ездить?

– Я знаю одно местечко, которое тебе наверняка понравится. Называется «Маленький клуб». Там играют на пианино.

– Знаешь, что я тебе скажу? У нас в Атланте полно заведений, которые называются «Маленький клуб». И во всех играют на пианино.

– Так чего бы тебе хотелось?

– Сама не знаю. Но чего-то другого. А почему бы нам не проехаться там, где торчат все эти проститутки – и женщины, и мужчины?

– Выходит, тебе нравится низменное? Она рассмеялась.

– Возвышенное, низменное, называйте, как вам хочется, мистер Спиннерен.

От смеха она согнулась пополам, и ее черные волосы упали вперед двумя черными крыльями. Она забарабанила кулачками по собственным коленям, она продолжала смеяться и покачивала головой. Да и как иначе ей было выразить свое подлинное желание – откусить от пирога жизни как можно больше, хоть она и не понимала, что за кусок ей удастся прожевать.

Он тоже рассмеялся – но так, словно это потребовало от него немалых усилий. На следующем перекрестке он повернул направо и поехал на Голливудский бульвар.

Просто поразительно, сколько раз в своей жизни Свистуну случалось слышать от других людей, будто кто-то собирается убить их. Иногда люди, утверждавшие это, бывали настолько испуганы, что им не удавалось поднести ко рту стакан с водой, не расплескав половины содержимого; иногда они каждую минуту оглядывались через плечо; иногда истерически смеялись, как будто подобная ситуация их радовала, но тем не менее никто из них не сомневался в том, что смерть поджидает его за ближайшим углом.

С другой стороны, поразительно и другое: насколько редко угроза, кажущаяся мнимой, оказывается подлинной; но ведь каждый раз приходится проверять подобные подозрения, не полагаясь на то, что очередной потенциальной жертве все только почудилось.

– А с чего вы взяли, что ваш муж решил убить вас?

– Я угрожаю ему разводом уже около года.

– А сколько лет вы замужем?

– Пять.

– Не слишком долго.

– Чтобы показать себя во всей красе, Роджеру понадобилось куда меньше времени. Пять лет – это непомерный срок, если живешь с подлецом, которого смело можно заносить в книгу Гиннесса.

Айзек Канаан, старый сыщик из полиции нравов, специализирующийся на сексуальных преступлениях, жертвами которых становятся дети, вошел в бар и проследовал по проходу между столиками. Последнее замечание дамы и весь ее облик заставили его споткнуться. Свистун коротко кивнул ему. Канаан кивнул в ответ, а затем покачал головой, словно в знак того, что появление такой красавицы в обществе Свистуна представляет собой истинное чудо.

– Жены все время угрожают мужьям разводом, – сказал Свистун.

– Мне это известно и Роджеру это известно. Ему казалось, будто я таким способом всего лишь даю ему понять, как я разочарована. Но в конце концов месяц назад я проконсультировалась с адвокатом, а неделю назад уехала из дому, и в тот же самый день Роджер получил от моего адвоката письмо.

– И начал вам угрожать?

– Роджер выглядит как школьный учитель, ведет себя как упрямый старшеклассник, а в этическом плане вполне может сойти за сатаниста. Попросите его при случае поведать о своем армейском прошлом.

– Что еще за армейское прошлое?

– В шестьдесят втором его призвали. Через год он стал инструктором во Вьетнаме. Стал специалистом.

– Специалистом в какой области?

– Иногда он утверждает, будто служил дознавателем в полевой жандармерии. Иногда – что служил в ветеринарном корпусе.

– Ради всего святого! Что это должно значить?

– Это у него такая шутка. Он говорит, что превращал мужчин в мулов.

– Как это?

– Он похваляется тем, что умеет так точно рассчитывать взрывную силу пластиковых бомбочек, что, когда он прикреплял их к чьим-нибудь половым органам и взрывал, человек оставался в живых, хотя и становился кастратом.

Свистун заморгал.

– Кое-что поняли? – спросила Нелли.

– И насколько конкретно была сформулирована его угроза?

Услышанное еще не вполне убедило Свистуна в справедливости ее подозрений.

– Он сказал, что, прежде чем выплатит мне хотя бы цент, успеет полюбоваться моими кишками, разбросанными по паркету.

Свистун кивнул, поглядел через плечо Нелли на дверь, потом кивнул еще раз.

Дэнни Кортес, в алых штанах и в шелковой рубашке, как и положено латиноамериканскому сутенеру, одним глазом смотрел на Свистуна, а другим на Нелли.

– Привет, Свистун!

Вцепившись в край стола, он уставился на Нелли с такой бесцеремонностью, словно Свистуна здесь и не было.

Нелли, прищурившись, ответила на этот взгляд. Свистун заметил, что она заинтересовалась Кортесом, и не удивился этому. Кортес умел производить впечатление.

Кожа у него была замшевой, глаза – угольно-черными, но блестели они на монголоидном лице подобно двум драгоценным камням старинной работы. Он выглядел натуральным индейцем, который, пожевав мескалин, вышел на охотничью тропу.

– Привет, Дэнни, – сказал Свистун. – Кого последнего зарезал?

– Лично я никого. Но я видел одного в кожанке в клубе «Армантье». Ему воткнули прямо под брючный ремень. Я, правда, видел только, как его клали в мешок и увозили.

– Любовная драма?

Кортес посмотрел на Свистуна.

– Мне так не кажется. Хозяйка заведения…

– Эсма?

– Да, Эсма. Говорит, что этот крутой пытался заклеить юношу с прической под Рудольфа Валентине в форме летчика первой мировой, но получил отлуп. Может, драма и была, но любовниками они не были. Хотя, как знать? Любят они играть во всякие игры. Но где твое воспитание, Свистун?

– Элеонора Твелвтрис. Сержант уголовного розыска Дэниэл Кортес, отдел по расследованию убийств, – представил своих собеседников Свистун.

Нелли улыбнулась во весь рот.

– Для вас Дэнни.

– Для вас Нелли.

– Роджер Твелвтрис – это ваш муж? – На данный момент.

– Мы с ним знакомы.

– Вот как?

– Ну, строго говоря, не знакомы, а были знакомы. Пару раз встречались. Пять лет назад была последняя встреча. А вот до этого, лет шесть-семь назад, мы с ним действительно часто виделись.

– Я вышла за Роджера пять лет назад.

– Что ж, этим можно объяснить, почему мы с ним не виделись все это время. А до свадьбы вы его давно знали?

– Эй, Дэнни! Полегче на поворотах! Миссис Твелвтрис у тебя кто – свидетельница или подозреваемая?

Свистун лихорадочно соображал. Между сержантом из убойного отдела и красавицей пробегали искры. Легко можно было предположить, что они всего лишь притворяются незнакомцами, – причем удается им это не без труда.

– Мы познакомились в мае, а поженились в августе.

Кортес вновь улыбнулся.

– Бурный роман. Я что-то такое слышал. А он никогда не упоминал моего имени?

– Нет.

– Так, Дэнни, проходит земная слава, – сказал Свистун.

Кортес опять ухмыльнулся во весь рот. У него имелся огромный набор улыбок, и каждая из них значила что-то свое.

– Да, – сказал он. – Люди быстро забывают.

– Полагаю, детектив, что вы не из тех, кого легко забыть, – сказала Нелли.

И вновь Кортес улыбнулся по-другому, на этот раз – явно обрадованно.

– Что ж, увидитесь с мужем, расскажите ему, что случайно познакомились с Дэнни Кортесом. Просто так – возьмите и расскажите.

– Я с ним развожусь. Так что до таких разговоров у нас дело не дойдет.

– Ну а вдруг. Возьмите и расскажите. И посмотрите, как он отреагирует. – И вновь он улыбнулся как-то иначе, с откровенной нежностью. – Вы очень красивая женщина, миссис Твелвтрис. В здешних местах вам надо быть поосторожнее.

– А за мной будет присматривать Уистлер, – сказала она, и прозвучало это не без подвоха, что Свистуну явно не понравилось.

Прямо у него на глазах она отмочила небольшой номер. Самую малость пофлиртовала. Самую малость поговорила по душам. Ухитрившись исключить его из этого разговора. Но при этом намекнув на интимные возможности, открывающиеся перед тем, у кого хватит на это смелости, как бы невзначай наведя Свистуна на мысль о том, что она скоро окажется свободной, а может, уже считает себя таковой. Посулив ему пост помощника, защитника, а не исключено, и утешителя. Она сделала его как маленького, спровоцировав дать ей согласие хотя бы затем, чтобы щелкнуть Дэнни по носу.

– Там, сзади, Канаан, – сказал, обратившись к Дэнни, Свистун.

– А я его видел. – Тот по-прежнему глаз не сводил с Нелли. – Если, Нелли, вам когда-нибудь понадобится моя помощь, Свистун знает, как меня отыскать.

Он поднялся с места и отчалил от столика. – Клеился, даже меня не постеснявшись, – с деланным возмущением сказал Свистун.

– Любопытный человечек, – рассмеялась Нелли.

– Сущий убийца. И в прямом, и в переносном смысле.

– Действительно вызывает опасения. И знаете что? Глаза у него точь-в-точь как у Роджера.

– Вот уж не думал, что в жилах Твелвтрисов течет индейская кровь.

– Они из земледельцев. Но я неточно выразилась. Не глаза похожи, а что-то в глазах. Одинаковое выражение.

– И оно вам нравится?

Она посмотрела на него, чуть наклонив голову, словно ее удивил приступ ревности после столь непродолжительного знакомства.

– Мне нравятся такие, как вы. Надежные. Ответственные.

– О Господи, как я ненавижу, когда женщины говорят про меня такое.

И, произнося это, он шутил лишь отчасти.

– Но ведь я вправе положиться на вас?

– Мне кажется, вы зря потратите на меня деньги. Есть люди, работающие на большие агентства. Они ходят в кремовых костюмах и разъезжают на «мерседесах» и «порше». У них под рукой полно техники, не говоря уж о вспомогательном персонале. Любой из них сумеет вам помочь гораздо лучше, чем я.

– Но все они зависят от суммы гонорара. А гонорар, который может предложить им Роджер за то, чтобы они не помогали мне, заметно превышает мои собственные возможности отблагодарить за помощь.

Мощным порывом пронеслась Санта Ана. Стеклянная витрина задребезжала и, затихая, разразилась монотонной песенкой.

– Но и я задаром не работаю.

– А я и не сказала вам, будто сижу без гроша. Каковы ваши расценки?

– Минимальная ставка пятьсот долларов за дело. А повременная – двести пятьдесят в день плюс издержки.

Она полезла в сумочку, выложила пять сотенных на бумажную салфетку.

– Ради всего святого! Не показывайте здесь никому, что у вас с собой столько денег.

Он накрыл ее руку, в которой была пачка денег, своею.

Нелли раскрыла пачку веером. Это были пятерки и десятки на общую сумму в сто, максимум двести баксов.

– У меня было пять сотенных, их я отдала вам, а все остальное – сущие гроши.

– Но и за них многие из здешних бандитов способны перерезать вам горло и выпить из него кровь до последней капли.

– Умеете вы образно выражаться!

– Образно, зато верно. А сейчас, пожалуйста, уберите деньги.

– Все?

Свистун поглядел на пять сотенных. Это были новенькие, чистенькие, прямо-таки девственные купюры. Люди еще не успели захватать их жадными лапами.

– Вы все еще медлите, Уистлер? В чем дело?

– Каждый раз, когда я связываюсь со столь красивой женщиной, на меня обрушивается куча неприятностей.

– Давно уже мне не делали таких комплиментов, – возразила Нелли. – Но неприятностями надо заниматься по мере их поступления, не так ли?

Свистун все еще не решался взять деньги.

– Вот как мы поступим, – сказала Нелли. – Первая встреча с Роджером и его адвокатами у меня завтра. Вы остаетесь со мной до окончания этой встречи. Посмотрим, как она пройдет, какое послевкусие у меня останется. Может быть, он решит ограничиться унижениями и оскорблениями. Одним словом, поживем – увидим. Но сегодня вечером я очень нервничаю, и мне необходимо за кого-нибудь ухватиться. – Улыбнувшись, она предостерегающе подняла палец. – Разумеется, это всего лишь образное выражение. Так что смело забирайте пять сотен. Если по окончании встречи мы с вами решим, что телохранитель мне не нужен, вы просто-напросто вернете мне половину, а вторую половину оставите себе как гонорар за доставленные хлопоты.

– Выходит, вам хочется прибыть на встречу с нанятым бойцом, – заметил Свистун.

– Ну, и что в этом дурного? Пусть ублюдок увидит, что и я не совсем беззащитна.

– У меня нет при себе оружия. Оно осталось дома, в цветочном горшке.

