Амиран Кубрава
Старая шкатулка

Об авторе:

КУБРАВА А. М.

Родился в 1938 году в Абхазской АССР. Окончил Краснодарский факультет Всесоюзного юридического заочного института. Работал следователем. Ныне – прокурор республики. В жанре детектива выступает впервые. Живет в г. Очамчира.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В тот день было много работы. Я только что закончил расследование дела о хищениях на мясокомбинате, которое велось несколько месяцев и буквально измотало меня; каждый том – а их было около десятка – выглядел весьма внушительно.

Запищал селектор – вызывал шеф. Я едва не чертыхнулся – тащиться через два коридора и длиннющую лестницу не хотелось, но светящийся глазок селектора, казалось, бдительно следил и погас, когда я пообещал явиться.

Тут как раз заглянул Ахра Мукба – его недавно перевели в аппарат уголовного розыска МВД нашей республики.

– Меня вызвал твой шеф. Не знаешь, зачем? – Не садясь, он оперся рукой о край стола.

– Нет, – ответил я.

Он прошелся по кабинету. Я вообще редко видел его в форме, и сейчас он в штатском: плотная рубашка апаш с короткими рукавами, серые брюки и крепкие черные туфли…

Снова замигал-запищал селектор.

– Зураб, к тебе Мукба не заходил? – голос Владимира Багратовича показался усталым.

– Он здесь.

– Быстренько зайдите… с делом Лозинской.

Мы пошли по лестнице и коридорам.

На столе начальника, как обычно, царил невообразимый хаос. Было удивительно, как он умудряется отыскать нужное в груде писем, папок и деловых бумаг.

– Садитесь, – сказал Владимир Багратович, и его хмурое лицо немного разгладилось.

Характер шефа я изучил довольно хорошо. Он всегда любил повторять, что торопиться надо медленно. В особенно горячие минуты становился еще более неторопливым и медлительным, всем своим видом показывая, что одна минута ничего не решает, и, прежде чем ступить, нужно подумать над тем, куда направишь свой шаг…

– Несколько месяцев назад здесь, в Сухуми, у себя на квартире, убита старуха – больная одинокая женщина, – голос Владимира Багратовича стал строгим, – Делом этим уже занимались, но… Надежды на раскрытие мало, однако надо сделать все возможное. Понял?

– Да, – кивнул я.

– Знаю, будет трудно… Сколько дел сейчас у тебя? – спросил он.

– Три. И все сложные.

– Понимаю, но иного выхода нет, – развел он руками. – Может, утрешь нос кой-кому, а, Зураб Константиныч? – Неожиданно в его голосе послышались озорные нотки. Когда он в хорошем расположении духа, всегда величает меня по имени-отчеству.

– Понял вас… – сдержанно сказал я. Ахра сидел с невозмутимым лицом.

– Теперь обмозгуем, как нам поступать дальше, – Владимир Багратович посмотрел на него. – Твое руководство в курсе, так что немедленно подключайся… Знаю, вы с Зурабом дружили до перехода на работу в Сухуми. Надеюсь, эта дружба и сейчас вам поможет… Зураб, возьми бумагу, пиши. – Он протянул мне несколько чистых листов.

Около двух часов мы занимались составлением плана следственных и розыскных мероприятий, стараясь учесть почти все.

Шеф сказал, что дело на особом контроле в прокуратуре Грузии и отпустил нас, пожелав успеха.

Я дважды добросовестно прочитал все от корки до корки, и наконец, чего греха таить, подумал: проведу-ка несколько следственных действий и – в долгий ящик; мало ли таких безнадежных дел пылятся в бездонных архивах?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Преступление, если оно не раскрыто, как книга, из которой вырвано много страниц, причем именно тех, где повествуется о самом главном. Задача следствия состоит в том, чтобы восстановить их в первоначальном виде.

Несколько дней мы с Ахрой были словно в тумане. Следуя советам Владимира Багратовича, я начал все сызнова.

Часть свидетелей вызвал в прокуратуру и тщательно их допросил, а с некоторыми, и особенно с соседями Лозинской, решил побеседовать в домашней обстановке.

Одним из тех, кому я нанес визит, был Борис Исаакович Дорфман – сосед Лозинской по лестничной площадке, который первым сообщил в милицию, что старуха уже два дня не выходит из квартиры, после чего была взломана дверь и обнаружена убитая.

Квартира Дорфмана была ухоженной.

На столе, застеленном цветастой скатертью, я заметил открытую и перевернутую переплетом вверх книгу. Сам Дорфман в старомодных очках с металлической дужкой приветливо поднялся мне навстречу.

Когда я попросил рассказать по порядку все, что он видел в день обнаружения трупа, Дорфман удивился:

– Я уже говорил одному молодому человеку обо всем этом. Зачем повторяться? Там ведь все записано… – И он кивнул на папку с делом, которую я положил на стол перед собой.

– Повторение хорошо не только в учении, Борис Исаакович. – Я развел руками, давая понять, что задал далеко не праздный вопрос.

