# Четыре листа фанеры

Евгений Антонович Козловский

## История одного частного расследования. Полковник в белом

Эта леденящая душу история случилась в незапамятные времена: еще существовал СССР, газеты и журналы кое-что начали уже печатать, публика не успела одуреть от обвала правды, а герои обличительных публикаций пока не вполне поняли, что действенность разоблачений попала в обратно пропорциональную зависимость от свободы последних, – поэтому Алина, недавняя москвичка, почти закончившая юрфак и до сих пор публиковавшая эффектные юридические статьи и в «Огоньке», и в «Московских новостях», и даже пару раз, кажется (она и сама толком не знала, вышли отосланные заказные статьи или нет), за границей, нисколько не удивилась уважительному приглашающему звонку из областного УВД.

Алина припарковала «Оку» прямо возле парадного и не успела, выйдя, щелкнуть ключиком, как лениво подвалил белобрысый мент:

– Отгоните машину. Здесь не положено.

Алина демонстративно огляделась:

– Не вижу знаков.

– Говорят, не положено, значит, не положено! – настаивал мент.

– Меня, между прочим, пригласил ваш начальник, – не удержалась Алина и даже продемонстрировала из далека (потому что удостоверение было внештатное, хотя, честно сказать, и штатное не давало в этом смысле никаких привилегий) белобрысому огоньковское удостоверение.

– Тем более не положено! – заело мента, не очень-то поверившего насчет начальника, а всевозможных удостоверений навидавшегося за службу выше головы: те два или три, которые требовали к себе уважения, узнал бы и издалека. – Поставьте за угол и пройдитесь пешочком.

– Возьмите! – швырнула Алина белобрысому ключи и права с техпаспортом. – А ваш полковник пусть снизойдет до объяснения мне, на каком таком основании не положено, когда нету знаков. Правовое государство они, видите ли, строят! – поднялась Алина до вершин сарказма.

Те двое, один в белой милицейской полковничьей форме, другой – в импортном штатском, наблюдавшие за сценою у подъезда через высокое окно верхнего этажа, конечно, не слышали диалога, на сцена была достаточно выразительна и пластична, чтобы вызвать их улыбки.

– Строптивая, – с тенью не то порицания, не то удовлетворения сказал штатский, человек среднеазиатской внешности.

Полковник кивнул, соглашаясь, отошел от окна: Алина уже скрылась в подъезде, оставив мента в некоторой растерянности разглядывать документы и ключи, – нажал кнопку селектора:

– Кто у входа дежурит?

– Пылыпэнко, – прохрипел селектор голосом неопределенной половой принадлежности.

– Срочно ко мне! – Отпустил кнопку, отнесся к штатскому: – Хорошо, что строптивая. Если уж до чего докопается…

– Рисковый ты человек, Петро! – восхитился штатский, но как-то, кажется, с иронией восхитился.

– Был бы не рисковый, – вступил было Петро в дискуссию, но тут приотворилась, явив совершенно дурную собой и очень немолодую секретаршу, кабинетная дверь.

– К вам, товарышш полковнык, – обнаружила секретарша, что селекторный голос принадлежал ей. – Журналыстка. Ховорыть, прыхлашалы.

– Ревнуешь, что ли? – сомнительно пошутил полковник.

Секретарша злобно скрипнула зубами и бросила на штатского короткий, пронзительный взгляд исподлобья.

– Так чего, пускать?

– И кофе принеси на троих. С пирожными. Ты поняла?

– Да дэ ж я вам пырожныхь-то возьму? – буркнула секретарша

– С пирожными! – значительно утвердил полковник.

– Зря ты с ней, Петро, так! – покачал головою восточный красавец.

– Учи ученого, – проворчал Петро. – По рукам-ногам повязана: куда денется?!

Восточный человек собрался возразить, но явилась Алина, и он вмиг вдруг сделался незаметен, скользнув ли в тень, сам ли в мгновение став тенью…

А полковник, выдержав в наигранном онемении, долженствующем выражать восторг и впрямь очень хорошенькой, да еще и нарумяненной гневом на мента Алиною, секундную паузу, уже шел гостеприимно навстречу гостье, басил:

– Вот вы, оказывается, какая, Алина Евгеньевна! Приятный, приятный сюрприз. Всегда, знаете, когда заочно кто-нибудь понравится, ожидаешь… мымру.

– Не поняла! – резко остановилась Алина. – Я написала что-нибудь не так? Кого-нибудь обидела? Так на это есть закон о печати. Обращайтесь в суд. Никто вам не давал права… То, что я согласилась сюда прийти, считайте моей личной любезностью и не делайте выводов…

– Простите великодушно, – перебил Алину полковник бархатным баритоном, приложив руку к ослепительному кителю где-то в районе души. – Не умеешь, как говорится, не берись делать дамам комплименты.

– Вот и прекрасно! – отрезала Алина непонятно по какому поводу и решительно села к полковничьему столу на место для посетителей. – Прежде чем вы изложите причину вашего приглашения, я хотела бы написать жалобу.