– Что ж, по крайней мере, я смогу показать ему, что у меня есть друг.

Она буквально втиснула ему в руку пять сотен.

– Этого хватит и за кофе, и…

Она поднялась с места, вышла из ниши.

– Я живу у подруги в Брентвуде, пока она сама в отъезде. Ваша комната будет по соседству с моей. Вы заедете домой за пижамой или предпочитаете спать голым?

Свистун понимал, что Боско, Кортес и Канаан следят за ним в эту минуту. И не забывал о том, что слух у Канаана как у лисицы. Ее последнее замечание не то чтобы обнадежило его, но в каком-то смысле порадовало: вот об этом теперь трое ублюдков и потолкуют. Он встал, взял Нелли под руку, махнул Боско на прощание и препроводил ослепительную красотку на выход. Уже на тротуаре он спросил у нее:

– На моей машине поедем или на вашей?

– Я не вожу машину. Я приехала сюда на такси.

– А моя машина вон там.

Он повел ее за угол. Теперь уже она держала под руку его самого. Ноги у нее были длинными. Через шаг-другой она приноровилась к его темпу, и они пошли бедро к бедру, причем Нелли легонько прижималась к нему – и бедром, и грудью, – и, чувствуя эти прикосновения, Свистун понимал, что он влип.

Вишнево-красный «БМВ» описывал уже седьмой круг по здешним местам, в которых проходила «выставка-продажа». Кое-кто из профессионалов и профессионалок уже начал гадать о том, чего же все-таки нужно женственному блондину за рулем и его черноволосой и луноликой подружке. Кто-то говорил, что это самые обыкновенные туристы, другие утверждали, будто они ищут десятилетнего малыша или малышку, чтобы порезвиться втроем, третьи полагали, будто это мазохисты, разыскивающие Донну Наполи, которая со всеми своими бичами и цепями околачивается нынче вечером в каком-то другом месте, а четвертые не сомневались в том, что парочке нужны сиамские близнецы – товар, редкостный даже в сокровищницах и скотоприемниках Хуливуда.

– Ага, – провозгласила чернокожая потаскушка серебряном парике. – Вот оно как. Решила ему отсосать. Этот блондинчик разогрелся, бесплатно глядя на нас, а она раз – и нырнула, как подводная лодка.

Дженни и впрямь нырнула в «глубь салона так стремительно, что у нее юбка задралась чуть ли не до ушей.

– Вот она. Вот она, сучка, – прошептала она, словно, заговори она нормальным голосом, в здешней шумихе ее кто-нибудь смог бы расслышать.

– Что еще за сучка?

– Моя мачеха. Пока еще мачеха.

– Где?

– Да вот! Переходит через улицу под руку с каким-то мудаком. Та, что в шляпке и в мехах.

– Ага, вижу.

– Ах, чего бы я не отдала, лишь бы узнать, что за дела у нее с этим мужиком. И чего бы не отдал за это мой папочка!

– А что бы он отдал?

– Да все что угодно!

Спиннерен завернул за угол и успел проехать квартал как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нелли со Свистуном проходят на стоянку «Милорда».

Спиннерен вырулил на первую полосу, перегнулся через Дженни, открыл пассажирскую дверцу.

– У тебя есть деньги на такси?

– Что это взбрело тебе в голову?

– Собираюсь выполнить твое желание.

– Но не бросишь же ты меня прямо на улице?

– Тебя я взять с собой не могу. Так что если ты действительно хочешь знать, что происходит, то давай решайся поскорее. – Он полез в карман, достал кошелек, выудил две двадцатки. – Сунь деньги в лифчик и никому не показывай, пока не сядешь в такси.

Она все еще колебалась.

– Ну же, – резко сказал он.

Взяв у него деньги, она вылезла из машины.

– Как только что-нибудь узнаешь, звони мне, понял?

Свистун с Нелли прошли на стоянку. Шум бульвара здесь замер, словно кто-то внезапно крутанул ручку громкости. Позади осталось и неоновое сияние сотен вывесок и реклам. Лишь над входом на стоянку ярким желтым светом горела парочка фонарей.

Они подошли к видавшему виды «шевроле», на котором ездил Свистун. Открыв дверцу с пассажирской стороны, он пригласил Нелли в салон. В машине пахло попкорном и старыми кроссовками. Она, однако же, одернула юбку с таким видом, словно уселась в лимузин, собираясь отправиться на премьеру.

И Свистун подумал о том, когда в последний раз надевал смокинг.

Глава третья

Дом Уистлера представлял собой причудливое сооружение из кирпича и стекла, возведенное на площадке в каких-то двадцать футов в поперечнике, тогда как чуть ли не все конструктивные его части нависали над обрывом в два яруса, первый из которых носил название Ирландской террасы, а по второму, именуемому бульваром Кахуэнго, сплошным потоком бежали машины.

Припарковав «шевроле», он хотел было помочь Нелли, но она и сама уже выбралась из машины и, дожидаясь его, встала под джаракандой.

– Вам, Уистлер, не надо строить из себя поэта-кавалера. Но и в шоферы я вас тоже не нанимала.

– Ничего не могу с собой поделать. Что-то такое от вас исходит.

– А, ну конечно. Ладно, постараюсь держать себя в рамках. – Она пропустила его вперед по пешеходной дорожке, ведущей к дому. – А это ваш дом или вы его снимаете?

– Он мой, иначе бы меня здесь не было.

– Не поняла.

– Летом я боюсь, что сюда по склону спустится лесной пожар. Зимой я боюсь, что дожди смоют меня вместе с домом прямо на проезжую часть дороги. А летом и весной я боюсь, что начну разгуливать во сне и свалюсь с балкона.

Он отпер дверь, включил свет. Одновременно загорелись люстра в холле и три или четыре лампы в гостиной. Войдя и впустив Нелли, Свистун закрыл дверь.

– А кто-нибудь отсюда уже падал?

– Однажды было такое. Но мне наплевать, потому что свалился порядочный негодяй.

Она вышла на середину комнаты и огляделась по сторонам. На мгновение он испугался того, что он начнет прибираться в его всегдашнем бардаке, но вместо этого она села в кресло-качалку, скрестила ноги и переплела руки с таким видом, словно была королевой, находящейся в собственной опочивальне в ожидании того, что ей подадут чай.

Да, исходит от нее что-то такое, подумал Свистун. Эту женщину можно выбросить на дорогу в охваченном войной городе, а она все равно будет выглядеть высокомерно и величественно, возвышаясь надо всем и не замечая крови, которая хлещет отовсюду на ее белую мантию.

– Хотите выпить? – Нет, спасибо.

– Чашку кофе?

– Нет, спасибо. Мне ничего не нужно. Возьмите носки, пижаму, и пошли отсюда, прежде чем сбудутся ваши самые темные страхи и мы с вами окажемся на дне ущелья под колесами автомобилей.

– Дайте мне минутку.

Он прошел в спальню.

Достал свой давно не чищенный и не глаженный летний костюм (голубой в полоску), прошел в ванную. Две минуты разглядывал себя в зеркале, решил было на скорую руку побриться, но тут же раздумал – и на протяжении всего этого времени холодная вода сочилась из-под крана, оставляя темную бороздку в раковине. Подумал о том, не отлить ли под шум струи, прямо в раковину, но ведь потом этого, наверное, никакой водой не замоешь.

Мысль о воде заставила его понять, что ему хочется пить. А это, в свою очередь, привело к мысли о том, что он еще не ужинал, и от одного этого у него разыгрался чудовищный аппетит. А следом он подумал о том, как это ему удается обходиться без женщины три-четыре недели, если не три-четыре месяца. И как это будет происходить дальше, когда женщина, нагнувшись, продемонстрирует ему ложбинку между грудями или бедра поверх чулок – там, где они становятся особенно нежными. И взыграл так, словно его на сто лет заперли в монастырь. Некоторые женщины – и он знал это – заставляли его почувствовать себя так, словно в монастыре его заперли на целое тысячелетие.

Итак, он испытал зов плоти, зато ему сразу же расхотелось и пить, и есть.

Он пустил воду из-под кранов в ванне. Вода побежала бурого цвета. Все в округе закачивали воду себе на лужайки, пропускали через систему кондиционирования воздуха, принимали душ по двадцать раз на дню, стирали белье – вот у них в трубах ржавчина и не скапливалась. Он выключил краны.

Медленно наполнил раковину холодной водой, пока она не потекла чистой, наполнил до самых краев.

Разделся и подмылся по-блядски, балансируя на одной ноге и поставив другую на край раковины. Вытерся.

– Вы там не заснули? – окликнули его из гостиной.

У него было такое чувство, будто они прожили вдвоем добрый десяток лет.

Он прошел в спальню, переоделся в чистые трусы и белую рубашку. Втиснулся в голубой в полоску костюм, который оказался почти в столь же ужасных пятнах, как и синий. Подумал, не надеть ли единственную по-настоящему хорошую вещь – черный мохеровый свитер, но в такую погоду это было бы не только убийственно, но и нелепо.

– У вас есть ревнивый любовник на вишнево-красном «БМВ»? – спросил Свистун.

Он уже управился со всеми домашними делами, и сейчас они ехали в Бернтвуд, где жила ее подруга.

– У меня вообще нет любовника. Это не мой стиль.

– Но этот парень явно не промах. Держится на достаточном расстоянии, чтобы я не рассмотрел его номеров.

Нелли, повернувшись, поглядела сквозь заднее окошко. Меняя позу, она выставила в разрез на юбке длинную ногу.

– У меня зрение охотника из прерий, – пояснила она. И после продолжительной паузы со вздохом Добавила: – Но и охотники ничего не видят после того, как стемнеет. – Она повернулась лицом к Свистуну, одернула юбку. – Ну, теперь поверили?

– Поверил во что?

– В то, что Твелвтрис что-то замышляет.

– Может, просто хочет выяснить круг ваших знакомств.

– Вы хотите от него оторваться?

– Ну, если он следит за вами, то ему наверняка известно, где вы сейчас живете. А теперь известно, и где живу я. Но какого черта! Что нам мешает в свою очередь стать полюбопытнее?

Он поехал в Брентвуд дальней окружной дорогой. «БМВ» держался на порядочном расстоянии, однако не отставал. Преследовал на протяжении многих миль, как породистая охотничья собака, а затем внезапно исчез.

– Вот оно как, – поглядев в зеркало заднего вида, сказал Свистун.

Нелли обернулась.

– Он исчез.

– Может, мы все-таки ошибались.

Они проезжали по Деревенскому ущелью неподалеку от Парка Уилла Роджера.

Фешенебельные дома стояли по обе стороны дороги. И на каждых воротах был знак, извещающий о том, что на частной территории стреляют без предупреждения.

– Сюда.

Нелли указала на виллу в средиземноморском стиле, которая на пару с модной соседской занимала участок длиной в целый городской квартал. Причем на соседней вилле строительные работы были еще в полном разгаре.

– О Господи, еще один дом. – Свистун по круговой подъездной дорожке прибыл к самым воротам. – Скоро их тут будет как собак нерезаных.

И словно в ответ на эти слова из тьмы послышался лай.

Нелли со Свистуном вышли из машины.

– Кто-нибудь дома?

– Мэри Бет разрешила мне взять с собой моих псов. Ей известно, как я ими дорожу.

– А где она сама?

– В Ла-Косте. Трудится, бедняжка, на турнире чемпионов.

– Так она профессиональный игрок в гольф? Нелли ухмыльнулась.

– Нет, она профессиональная проститутка, да ведь и на турнире ей не в гольф играть приходится.

– Господи, вот уж не думал, что проститутки так здорово зарабатывают.

– Если не тратить зря деньги, вкладывать их разумно и не содержать сутенера. – Она улыбнулась и, вздернув подбородок, окликнула: – Привет, ребята, привет!

Псы прекратили лаять и весело затявкали.

Свистун поплелся следом за нею; сумка с вещами болталась у него на плече, как у морячка, отправляющегося на побывку. Пройдя в дом, Нелли зажгла свет, и над головою у них засверкала хрустальная люстра. Стены в холле были убраны зеркалами от пола до потолка, благодаря чему создавалось впечатление, будто он уходит в бесконечность. Десятки Нелли проходили одна за другой по холлу, десятки Свистунов топали следом. Быстро свернув налево, Нелли, казалось, просто-напросто Растворилась в стене, а на самом деле она всего лишь прошла в соседнюю комнату. Свистун шел, все сильнее и сильнее ощущая себя парнем с конюшни, если вообще не третьим домашним псом.