– Раз так, придется рассказать, вернуться к тому дню, – картаво произнес Дорфман и вздохнул, посмотрев на меня глубоко посаженными печальными глазами. – Мадам Лозинская, – он так и сказал «мадам», – имела привычку спускаться каждый вечер во двор нашего дома и сидеть допоздна на скамейке под большим платаном… А я уже два вечера ее не видел и почувствовал неладное – старый человек все-таки! Поэтому счел своим долгом подойти к ее двери и постучать, но мадам не подавала голоса… Она часто болела, и я подумал, а не отправилась ли она в лучший мир? Но тогда, конечно, не предполагал, что на самом деле ее отправили туда насильно… – весьма витиевато выразился он. – Ненавижу насилие в любом его проявлении, – чуть не вскричал он, и долго еще рассуждал об этом.

– Что же в конце концов было дальше? – спросил я, потеряв терпение: Дорфман, начав рассуждать о насилии, чуть не дошел до еврейских погромов, хотя его тогда еще не было на свете. По анкетным данным я знал, что он – родом из Одессы и через год ему исполнится шестьдесят пять.

– Мне снова станет плохо, – жалко наморщил он свое, и без того иссеченное морщинами, испитое лицо. – Ведь я тоже часто болею. Пусть лучше жена расскажет, у нее сердце крепче.

– Дойдет и до нее очередь, Борис Исаакович, но сперва расскажите вы, – сказал я жестоко, потому что иного выхода не видел: времени было в обрез.

– Ох, тяжко быть свидетелем! – протяжно проговорил он. – Я всю жизнь избегал стрессов, как сейчас модно говорить, и вот – подарок судьбы!.. Мадам не могла спокойно умереть. – В его голосе послышалась откровенная неприязнь. – У нее была беспокойная жизнь, и конец наступил такой же… О жизни мадам можно написать целый роман. Память у нее была – боже мой! – Он все старался увильнуть в сторону.

– А у вас? – невинно намекнул я.

– Ах, да, понял вас, прекрасно понял! – воскликнул Дорфман. – Но я не знаю, что вас интересует… – с детской непосредственностью добавил он.

– Все, что было в тот день.

– Что было? Пришли милиционеры и взломали дверь, – буднично проговорил он. – А потом – ужас! – всплеснул он руками, чуть не смахнув очки со стола, и умолк.

– Кто вызвал милицию?

– Моя жена… По телефону. Знаете, видя, что мадам не отзывается, я нутром почувствовал, что тут что-то не так, и сразу позвал жену, а она мне и говорит: «Боря, не поднимай шума… Мадам Натали может сильно рассердиться!» Я же говорю ей: «Когда ты видела ее в последний раз?» А она: «Два дня назад». Я и спрашиваю: «Может ли старая женщина находиться в квартире два дня, не выходя из нее? Да и дверь у нее заперта!» Лишь после этого жена догадалась позвонить в милицию. – Дорфман осуждающе поджал губы и передвинул очки на столе.

– Почему вы сами не позвонили? – машинально спросил я.

– Я все надеялся, что она отзовется, и не переставал стучать, – объяснил он.

– Что вы увидели, зайдя в квартиру Лозинской после взлома двери? – Я как бы насильно заводил Дорфмана туда.

– Знаете, я никак не хочу вспоминать вновь то, что видели мои глаза! – Дорфман словно тащил на гору тяжелый камень, даже бисеринки пота появились на морщинистом лбу и лысине. – Неужели вам это так необходимо? – чуть капризно произнес он, а я молча кивнул. – Ну ладно… – с обреченным видом решился он. – Мадам лежала в непристойной позе на полу, и сперва я не понял в чем дело, пока не увидел кровь… – Мне показалось, что Дорфман вздрогнул. – Поняв, что она убита, я подумал: а стоило ли ударять ее тяжелым предметом? Ведь она была так слаба… – В его голосе прозвучало сострадание.

– Откуда вы узнали, чем она была убита?

– И слепой бы заметил, что ее… били по голове, – строго произнес Дорфман.

Я сразу вспомнил, что орудие убийства найдено не было: по всей вероятности, его унес преступник, больше некому.

– Что вы еще заметили в квартире?

– Первозданный хаос… – Дорфман осторожно кашлянул в кулак. – Мадам была такая аккуратная, а тут как будто пронеслось не что ужасное – ураган, тайфун, цунами…

– Вы захаживали к ней?

– О, сколько раз!

– Разница между тем, что вы видели раньше, и в тот день?

– Громадная, – сразу ответил Дорфман.

– А точнее?

– Я уже сказал – хаос…

– Не заметили отсутствие каких-либо вещей? – спросил я, поняв, что ничего конкретного он мне сказать не собирается.

– Представьте себе – нет… Мне чуть не стало дурно, посему я предпочел ретироваться, и квартиру осматривали без меня… Как и бренные останки мадам… Я избегаю сильных ощущений, уже говорил вам об этом.

– У Лозинской имелись какие-нибудь ценности?

– Не смешите публику, молодой человек! – На аскетическом лице Дорфмана появилась слабая улыбка. – Какие ценности, что вы говорите? Мадам жила на жалкую пенсию и чуть не побиралась… Она, вы, наверное, уже знаете, долго работала машинисткой где-то и пенсию получала мизерную… Иногда мадам горько шутила, что скоро, если не протянет ноги, то пойдет по миру с протянутой рукой… Каламбур не мой, а ее, – серьезно сказал Дорфман, заметив мой взгляд. – Я придерживаюсь принципа древних римлян – о мертвых – или хорошо, или – ничего… Вы, конечно, сейчас подумали, что…

– Об эмоциях будем говорить потом, Борис Исаакович, – нетерпеливо махнул я рукой. – Вам известно что-нибудь о ее прежней жизни?