Полковник удивился:

– Кто же вас так обидел?! Если, не дай Бог, кто из наших… Дружба с прессой – краеугольный камень…

– Официальную жалобу, – перебила Алина жестко. – Зарегистрированную. Видала я эти… начальственные нагоняи в присутствии посетителя. – Протянула требовательно руку. – Два листа бумаги, пожалуйста. И копирку. Единственная, знаете, защита от случайно затерявшихся бумаг…

Аладдин, вызывая своего джина, тер лампу – полковник, вызывая своего, нажал на кнопку.

– Да послала, послала я за пырожными за вашими! – сунула секретарша голову в дверной проем.

– Принесите… барышне два листа бумаги. И один – копирки.

– Чего? – сказала секретарша так презрительно, что полковник Просто вынужден был прикрикнуть:

– Того!

Секретарша пожала плечами:

– Там Пылыпэнко торчит.

– Вот пусть Пилипенко бумагу с копиркой и захватит. Только бумаги – четыре листа. Третий и четвертый – мне.

Ждали Пилипенко недолго, но поскольку молча, в воздухе кабинета поселилось некоторое не вполне ловкое напряжение.

– Товарищ полковник! По вашему приказанию… – явился наконец тот, никак не умея распределить между двумя руками отдавание чести, удержание Алининых прав и ключей и бумаги с копиркою.

– Садись, Пилипейко, садись. Этот?

Алина опустила глаза не просто утвердительно, а и потому еще, что, непонятно отчего, стало ей чуть неловко.

– Давайте начнем с его заявления, – предложил белый полковник. – Может, тогда в вашем и надобность отпадет. Сэкономим время. И нервы. Пиши, Пилипенко. Возьми вон ручку… Под копирку пиши. Начальнику управления внутренних дел полковнику… Ну шапку ты знаешь. Рапорт. Написал? Ввиду полной моей неспособности осознать, что милиция служит гражданам… – Пилипенко возмущенно-оправдательно попытался приподняться из-за стола, но полковник тоном тут же его и усадил обратно: – Милиция служит гражданам, а не граждане предоставлены в распоряжение милиции в целях удовлетворения жажды власти работников последней…

– Но вы ж сами, товарищ полковник!.. – снова привстал белобрысый мент, едва разбираясь в смысле того, что ему издевательски надиктовали.

– Пиши! – прикрикнул хозяин кабинета. – Прошу уволить меня из рядов…

– Оставьте, оставьте его, полковник! – чувство неловкости все нарастало в Алине и наконец дошло до предела. – Пусть вернет права и ключи. И велите там знак повесить. Я понимаю, только нельзя же без знака.

– Слыхал, Пилипенко? Верни гражданке ключи и документы. – Пилипенко вернул. – И иди. И Богу молись. И если там что в машине пропало…

– Да товарищ полковник!..

– Иди-иди, комусказано?!

Пилипенко исчез с пошатнувшейся в душе верою в мировую справедливость.

– Что ж вы? – не скрывая иронии, отнесся полковник к Алине. – Жалко стало? А я-то думал, вы и вправду женщина твердая и принципиальная.

– Разве он виноват? – отчего-то покраснела Алина, что с ней случалось совсем не часто.

– А кто? Может, я? Или капитан Мазепа?

Полковник насладился эффектной паузой и продолжил:

– То-то же. Я вас и решился пригласить, чтоб вы помогли нам в непростой этой ситуации.

– Давайте, полковник, договоримся раз-навсегда, – попыталась Алина за жесткостью скрыть смущение. – Каждый занимается исключительно своей работой. От добровольных помощников…

– Господи! – вздохнул полковник. – Как же вы относительно нас предубеждены! Всякое мое слово готовы толковать в худшем для меня смысле. Ладно-ладно, не стану пока рассеивать. Давайте повернем вопрос так; вы окончили три курса юридического…

– Когда это было… – отмахнулась Алина.

– Кокетничаете, да? – с грузинским акцентом процитировал полковник побитый молью анекдот.

Алина впервые за последние полчаса улыбнулась.

– Вы известный не только у нас в городе, – продолжил полковник, – но и в стране журналист. Ваша последняя статья в «Огоньке»…

– Хорошо-хорошо. Вы уже зареклись делать дамам комплименты.

– Словом, мы хотим дать вам возможность как угодно подробно ознакомиться с нашей работой, допустить вас до самых, так сказать, последних наших секретов…

– Так уж и до последних? – усомнилась Алина, хоть глаза у нее несколько и разгорелись.

– Последних, – ответил полковник, честно глядя в разгоревшиеся эти глаза.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих! – продекламировала журналистка.

– Хи-итрая… – погрозил полковник пальчиком. – Ничего от нее не скроешь. Ну есть, есть у нас в этом свой интерес! Который, впрочем, нимало не ущемит вашу независимость. У нас действительно масса бездарностей, непрофессионалов. Мы действительно заслужили самые серьезные нарекания. Так вот, единственное условие, которое я хотел бы вам поставить: вы будете писать про работу самого талантливого, самого порядочного нашего сыщика. Это вовсе не показуха! Почему, скажем, литературоведы исследуют творчество Толстого или Блока чаще, чем творчество писателя Пупкина? А вы, журналисты, все норовите наоборот!

– И кто же у вас этот самый… Толстой?