Ее каблучки простучали по кухне, обставленной как на картинке из дамского журнала. Сквозь стеклянные двери Нелли со Свистуном прошли на небольшой балкончик, окна которого выходили на рабочую дорожку на заднем дворе. Два бультерьера, большеголовые, косоглазые, коротколапые и глупые с виду, дожидались хозяйкиной ласки.

Нелли подсела к ним, короткая юбка взметнулась вверх, обнажив дополнительно целые мили стройных ног и бедер. Псов распирала любовь к хозяйке, однако на чужака они посматривали явно настороженно. Свистун наклонился и вытянул руку, давая псам хорошенько обнюхать ее, пока Нелли знакомила их с ним, рекомендуя его в качестве своего друга.

– Это Бип, а это Бонго, – пояснила она.

– Никогда не запомню.

– Придется запомнить. Звуки собственного имени их успокаивают.

– Бип и Бонго. – Свистун постучал себя по лбу. – Выжжено каленым железом.

– Ну, не угодно ли выпить? Или, может быть, чашку кофе?

– Нет, спасибо.

– А вы часом не голодны?

– Голоден.

– Держу пари, вы уверены, что я не умею готовить.

– Ну, я, знаете ли, и сам не умею. Так с какой стати должны уметь вы?

– Весьма эгалитаристский подход. Посидите здесь пять минут. А уж потом судите.

Она перебросила боа с плеч на сгиб локтя. Сняла широкополую шляпку. Второй, до поры до времени остававшийся затененным, глаз оказался столь же впечатляющим, что и первый. На лоб небрежно упала прядь рыжих волос. Плечи поникли. Блузка внезапно начала напоминать выжатый лимон. На верхней губе проступили капельки пота. С нижней практически стерлась помада. Она прибыла домой и сейчас позволяла себе расслабиться. Переступив длинными ногами, она сбросила туфли, сразу став заметно ниже ростом.

Оказавшись плоскостопной, она вразвалочку отправилась на кухню: обыкновенная усталая дамочка, блузка у которой сзади выбилась из-под юбки.

Спиннерен развернулся в высшей точке дороги и, выключив мотор, съехал на холостом ходу к нужному ему дому; он затормозил у штабеля дров. Вышел из машины, закрыл дверцу, продолжал давить на нее, пока не услышал щелчок замка. Открыл багажник и переоделся в свою «рабочую униформу»: черные туфли, черные носки, тонкий черный комбинезон с рукавами в три четверти. В таком наряде он казался еще более стройным, чем в маскарадном костюме летчика времен первой мировой.

В доме и вокруг шло строительство, и под подошвами хрустели асфальтовая крошка и гравий. Но он двигался практически бесшумно, забираясь на странное сооружение, казавшееся снаружи всего лишь грубой игрушкой из детского «конструктора», непонятно почему черным силуэтом возвышающейся на фоне залитого вечерними огнями города. Он ориентировался безошибочно, получая удовольствие от слитности и ловкости собственных движений.

В ожидании он уселся на место, уперся локтями в колени, расслабил кисти рук, опустил голову. Его волосы по мере того, как с них сходила краска, приобретали бронзовый оттенок. Прядь, упавшая наискось на лоб, могла бы показаться лезвием, которое занесено над его бледным гладким лицом. Но так продолжалось всего мгновение, пока он не убрал ее под кепку с продолговатым козырьком.

Нелли стояла у железно-хромированной, ресторанного типа плиты, закончив приготовление двух омлетов на двух медных сковородах и сосисок по-английски на третьей. К такому горячему она подала сахарную пудру и чашечки с ягодами в вине. Свистун разлил кофе по чашкам, отхлебнул сваренного на родниковой воде кофе без кофеина. В сахарнице лежал разноцветный сахар, в кувшинчике стояли взбитые сливки прямо из холодильника. Первый же глоток – и его рот расплылся до ушей в блаженной улыбке.

Она сидела напротив него за мраморным кухонным столиком и пожирала свою порцию с жадностью шофера-дальнобойщика. Выглядела она в потрепанном домашнем халате, какой носила когда-то его матушка, просто потрясающе.

– Это мое маскировочное одеяние, – пояснила она, поймав его несколько удивленный взгляд. – А вы что, ожидали, будто я выйду к кухонному столу в мехах?

– Я плохо знаю женщин.

– Вы шутите.

– Я хочу сказать, что кое-что про них мне, конечно, известно, но не все, далеко не все.

– Мы полны таинственного очарования.

– Лично вы полны тактических ходов и стратегических замыслов.

– С вами, Уистлер, надо держать ухо востро. Ужин они завершили в молчании. Тем не менее вдвоем им было вполне недурно. Как какой-нибудь счастливой и многоопытной супружеской парочке, если не считать того, что по кухоньке пробегали сексуальные токи – да такие, что дух захватывало.

– Еще кофе? – спросила Нелли, указав на оставшийся на плите кофейник.

– Если я соглашусь, то всю ночь в туалет бегать придется.

– Вот еще одно преимущество женщины перед мужчиной.

– Какое же?

– Она лучше ладит с мочевым пузырем.

Тридцать секунд они молча глядели друг на друга. Свистун моргнул первым. Сдался и начал составлять в стопку тарелки.

– Оставьте, – сказала она. И поглядела на стенные часы. – О Господи, как я устала. А вы?

– Мне не особенно хочется спать. Но уж как-нибудь я себя пересилю.

– Пойдемте, я покажу вам комнату. Подхватив сумку со своими вещами, он поплелся следом за нею еще по одному длинному коридору. Ее апартаменты оказались в самом конце коридора. Проследовав туда, она зажгла свет и открыла дверь в свою комнату. Из-за ее плеча он увидел спальню, выдержанную в кремовых и пастельных тонах. Когда она, прислонившись к дверному косяку, сложила руки на груди, даже от ее потрепанного халата, казалось, начало исходить некое сияние. Определенно во всех ее движениях было нечто волшебное. Свистун шагнул к ней.

– А ваша комната там.

Она, дернув подбородком, указала ему направление, ее волосы разлетелись при этом волной, а затем легли на плечи уже в новом порядке. Бультерьеры уже подтрусили ко входу в ее спальню. Сквозь стеклянную дверь они поглядели на Свистуна так, словно в точности разгадали его намерения – и те им не понравились. Но зато понравилось идиотское положение, в которое он попал.

– Если ночью проголодаетесь, дорогу на кухню найдете.

– Ага.

– Спокойной ночи.

Он прошлепал по коридору к своей комнате. Обернулся, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Но она уже закрывала за собой дверь. Щелкнула задвижка. Свистун напряженно слушал. Ключ так и не повернулся в замке. Все вокруг искрилось противоречащими друг другу сообщениями. Он шагнул в свою комнату и зажег свет.

Комната была хорошо, но нейтрально обставлена, а потому сильно смахивала на гостиничный номер. Двуспальная кровать, шкаф, кресло, торшер, цветной телевизор с диагональю в тринадцать дюймов, прибор дистанционного управления на ночном столике.

Маленькая, но отлично оснащенная ванная за одной дверью, туалет за другой. Он бросил сумку на скамеечку в изножье кровати, открыл, достал свои туалетные принадлежности – зубную щетку, пасту, крем для бритья и бритву, завернутые в одно полотенце.

Наскоро принял душ. Вытираясь, уставился на себя в зеркало. Подумал при этом: давненько я не был в такой чудовищной форме. О Господи, подумал он затем, нырнув меж двух простыней, оказавшихся, как минимум, на три недели чище тех, что дожидались его дома, – о Господи, если так будет продолжаться и впредь, то скоро ему придется договариваться с проститутками.

Включил телевизор и пробежал по каналам, в конце концов остановив свой выбор на полицейском сериале, в котором все женщины были полураздеты, все преступники глупы, а все сыщики умны и бесстрашны. Потом он посмотрел шоу про двух мужиков, живущих с одной бабой. Потом шоу про мужика, живущего с двумя бабами. И вновь пришел к выводу, что телевизор смотреть не стоит: жизнь на Четырех Углах куда интереснее.

Глаза начали закрываться сами.

В полночь Джокко Макдун, ведущий шоу Твелвтриса, затряс всеми тремя подбородками и спросил у аудитории:

– Начали???

– Начали!!!

Свистун вырубил телевизор и уснул. Пульт дистанционного управления пристроился у него в паху.

Глава четвертая

Человеческие существа снабжены механизмом, не позволяющим немедленно зашевелиться, внезапно очнувшись из глубокого сна. Антропологи полагают, что именно этот механизм удерживал первобытного человека от расправы над своими ближними в дни, когда люди спали, сбившись в кучу, подобно щенкам. В наши дни такое случается не так уж часто, но эффект каждый раз бывает воистину ужасающим.

Свистуну показалось, будто кто-то вскрикнул, хотя наверняка судить об этом было нельзя. Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что возникла некая опасность. Он лежал на спине, совершенно не в состоянии открыть глаза. Он не мог пошевелить и пальцем, хотя боялся того, что сейчас его начнут убивать. Затем мгновенный паралич его оставил – и он скатился с кровати и помчался по коридору к комнате Нелли, начисто забыв о том, что на нем ровным счетом ничего не надето. Он чуть было не побежал назад напялить трусы. Но тут ему пришло в голову, что, если на нее и впрямь напали, а сейчас душат, не давая и вскрикнуть, то скромность – это последнее, на что она с его стороны рассчитывает.

С другой стороны, подумал он, вышибая дверь, крик вполне мог почудиться ему во сне.

Нелли не была мертва, но и не пребывала в безмятежном сне. Она сидела в постели, широко раскрыв глаза, белки которых поблескивали в свете слабого ночника. Как выяснилось, подобно самому Свистуну, она предпочитала спать голой. Даже в нынешней пиковой ситуации он мельком увидел на ее пышной груди россыпь веснушек, выводящую ее красоту из разряда просто выдающейся в разряд выдающейся исключительно.

Она не сделала попытки прикрыться простыней, только свела на груди руки.

– Кто-то здесь был.

Ее голос прозвучал на удивление спокойно.

Свистун стоял на самой середине исполинского ковра, остро чувствуя собственную наготу и зарождающееся шевеление в паху. Нелли потянулась к лампе на ночном столике.

– Не надо, – начал было Свистун.

Но было уже слишком поздно. Свет вспыхнул, розоватое сияние озарило ее рыжие волосы.

Он резко развернулся на босых пятках, обыскивая комнату носом и ушами ничуть не в меньшей степени, чем глазами.

– Псы.

– Что псы?

– Они не залаяли.

– О Господи, значит, все-таки вам просто почудилось.

Свистун подошел к раздвижной двери в сад, приоткрыл штору.

– Они и сейчас не лают, а ведь здесь горит свет и я нахожусь в комнате.

Он приоткрыл раздвижную дверь ровно настолько, чтобы протиснуться в образовавшееся отверстие.

Бип и Бонго лежали под яблоней. Ветки дерева, трепещущие под жарким ветром, были все еще в цвету. Он подошел к псам и, сев на корточки, положил руку на грудь сперва одному, а потом другому. Они не шевельнулись, но дыхание у обоих было глубоким и ровным. Он поднял веко одному из псов. Глазное яблоко закатилось, снаружи был виден только самый край радужной оболочки. Обеими руками Свистун раздвинул псу пасть. Язык вывалился наружу. Запустив в пасть палец, Свистун выковырял оттуда кусочки сырого мяса.

Он поднялся на ноги и пошел обратно. Нелли вылезла из постели и стояла сейчас в проеме дверей, держа в руке халат, но по-прежнему, как и он сам, полностью обнаженная. Ее волосы и впрямь были рыжими. Треугольник в паху золотился как драгоценный щит. Веснушки, подобные хрупким и тонким осенним листьям, были рассыпаны и по бедрам. Он шагнул к ней, осознавая, что, пока он, присев на корточки, возился с псами, она глядела на него сзади, поневоле любуясь тяжко свисающими между ног яйцами.

– Псов усыпили, – сказал он.

– Ах ты, Господи, кто же и почему же так обошелся с моими красавчиками?

– С ними все в порядке, не сомневайтесь.

Ее всю трясло. Она начала поднимать голые руки.

Он продолжал идти ей навстречу. Он прикоснулся к ее руке, дав ей знать о своем приближении.

Но она шагнула к нему.

Ради всего святого, подумал Свистун. Когда он прижался к ее животу и груди, она раскрыла и верхние губы, и нижние, пленив его дважды.

Вспышка света ударила их обоих словно электрошоком. Свистун услышал треск работающей камеры. Но когда он повернулся в нужную сторону, свет уже погас и ему ничего не было видно. Едва не отшвырнув Нелли, он бросился мимо нее в дом, вдогонку за фотографом. На бегу он включил свет в гостиной и успел увидеть убегающего человека в черном. Но только увидеть.