– Ничего, – быстро ответил Дорфман.

Неслышно отворилась дверь, и на пороге возникла жена Дорфмана. Она выглядела гораздо моложе мужа и, видимо, сильно увлекалась косметикой: лицо у нее было какое-то лаковое.

– Боря, – сказала она полушепотом, – ты не устал? Тебе сейчас нужно принимать лекарства, а ты сидишь… Мне вечно приходится напоминать, да и по больницам надоело ходить.

– Но я же, Верочка, не по своей воле тут расселся? Вот молодой человек что-то хочет узнать у меня, поэтому я и сижу. – В его голосе послышалось недовольство.

– Вы можете отпустить его на минуточку? – Лаковое лицо мадам Дорфман (по только что усвоенной манере мужа я мысленно стал называть ее так) повернулось ко мне. – Он примет лекарства, и тут же вернется… Ну пожалуйста!

– Бога ради, – учтиво произнес я и спросил: – А где у вас можно покурить?

– Курите здесь, – милостиво разрешили она и, пододвинув пепельницу, вывела мужа в соседнюю комнату… Только сейчас я понял, что допустил оплошность: нельзя было так легко отпускать Дорфмана, пусть бы он принимал лекарства при мне. Но сожалеть уже было поздно, и я, чертыхнувшись, закурил сигарету, рассеянно глядя перед собой…

Снова неслышно отворилась дверь. Дорфман, мягко ступая шлепанцами, прошел к стулу и медленно, опираясь ладонями о колени, опустился на него.

– Ну что ж, Борис Исаакович, – начал со вздохом я, – вернемся к нашим баранам…

– Я ничего не знаю и знать не хочу, – заговорил он вдруг отчужденно. – Сосуд моей памяти пуст, молодой человек, и ничего в нем нет, до самого донышка.

Образная речь мне нравится, но сейчас вызвала лишь раздражение. Я окончательно убедился, что, отпустив Дорфмана, совершил элементарную ошибку. Мадам Дорфман дала, конечно, мужу снадобья, но в то же время наверняка внушила, что он должен быть осторожен в словах. Я не тешил себя надеждой, будто Дорфман знает нечто существенное, незамеченное следствием, но предполагал услышать кое-что новое. Не за тем же я сюда пришел, чтобы выслушивать пустую болтовню!

– Что с вами, Борис Исаакович? – укоризненно, но мягко спросил я. – Ваши капризы сейчас ни к чему. Вы будете отвечать на все мои вопросы… Договорились? – закончил я уже жестче.

– Воля ваша, – покорно согласился он, поняв, очевидно, что так легко от меня не отделается.

– С кем общалась Лозинская? – Я задал этот вопрос, не глядя на него.

– Она была затворницей, – неохотно ответил Дорфман. – Есть одна древняя старуха, которая общалась с мадам, но та сейчас прикована к постели и, кажется, при смерти…

– Кто она и где живет? – Не нужно было задавать такого вопроса: Дорфман – старая, хитрая бестия – сразу понял, что следствие еще не вышло из тьмы на свет,

– Как? Вы не знаете, кто она такая? – Во взгляде и тоне его читалось откровенное осуждение. – После убийства прошло так много времени, и вы ее до сих пор не установили? Чудеса в решете! – совсем по-детски воскликнул он.

Я почувствовал, что краснею от стыда. Вот сиди теперь и отдувайся за тех, кто начинал следствие. Сейчас все камни будут лететь в меня. Но и я тоже хорош, не нашел ничего умнее, чем задавать глупые вопросы! Я не стал объяснять Дорфману, что только начал расследование и довольно естественно произнес:

– Старуха нами установлена. Я хотел узнать о ней кое-что еще.

Моя ложь была шита белыми нитками, и Дорфман это сразу понял.

– К сожалению, не знаю о ней ничего больше, чем сказал. Ни адреса, ни других данных… – В его голосе послышалось злорадство.

– Что было общего между Лозинской и Ганиевым? – я хотел перевести разговор на другое. Ганиев был наследником Лозинской: она завещала ему свое не такое уж богатое имущество незадолго до убийства. Завещание, оформленное в нотариальной конторе, было приобщено к делу.

– Ганиев – врач, и однажды спас мадам от верной смерти… Надеюсь, вы знаете, что она завещала ему все свое имущество? – по-лисьи спросил Дорфман, и я солидно кивнул, показывая, что не такой уж профан в этом деле. – Так вот, он ее спас… По крайней мере, она так говорила. В благодарность за это и составила завещание на его имя, потому что была одинока, как перст. – Вероятно, поняв, что у меня больше апломба, чем достоверных данных, Дорфман охотно стал делиться своими познаниями. – Мадам отказала Ганиеву все свое имущество, но какую-то ценную вещь утаила. – Я услышал такое, что лишь усилием воли сумел придать своему лицу равнодушный вид, – Ганиев об этом пронюхал, и у него состоялся крупный разговор с мадам… Мне стало известно, что эта вещица лежала в старой шкатулке с инкрустацией… Я в это не верю, но зачем же тогда должны были убить мадам?

– Как и от кого вам стало известно о… старой шкатулке?

– Из разговора между Ганиевым и мадам. Вернее, это была ссора.

– Причина?

– Кто же может это знать?!