– Напрасно иронизируете.

– Талантливый, но главное – порядочный!

– А вы не слыхали? Капитан Богдан Мазепа. Человек потрясающей интуиции! Блистательной памяти! Абсолютного знания криминального Львова, да, пожалуй, и Украины в целом. Тончайшего нравственного слуха человек.

– Пиф-паф ой-ой-ой, что ли? – осведомилась Алина, еще усилив иронию. – Тончайшего нравственного слуха? Банальный бабник!

– Оказывается, вы уже знакомы?

– Он пытался склеить меня на опознании трупа моего мужа.

– Да-да-да-да-да… – закивал полковник, то ли вспомнив эту историю, то ли сделав вид, что вспомнил. – Прямо, говорите, на опознании?

Алина кивнула, но кивнула автоматически, ибо, в сущности, не слышала уже вопроса: вольно или невольно полковник вернул ее в ранневесеннюю ночь три месяца назад, ночь, когда Алина стала наконец взрослой.

## Два трупа в автомобиле «Москвич»

Пошли уже четвертые сутки, как муж, молодой блистательный хирург, полутора годами раньше в какую-то неделю очаровавший ее и увезший из Москвы в свой прекрасный, в свой запущенный Львов, исчез. Пару дней прождав его сравнительно хладнокровно, Алина начала действовать: обзвонила больницы и морги, а назавтра и объездила, подняла на ноги милицию и знакомых и едва полузаснула под утро в огромной трехспальной, типа «Ленин с нами», кровати, выкурив две пачки «Мальборо» (хоть и зарплата у него была стандартно-мизерная, мужнины доходы непонятно каким образом позволяли ей заводить себе такую роскошь), выпив гору таблеток и почти полную бутылку коньяка, как заверещал телефон. Тяжелый полусон, впрочем, отлетел не вдруг, все цеплялся и цеплялся за верещание, придавая ему разные, но неизменно противные смыслы, которым и по тембру, и по форме, и по содержанию произнесенного вполне оказался соответствующим голос из микрофона.

– Что? – переспросила Алина голос, обводя отупелым взглядом прокуренную комнату с пеплом на паласе, переполненными пепельницами, липкими, немытыми рюмками, станиолевыми обертками от стандартов таблеток. – При чем тут милиция? О Господи! Нашелся, что ли? Живой? Да вы человеческим языком разговаривать умеете?!

Голос, судя по тому, что хозяин его на полувозмущение Алины бросил трубку, человеческим языком разговаривать умел не очень. Алинин мозг уже работал, раздраженно и лихорадочно, тело же все не находило сил сбросить оцепенение и путалось в раскиданных тут и там одеждах. Алина выглянула в окно: впритык к ее новенькой, сверкающей под фонарем «Оке» припарковался, не выключив света, не заглушив вонючего, тарахтящего мотора, желто-синий уазик; владелец голоса в сержантских погонах на плечах брел к нему, покуривая, от телефонной будки.

Лифт не работал. Алина одолела четырнадцать пролетов гулкой, пустой, грязной ночной лестницы с тусклыми лампочками, горящими через два этажа на третьем, даже не кивнув ментам, вставила ключик в дверку «Оки», но не успела усесться, как сержант, отщелкнув окурок в сторону чурны, но в нее не попав, подвалил, взял Алину под локоток, вызвав у нее летучую брезгливую гримаску.

– К нам в машину, пожалуйста.

– Я что, арестована? Вы нашли его или нет?

– Сами все и увидите! – настойчиво влек Алину сержант.

Была б ситуация чуть поординарнее, а предчувствия чуть менее скверными, Алина так легко не сломалась, не поддалась бы сержанту…

Уазик трясло по ухабистым львовским улицам. Менты гробово молчали. В узком каком-то проулке – Алина, хоть и шоферша, давно потеряла ориентиры – водитель включил дальний свет, и желтые пятна запрыгали-заплясали по каким-то подозрительным заборам, будкам, грудам кирпичных обломков.

Въехали наконец в узкую щель между двумя порядками кирпичных кооперативных гаражей. Возле одного, справа, стоял другой уазик, тоже милицейский, уставясь выносным прожектором в двустворчатые гаражные воротца.

– Прибыли, – сообщил сержант Алине. – Чего сидите?

Алина с несвойственной ей покорностью выбралась из машины: ясно было, что дело скверно, и скверность эту торопить совсем не хотелось, да и гордость свою испытывать, потому что эти менты в эту ночь совершенно очевидно имели твердую установку Алине хамить.

– Понятые на месте? – поинтересовался сержант у коллег, и две тени, мужская и женская, зябкие, немолодые, одетые черт-те во. что, тут же выступили из темноты.

Весенний ночной морозец пощипывал Алинины уши, но ей даже не хватало энергии погреть, потеребить мочки пальцами. Лампочка одинокого фонаря раскачивалась, двигая справа налево, слева направо грязные, подтаявшие сугробцы.

– А Пиф-паф ой-ой-о й? – продолжал сержант утолять любопытство.

– Сообщили. Едет.

– Будем дожидаться или приступим?

Тот, кто отвечал сержанту, пожал плечами и пошел к освещенным прожектором воротам, распахнул картинно – фокусник фокусником, фрака и чалмы только недоставало.