Он опоздал. Тень беглеца уже промелькнула в воротах, и через несколько секунд в ночной тишине послышался характерный визг тормозов «БМВ». Свистун пошел обратно надеть рубашку и брюки.

Адреналин взыграл в руках и ногах у Спиннерена. Правой стопой он нажал на педаль акселератора.

Доехал по спуску до самого низу, прежде чем захлопнул дверцу. Сняв руки с баранки, посмотрел на них и с удовлетворением убедился в том, что они не покрылись потом. В ходе всего происшедшего он испытал волнение, но не страх. В том-то и прелесть, в том-то и главная награда.

Спиннерен поехал в город, огни которого сияли, казалось, со дна глубокого черного озера.

Нелли, надев халат, сидела на краешке кровати. Она обнимала себя за плечи, ее трясло, как будто ночь выдалась не душной, а ледяной.

– Этот сукин сын умеет испортить людям все удовольствие, – вяло пробормотал Свистун.

Она посмотрела на него сквозь рассыпавшиеся по лицу рыжие волосы.

– Вы, видать, из тех, кто способен шутить даже когда терпит аварию самолет.

Он подошел к ней, сел рядом, сделал попытку обнять ее за плечи. Нелли отпрянула.

– Не принимайте этого всерьез. Иначе не сформулировать. Но все можно списать на обстоятельства.

– На какие такие обстоятельства?

– На мое волнение.

Он встал, поглядел на нее со стороны.

– Вот уж не сказал бы.

Она поглядела на дверь, ведущую в сад.

– Как вы думаете, не отвезти ли Бипа и Бонго к ветеринару?

– Сейчас они спят. Ветеринара в такой час пришлось бы поднять с постели. Я пригляжу за ними. Если утром они не проснутся, тогда и отвезем.

Она пристально посмотрела на него, потом часто заморгала. На минуту ему стало страшно, что она вот-вот заплачет, но Нелли, покачав головой, лишь плотнее обхватила себя за плечи.

– Но какого черта все это могло значить? – спросила она.

– Твелвтрису хочется раздобыть доказательства супружеской неверности.

Нелли рассмеялась.

– В наши дни это не больно-то много.

– На самом деле, когда речь заходит об условиях расторжения брака, учитывается любая мелочь.

– То есть, по-вашему, ему кажется, что если он застукает меня с другим, то сможет вышвырнуть на улицу без гроша в кармане?

– Это крайний случай. Но и крайний случай необходимо иметь в виду.

Нелли потянулась к телефону, стоящему на ночном столике, и начала набирать номер.

– Только окажись дома, сукин ты сын, – пробормотала она. – Поганый сукин сын.

– Мне не кажется, что ваш поступок является удачным выходом из положения.

Она бросила на него взгляд, означающий приказ заткнуться, наемному работнику не след лезть не в свое дело.

– Ага, Роджер, значит, ты дома. Что же ты столько времени не брал трубку? Послушай меня, сукин сын! Почему ты подослал ко мне фотографа? – Ее голос дрожал от ярости. Она держала телефонную трубку так, словно была готова перегрызть провод: только затем, чтобы послать смертоносный заряд Твелвтрису, находящемуся на другом конце линии. – Ну, обзавелся ты парочкой снимков, но они значат вовсе не то, что ты думаешь, и если ты попробуешь использовать их против меня, я тебе, сукин сын, покажу! Еще посмотрим, кто кого! Я тебе покажу, Роджер. – Выслушивая его ответ, она успела перевести дыхание. Затем сама заорала в микрофон: – Я не верю тебе, ублюдок. Но что бы ты против меня ни предпринял, я отомщу тебе с лихвой!

Затем целую минуту она молчала, слушая мужа.

– Нет. Нет. Ладно, – сказала она в конце концов. Да ради Бога, я поняла. Да, поняла. Вот уж на нее я бы никогда не подумала. Да, не подумала бы на Дженни. Знаю, что ей двадцать один. Разумеется, приеду.

Свистун не мог поверить собственным глазам. Она остывала с невероятной стремительностью. Даже начала улыбаться.

– Не знаю. Нет. Нет, я не думаю, что ты способен на такой идиотский поступок. Но кто-то же оказался на него способен. Тебе так кажется? Думаешь, какой-нибудь из проклятущих журналов? «Мисс Америка» или «Пентхаус»? Ну хорошо. Я это запомню. Да, согласна. Согласна, что за доллар родную мать продать способны. Да нет, со мной уже все в порядке. Да. Да. Я тебе верю. Мне жаль, что я тебя разбудила. А разве не разбудила? Ладно, тогда все хорошо. Нам обоим предстоит малоприятное время, так что не будем дополнительно усложнять его друг для друга.

Она посмотрела на Свистуна так, словно просила его удалиться. Он, послушавшись, вышел из спальни, вернулся к себе в комнату, обулся, потому что до сих пор оставался босым, еще раз прошел по зеркальному коридору и выбрался из дома.

Прошел по пешеходной дорожке к воротам, остановился, окинул взглядом безлюдную улицу. Луна ярко сияла, накладывая на мир синие и седые тени.

Через дорогу возвышался голый остов строящегося здания. Он прошел туда, шаркая по гравию и по мелким кускам асфальта, осмотрелся в поисках… чего бы то ни было. Но ничего не нашел.

Когда он собрался в обратный путь, то обнаружил прямо перед собою хозяина здешнего участка, в халате и в шлепанцах на босу ногу. Лицо его выражало крайнее раздражение; на поводке он держал маленькую собачку.

– Я не мог заснуть, – пояснил Свистун.

– Вот как?

– И мне показалось, будто я что-то услышал.

– А я вот смог заснуть. Но собачка моей жены вдруг разлаялась. Это именно собачка жены, мне-то самому мелкие собаки не нравятся. Интересно, почему же все-таки мне приходится выгуливать ее по ночам?

Он посмотрел на собачку так, словно с радостью свернул бы ей шею.

– Может, она тоже что-то услышала? – заметил Свистун.

Собачка тут же принялась тереться о ногу хозяина.

Тот сразу же подобрел, чуть ли не растрогался.

– Говорят, чем меньше собака, тем лучший из нее получается сторож, – добавил Свистун.

Его собеседник остановился и потрепал собаку по загривку. Затем вновь выпрямился во весь рост и пристально посмотрел на Свистуна.

– Вы в гостях у мисс Джонс? Презрительная ухмылочка, с которой это было сказано, должна была показать, что он не дурак и прекрасно разбирается, что к чему.

– Она в отъезде, а мы тут у нее в гостях.

– А что, вторая молодая дама тоже уехала?

– Вы про мою сестру? Нет, она еще здесь. Мужчина покачал головой, словно услышанное его слегка озадачило.

– Ладно, спокойной ночи. Может, мне и удастся опять заснуть, да только сомнительно.

Он ушел, шаркая по дорожке своими шлепанцами. Свистун проводил его взглядом. Но как раз когда сосед в последний раз посмотрел на него через плечо, Свистун внезапно глянул себе под ноги. Потому что там что-то блеснуло. Нагнувшись, он поднял с земли смятый целлофановый фантик, разгладил его. Да, все точно, конфетный фантик, пропечатанный черной, розовой и золотой краской. На одной стороне значилось: «Французские тайны» и «Клуб Армантье». На другой – непристойный лимерик:

Жил один мальчуган в штате Юта, На два дюйма стоял – и не круто. А полижешь его – Так совсем ничего: Разрастется до целого фута.

Свистун положил фантик в карман, перешел через дорогу, вошел в дом и по зеркальному коридору отправился в комнату к Нелли.

Она по-прежнему не разлучилась с телефонной трубкой, прижав ее к уху склоненной, как в полусне, головы.

– Доброй ночи. О Господи, Роджер. Не говори такого. Это не доведет до добра.

Она повесила трубку, провела рукой по глазам.

– Не следовало мне этого делать. – Она посмотрела на Свистуна. Лицо у нее было белое, нос красный, по щекам бежали слезы. Да и сопли бежали тоже, и она совсем по-детски утерла их руками. – Вы меня предупреждали, а я не послушалась.

– Ну, и что же он сказал?

– Сказал, что никого не посылал шпионить.

– Но ему было известно, куда вы переехали?

– Мне пришлось оставить номер телефона на случай, если кто-нибудь позвонит.

– Значит, и адрес ему известен?

– Да, но он говорит, что никогда не пошел бы на такое. И говорит весьма убедительно.

– Вот как?

– Он, знаете ли, умеет быть таким душкой, когда ему этого хочется, то есть вы, конечно, не подумали, что я могла бы выйти замуж за человека, который скверно обращался бы со мною. Но ведь все мужчины перед тем, как получить свое, ведут себя по-джентльменски, не так ли?

Свистуну не хотелось бы продолжать разговор на эту тему.

– Ну, и что еще он сказал? Я имею в виду: ему удалось вас успокоить – причем весьма внезапно.

– Он напомнил мне о завтрашнем приеме по случаю совершеннолетия Дженни.

– Кто-то, и не исключено, ваш муж собственноручно, фотографирует вас обнаженной в полвторого ночи. Вы звоните этому сукину сыну, чтобы бросить обвинения ему в лицо. При этом уверяете меня в том, что он нечто среднее между Дракулой и Аттилой. И вдруг принимаетесь уверять меня в том, что он душка, поскольку он напомнил вам о том, что у вашей падчерицы завтра день рождения?

– Да, и мне придется там появиться.

– Что?

– Такие люди, как мы с ним, Уистлер, вечно находимся под театральными прожекторами, а находясь под прожекторами, надо протискиваться на передний план.

Глава пятая

В последние десять лет нигде в городе не кормили так скверно, как в главном административном здании Западного Голливуда. Даже после того, как сюда начали чуть ли не силком загонять народ со всех студий, чтобы случайные посетители, поедая гамбургер за пять баксов и запивая его кока-колой за два, могли как бы исподтишка бросить взгляд на телезнаменитостей, вовсю орудующих ножом и вилкой в соседнем зале для «избранных» (где заключали сделки и обменивались заведомо ложной информацией), качество пищи все равно осталось чудовищным.

Телеведущие обоих полов, гости игровых программ и ток-шоу, приглашенные на одну роль актеры, режиссеры, продюсеры и крупные наркоторговцы постоянно угрожали перенести место сходок к чертовой матери из этой крысиной норы, однако было здесь для них и нечто притягательное. Да и немудрено: рукопожатие в один палец и улыбка в одну губу со стороны полу – и якобы знаменитостей не способны принести и половины того удовлетворения, какое сулит простодушная ухмылка пламенного поклонника.

– … пока они ни до чего не дотрагиваются, – сказал Твелвтрис. – Пока им не вздумалось наложить на меня грязные липкие лапки.

– Он наехал на меня, Роджер, – сказал Уолтер Пуласки. – Наехал и ослепил боковыми огнями.

– Оставь ты свои метафоры. Мне наплевать на то, что ты отснял семь с половиной серий прошлой весной, прежде чем там поняли, что ты никуда не годен. Но не это! Да и кем ты себя вообразил? Рони Рейганом? Говорю тебе: в следующий раз, как только ты клюнешь на их приманку, я собственноручно выколю тебе глаза и выпишу волчий билет!

Билли Бритен, телекритик, засмеялся своим всегдашним смешком гиены; Милли Босуэлл, агентша Твелвтриса, раздулась, как павлиниха; Гарри Клорн, коммерческий директор, осклабился, как мартышка; Мэнни Эрбутус, продюсер «Полуночной Америки», ощетинился, как дикобраз.

Все эти параллели не укрылись от взгляда Твелвтриса, который, будучи во многих других отношениях слепцом, обладал развитым чувством юмора.

– Чистый зоопарк! Я тут обзавелся самым настоящим бродячим зверинцем, – сказал он своей молоденькой и хорошенькой спутнице.

Дженни Денвер, дочь Твелвтриса от первого брака (он покинул мать Дженни, когда самой девочке было десять), отмечала нынешним вечером день Рождения. Ей исполнился двадцать один год. Полгода назад она без приглашения и без предупреждения перебралась к отцу, такая хорошенькая, какой была когда-то ее мать, и вновь начала называть себя Дженни Твелвтрис. Она натянуто улыбнулась; разговоры и манера держать себя, принятые в шоу-бизнесе, были для нее в диковинку; она была сейчас куда большей мещанкой, чем ровно сутки назад, когда попросила Спиннерена показать ей здешние злачные места.

– Сукин сын, – сказал Пуласки, подняв плечи и отклячив задницу так, словно собрался пернуть.

– Тарелку сперва подставь. Причем, собственную, – сказал Твелвтрис.

Пуласки покатился со смеху. Твелвтрис посмотрел на дочь.

– Не угодно ли тебе полакомиться его мозгами?