– Ценная вещь была одна или их было несколько?

– И этого я не знаю! – вытянул руки ладонями вперед Дорфман. – Мадам была скрытной женщиной, а я не мог лезть к ней в душу… Назойливость – плохая черта характера, – наставительно заметил он.

– Почему вы раньше не говорили о шкатулке и ценной вещи?

– Но я не знаю, были ли они вообще! – живо возразил Дорфман. – Разве могу утверждать это, я же их не видел! Лучше раз увидеть, чем десять раз услышать… К тому же ваш предшественник мне такого вопроса не задавал! Он выпачкал мне краской руки и велел «поиграть на пианино», как он сказал…

– Где она хранила шкатулку? – последние его слова я проигнорировал.

– У себя в квартире. Где же еще может хранить ценные вещи старый человек?

– А где именно?

– Не знаю. Разве можно говорить о том, чего не знаешь?

– Но разговор же на эту тему был!

– Мало ли что! – дернул он плечом. – Вы Ганиева лучше спросите. Он уж точно знает, имела ли мадам драгоценности и где их хранила.

– Ганиева вы близко знали?

– Нет. Видел два-три раза у мадам. Перемолвились несколькими словами, на этом наше общение и закончилось. Слышал только, как уже говорил, перебранку между ними по поводу этой… эфемерной вещицы, Я даже удивился: откуда у мадам столько сил? Она – божий одуванчик, дунь и – улетит… Знаете, какая мысль пришла мне сейчас? – неожиданно спросил он.

– Какая?

– Мадам могла и выдумать, что у нее есть ценная вещь, чтобы еще больше привязать к себе Ганиева… Ах, да! – он ударил ладонью по колену. – Я же видел старую шкатулку во время той перебранки! Память сильно подводит, – предупредил он мой вопрос и добавил: – Но вот что лежало в шкатулке, не знаю…

– Больше она ни с кем не вела разговора о шкатулке и ее содержимом?

– Нет…

Мы еще говорили некоторое время, уточняя детали. Наконец я вынул из папки бланк протокола допроса свидетеля и стал записывать показания Дорфмана.

– Тяжкая у вас работа, – заметил он лукаво.

– Почему? – Я поднял голову.

– Все пишете, пишете и конца-краю не видно… А преступник-то еще не найден, а?

– Найдем мы его, Борис Исаакович, – сдержанно пообещал я.

– Тогда я первым пожму вам руку.

– Не удастся.

– Почему?

– Первыми пожмут мне руку товарищи, которые вместе со мной делают все возможное, чтобы это преступление не осталось нераскрытым, – сухо ответил я.

– А-а… Дай бог, дай бог, – с каким-то облегчением в голосе произнес он.

Мадам Дорфман – для протокола Вера Герасимовна – ничего нового не сообщила, и я подумал, что она держит язык за зубами покрепче, чем муж.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вернувшись на работу, снова стал читать уголовное дело. Да, так и есть: этот старый лис о шкатулке не говорил ни слова. Игорь Филиппович Ганиев, правда, мельком упоминал о ней где-то в середине допроса, в основном же упорно твердил, что никаких ценностей у Лозинской не было, кроме разве нескольких редких книг, двух-трех икон, старомодного, хорошо сохранившегося комода и старинной горки из красного дерева. Были еще кой-какие мелочи, но на них не позарился бы даже старьевщик. Так и было записано рукой Ганиева.

Его я вызвал к себе к концу дня, когда почти все основные свидетели были допрошены.

Уже по первым фразам и жестам Игоря Филипповича было ясно, что человек он с гонором и немного чопорный. Ему, видите ли, не понравилось, что побеспокоили, – это было написано на его лице.

– Ничем помочь следствию не могу, – заявил он хмуро. – Если вы думаете, что я прельстился убогим имуществом Натальи Орестовны, то заблуждаетесь. Оно было бы моим и так, без кровопролития. – Его гладко выбритое, смуглое лицо порозовело.

– Раз на то пошло, вопросов будет несколько: где, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство? Какие взаимоотношения сложились между вами в дальнейшем?

– Меня познакомила с ней моя профессия. – Он помолчал немного, подвигался на стуле и продолжил: – Сделал ей ерундовую операцию… У нее была доброкачественная опухоль, а она вообразила, что я – светило в медицине! Я же всего-навсего заурядный хирург, коновал, отсекаю лишнее, и – все.

Я замечал, что иногда к самоунижению прибегают те, кто как раз мнит о себе высоко. Это, так сказать, оборотная сторона бравады и похвальбы.

– Что она нашла во мне такого, ума не приложу, – продолжал он в том же духе. – Чуть не молилась на меня…

И он стал рассказывать, как в дальнейшем, по настоянию Лозинской, невольно стал ее официальным наследником. При этом они с женой должны были обеспечивать уход за ней.

– Она попросила еще об одном: похоронить ее рядом с дочерью, а в изголовье своего гроба положить старинную шкатулку, хранившуюся у нее с давних пор. Бред какой-то…

– Она даже показала мне ее, – взгляд Ганиева стал чуть добрее. – Знаете, такая милая вещица, с инкрустацией… От Натальи Орестовны узнал, что делали ее французские резчики еще в восемнадцатом веке, и она досталась ей в наследство… Долго не знал, что в ней лежит, но однажды не выдержал, спросил… Наталья Орестовна страшно побледнела, и мне подумалось, а не связано ли это с какой-нибудь тайной? Знаете, в детстве начитался всякой ерунды. На самом деле оказалось совсем другое, но не менее интересное: в шкатулке хранились фамильные драгоценности Натальи Орестввны. Она голодала, холодала, но сохранила их в целости и сохранности, и решила унести в могилу после своей смерти…

– Почему? – невольно перебил я.