В гараже стояла машина – «Москвич» последней модели. Внутри, на разложенных сиденьях, застыли в объятиях обнажённые мужчина и женщина. Закоченели…

– Он? – задал сержант вопрос. – Муж?

Алина стояла оцепенело, с трудом вбирала информацию.

– Вы меня? А, да-да, конечно.

– То есть опознаете?

– Опознаю-опознаю, – отозвалась Алина откуда-то издалека и почему-то хихикнула: ей забавно показалось, что в один и тот же момент она потеряла мужа сразу в двух смыслах: морально и фактически. Не то что бы она держала его за святого, но ведь они поженились так сравнительно недавно! И потом: одно дело – предполагать, подозревать, другое – увидеть. То есть не труп увидеть, трупы она видела, а измену…

Еще один мент, услышав смешок и испугавшись, что придется одолевать Алинину истерику, сказал робко-нейтрально, словно сумасшедшей:

– Протокол подписать надо б…

Алина втиснулась в прожекторный уазик на сиденье рядом с водительским и завороженно наблюдала, как в узком свете переноски доцарапывает мент свой протокол.

– Они замерзли?

– Что? – оторвался мент от бумаги. – Кто?

Алина кивнула.

– Угорели, – отрицательно мотнул мент головою. – Отравились окисью углерода. Обычное дело. Мотор не выключили, чтоб печка грела. Притомились… – хмыкнул скабрезно, – и вот: отдохнули Преступление, как говорится, и одновременно наказание.

– А кто… она?

– Вам-то уже не все ли равно?

Это, подумала Алина, он сказал точно. Хотя в глубине души чувствовала, что ей все-таки, не вполне все равно, что будь, к примеру, рядом с мужем кто-нибудь из общих их семейных знакомых, то есть женщина, которую Алине приходилось принимать дома, разговаривать о женском и о прочем, угощать чаем и ликером – ей стало бы еще больнее. Смешно…

Мягко покачиваясь на рытвинах, вплыла в узкий проезд, едва не задевая гаражи черными лакированными бортами, огромная легковая машина, американская шестидесятых годов: «паккард» не «паккард», «шевроле» не «шевроле». Алина встретила ее взглядом, довела до остановки.

– Ладно, где подписывать?

Из «паккарда не «паккарда» вышел красивый, ладный мужик лет тридцати с небольшим.

– Опознала, товарищ капитан, – лениво подвалил к мужику сержант. – Ловко вы ее вычислили.

Товарищ капитан направился к гаражу – Алина уже выбралась из уазика, медленно наблюдала, – и наставив вроде ствола пистолета указательный палец сперва на одного, потом на другого несчастного любовника, сказал:

– Пиф-паф ой-ой-ой. – Продул воображаемый ствол от воображаемых остатков воображаемого дыма. – Которые в этом году? – спросил брезгливо-сочувственно.

– Двенадцатые, – отозвался сержант. – Наверное, уж последние. Весна, как говорится, идет, весне, как говорится, дорогу.

Капитан прошелся вокруг «Москвича», внимательно вглядываясь то в одну какую-то деталь – открывальную, что ли, кнопочку, то в другую, и констатировал:

– Несчастный случай. Экспертизу, конечно, проведите, но чувствую: толку не будет.

– Чувствует он! – буркнул своему напарнику-водителю сержант, с ночного звонка которого началось для Алины это мутное, это омерзительное утро. – Как будто без чувств не все ясно.

Капитан остановился на полпути, к лимузину: слух у него оказался отменный.

– Был бы ты, Гаврилюк, посообразительнее, я б тебе таких историй понарассказывал, в которых тоже все было ясно. А так смысла нет… – и пошел дальше.

– Как я поняла, вы тут старшин, – заступила Алина ему дорогу.

– А вы, как я понял, вдова, – полуулыбнулся капитан, и Алине показалось, что издевки в его интонации больше, чем сочувствия.

– А я вдова, – подтвердила с вызовом. – Я осознаю, что достойна презрения за… за такого мужа. И все же вы мне, может, объясните, почему меня доставили как преступницу? Почему я не могла приехать на собственном автомобиле?..

Капитан взял в ладони обе Алинины руки и повертел их, не то рассматривая, не то ей же самой демонстрируя тоненькие, хрупкие ее запястья, а потом отпустил и достал из кармана пару никелированных самозатягивающихся американских наручников, эффектно позвенел ими.

– Преступников мы не так доставляем. – Кивнул на невозможные ухабы: – Еще и подвеску побили б: «Ока» – машина нежная.

– Как много вы обо мне знаете! – сказала Алина, – Ладно. Спасибо за заботу.

– Ничего, – снова полуулыбнулся капитан.

– Только вот, если подозрения с меня сняты, как я должна отсюда выбираться?

– Вообще-то, – вздохнул капитан непередаваемо тяжко, – они б вас довезли. – И кивнул на уазики, – Но больно уж вы… – демонстративно скользнул взглядом уверенного в себе бабника по Алининой фигурке, И двинулся приглашающе к пассажирской дверце своего «кадиллака» не «кадиллака».