– Не люблю замороженные овощи, – неожиданно нашлась она.

Пуласки зашелся в корчах.

– А как насчет его хуя? – поинтересовался Твелвтрис.

Дженни не нашлась с ответом, и ей на помощь поспешила Милли Босуэлл.

– Не люблю польские сосиски. Они такие маленькие.

Это была формула. Это был трюк, который Твелвтрис с теми или иными вариациями устраивал по десять раз на дню. Пуласки, так или иначе, превращался в посмешище.

Никого не удивляло, что Твелвтрис несет такую похабщину в присутствии дочери, словно позабыв о том, что она всего полгода назад прибыла из Атланты, и намеренно игнорируя то обстоятельство, что она явно не находила разговор ни забавным, ни остроумным.

Милли знала, что Твелвтрис заговорил бы о надписях в сортире с королевой Елизаветой и о мужских причиндалах – с папой римским, лишь бы рассмешить публику. Отсюда и эта вечная шуточка про член Пуласки.

Маленькая потаскушка могла сколько угодно строить из себя целку, делая вид, будто все, что ей известно о мужском члене, связано с «пи-пи», Милли-то знала, что дочь ее босса знакома с болтом далеко не понаслышке. В ее красивых и резвых глазках было нечто зазывное, нечто ищущее, даже нечто голодное; они напомнили Милли, родившейся и проведшей детство в бродячем цирке, глаза публики, пялящейся на циркачей и циркачек в обтягивающих трико.

Дженни тронула отца за руку и, пропустив гостей вперед, повела короля к положенному ему месту во главе стола.

– Папочка, мне не нравится, когда ты так говоришь на людях в моем присутствии. У них может сложиться обо мне ошибочное впечатление. – Голосок у нее был медовым, но слышались в нем и стальные нотки. – Ну, а теперь ты сам все понял. Теперь ты сам все понял.

Твелвтрис взял ее за руки, поглядел в ее янтарные глаза и подумал: смотришь на человека и узнаешь его, да нет, узнаешь и его, и кого-то другого. Узнаешь, строго говоря, сразу целую кучу народу. Узнаешь малышку в пеленках, сучащую голыми ножками. Узнаешь пятилетнюю девочку – голую после купанья в ванне или полуголую на морском берегу, стоящую на четвереньках, а попка у нее такая круглая, что хоть ставь поверх стакан лимонаду. По крайней мере, именно так оформили бы его теперешние размышления профессиональные сценаристы. Но он и впрямь думал нечто вроде этого, хотя, может быть, и без слов – только образы, один за другим, мелькали у него перед глазами, как выцветшие кадры давным-давно сданной в архив киноленты.

И так дело шло из года в год, из месяца в месяц, пока Дженнифер не исполнилось десять и он не расстался с ее матерью, а уж с тех пор дочери больше не видел.

Его не было рядом, когда с нею происходили важные перемены, когда округлялись бедра и наливалась грудь, как это и бывает с девушками, кажущимися в эту пору особенно нежными и предельно ранимыми.

И вот она здесь, точная копия собственной матери, точная копия Мэрилин тех времен, когда он служил в армии, а она была дочерью недавно умершего фермера – и бедра у нее покачивались, а груди торчали, и глаза были изящно раскошены, и язык казался алою змейкой.

Он вспомнил, какую недотрогу строила из себя Мэрилин до той новогодней ночи, когда они сначала сидели за столом с ее глухой матерью и пятью братьями. И как потом мать с младшим братом поднялись к себе в комнаты, а четверо старших братьев разъехались по своим домам. И как Мэрилин постелила ему в столовой на диване. И как он напился достаточно, чтобы расхрабриться. И, измученный долгим хождением вокруг да около, буквально повалил ее на пол, задрал юбку, стащил трусики. Она отчаянно отбивалась от него ногами – и все же не так отчаянно, чтобы нанести увечье главному его инструменту, потому что иначе у него не получилось бы то, чего ей самой хотелось ничуть не меньше, чем ему; она тихо стонала, она произносила его имя, она кусала его в шею после того, как он ворвался в нее, как баран врывается в овцу. У них это называлось случкой, других слов они тут на ферме не знали. Ну что ж, вот он и случал ее на протяжении времени, показавшегося ему самому целой вечностью; от выпитого у него начался сухостой; он ячил и ячил ее, пока она не прорвалась к нему сквозь его неистовство и не сообщила, что ей надо пописать.

Он отпустил ее и просидел голожопый на корточках на старом ковре в столовой, дожидаясь ее возвращения. Но она так и не вернулась. Тогда он поднялся на второй этаж, к дверям спальни, из-под которых пробивалась серебристая полоска света, – и там спала ее мать, – а в другом конце коридора у себя в комнате спал брат, – и попытался ворваться в ванную.

– Пошел прочь, – сказала Мэрилин.

– Выходи, сучка, – ответил он.

– Уходи, мать разбудишь.

– Твою мать из пушки не разбудишь!

– А брата разбудишь! И он тебе яйца оторвет.

– Но надо же мне кончить, так тебя перетак!

– Да ты уже кончил, а я подмываюсь, чтоб не залететь. – А она сотню раз говорила ему, что больше всего на свете боится залететь. – К чему мне ребенок от солдата, который даже не явится познакомиться с малышом.

Что ж, ей так и не удалось подмыться как следует, а может, она даже не старалась – или старалась, только уже было слишком поздно. Потому что она все-таки залетела, не правда ли? А без лишних слов было понятно, что, если он не женится, яйца ему оторвут все пять братьев вместе.

Ни тогда, ни потом он не смог вспомнить, кончил он в ту новогоднюю ночь или нет. Но, конечно, были потом и другие ночи, так что ни он, ни она не Удивились, когда на свет появилась Дженнифер.

И он от нее не сбежал. Он уволился в запас. Начал работать барменом, рассыпая шуточки направо и налево. Перешел в клуб побольше, потом в другой, еще побольше, пока наконец не превратился, шутка сказать, в знаменитость, и практически все бабы при виде его начали становиться раком, ожидая, пока он их не попользует. И вот однажды вечером, после очередного семейного скандала, он хлопнул за собой дверью.

И вот, одиннадцать лет спустя, эта девочка возвращается и объявляет о том, что она твоя дочь, но ты-то сам знаешь, что это не так, что это к тебе вернулась твоя Мэрилин, чтобы возвратить молодость, чтобы тебе снова захотелось жить и трахаться во всю прыть!

Твелвтрис почувствовал, как ему забарабанили по лбу. Интересно, с какой стати Мэрилин вздумалось барабанить ему пальцем по лбу?

– Вернись, – с нежной улыбкой сказала Дженни. С такой нежной, что у Твелвтриса чуть было не разорвалось сердце при мысли о том, что он за одно мгновение успел стать старше на целых одиннадцать лет.

– В таких словах нет ничего особенного, – пояснил он. – Это все равно что сказать «здравствуйте» или «спокойной ночи». Понимаешь, о чем я?

– Я не знаю, папочка, к чему привыкли все эти люди, но знаю зато, что не потерплю, чтобы со мной обращались как с последней шлюхой, как с идиоткой или, наконец, как с одним из этих людей. Ты все время шутишь, ты несешь похабщину, чтобы заставить их рассмеяться, это я понимаю, но тем самым ты заставляешь этих глупцов, типа твоего Пуласки, думать, будто и у них есть право разговаривать со мной подобным образом. А если это начнется, я их всех, на хуй, в рот разъебу.

– Ты бы за своим язычком последила, – насмешливо сказал Твелвтрис, сделав круглые глаза – и отнюдь не только из притворства.

– Просто мне хотелось показать тебе, что слова сами по себе меня не смущают. Мне как-никак не десять лет. И мне не обязательно нести похабщину, чтобы доказать, что я уже выросла.

– Что ж, по-твоему, я не понимаю, что ты уже выросла? Или я не вижу этого собственными глазами?

Твелвтрис уже хотел было обнять дочь, однако она скользнула в сторону, и он заложил руки за спину.

Применительно к Дженнифер он испытывал отцовские чувства. У Мэрилин было от него двое детей, Дженни и мальчик. Но сын не желал иметь с отцом ничего общего. Что было в какой-то мере и к лучшему, потому что маленький ублюдок пошел по дурной дорожке: воровал, приторговывал наркотиками, сам пристрастился и к порошку, и к игле, одним словом, превратился в самоубийцу. А вот Дженни демонстрировала отцу, что ей хочется полюбить его. И у нее оказался крепкий позвоночник и неплохие мозги.

Между Мэрилин и Нелли он был женат еще раз. Мод, ослепительная большегрудая блондинка, соответствовала его представлениям о том, как должна выглядеть жена преуспевающего деятеля индустрии развлечений. Но тут мода на типаж жены переменилась – и все продюсеры и телезвезды обзавелись невзрачными спутницами жизни, сильно смахивающими на библиотекарш и сотрудниц социальных служб. Мод не родила ему ни сына, ни дочери. Зато практически разорила его, когда ему вздумалось ее выгнать. И вот теперь Нелли вознамерилась сделать то же самое. Но уж у нее это получится только через его труп.

Он помог дочери сесть за стол, пока все присутствующие заносили в мысленные записные книжки тот факт, что он позволил ей публично отчитать себя и отнесся к этому безропотно. Люди при этом думали только о том, скоро ли ему надоест разыгрывать из себя любящего папочку, после чего он, несомненно, устроит этой наглой поблядушке публичную порку.

За соседним столиком четыре пожилые дамы, поглядывая в их сторону и попивая кока-колу, то и дело хихикали.

– Послушай, Мэнни, не заставляй меня повторять это еще раз, – сказал Твелвтрис, забыв о том, что и в первый раз он, строго говоря, ничего не сказал. – Никаких сценаристов в нашем шоу. Я не выношу сценаристов. Они отсасывают всю экспрессию. – Он посмотрел на Дженни. – Это, дорогая моя, вовсе не похабщина.

Загадочное слово «экспрессия» пролетело возле самого уха Дженни. Девушка лишь покачала головой и улыбнулась с загадочностью Будды. То есть, конечно, если бы у Будды были янтарные глаза, тесновато посаженные и немного раскосые, и тяжелые брови, придававшие лицу Дженни такое выражение, будто она постоянно сомневается в том, что ей говорят. Зато ротик у нее был как маленький кустик земляники – весь налившийся влажным и пьяным соком. И все это – в обрамлении самого настоящего водопада волос, прямых и ослепительных, как черный лед. Она была красива тою красотою, которая признавалась Голливудом в те дни, когда на экранах всей Америки царили Сильвия Сидни и Мирна Лой.

– Мы говорили о Нормане Мейлере, – сказал Эрбутус. – Мы говорили о Горе Видале. У обоих новые книги выходят практически одновременно. Мы говорили: наплевать нам на то, что Мейлер называет Видала вонючим лидером…

– Следи за своим языком в присутствии Дженни. Моя дочь не привыкла к таким выражениям.

– А Видал говорит про Мейлера, что у того все мозги ушли в…

За столом воцарилось молчание. Всех интересовало, как Эрбутус выпутается из этой ситуации, однако никто не спешил прийти к нему на помощь.

– … пенис, – закончил Эрбутус, радуясь собственному словарному запасу. – Может, Мейлер разнесет Видала в пух и прах, а может, Видал на Мейлере живого места не оставит.

– Аудитории нужна живая непринужденная трескотня. И никаких писателей! Даже если бы тебе удалось вытащить на ковер Хемингуэя в паре со Стейнбеком.

– Ни того, ни другого уже нет в живых.

– Вот и я о том же. А кому на хер нужны нынешние писатели?

Одна из пожилых дам за соседним столиком, сильно смахивающая на постаревшего циркового пони, незаметно подкралась к их столику. Официантка еще и не вздумала подойти к ней, потому что никто не подал ей соответствующего знака, зато откуда ни возьмись появилась эта дамочка с крашеными волосами, стянутыми в конский хвостик, с силиконовой грудью, умильно взирая на Твелвтриса. Все сидящие за столиком, за исключением Дженни, замерли. Им было известно, что ни в коем случае нельзя приставать к Роджеру в середине дня, пока он хотя бы немного не выпьет.

– Мистер Твелвтрис, – прочирикала старая дурочка голоском, похожим на свист грошового чайника.

Твелвтрис повернулся к ней всем телом – как будто простой поворот головы был бы для нее недостаточной честью – и улыбнулся ослепительной улыбкой, которая, казалось, подняла температуру в помещении сразу на два градуса.

– Роджер. Называй меня Роджером, милашка. Чем я могу быть тебе полезен?

– У меня есть племянница.

В руках у старушки появились карандаш и бумажная салфетка.