– Этот вопрос задал и я, и Наталья Орестовна для меня еще в большей мере стала загадкой. – Ганиев сощурился и покачал головой. – Знаете, потомственная дворянка, всю жизнь мечтала о возвращении старых порядков, не дождалась. А тут еще и дочь потеряла… Кому же оставлять драгоценности?

Я ничего не сказал, Ганиев продолжал:

– Минутного взгляда было достаточно, чтобы понять – драгоценности уникальные, хотя я и профан по части ювелирного дела… Я предложил Наталье Орестовне передать их государству, конечно, не безвозмездно, и сразу пожалел – она разом преобразилась. Немощная старуха превратилась в фурию! Топала ногами, кричала: «Как? Сдать тем, кто погубил меня и мою семью, низвел меня, потомственную дворянку, до положения побирушки? Все эти годы я терпела лишения, а сейчас, отдать?! Никогда! Этому не бывать!» Она кричала так громко, что постучался и вошел ее сосед, который живет напротив… Я со стыда не знал, куда себя деть. Люди могли подумать, что я хочу обобрать Наталью Орестовну…

– Сосед видел драгоценности? – прервал я сетования Ганиева.

– Не знаю, – ответил он, и возвел глаза к потолку. – После этого инцидента прошло более трех месяцев, а потом ее убили… Я выполнил все, что обещал, но шкатулка исчезла.

– Кто еще, кроме вас, мог знать о шкатулке и драгоценностях?

– Теряюсь в догадках… Вероятнее всего, сосед. Когда он вошел на крики Натальи Орестовны, крышка шкатулки была закрыта, но ее владелица в гневе продолжала, как мне помнится, говорить о драгоценностях, и сосед мог догадаться, о чем идет речь… Видимо, утечка информации от него, я был нем, как рыба. – Ганиев приложил ладонь к губам.

– Охотно вам верю. Это видно и из вашего поведения на следствии… – сказал я негромко.

– Разве я сейчас… что-нибудь не так? – вскинулся он.

– Нет, сейчас вы чуточку откровеннее, а вот раньше, на первом допросе, вы почему-то оставили в тени многое из только что рассказанного. – Вы что-нибудь знаете о прошлой жизни Лозинской?

– Она, – Ганиев легонько почесал нос, – была дочерью богатых людей, приближенных к царскому двору. В двадцать два года вышла замуж за кадрового офицера, родила дочь. Жила спокойно, но после революции, по ее словам, все перевернулось вверх дном. С семнадцатого по двадцать первый год колесила по всей стране с мужем и дочерью. В Крыму муж стал врангелевцем. В двадцатом Врангелю дали по шапке, и в этой заварухе муж погиб… Более того, сыпной тиф чуть не унес в могилу дочь, и по этой причине Наталья Орестов на не смогла эмигрировать, выхаживала ее. Затем они обосновались в Тифлисе. Там – меньшевики, «Ноев ковчег» и прочее… Когда меньшевиков прогнали, они перебрались в Сухуми и долгое время жили где-то. Адреса не знаю… До переезда на эту, – Ганиев легонько двинул головой, – квартиру. Дочь после сыпного тифа так и не смогла оправиться. Болела часто и – умерла. О жизни здесь, в Сухуми, Наталья Орестовна мне ничего не сообщала, да я и не донимал ее рас спросами… И все эти годы она не расставалась с драгоценностями… Фанатизм какой-то! Я б не выдержал, честное слово, – усмехнулся он.

– Заслуга ее в том, что она совершила подвиг, сохранив драго ценности… Но во имя чего?

– Да, действительно! – рассмеялся Игорь Филиппович, и вдруг заявил: – Я думал, с вами ругаться буду, а мы расстаемся почти друзьями…

– Почему? – этот вопрос относился к первой части его признания.

– Я думаю и поступаю по инерции. Мне казалось, что и вы отнесетесь ко мне так же, как ваши предшественники… На меня смотрели волком и каждое мое движение расценивали, как криминал. Я не выдержал и сказал следователю: «Чем со мной возиться, искали бы лучше убийцу!»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Меня иногда называют фанатиком, потому что порой, кроме работы, ничего не замечаю вокруг, и ради нее могу поступиться и отдыхом, и другими благами. Если я увлечен расследованием, а увлечен я им всегда, то досуга у меня, кроме сна, не существует. Вот после того, как «свалю» очередное дело, иногда позволяю себе отрешиться от всего, но, так как дел этих много, безмятежного времени выпадает на мою долю крайне мало.

Позвонил Ахра, сказал, что задержал одного парня, надо его допросить.

– Кто таков?

– Парнишка меченый. Живет неподалеку от Лозинской. – При этих словах я весь подобрался,

– Ночью людей не допрашивают, Ахра, ты об этом знаешь, – сказал я серьезно. – Завтра займусь им. – Мне не терпелось сейчас же пойти к Ахре, но было поздно.

– Ладно, – легко согласился Ахра и спросил: – Как Ганиев?