– Хам, – сухо и коротко хлестнула Алина капитана по щеке, не столько живому импульсу подчинясь, сколько чувствуя себя просто обязанной так сделать, и быстренько застучала каблучками к выходу по межгаражному коридору.

Гаврилюк испытал радость отмщения и с аппетитом наблюдал за дальнейшим развитием событий: капитан прыгнул в черный дредноут и ловко пустил его задним ходом между плотно обступающими гаражами. Особенно эффектно проходил он повороты, где, казалось, и мотоциклу-то не пробраться без ущерба.

Алина все поцокивала каблучками в лунной ранне-мартовской ночи, дредноут полз сзади бесшумной тенью. Алина обернулась раз, другой и вдруг взглянула на себя со стороны, глазом, скажем, Мазепы, деланно-скорбную (муж как-то в мгновенье, на пятой секунде после циркового открытия гаражной двери, стал посторонним, более того: тревога этих дней и ночей, изматывающий труд ожидания лопнули подобно нарыву, а звенящий морозец даже разогнал тошноту от созерцания излившегося кровавого гноя), неприступную и… улыбнулась.

Неизвестно, каким чувством узнал капитан про эту улыбку, однако дредноут тут же подплыл, остановился, распахнулась дверца. Алина скрылась внутри. С неожиданной прытью «кадиллак» не «кадиллак» развернулся и весело газанул вдаль…

## Где бы встретиться ненароком?

– Что ж… – резюмировал блистательный полковник. – Тем лучше, если знакомы.

– Мне показалось, – вернулась Алина из странного, амбивалентного своего воспоминания в кабинет, – что он не любит, когда кто-нибудь висит у него на хвосте. Одинокий волк.

– Уже пробовали?

– Так… – сделала Алина неопределенный жест ладошкою.

– Ну эта беда – не беда. Поможем. Вызовем. Поговорим. Прикажем. Дадим официальное предписание.

– Так не пойдет, – отозвалась повеселевшая Алина.

– Не пойдет?

– Если уж ваш Пиф-паф ой-ой-ой и впрямь независимый и талантливый да вдобавок еще и… порядочный, предписание от начальства в смысле доверия будет мне худшей рекомендацией.

– Ну знаете!.. – попробовал было возмутиться полковник.

Но Алина перебила:

– Подскажите лучше, где б я могла его случайно встретить. А вот если мне впоследствии понадобится ваша помощь…

– Где встретить? – задумался полковник (идея Алины ему понравилась) – Да где угодно! Знаете, например, «Трембиту»? Кооперативный ресторанчик.

– Еще б не знать, – кривовато усмехнулась журналистка. – Свадьбу справляла.

– Тем более. Мазепа редкий вечер его не инспектирует. Там в прошлом году убийство случилось. Единственное нераскрытое преступление на территории капитана. Автоматы, браунинг редчайшей марки «зауэр», пальба… С тех пор он оттуда и не вылазит. Заело, наверное.

– Только имейте в виду, – поднялась Алина из-за стола, – я вам ничего не обещала.

– Какие могут быть обещания между свободными людьми?! – поднялся из-за стола и полковник. – Просто мы пытаемся повернуть взор прессы на наиболее ярких наших работников. Вот и весь наш интерес. Да и сами посудите: человек, не имеющий за одиннадцать лет работы ни одного нераскрытого преступления. Ну вот, кроме этой «Трембиты»…

– Да двух покушений на него самого, – донеслось из дальнего угла.

– Ох, простите, – полковник сделал вид, что опомнился. – Не познакомил. Шухрат Ибрагимович, ваш коллега и земляк. Из Москвы. Представитель пресс-центра МВД СССР.

Шухрат Ибрагимович вышел на ковер, изящно склонясь, поцеловал Алинину ручку.

– Петро Никифорович насчет коллеги, конечно, польстил. Журналистика – дар… – повертел Шухрат Ибрагимович рукою в направлении эмпиреев. – Так, сотрудничал кое с кем. Был, так сказать, соавтором. А перо – тяжелое. Сам и страницы удобочитаемой написать не способен. И тем не менее, Алина Евгеньевна, позвольте совет полупрофессионала? И в той и в другой области?

– Вообще-то, – отозвалась Алина, – к бесплатным советам доверия у меня…

– Понимаю, – согласился Шухрат Ибрагимович. – Сам таков. Но я с вас, если настаиваете, и пару рубликов могу взять.

– С гонорара. Договорились?

– Э нет! С гонорара – коктейль в «Трембите». И четыре пирожных.

– Шухрат Ибрагимович у нас редкий сластена, – отрекомендовал полковник.

– Ну советуйте, советуйте! – нетерпеливо подогнала Алина.

– Хотел предложить вам такой вот парадоксальный взгляд… парадоксальный поворот. Сам бы воспользовался, да талантом Бог обделил. У Богдана Ивановича за одиннадцать лет, как верно заметил Петро Никифорович, почти стопроцентная раскрываемость. Но – почти! Анализ неудачи гения! Я имею в виду как раз «Трембиту». Каково, а? Заработал пару рублей?