– И я не сомневаюсь в том, что она замечательная малышка. Но ты уверена, что речь идет не о самой тетушке? Как, кстати, тебя зовут?

– Роза.

– О тетушке Розарите. У тебя ведь есть испанская кровь, не так ли?

– Как вы узнали? – всполошилась старушка.

– Ты поразила меня в самое сердце, – по-испански произнес Твелвтрис.

– Что такое?

Испанский она знала примерно так же, как уборщица во вьетнамском борделе.

Поясняя смысл сказанного, Твелвтрис поднес руку к груди. Старушка зарумянилась.

Твелвтрис взял у нее карандаш и салфетку и принялся писать, выговаривая текст вслух:

– «Розе. Где еще сыщешь такую прелесть? Роджер Твелвтрис».

После того как старушка вернулась к себе за столик к ошарашенным всем только что произошедшим спутницам, Твелвтрис оглядел свою компанию одновременно и гордо и кротко, словно он все еще никак не мог поверить тому, что публика воспринимает его как царствующего монарха.

Официантка, которую здесь все называли Мэми, была равнодушна к визиту знаменитости, потому что добрая сотня точно таких же телезвезд уже пыталась залезть ей под юбку. Она встала по струнке, дожидаясь, пока Твелвтрис не сделает заказ.

– Швейцарский сыр на черном хлебе под майонезом, фруктовый салат…

– Полуночный пряный подарок, – уточнила Мэми, записывая заказ.

– Нет, ты шутишь! Полуночный пряный подарок! Ой, я уссусь…

– Сам и подтирать будешь, – отшутилась Мэми. А вот этого ей говорить не следовало. Король был щедр. Король был милостив. Король был добр и ласков к своим подданным. Но тем не менее король оставался королем. И сейчас глаза его превратились в две ледяные щелки. Кем воображает себя эта жопа в туфлях без каблуков и в нечистом переднике, чтобы разговаривать с ним подобным образом.

– Послушай, я тебя когда-нибудь еб? – спросил Твелвтрис.

– Что?

Мэми разинула рот. Мысленно она уже считала себя уволенной с волчьим билетом.

– Я тебе вот что скажу. Я позволяю шуточки шутить только тем женщинам, которых еб.

Он пристальным взглядом загонял ее в угол, выхода из которого просто не было. Ведь не имело значения, как именно она ответит, любые ее слова он ухитрился бы обратить ей во вред. Да и само внезапно повисшее молчание ее унижало. Она стояла, держа в руке карандаш и блокнотик в металлической обложке, она то бледнела, то краснела, по лицу у нее волнами прокатывались страх, ярость и обида. Какой смысл был напоминать ему, что когда-то, в аналогичных обстоятельствах, он покатывался со смеху, услышав ее очередную шутку. Более того, не раз пользовался плодами ее остроумия, пересказывая ее словечки в своем шоу и выдавая за собственные. Она покраснела, потом побледнела, и наконец все лицо у нее пошло пятнами – что было первым симптомом нервной экземы, которой она страдала, расчесывая в припадках грудь и лоно.

К черту все это, подумала она. Эти говнюки вечно то в смех, то в слезу, как им заблагорассудится. И вечно вокруг полно народу, готового лизать им жопу, а о том, что трусы у них грязные, напомнить и некому.

Твелвтрис, выдержав долгую паузу, сам нарушил им же и вызванное молчание. Заказ он решил сделать на всех, но всем разный. И сейчас, ткнув пальцем в сторону Мэнни Эрбутуса, начал надиктовывать:

– Чисбургер со всем причитающимся. Тунец на белом хлебе с огурчиками…

Он искоса посмотрел на продюсера, ожидая возмущенной реакции.

Все знали, что Мэнни Эрбутус в рот не берет тунца и не выносит огурчиков. А уж в сочетании они наверняка вызвали бы у него серьезное расстройство желудка. Однако тот предпочел промолчать.

Твелвтрис посмотрел на дочь.

– Тост на ржаном хлебе, – сказала она.

– Тебе надо поесть.

– Тост на ржаном хлебе со сливочным маслом.

Ах ты, мать твою, подумал Твелвтрис, ну, и девка у меня. Порох, а не девка. Угрохает родного отца и глазом не моргнет. С яйцами девка, с яйцами – да побольше, чем у любого из здешних мужиков. И побольше, чем у Милли Босуэлл, Железной Бляди нашего Хуливуда. Ухмыльнувшись, он накрыл руку дочери своею.

На этом бы дело и закончилось, но еще одна пожилая дамочка из-за соседнего столика, позавидовав успеху подружки, засеменила к столику Твелвтриса, заготовив карандаш и бумажную салфетку. Твелвтрис сделал вид, что вообще не замечает ее присутствия, хотя она стала у него за спиной и ее иссохшая грудь разве что не начала тереться о его затылок. В конце концов он повернулся и уставился на нее так, словно она только что сошла с борта НЛО.

– Что вам угодно?

Она отступила на шаг, словно он хлестнул ее по лицу.

– Вы дали автограф моей подруге, – залепетала она.

– Что вы за злоебучий народ! Живьем меня съесть хотите? Всю мою жизнь засрать хотите? Как мне немного подкрепиться, чтобы и впредь потешать вас, если вы не хотите оставить меня в покое даже за едой? Серьезно говорю, черт бы вас побрал!

Старая женщина чуть было не расплакалась, ей хотелось убежать отсюда, но страх пригвоздил ее к месту, парализовал – с карандашом и салфеткой, судорожно прижатыми к груди. Дженни поднялась со своего места, взяла ее под локоток, препроводила за столик к подругам, а затем, не слушая благодарностей, отправилась на выход из зала.

Твелвтрис, отшвырнув салфетку, вскочил, бросился за нею и догнал дочь уже в дверях.

– Эй, полегче, – сказал он, взяв ее за руку и удерживая на месте.

Она хотела было вырваться, но потом решила не устраивать сцену.

Взяв дочь под руку, Твелвтрис провел ее к столику, стоящему у самой двери. Она, не протестуя, села в кресло, а он уселся напротив нее, по-прежнему не выпуская ее руки.

– Послушай, я постараюсь держать себя в рамках. Я, знаешь ли, взвинчен. Я хочу сказать, всей этой историей с Нелли. Развод, претензии на мое добро. Она хочет с меня семь шкур спустить. И голым в Африку пустить. А я надрывался все эти годы. По-настоящему надрывался. Я хочу сказать, Дженни, надо же мне взять тайм-аут. Нельзя же три раза подряд проигрывать все вчистую.

– Может быть, по-настоящему ты проиграл всего один раз.

– Ты о своей матери. Ты хочешь сказать, когда я потерял твою мать. Да, ты права, ты и в самом деле чертовски права. – На глаза ему навернулись слезы, затуманив тонированные глазные линзы, и это придало его лицу то умильно-собачье выражение, которое заставляло телеаудиторию считать его добрым и порядочным человеком. – Это было моей величайшей ошибкой. Я хочу сказать, – то, что я позволил твоей матери уйти от меня, было с моей стороны величайшей ошибкой. Но когда мы с нею поженились, я еще был безусым юнцом. Мы с нею были, в сущности, парочкой детей. И я работал как проклятый и сражался как лев, чтобы у нее, и у тебя, и у твоего брата все было как надо.

– Ты в этом не больно-то преуспел, папочка, – заметила Дженни.

– Это верно, только не надо попрекать меня. Не веди себя подобно всем остальным. Не веди себя как эта пизда… прошу прощения… как эта сука Нелли, которая звонит мне посреди ночи… А я уснул, впервые за несколько месяцев мне удалось по-настоящему хорошо уснуть… И она будит меня и принимается на меня орать. Какую-то полную чушь, про взломщика, которого я прислал к ней в спальню, чтобы он сфотографировал то, что нельзя было фотографировать и что на самом деле не значило того, чем могло показаться на первый взгляд. А я так и не понял, что она имела в виду… Так что, прошу тебя, не веди себя подобно всем остальным. Которые берут у меня фунт мяса, а потом называют меня говнюком и превращают мою жизнь в сущий ад. И не вздумай усесться мне на шею, потому что время от времени я взбрыкиваю, а взбрыкнув, могу послать кого-нибудь на хуй или обозвать говном. Не делай этого, прошу тебя. Прошу тебя, на хуй, не делай этого!

Глава шестая

Свистун уже полчаса сидел на кухне за утренней газетой, когда Нелли наконец соизволила появиться. На лице у нее была неловкая ухмылка, как будто она и впрямь винила себя во всем происшедшем прошлой ночью.

Откинув обеими руками волосы, она сказала:

– Должно быть, я выгляжу просто чудовищно. Посмотришь на меня с утра – и любой любви настанет конец.

Она вела себя подобно множеству других женщин: напрашивалась на комплименты, готовая на лету поймать каждое ласковое слово. И все это было всего лишь наживкой. И если он клюнет, она тут же отступит, она тут же одернет его: что же это, мол, за мужик, всерьез шутки воспринимает. И это с ее стороны явный промах. Он понял, что надеется на то, что она во всех отношениях проявит себя экстраординарно.

– В разделе сплетен сообщение о вашем разводе. И фотография.

– И похожий снимок?

– Похожий. Завтракать хотите здесь или в городе?

– В городе. Но сперва я бы выпила чашечку кофе.

Привстав, он налил ей кофе.

– Псы выглядят вроде бы нормально, – сообщила она. – Они с радостью бросились мне навстречу.

– Не могу сказать то же самое про себя. Я хотел покормить их. И называл, как вы велели, по именам. Но они и не притронулись к пище.

– Посмотрим, станут ли они есть у меня из рук. Впрочем, так или иначе, надо будет показать их ветеринару.

У нее из рук псы поели, но они все равно забросили их к ветеринару через два часа. К полудню они приехали к «Милорду».

Боско читал очередную книгу. На шее у него было намотано полотенце. Он оделся сегодня в рубашку с короткими рукавами, и его культя казалась голой, белой и твердой, как мраморная плита.

Они подошли к стойке, сделали заказ и отправились к столику в нише у окна. На улице уже вышли на промысел полураздетые малолетние проститутки, сутенеры, услужливые мальчики на роликовых коньках и тайные агенты в голубых рубашках в сеточку. Время от времени заглядывая в витрину «Милорда» и видя при этом Нелли, они принимались обсуждать ее. Все сходились на мысли о том, что это какая-то знаменитость.

Если о разводе Нелли сообщили в газетах, значит, наверное, то же самое промелькнуло и в утреннем выпуске теленовостей. Твелвтрис наверняка превратил это сообщение в собственный монолог, начиненный шуточками в адрес ведущего Макдуна. А если этого не произошло сегодня, то будет завтра. Он готов извлекать выгоду из чего угодно.

Через какое-то время люди станут узнавать ее на улице и в общественных местах. Начнутся круглосуточные анонимные звонки. Пойдут письма от незнакомцев с предложением отдаться за сумму, которая, по мнению автора письма, должна ее устроить. Возможно, к ней станут приставать прямо на улице. И страсти улягутся лишь по истечении какого-то времени. Что ж, эту цену ей придется уплатить за развод.

На Нелли были сейчас белая блузка, золотистые слаксы и в тон им жилетка. Через руку она перебросила жакет и плоскую сумку. Со своими рыжими волосами и зеленым шарфом она выглядела на миллион долларов.

Боско, обойдясь без услуг официантки, сам подал им завтрак. Он осведомился, не пережарились ли яйца, хорош ли бекон? Он был рад новой встрече с Нелли и не скрывал этого. Налив им кофе, он оставил ее со Свистуном с глазу на глаз.

Нелли время от времени поглядывала на Свистуна, но он не поднимал глаз от тарелки.

– Круто я с вами, – сказала она. – Прошлой ночью.

– Прошлой ночью я не поддался на вашу провокацию, – отшутился он.

– Иного мужика этим было бы не остановить.

– Меня этим тоже было бы не остановить – если бы я не понимал, что такое не сработает.

– А выглядело все так, словно я сама же и начала, а потом вдруг раздумала.

– Причем ближе к началу.

– А потом нынешним утром. Я опять начала приставать к вам, снова стала набиваться на комплименты. Мол, я и без косметики чудо как хороша.

– Вы действительно чудо как хороши. Произнеся эту фразу, он тут же раскаялся, потому что прозвучала она и впрямь глуповато.

– Вы умеете обольстить девушку речами, этого у вас не отнимешь.

– Что ж, это, как я понимаю, для затравки.

– Мне хочется довести кое-что до вашего сведения. В любое другое время, при любых других обстоятельствах, мы с вами проплясали бы этот танец до конца. А потом попрощались бы, и…

– Я знаю слова, – ответил Свистун. – Не пойте до конца, а то я расплачусь.