– Нормально, – ответил я. – А что?

– Ничего не добавил к своим прежним показаниям?

– Добавил… Потом все расскажу.

– О квартире Лозинской что он сказал?

– Собирается ее сдать…

– …за деньги, – перебил меня Ахра. – Точнее, перепродать… Ты меня понял?

– Но квартира принадлежит не ему!

– Это еще ни о чем не говорит… Такой человек, как он, может выжать деньги даже из камня…

Все в мире усовершенствуется, а вот в работе следователя никаких особых новшеств нет и не намечается. В век атома, кибернетики и электроники следователь вооружен лишь допотопной ручкой и листами бумаги. Правда, есть кое-какое подспорье: пишущие машинки, магнитофоны, но все это внедряется с большим трудом и конкуренцию ручке пока составить не может. Все исписанные следователем листы, а также акты экспертиз, запросы, ответы по ним и многое другое составляют уголовное дело, где, как в зеркале, видно, одержал следователь победу или потерпел поражение…

Утром я вел допрос парня, о котором говорил Ахра. Задал кучу дежурных вопросов, но они отскакивали, как резиновый мячик от стены. Парень еще не был судим, но все идет к тому – двое его приятелей попались с наркотиками.

Парнишку пришлось отпустить.

Ничего не выходило и с его приятелями, хотя Ахра кружил вокруг этой группы. Я протрубил отбой, утешая себя мыслью, что если эти парни замешаны в убийстве Лозинской, то рано или поздно мы с ними столкнемся опять.

Дни шли.

Я уже отчаялся, видя, что хожу по замкнутому кругу. Ничего нет хуже, чем вести расследование и не видеть его конца.

…Был вечер. Одуревший от бесчисленных допросов, я сидел в кабинете.

Раздался телефонный звонок.

– Привет, инквизитор! – бодро сказал Ахра.

Я однажды проговорился ему, что слово «инквизиция» в переводе с латинского означает «расследование», а посему слова «инквизитор» и «следователь» сродни. Конечно, это было шуткой, но с тех пор Ахра, находясь в хорошем настроении, величал меня этим жутким титулом.

– Привет, привет! Что-то долго не напоминал о себе… Есть что-нибудь новенькое?

– Нашел, понимаешь, одну старушенцию, – сказал Ахра с какой-то ленцой в голосе. – Приглашаю тебя сходить к ней в гости… Давай спускайся, я подъеду.

Я вложил бумаги в папку и стремглав выбежал из кабинета.

Ольга Никаноровна Белова, бывшая библиотекарь, жила в старом квартале, в том самом доме, который Ахра искал все эти дни. Она оказалась довольно живой и подвижной старушкой, с остреньким носом и легкой фигурой, и я понял – не та, о которой упоминал Дорфман.

Комната была мала, в углу – маленькая иконка без лампады,

– Сразу говорите, детки, зачем пожаловали? – Белова, видимо, решила взять быка за рога.

– Давно живете здесь, Ольга Никаноровна? – задал я встречный вопрос,

– А что? Задержалась на этой грешной земле? – насмешливо проговорила она, перехватив мой взгляд.

– Я имел в виду квартиру… – улыбнулся я, подумав, что у этой востроносой старухи не менее острый ум.

– В году двадцатом вошла я в этот дом молодухой и с тех пор живу здесь, милок… Голод тогда гулял по России, он и пригнал меня сюда, в ваш край. – Я думал, она ударится в воспоминания, но Белова ограничилась этим сообщением, и выжидательно окинула меня взглядом, сложив руки на полинявшей матерчатой скатерти.

– Тогда вы должны помнить Наталью Орестовну Лозинскую… – осторожно начал я.

– Помню. Как же! – встрепенулась Белова. – Женщина-огонь, вамп, если хотите… Красавица, хотя ей тогда было немало лет. В этом доме, – подняла она руку, – жили абхазы, грузины, русские, был и грек, и они называли ее Ната. Помню, в двадцатых годах за ней приударил джигит редкой красоты… Много шума наделала эта связь… Оказалось, что Патава – так звали любовника Наты – главарь бандитской шайки. Он был женат на Ефросинье Уваровой. Шайку разгромили, а Патава ушел в горы, где его и убили во время перестрелки. Фрося забрала своего сына и ушла неизвестно куда. Где она теперь? – Белова прикрыла веками свои подслеповатые глаза и вздохнула. – Конечно, уже в земле, – самой себе ответила Белова и вновь вздохнула: – Это я что-то долго не умираю…

Меня сейчас меньше всего интересовал бандит Патава, тем более его жена и сын, но я не прерывал старую женщину, в голосе которой слышалась печаль. Я замечал, что старые люди охотнее и подробнее рассказывают о второстепенном, чем о главном, и очень обидчивы, если их прерывают. Мне важно было узнать, с кем из ныне живущих была знакома Лозинская.

– Помню, как Фрося, уезжая, кричала: «Ната, подстилка, будь проклята!» – тихо шелестел голос Беловой.

– Она проклинала Лозинскую за связь с мужем?

– О связи Фрося знала… Говорили, за то, что она выдала Патаву.

– Вот как?

– Темная история… До сих пор не знаю, почему Ната пошла на такой шаг.

– Что стало с членами банды? – подался вперед Ахра.

– Все они нашли смерть у стенки, – просто объяснила Белова.