– Посмотрим, – сказала Алина, которой почему-то плохо шутилось с Шухратом Ибрагимовичем, и, кивнув, пошла к дверям, где и столкнулась с секретаршею, едва не выбив из ее рук поднос, нагруженный всякой всячиной, пирожных среди которой, правда, не было.

– За смертью тебя посылать! – прокомментировал полковник.

## Пиф-паф ой-ой-ой!

Странное дело. Почти два года жизни, а после смерти мужа Алину со Львовом не связывало почти ничего: несколько десятков приятных воспоминаний, которые, в сущности, полностью нейтрализовались впечатлениями той мартовской ночи меж гаражей, да двухкомнатная квартира в хорошем районе, наследницею которой Алина автоматически оказалась. То есть давно пора было возвращаться в Москву, к родителям, а Алина все медлила, медлила, медлила…. Конечно, не очень-то хотелось снова оказываться в зависимом положении родительской жилички, но врастать и во львовскую жизнь, устраиваться куда-то на службу (деньги с книжки потихоньку проедались, сходили на нет) не прельщало тоже: одно дело – писать для удовольствия статью-другую-третью в год, другое – тянуть лямку. Во время беседы с не очень понравившимся ей полковником Алина совсем уж решила отказаться ото всякого с ним сотрудничества, замотивировав отказ именно возвращением домой, а уж замотивировав, как бы и взяла б на себя это обязательство, но едва всплыл в разговоре капитан Мазепа, как, сама не дав себе отчета, от решения своего отказалась. И теперь вот третий уже вечер бессмысленно (капитан не являлся) торчала в «Трембите», с кооператорской широтою души и безвкусицею переделанной в ресторанчик из общепитовской пельменной.

Кавказской наружности немолодой юноша подсел к Алине за столик, достал из кожаных доспехов бутылку молдавского коньяка.

– Составишь компанию, а? А то и вчера сидела одна, и позавчера… Вроде и не страшненькая!

Алина смерила юношу взглядом, достала из лаковой коробочки дорогую сигарету (кавказец тут же подал огня).

– Составлю, – ответила, выпустив-дым. – Только не приставай, ладно?

– Что, неприятности?

– Ага, – кивнула Алина с повышенной серьезностью, выдающей издевку. – Переживаю.

– Я вот тоже переживаю, – кивнул немолодой юноша и разлил коньяк по рюмкам. – Будем здоровеньки. Или как там у вас говорится: здоровеньки булы?

Алина выпила, пристально-невидяще посмотрела на кавказца, который меж тем продолжал о чем-то болтать, и подумала: «А что, взять и позвать. И здоровеньки бу-лы. Сколько можно спать в одиночку в холодной, широченной, где что вдоль, что поперек, кровати?! Он в конце концов сам виноват». И тут же, до этого «сам виноват» додумав, расхохоталась вслух, ибо «сам», как ни крути, означало Мазепу.

– Ты чего? – приобиделся немолодой юноша. – Я тебе серьезные вещи рассказываю, а ты…

Хлопнула дверь, и Алина снова поймала себя на том, что обернулась, словно пятиклассница на первом свидании. Но и это был не капитан. Странного вида пожилой человек вошел в ресторан, словно из американского вестерна сороковых годов: в длинном, свободном светлосером макинтоше, в серой же широкополой шляпе, надвинутой на глаза. Пожилой и по походке, и по тому, что за приподнятым воротником угадывалась седая бородка клинышком.

– Хиппует, – прокомментировал кавказец, отследив Алинин взгляд.

Странный человек пересек зал и скрылся за дверью служебного входа.

– Так явится в конце концов Мазепа или не явится никогда?! – взбешенно сказала Алина вслух.

– Какой Мазепа? – изумился кавказец. – Гетман, что ли?

– Гетман-гетман, – согласилась Алина.

– Вот ты говоришь: не приставай, – продолжил кавказец после довольно значительной паузы, во время которой безуспешно пытался осмыслить Алинино восклицание по поводу легендарного гетмана, да так и бросил это занятие. – А каково одинокому человеку в чужом городе. Ты подумала, а?

– Ты бы знал, каково одинокому человеку в своем городе… – протянула Алина.

– Понял, – сказал кавказец. – С полнамека. Сплетен боишься. А мы как в детективе устроим. Штирлица видела? Вот, например, я сейчас за себя расплачиваюсь и ухожу, а ты…

Дикий женский визг понесся откуда-то из служебных недр ресторанчика. На пороге внутренней двери появи-т лась девица, одетая гуцулкою (ресторанная униформа), судорожно хватанула ртом воздуха и издала еще один визг.

– Там!.. – показала, прокричавшись, куда-то за спину. – Там!..

Алина вскочила первая, рванулась в подсобку, кавказец за нею. За ним еще кто-то и еще…

В небольшом кабинете за столом сидел упакованный мужик с упавшей на грудь головою – вроде как спал. Только свежепобеленная стена за его спиною была в красных брызгах крови и желтых жирных пятнышках мозга, разбросанных вокруг черной пулевой отметины. Алина присела на корточки, заглянула упакованному в лицо: посреди лба расположилась аккуратненькая такая, маленькая дырочка^

– Спокойно! – нервно закричала Алина. – Спокойно! – И заметив в толпе любопытных здоровенного местного бармена, приказала: – Быстро на вход! Никого не выпускать!