Она улыбнулась. Едва заметной улыбкой – но тем убийственней она подействовала на Свистуна.

Чувство времени было присуще Боско даже в большей степени, чем он сам о том догадывался. Возникшую в разговоре паузу он использовал для того, чтобы подойти к столику со свежим кофе. Дождавшись кивка, он разлил кофе по чашкам.

Нелли посмотрела на его культю, не заморгав и не отвернувшись. Боско перехватил этот взгляд. Она, в свою очередь, глаз не отвела.

– Это вас беспокоит? Может быть, болит? – спросила она.

– Время от времени испытываю фантомные боли.

– Как и все мы.

– Что да, то да.

– Потеряли на войне?

– Потерял в споре с сутенером из-за одной из его девок.

С улыбкой он вернулся за стойку, где его уже дожидались двое юных клиентов – с огненно-рыжей и с оранжево-рыжей шевелюрой.

– Девке было двенадцать, и Боско решил, что ей следует вернуться в Огайо – или откуда она там еще родом, – пояснил Свистун. – Сутенер прострелил Боско руку, но не остановил его. Прежде чем потерять сознание, Боско свернул ему шею.

– А что малышка? Вернулась к себе в Огайо?

– Она оплакивала погибшего сутенера, а вовсе не руку Боско. Нашла себе другого «папочку», прежде чем Боско успел выписаться из больницы. Работала «в две смены» на панели два года, пока ей не перерезали горло. – Он поглядел в окно. – Прямо там, под вывеской кинотеатра, там, где порой бывают всякие знаменитости.

Нелли отставила чашку, вытерла рот бумажной салфеткой. Вынула из сумки пудреницу, раскрыла, посмотрелась в зеркальце.

– Эта история требует более тщательного внимания к моей наружности.

Выскользнув из-за столика, она отправилась в дамский туалет.

Боско тут же подошел к Свистуну и опустился на нагретое Нелли сиденье.

– Согласился на нее работать?

– Деньги мне не помешают.

– А собственные страдания тебе тоже не помешают?

– Опять хочешь жить вместо меня моей жизнью?

– Доверься красивой женщине – и она постелет тебе на конюшне.

– А мне показалось, она тебе понравилась. Судя по тому, как ты себя вел.

– Ну, а с какой стати она мне не понравилась бы? Но мы говорим не обо мне, а о тебе.

– Ну, и что обо мне?

– Стоит тебе увидеть хорошенькую мордашку, и ты пропал.

– Ничего страшного, – возразил Свистун.

– У ее мужа имеется репутация.

– Какого рода?

– Что он круто разбирается с мужиками.

– Я слышал. С вышибалами на дискотеках. С дежурными на автостоянках. С фотографами. Такая репутация у половины знаменитостей нашего города.

– Говорят, что он и с блядями круто разбирает.

– Половина того, что говорят, это чушь собачья, а вторая половина – дымовая завеса.

– Но не в данном случае. Я это знаю наверняка. Свистун уже собрался спросить, что же это такое Боско знает наверняка, но тут в кофейню вошел Айзек Канаан. Увидев Свистуна и Боско, он тут же направился к ним.

Лицо у него было как у охотничьей собаки, а сердце то становилось каменным, то превращалось в пузырь, наполненный слезной влагой. Извращенец похитил, изнасиловал и убил его маленькую племянницу – и занявшееся от этой трагедии пламя больше никогда не затухло. Когда они разыскивали ее, Свистун не отходил от Канаана круглыми сутками. А потом, когда нашли ее, тоже не отходил круглыми сутками, иначе бы Канаан сошел с ума.

На улице, а точнее на панели, было множество людей, готовых поклясться в том, что сержант из полиции нравов никогда не спит. И напротив, многим из них он являлся в ночных кошмарах.

– Нет на земле справедливости, – сказал Канаан. – Эта дамочка, с которой я тебя видел накануне. Такая дамочка с таким мерзавцем, как ты. Все равно что олененок Бэмби с чудовищем Годзиллой.

– Не беспокойся, я все еще с ней. Но, конечно, на свой лад, я готов поклясться тебе в любви до гроба.

– Твои остроты – вот чем ты ее берешь. Интересно, где это ты ее раскопал?

– Она сама меня раскопала.

– Это становится все чудесатей и чудесатей. Свистун поглядел на Боско. Тот пожал плечами.

– Это цитата. Я дал ему почитать «Алису в Стране Чудес» с подробными примечаниями.

– Ну ладно, так что же нужно от тебя жене мистера «Полуночная Америка»?

– Значит, тебе известно, кто она такая. Канаан постучал себя по уху, затем сделал вид, будто подмигивает.

– Я слушаю радио. Смотрю телевизор. Значит, она решила разрубить гордиев узел.

– Именно так.

– Ну-ка, объясни мне на пальцах, какое это имеет отношение к тебе?

– На пальцах не стоит, но вообще-то она попросила, чтобы я ее немного попас.

– И ты собираешься превратить это в пожизненное занятие?

– Я собираюсь на протяжении пары дней сопровождать ее в поездках по городу, чтобы с ней не случилось какого-нибудь несчастного случая.

– А она этого ожидает?

– Не исключено.

Канаан кивнул: ему было известно, что самого худшего исключать нельзя никогда.

– А ты знаком с этим Роджером Твелвтрисом? – спросил Свистун.

– Я знаю его с тех пор, как он был Мистером-Трехчасовой-Выпуск в передаче «Утренняя Америка».

– Что-то я не припоминаю этого шоу.

– Это было не шоу. В три часа ночи он выходил на блядки.

– Недавно?

– Нет, это было довольно давно.

– И тебе кажется, он исправился?

– Возможно, всего лишь потерял аппетит. Хотя я, честно говоря, в этом сомневаюсь. Мне кажется, чем богаче и знаменитей ты становишься, тем проще тебе наладить доставку на дом. На улице ведь толпа. Мало ли кому приспичит вдруг попросить автограф. Но, возможно, в свое меню он внес изменения. Я слышал, ему теперь нравятся малолетние.

Покуда им не надоест все это выносить.

– Выносить что?

– Он их бьет. Он их сечет.

– Боско говорил мне, что рука у него тяжелая.

– Что знает Боско, уже достаточно.

– И ты полагаешь, что он способен?

– О чем ты спрашиваешь? Способен ли он убить человека в приступе гнева или волнения? Я полагаю, что да.

– А с чего ты это взял?

– Потому что мне кажется, что однажды он это уже проделал. Можно, конечно, списать смерть проститутки в результате избиений на несчастный случай, но, на мой взгляд, это было убийство. А иным людям стоит только начать…

– А кто была его жертва?

– Шлюха, которую он снял на панели где-то здесь, рядом. Невзрачная потаскушка. Этим она со всеми занималась.

– А как ее звали?

– Настоящее имя мне не известно, но кличка у нее была Ботфорты, – вмешался Боско. – Такая кличка застревает в памяти. А еще ее называли Матерью Фелиции, – неожиданно добавил он.

– Фелиции?

Свистун кивнул в сторону окна.

– Да, той самой Фелиции. Которая ходит в плиссированной кофточке и такой же юбочке. Когда ее мать забили до смерти, ей было семь.

– Ну, и сколько лет прошло с тех пор? – спросил Свистун.

– Лет шесть? – Боско ждал четкого ответа от Канаана.

– Может, и семь, – сказал тот.

Свистун глазел на улицу так, словно мог в тамошней толпе высмотреть малолетнюю потаскушку по имени Фелиция.

– Значит, ей лет тринадцать-четырнадцать?

– Выходит, что так.

– Ах ты, Боже мой, а глаза у нее как у столетней старухи!

– Плюс-минус, – сухо сказал Канаан.

– А чем закончилось расследование?

– Какое еще расследование?

– Ты же сказал, что мать Фелиции погибла.

– Погибла уличная потаскуха. Конечно, ее истязали, но кто мог бы со всей уверенностью сказать, что именно ее пришибло? Всякий раз, когда она попадалась мне на глаза, она была в состоянии глубокого наркотического опьянения. Иначе ей было бы не вынести все эти истязания. А так она их практически не чувствовала, – сказал Боско.

– А вы уверены в том, что она погибла именно в результате истязаний?

Канаан пожал плечами. Боско посмотрел в пространство.

– А как мне это выяснить сейчас?

– Соответствующие сведения должны храниться в архиве морга, – сказал Канаан.

– Но мне нужна фамилия.

– У тебя есть прозвище – Ботфорты. У тебя есть другое прозвище – Мать Фелиции. Иногда их идентифицируют именно так.

– А что случилось с Твелвтрисом? – спросил Свистун.

– Насколько я припоминаю, его вызвали на допрос, – ответил Канаан. – Он еще не был такой шишкой, как сегодня, но все равно известности ему было не занимать. И ее вполне хватило на то, чтобы заручиться определенной поддержкой. Речь шла о важных людях, которые просто не могли поверить, что такой забавник и весельчак, как Твелвтрис, способен на ужасные дела. На допрос вызывали и других ее клиентов, не будем забывать и об этом. В ее записной книжке его имя оказалось далеко не единственным.

– Так что Твелвтрису удалось выйти сухим из воды.

– Помилуй Боже! Я же сказал тебе, что он всего лишь оказался одним из клиентов, вызванных на Допрос. Так с чего ты взял, что убийцей был именно он?

– Ты ведь только что сказал, что сам так думаешь.

– Ну, такое у меня в то время создалось впечатление. Но я даже не вел этого дела.

– Откуда же тебе известно о нем так много?

– Меня беспокоила судьба девочки. Мне сказали, что у Фелиции есть старшая сестра, – правда, я так и не узнал, на сколько та старше, и что она живет у родственников. Но мне не удалось разыскать ее. А я считал, что если найду ее, то она позаботится о Фелиции – и тогда не произойдет того, что произошло на самом деле. И вот она на панели – точь-в-точь как некогда ее мать.

Все трое посмотрели на окно, словно ожидая того, что Фелиция немедленно появится там или даст о себе знать каким-нибудь другим способом.

– Да и чего другого следовало ожидать? Перед смертью мать Фелиции уже начала выдавать себя за ее старшую сестру, пускаясь на группняк. Я время от времени пытаюсь поговорить с Фелицией, но она всякий раз шлет меня подальше. Я все равно стараюсь за ней приглядывать, но какое там…

Канаан посмотрел через плечо Свистуну.

Теперь уже повернулись все трое, следя за приближением Нелли. Ее грудь колыхалась под блузкой, красиво двигались длинные ноги. Она казалась медом каждому мужику, и он с радостью был готов превратиться в муху.

Подойдя к столику, она подсела к Свистуну, словно он был ее любовником, и все вокруг поневоле залюбовались ею.

Она посмотрела на Канаана.

– Мы, кажется, не знакомы.

Свистун познакомил их – и Канаан на миг снял шляпу: событие, аналогов которому никто не мог вспомнить. Говорили, что он даже в постель ложится в шляпе.

– Я вам помешала? Вы говорили о делах? – спросила Нелли.

– Мы уже закончили, – сказал Свистун. – Хотите еще чашку кофе?

– Нет.

– А не могли бы вы посидеть здесь без меня? Мне надо кое-куда съездить. Это займет полчаса, максимум, час.

– А я не могу поехать с вами?

– У меня осталось незавершенное дело. Еще со вчерашнего, когда вы меня наняли, – солгал он. – Понимаете?

– Нечто конфиденциальное?

– Да, некоторая скромность в этом вопросе не помешает. Так вы меня подождете? – Он посмотрел на Боско и Канаана. – Вы не против? – обратился он к друзьям за помощью.

– С ней будет все в порядке. – Канаан улыбнулся, как добрый дядюшка. – Я ей что-нибудь расскажу.

Нелли встала, провожая Свистуна.

Только не запугай ее до смерти, – сказал он. Нелли взяла его за руку и поцеловала в щеку. Боже мой, подумал он.

Глава седьмая

Спиннерен влетел в обеденный зал, увидел у самого входа Твелвтриса и Дженни и остановился. Он посмотрел на них, дожидаясь, пока на него обратят внимание, приняв эффектную позу – хоть на рекламный снимок.

Тело пловца, стройное и длинное, созданное для того, чтобы развивать скорость.

На нем был костюм без накладных плеч из магазина готового платья и белая шелковая сорочка с расстегнутым воротом и небрежно распущенным галстуком. Башмаки – в испанском стиле. Этот наряд был в той же мере маскарадным, что и форма военного летчика первой мировой.

Он был хорош. Он походил на молодого бледнолицего аристократа с изысканной фотографии декадентских двадцатых.