Я окончательно потерял интерес к этой истории.

– Проклятье Фроси настигло Нату: через несколько лет она похоронила свою единственную дочь, – негромко делилась между тем своими воспоминаниями Ольга Никаноровна. – После этого Ната присмирела и шашни с мужчинами уже не заводила. Да и красота ее сразу поблекла… Она жила здесь еще долго, а потом переехала, с тех пор я ее не видела.

– А о Фросе Уваровой и ее сыне вы ничего не знаете? – спросил Ахра.

– Ходили слухи, будто Фрося недолго прожила, а ее сын попал в тюрьму и там умер…

– Имела ли Ната какие-либо ценности? – задал я вопрос,

– Не знаю… Я не была с ней столь близка, И от людей ничего не слыхала. Думаю, ничего она не имела, иначе бы не вела полунищенское существование. Дочка ее чахла на глазах, а Ната не тратила средств даже на лекарства.

– Знаете ли вы кого-нибудь из тех, с кем была знакома Ната? – спросил я, думая, что и на этот раз выну пустой номер.

– Да, – негромко ответила Белова, – есть такая – Мария Гавриловна Федотова.

– Жива? – нетерпеливо спросил Ахра.

– Кто, Мария? Да она любого переживет. Что с ней сделается? Младше, меня лет на десять, а то и больше, Видела ее недавно на базаре со здоровенной сумкой…

– А вы знаете какую-нибудь старушку, больную, прикованную к постели? – спросил я, вспомнив слова Дорфмана.

– Нет… Я знаю только одну старуху – саму себя. Я иногда болею, но прикованной к постели, как вы сказали, никогда не была, видно, господь бог милует… Да и сыновья не оставляют меня без внимания.

– Знакомы ли вы с Дорфманом Борисом Исааковичем?

– Нет, – равнодушно ответила Белова. – Кто такой?

– Сосед Лозинской.

– Почему вы у меня интересуетесь всем этим? – наконец удивилась Белова. – Могли бы и у Наты спросить…

– Поздно, Ольга Никаноровна, – сказал я со вздохом. – Убили ее.

– Ох, горе-то какое! – воскликнула она, прикрыв рукой смор

щенный ротик. – Да и кому она нужна была, боже ты мой!

– Где живет Мария Гавриловна?

Белова посмотрела на меня: в ее выцветших глазах набухали слезы. Мне стало не по себе. Затем она еле слышно произнесла:

– Не знаю, милый…

С Марией Гавриловной Федотовой я беседовал в тот же вечер: адресная служба сработала безотказно.

Когда я вкратце рассказал, какая участь постигла Лозинскую, Мария Гавриловна, в отличие от Беловой, слез тратить не стала:

– Я предугадывала ей такой конец. Сейчас молодежь готова за целковый человека жизни лишить, а у покойницы хранилось такое богатство! Ничего нет удивительного в том, что случилось. И со мной могло произойти такое, но, видно, в сорочке родилась!

– Почему?

Начало рассказа о Лозинской было, прямо скажем, загадочно и многообещающе.

– Ната хранила у меня некоторое время старую шкатулку с драгоценностями. Ей что-то привиделось, и она принесла их ко мне. Натерпелась я страху! Все казалось, что ворвутся грабители, тюкнут по голове, и – будь здоров… Когда стало невтерпеж, я послала к Нате мою дочь Полину, как раз тогда она гостила у меня. Явилась Ната, и при Полине я вернула шкатулку. Она не хотела брать, пока не убедилась, что все драгоценности целы.

– Ваша дочь знала, что в шкатулке?

– Не только знала, но и трогала, а одну вещь даже примерила… А почему вы спрашиваете? Драгоценности исчезли, верно?

Я кивнул и спросил:

– Раньше вы знали о них?

– Нет.

– Говорили кому-нибудь, кроме Полины?

– Тоже нет.

– Кто еще, кроме вас и дочери, знал Лозинскую? Я имею в виду тех, с кем знакомы вы сами.

– Могу назвать только Олю Белову.

– Где живет ваша дочь?

– О-о, далеко отсюда! Она замужем в Краснодаре… Неужели вы думаете, что… моя дочь?.. – Мария Гавриловна разволновалась, но я отрицательно покачал головой:

– Успокойтесь. Вашу дочь я ни в чем не подозреваю, и до этой минуты даже не знал о ее существовании. Но я должен поговорить с ней. Дайте ее адрес, пожалуйста.

Вскоре я уже записывал данные о Полине и ее адрес.

– Перегудова – это фамилия мужа?

– Да, – ответила Мария Гавриловна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий день я направил в Краснодар отдельное поручение о допросе Перегудовой и ее мужа.

Узнав об этом, Владимир Багратович сказал:

– Твое поручение будут исполнять месяц, если не больше… Не лучше самому туда поехать?! Да и поручения, как правило, исполняются формально, разве не знаешь?

– А что может дать их допрос?

– У тебя ничего и нет, Зураб. Довольствуйся пока малым. Исключим Перегудову и ее мужа, пойдем другим путем, если, конечно, найдем его. А заняться ими рано или поздно все равно придется. И чем раньше это будет сделано, тем лучше – мой тебе совет.

В аэропорту Краснодара меня ждал Женя Дегтярев – мой однокурсник по юрфаку. Женя работал следователем городской прокуратуры.