Бармен зачем-то послушался.

Алина же, миновав подсобку, бросилась к черному ходу.

Дверной проем зиял пустотою, старинный проходной двор – несколькими арками.

Ищи ветра в поле, могла бы сказать Алина, если было б кому.

Она достала платочек, аккуратненько, чтоб не повредить возможные отпечатки, прикрыла дверь, сквозь платочек же задвинула и щеколду. Ясно было, что стрелял пожилой ковбой из вестерна, выстрелил и давным-давно, пока Алина разглядывала покойника, скрылся, так что перекрывать вход нужды не было. Мегрэ бы, во всяком случае, не перекрыл.

В дверях кабинета все еще толпились.

– Трупов не видели? И не стыдно? – укорила Алина и снова вспомнила капитана Мазепу: всего однажды видела она его на работе, но подсознательно копировала (пародировала?), безусловно, именно его стиль поведения. Пиф-паф ой-ой-ой; оставалось только добавить.

Люди как-то невольно дали Алине дорогу, а на вопрос: «Милицию вызвали?» – дружно смолчали.

Аккуратно извлекая телефон из-под самого трупа, Алина и тут старалась не повредить пальчиков. Набрала ноль два.

– Дежурный? – спросила. – В «Трембите» убийство.

На том конце провода спросили, кто говорит.

«А действительно, – подумала Алина, – кто я такая, чтобы чуть ли не расследование проводить? Беседа с полковником придала, что ли, значимости мне в собственных глазах? Юридическое студенчество? Ожидание капитана Мазепы?»

– Кто-кто! – ответила раздраженно. – Дед Пихто! Посетительница! – и бросила трубку, вернулась в зал.

А там, на пороге, бармен уже отчитывался капитану Мазепе; черный лимузин поблескивал под фонарем за стеклянными дверными вставками.

– Здравствуйте, капитан, – подошла Алина (от секунду назад принятого решения доесть и уйти вмиг и следа не осталось). – Узнаете?

– Узнаю, – ответил капитан. И добавил не без злобы (обиды, быть может): – Горе перемогаете?

Алина вспыхнула, хотела было повернуться, уйти, забыть об этом самовлюбленном хаме. Но самовлюбленный хам отнесся к ней вдруг с такой товарищеской простотою, что от Алининой обиды как-то вдруг и следа не осталось:

– Пиф-паф ой-ой-ой, выходит?

– У-гу, – кивнула Алина и показала на подсобную дверку.

– Три дня не заглянешь – черт-те что начинается! – покачал капитан головою и пошел через зал. Алина – за ним.

Пока капитан осматривал место происшествия, а делал он это недолго, Алина из-за спины все тараторила, рассказывала про* плащ, про бородку, про черный ход.

Взвыв сиреною, затормозила у ресторанчика оперативная «Волга», вошли штатские мальчики. Капитан кивнул им на труп, снова сказал:

– Пиф-паф ой-ой-ой, – и пошел из кафе.

Алина, провожаемая тоскливым взглядом немолодого кожаного мальчика, пошла за Мазепою.

– Прокатиться хотите?

Алина кивнула.

Капитан распахнул дверцу своего «шевроле» не «шевроле», запустил двигатель, неслышно тронул с места.

– Вижу, – сказал, – вижу в глазах осуждение: не опросил свидетелей, не поискал пулю. Так вот: пулю найдут ребята, и окажется, что она выпущена.

– Из «зауэра»? – спросила Алина. – Да вдобавок, наверное, из того самого, из которого убили бармена в прошлом году. «Зауэр» – редкое оружие?

– О-го! – обернулся капитан. – Вот это информированность!

– Профессия обязывает.

– Не люблю журналистов, – отреагировал Мазепа, помолчав.

– Журналисток тоже? – кокетливо осведомилась Алина.

– Журналисток? Кюшать люблю, а так – нет, – процитировал с кавказским акцентом анекдот позапрошлого сезона. – А свидетелей опрашивать – дохлый номер. Не такой же он кретин, чтобы еще раз воспользоваться этим костюмом.

Дальше ехали молча: только тресканье-бульканье служебных переговоров по рации, в которые капитан, впрочем, не вступал, нарушало тишину.

Наконец «шевроле» не «шевроле» встал прямо перед подъездом.

– Запомнили! – иронически восхитилась Алица.

– Профессия обязывает, – парировал капитан. Некоторое время выждав, добавил: – Ну?

– Что ну? – не двигаясь с места, со всею наивностью, на какую была способна, поинтересовалась Алина.

– У вас ко мне еще какие-нибудь вопросы? Или… советы?

– Просто жду, когда снова на ночной кофе начнете напрашиваться. Сами сказали: кюшать люблю.

– Во-первых, тогда уже было утро. Во-вторых, я потомок шляхтичей, – отозвался капитан, – и потому до неприличия горд: навязываю свое общество не более одного раза.

– А вы рискните в порядке исключения на вторую попытку.

Капитан пристально поглядел Алине в глаза, потом склонился под приборную доску, стал что-то там откручивать.