Но только благодаря лицу с резкими и выдвинутыми челюстями, жестко очерченным ртом, с загорелым и гладким лбом, с бледно-рыжими волосами, расчесанными на прямой пробор столь тщательно, что они казались не волосами, а шапочкой для купания, возникало впечатление, что он в этом мире совершенно чужой и с трудом переносит его – переносит с трудом, но тем не менее ничуть его не боится.

Дженни поглядела в его сторону. Он шагнул вперед, одновременно достав из-под мышки кожаную папку почти такого же цвета, что и его волосы. Дженни кивнула – и он подошел к ним, остановившись на расстоянии в один шаг, и вновь принял выжидательную позу – крупная водоплавающая птица, ощущающая себя в родной стихии.

– Папочка, это Коннор Спиннерен. А этой мой отец Роджер Твелвтрис.

Спиннерен подал руку. Твелвтрис, однако, не пожал ее.

– Это твой друг, Дженни? Друг, о существовании которого мне не известно?

– У нас с вашей дочерью прекрасные отношения, мистер Твелвтрис, но я бы предпочел не называть их дружбой.

Спиннерен говорил с бостонским выговором, что только подчеркивало тонкость и четкость голоса, похожего на мальчишеский тенор.

– Так кто же вы такой?

Возникла короткая пауза. Спиннерен посмотрел на Дженни и вопросительно приподнял бровь.

– Я жду, Дженни, – сказал Твелвтрис. – Что все это должно означать?

Спиннерен смотрел на Дженни так, словно любовался ее внешностью, во всем его облике – в самой позе, в легком наклоне головы, в изяществе, с которым он держал кожаную папку, – сквозило хорошее воспитание. Именно на папку и обратила внимание Дженни.

– Они здесь?

– Да, мисс Твелвтрис.

– Подсядь к нам.

Спиннерен огляделся по сторонам и, предварительно попросив разрешения, взял свободное кресло из-за соседнего столика. Он сел, положил папку на колени, раскрыл ее, достал оттуда конверт, а из конверта две фотографии восемь на десять дюймов и, дождавшись от Твелвтриса кивка, разложил их на столике тыльной стороною кверху.

Твелвтрис перевернул снимки. И увидел собственную жену и Свистуна голыми и сжимающими друг друга в объятиях. Оба со страхом, вызванным неожиданностью, смотрели в объектив, а тела у них были белыми, как брюхо рыбы, выловленной с морского дна.

– Откуда у вас эти фотографии?

– Я сделал их прошлой ночью в доме у мисс Мэри Бет Джонс. Она проститутка и в настоящее время работает на выезде в Палм-Спрингсе.

– Я о ней слышал. Нелли решила пожить у нее, пока не подыщет себе квартиру или пока мы с нею не помиримся.

– Понял. Постараюсь впредь отвечать покороче.

– Почему вы сделали эти снимки?

– По моей просьбе, папочка.

– А тебе-то с чего приспичило?

– Я слышала, как ты ругался и орал на весь дом, что не позволишь Нелли обобрать себя при разводе.

Дженни была так обижена, что чуть было не расплакалась.

– Ну, и что же мне теперь делать с этими снимками? Шантажировать ее?

– Я только попросила мистера Спиннерена что-нибудь про нее разузнать. Я и не подозревала…

– Ладно. Ты пыталась помочь старому отцу. Вправе ли я на тебя за это сердиться?

Дженни встала и легонько обняла отца. Спиннерен тут же вскочил с места.

– Я надеялась, что это поможет тебе, папочка, – сказала Дженни.

– Понятно, котенок. Я знаю, что ты хотела как лучше.

– Мне надо поехать домой, чтобы привести себя в порядок к вечеру. – Она посмотрела на Спиннерена. – Спасибо, мистер Спиннерен. Если вам пришлось пойти на какие-нибудь расходы…

Спиннерен пренебрежительно отмахнулся при одном упоминании о возможной оплате.

– Ладно, Коннор, тогда до вечера.

– До вечера.

– Эй, погоди-ка! Надо поцеловать старика отца на прощание. – Твелвтрис, повернувшись, приблизил свое лицо к лицу Дженни и из губ в губы пробормотал: – Ты поступила правильно.

– Только позови, – насмешливой цитатой и голосом кинозвезды ответила Дженни.

Они проводили ее взглядом. От внимания обоих не укрылись одобрительные взоры мужчин, равно как и недоумение женщин, обращенные к Дженни.

Спиннерен вновь сел за столик.

– Кто вы такой? – поинтересовался Твелвтрис.

– Консультант по расследованиям.

– А попроще? Частный сыщик, что ли?

– На дворе не сороковые годы, мистер Твелвтрис.

– Да и вы не Хамфри Богарт. Это-то мне ясно.

– Времена меняются. Необходимы другие термины, другие дефиниции.

– Ну, и на кого же вы работаете?

– Я как раз собираюсь расстаться с фирмой «Трегорон и Уэлс».

– И сколько заплатила вам моя дочь за то, чтобы вы сфотографировали миссис Твелвтрис голой в обнимку с ебарем?

– Об оплате и речи не было.

– Оказываете бесплатные услуги хорошеньким девицам?

– Мы с нею познакомились в Музее современного искусства, осматривая минималистскую живопись Элсворта Келли, – начал было Спиннерен, никак не соглашаясь с пренебрежительными репликами Твелвтриса.

– И вы по чистой случайности сообщили ей, что являетесь частным детективом, а она – и тоже по чистой случайности – сказала, что неплохо было бы пошпионить за ее мачехой и сфотографировать последнюю с голой жопой при первом же удобном случае?

Спиннерен вновь с подчеркнутой невозмутимостью оставил без внимания сарказм собеседника, хотя на скулах у него вспыхнули пятна.

– Грубо говоря, произошло именно это.

– И с каких пор?

– Мы с ней познакомились дней десять назад. А об услуге она попросила меня вчера вечером.

– Ага, значит, теперь это называется услугой. И вы оказываете такие услуги столь стремительно?

– Большого труда это не потребовало.

– И после столь непродолжительного знакомства?

– И расходов тоже.

– И вам кажется, что благодаря этому вы сумеете кое-что из меня выжать?

– Я нисколько не притворяюсь, мистер Твелвтрис, – спокойно возразил Спиннерен. – Но человеку вашего ранга, бывает, требуются определенные услуги. Если бы я был замечательным автослесарем, неужели с моей стороны было бы столь же предосудительно обратить на себя ваше внимание?

– Да, подъехать вы умеете, тут ничего не скажешь. Так что извольте объяснить: какого рода услуги могут, по-вашему, мне понадобиться?

Спиннерен достал из кармана визитную карточку, на которой было напечатано лишь его имя. Внес туда же номер телефона.

– А с этим уж предстоит разобраться лично вам. Возможно, вы решите, что имеет смысл избежать эмоционального стресса и финансовых потерь, связанных с бракоразводным процессом. Я беру дорого, но это сущие пустяки по сравнению с аппетитами некоторых людей, которых мы с вами уже упоминали. Если я понадоблюсь вам, мистер Твелвтрис, то по этому телефону со мною можно связаться круглосуточно.

Твелвтрис полез в карман.

– Погодите-ка минутку. – Он достал две сотенные и положил их на стол. – За снимки.

Спиннерен, улыбнувшись, покачал головой.

– Снимки бесплатные. Мне не кажется, будто с их помощью можно будет убедить вашу жену не спускать с вас семь шкур.

Твелвтрис подтолкнул к нему деньги по столику.

– Вы потрудились.

– Я рассматриваю это как чисто рекламное мероприятие.

– В каком смысле?

– Эти снимки доказывают, что никакие телохранители ее не спасут, если я решу до нее добраться.

– Телохранители?

– Человек на фотографии – вовсе не любовник.

– Значит, вы заслужили двести долларов за то, что выяснили это.

– Это довольно непутевый частный сыщик по фамилии Уистлер, которого все называют Свистуном, и работает он на свой страх и риск.

В этот момент к ним подошла Мэми. Ее подослал метрдотель, с грустью наблюдавший за тем, что Мистер-Полуночная-Америка остается необслуженным. Она встала над столиком у входа, приготовив карандаш и блокнотик.

– Принести вам что-нибудь?

Спиннерен покачал головой, улыбнулся и поднялся с места.

– Эй вы! Не забудьте ваши деньги!

Две сотенные все еще лежали на столике.

Спиннерен под насмешливым взглядом Твелвтриса взял купюры со столика, сложил их вчетверо и сунул в кармашек передника Мэми.

Официантка удивленно посмотрела на Твелвтриса. Тот встал и потрепал ее по плечу.

– Полюбуйся на этого мудака. Ему не жаль двухсот баксов, лишь бы вставить мне на пару секунд Я тебе вот что скажу, детка: с такими расценками я стану самой дорогой блядью во всем Хуливуде.

– А я про вас всегда так думала, – настороженно возразила Мэми.

Твелвтрис оглушительно расхохотался. Обнял официантку за плечи, словно они с ней были старинными друзьями.

– Подумай, детка, какую к этой шутке сделать подводку, и я непременно использую ее в завтрашнем шоу.

Глава восьмая

Свистун бывал в клубе «Армантье» лишь в одном из предыдущих воплощений этого заведения. Он приходил послушать стихи и считал поэтов мудрецами, а самого себя истинным ценителем. С тех пор он заглядывал сюда всего пару раз. Знал, что хозяина зовут Морисом, а его «жену» Эсмой – и ничего больше.

Аллея ничуть не переменилась. Окаменевшее собачье дерьмо в кустиках, по-прежнему служащих местом молниеносных свиданий. Забытые трамвайные рельсы, сотни раз заснятые на пленку непризнанными кинематографистами, которым, ничуть не меньше остальных, хочется денег, славы и женской любви. Или, если угодно, мужской.

Дверь в клуб была нараспашку: помещение проветривалось. Войдя внутрь, Свистун понял, что эта процедура не принесла никаких результатов: здесь чудовищно воняло, а жаркие порывы Санта Аны только усугубляли эффект.

Свистун с трудом узнал Эсму, одевшегося для разнообразия в джинсы и в свитер и нахлобучившего на лысеющую голову шерстяной чулок. Мориса же нигде не было видно.

Эсма посмотрел на него.

– Закрыто, – проворковал он. – Еще закрыто.

– А я не выпить сюда пришел, – ответил Свистун.

Эсма прищурился, всматриваясь.

– Мы что, знакомы? Шагни-ка внутрь, а то тебя не видно.

Свистун прошел в помещение, чтобы и впрямь не оставаться темным силуэтом в дверном проеме.

Эсма прислонил швабру к стойке оцинкованного бара.

– Конечно, знакомы. Дай вспомню. Откинув голову и поднеся пальцы к переносице, он театрально изобразил процесс вспоминания.

Было понятно, что эта «женщина» гордится собственной памятью.

– Ты как-то связан с правоохранительными органами. Детектив или вроде того. – С бесцеремонностью, присущей близоруким людям, он уставился на Свистуна. – Верно?

Свистун улыбнулся той загадочной улыбкой, какой улыбаются настоящие офицеры силовых ведомств, не желая вдаваться в детали собственных полномочий. Достаточно и того, что законопослушный человек обязан отвечать на твои вопросы.

– Ага, ясно. Хочешь коньячку? Или, может быть, стаканчик вина?

Свистун покачал головой. И как бы ненароком запустил руку в коробку с леденцами, стоящую на стойке рядом с кассовым аппаратом.

– А как насчет пива? Я могу угостить тебя пивком. – Эсма стер пот со лба. – Нет? Ну, хорошо, значит, ты пришел потолковать о вчерашнем. О Господи, какая жара. Я пропотела, как свинка. И подметать этот поганый пол мне не хочется. Я говорила Морису: пусть найдет мальчика. Это же совсем недорого. А он говорит: я сам буду подметать. Говорить-то говорит, а только не подметает. Да превратись тут все в самый настоящий свинарник – ему наплевать. Так что приходится мне самой. – Он зашел за стойку и налил себе стаканчик белого вина. – Не надо мне подметать этот поганый пол, знаешь ли. Хочешь этого?

– Ты про конфетки?

– Бери не стесняйся. Свистун взял карамельку.

Эсма с улыбкой посмотрел на него.

– Разверни и вставь себе в ротик.

– Спасибо, попозже.

– Нет уж, давай! Разверни и посмотри, что там написано.

Свистун развернул карамельку и положил в рот. С винной начинкой, она, однако же, отдавала мылом.

– Прочти! Прочти мне вслух!

Эсма улыбался улыбкой, словно вырезанной из рекламы зубной пасты. Свистун прочел:

Молодой человек в штате Мэн
Вставил младшей сестричке свой член,
У родного отца
Оторвал два яйца
И залез на мамашу взамен.

– Бесподобно, – сказал Эсма.

Свистун недоумевающе посмотрел на него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.