На следующее утро мы с Женей уже звонили в квартиру Перегудовой, но дома никого не оказалось. От соседки узнали, что они рано ушли на работу, а дети – в школе. Соседка попалась словоохотливая и рассказала, что Полина работает заведующей продуктовым магазином на окраине города. О Перегудове мы у соседки не спрашивали, хотя она порывалась сказать и о нем. Где работает Перегудов, мы могли узнать и у самой Полины, а чересчур любопытной соседке и без того хватало пищи для разговоров и размышлений…

Перегудову мы застали в зале магазина. На ней был темно-синий халат, в карманы которого она по-мужски засунула руки.

Узнав, кто я и откуда, Перегудова побледнела.

– Что случилось? Что-нибудь с матерью? – спросила она, вынув руки из карманов и сплетая пальцы.

Я ее успокоил: с матерью все в порядке, мне просто нужно задать несколько вопросов и долго ее не задержу.

– Каких вопросов? – еще больше побледнела она.

– Да вы не волнуйтесь…

– Все это как снег на голову… Вот уже никогда не думала, что моей особой заинтересуются следственные органы, да еще из Абхазии. Наши – куда ни шло, работа у меня такая, а вы… – И она попыталась улыбнуться.

– Нет ли здесь отдельного помещения, Полина Федоровна? – спросил я решительно.

Она мгновение колебалась, потом ответила:

– Спрашивайте прямо здесь, я ни от кого секретов не держу.

– Но зато у нас есть кое-какие секреты, – сказал я тихо. Не объяснять же прямо здесь, что беседа наша должна быть запечатлена в протоколе!

Перегудова, пожав плечами, направилась к двери, за которой оказался крохотный кабинет с двумя маленькими столиками.

– Вы знали Наталью Орестовну Лозинскую?

– А почему вы спрашиваете о ней в прошедшем времени? – бледность сошла с ее щек, и вопрос прозвучал спокойно.

– Она убита, Полина Федоровна…

– Умерла или убита? – ее слегка подведенные глаза расширились.

Я пожал плечами, вздохнул и кивком головы дал понять, что последнее предположение верно.

– Ах, да, да, конечно… Если она умерла своей смертью, вы не приехали бы сюда. – Перегудова прикусила зубами кончик сигареты, и какая-то тень легла на ее миловидное лицо.

– У нас есть сведения о том, что… – я помедлил, – после убийства преступники похитили из квартиры Лозинской старинную шкатулку…

– Так я и предполагала! – с каким-то облегчением в голосе, перебив меня, воскликнула Перегудова. – Предупреждала же я ее!

– Лозинскую?

– Кого же еще? – с легкой досадой произнесла она. – Однажды я удостоилась чести лицезреть ее драгоценности, – не без сарказма начала она, – хранящиеся в той старинной шкатулке, о которой вы упомянули, даже примерила их… Драгоценности были – с ума сойти! – Она по-девчоночьи приподняла плечи и хлопнула в ладоши, слегка выпятив при этом тронутые помадой губы. – Я присутствовала, когда мама возвращала их Наталье Орестовне, и тогда какой-то бес словно подтолкнул меня. Я сказала ей, что хранить такое у себя – очень опасно. Наталья Орестовна ответила, и весьма сварливо, что нечего каркать и накликать на нее беду. Я обиделась и ушла в другую комнату. Больше я не видела ни Наталью Орестовну, ни ее драгоценности.

– Вы можете описать эти вещи? – спросил я.

– Не только опишу, но еще и нарисую. – Перегудова вновь закурила.

– Вот как?

– Они отпечатались в моей памяти, как на пленке. Драгоценности – моя слабость, но муж мало зарабатывает, и я не могу позволить себе такую роскошь. – Только сейчас я заметил в ушах Перегудовой золотые сережки в виде больших капель, а на пальце – кольцо с бриллиантом, и невольно усмехнулся. Все это вместе с золотым зубом свидетельствовало, что Перегудова отнюдь не бедствует. Она меж тем, не замечая моего взгляда и усмешки, продолжала:

– Я навидалась в ювелирных магазинах всяких диковинок, но перед драгоценностями Натальи Орестовны меркнет все… – Полина Федоровна, не вставая, повернулась на стуле, открыла незапертый сейф, вынула оттуда лист ватмана, положила его перед собой и взяла из деревянного стаканчика остро отточенный карандаш.

Перегудова рисовала долго и тщательно. Оказалось, она обладает даром художницы и довольно искусно запечатлела на бумаге каждую драгоценность из шкатулки. Рисунки заняли и другую сторону листа, а в уголочке пририсовала и саму шкатулку. Затем я попросил обвести контуры рисунков шариковой ручкой, что она проделала столь же тщательно.

Я спросил, не занималась ли она рисованием или живописью.

– Было что-то раньше. Я училась в школе живописи и ваяния, а потом… бросила все и перешла в этот… вертеп, – грустно улыбнулась она. – Поняла, что мне не переплюнуть ни Рембрандта, ни Пикассо… – Пёрегудова помолчала немного и уже без горечи добавила: – У меня есть подружка, Света Дроганова, тоже страстная поклонница дорогих безделушек, и когда нам попадается что-то стоящее, рисуем их друг другу. Тем и утешаемся.

– Она художница?

– Нет, с чего вы взяли? Просто набила руку, но рисует, конечно, хуже меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.