Алина наблюдала. Ей даже интересно стало, что она почувствует, если капитан проигнорирует и так слишком уж откровенное ее приглашение.

Тот, наконец, извлек из гнезда громоздкую служебную рацию.

– Я на работе, – пояснил. – Пошли, что ли?

Алина улыбнулась.

## Анализ неудачи гения

Она ничего не сказала Мазепе ни про полковника, ни про три дня ожидания в «Трембите» – утром, когда завтракали, попросила разрешения недельку-друтую понаблюдать за его работой. Наверное, в любой другой ситуации капитан отказал бы, а тут ограничился ворчанием, что начальство все равно не разрешит.

В управление они ехали каждый в своем авто, где позволяла ширина дороги – рядышком, и выглядело это, учитывая соотношение размеров, забавно.

Никакого знака на площадке у входа так и не появилось. Правда, Пилипенко, снова оказавшийся на том же посту, предпочел не заметить ни «Оку», ни ее хозяйку, только капитану козырнул. Но на это капитан не обратил внимания и, не стесняясь ни Пилипенко, ни сослуживцев, косяком валящих к дверям, ни прохожих, нежно и крепко поцеловал ее в губы.

– Ну ты, мать, сильна! Никогда так не попадал!

Когда они миновали часового, Мазепа сказал:

– Имей в виду: я палец о палец не ударю. Уболтаешь полковника – твое счастье, не уболтаешь… – и развел руками.

– Уболтаю, – ответила Алина и чуть было не пошла к полковничьему кабинету, как решила, что лучше бы капитану не знать, что она знает, где этот кабинет расположен. – Мне куда?

– Налево, – кивнул Мазепа. – Там лифты. На четвертый этаж.

«Не так-то уж вы, капитан, и проницательны», – подумала она про себя, нажимая на лифтовую кнопочку, и, кажется, именно в этот момент у Алины и возникла безумная честолюбивая мысль самостоятельно раскрыть то давнее, прошлогоднее убийство в «Трембите».

Когда Алина вернулась от полковника, разговаривать с нею по поводу происшествий в «Трембите», и давешнего, и прошлогоднего, Мазепа отказался категорически.

«Ну ничего, – бодро подумала Алина, – как: нибудь справлюсь и сама». Едва капитан, оставив ее за своим столом, исчез из кабинета, сходила в архив за материалами прошлогодними: нынешние лежали тут, в сейфе, в ключах от которого Мазепа ей не отказал: понимал, должно быть, что иначе придется подчиниться приказу сверху, а подчиняться приказам он (Алина верно чувствовала) не любил. Подчинялся, конечно, но не любил и старался не ставить себя в такие положения.

Перевернув очередную страницу «Дела», она уперлась взглядом во вклеенный черно-белый снимок: интерьер давешней «Трембиты» с осыпавшимися стеклами витрин и осколками посуды; бледный человек у стойки; мертвое тело на полу… Алина извлекает из Мазепиного стола лупу, вглядывается в лицо бледного человека. Подходит к несгораемому шкафику, достает папку свежих фотографий давешнего трупа. Выбирает одну, кладет рядышком со вклеенной. Нечего и сомневаться: трупом давеча стал именно тот бледный человек. А может, и не бледный вовсе? Может, просто такое освещение было, когда фотографировали?.. Почуяв след, Алина лихорадочно переворачивает несколько страниц и на конец находит изображение того, прошлогоднего, трупа. Лица трупов, естественно, разные, иначе и быть не может; зато одинаковыми по размеру и по расположению оказываются дырочки во лбах. Совпадение? Но в совпадения Алина верит плохо. Она отлистывает «Дело» назад, возвращается к прошлогоднему снимку, к общему плану разгромленного ресторана. На соседней по развороту странице, под типографским грифом «Объяснение», от руки написан текст, который Алина, продираясь сквозь не вполне внятный почерк, принимается читать полувслух:

# Примечания

1

Был такой анекдот. На колхозном собрании обсуждают, как лучше всего потратить премию от райкома, выданную за досрочное завершение сева: тысячу рублей.

– Какие у кого будут предложения? – интересуется председатель.

После некоторое время продержавшейся вежливой паузы последние начинают из зала поступать.

– Ферма совсем прохудилась, коровы по колено в воде: крышу бы починить.

– Хорошее предложение, – соглашается председатель. – Замечательное предложение. Только боюсь, этой тысячи разве что на лист шифера хватит. А так – хорошее предложение.

– Дорогу сделать. Трактора и те вязнут.

– Хорошее предложение, – снова не спорит председатель. – Замечательное предложение. Только боюсь, этой тысячи не хватит и на тропинку от улицы до правления. А так – хорошее предложение.

Подав еще две-три подобные идеи и получив ответы, аналогичные предыдущим, зал замолкает.

– Ну что ж вы, товарищи? – удивляется председатель. – Смелее, смелее.

И тогда с места поднимается эдакий дед Щукарь и говорит:

– А давайте-ка купим четыре листа фанеры)

– Хорошее предложение, – обескураженно помолчав и даже почесав в затылке, произносит председатель. – Замечательное предложение. Главное – денег может хватить. Только вот зачем?..

(Продолжение анекдота в примечании 2.)