Синтия Хэррод-Иглз
Темная роза

И ты, Любовь,

Легенды у конца

Своей награды требуй,

Подставив шею

Под удар неверный

Неблагодарного меча;

Тогда, отпрянув,

В изумленьи глядя

На тебя, поймет,

Что слишком оказалась

Верной мечта.

У. X. Оден «Легенда»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Генрих VIII, вероятно, один из самых известных английских королей, и более всего, за исключением Ричарда III, является жертвой ложных представлений. Взять хотя бы миф о его кровожадности и распутстве – за всю жизнь у него было всего две любовницы (довольно скромная цифра для его эпохи), судить же о числе казненных политических противников по современным меркам – значит не понимать сути истории и культурных перемен. Однако избавление от этого мифа не слишком приблизит нас к настоящему Генриху. Наверно, нам уже никогда не узнать достаточно близко этого тонкого, загадочного правителя. Но ясно одно: он, несомненно, обладал личным магнетизмом, и его приближенные одновременно любили и боялись его.

Свою интерпретацию его отношений с Анной Болейн я строила на высоконаучной и тонкой работе Хестера Чэпмана «Анна Болейн». Кроме того, я использовала в своей работе следующие труды:

Bindoff S.T. TudorEngland

Bowie J. Henry VIII

Cavendish G. Life and Death of Cardinal Wolsey

Dickens A.G. The English Reformation

Elton G.R. England Under the Tudors

Fletcher A. Tudor Rebellions

Laver J. A History of Costume

Leland W. Itineraries

Quennell M. & C. A History of Everyday Things in England

Richardson W.C. History of the Court of Augmentations

Roper W. Life of Sir Thomas More

Savine A. English Monasteries on the Eve of Dissolution

Scarisbrick J. Henry VIII

Stow J. Annates

Strickland A. Lives of the Queens of England

Williams N. Henry VIII and His Court

Winchester B. Tudor Family Portrait

Wyatt G. Life of Queen Anne Boleyn

Trevelyan G.M. English Social History

Посвящается Джорджу Рейнольдсу – с признательностью за все годы дружбы, советы и ободрение.

Книга первая
Медведь и лис

Тут лис немалые труды

И волков, и медведей,

Что дали славные плоды

Британии всей беды.

Джон Скелтон «Хвала и слава»

Глава 1

Когда умер старый Генрих VII, его мать, древняя Маргарита Бофор, так страдала, что, пережив сына всего на несколько недель, скончалась как раз во время торжеств по случаю восхождения на престол нового монарха, так что ее зарыли без особых церемоний, дабы не омрачать праздник. В целом королевстве было бы трудно найти другого человека, который бы так скорбел по поводу кончины Генриха Тюдора, и уж во всяком случае, не в Йоркшире.

В Йоркшире гнездились старые семьи с блистательными фамилиями – Невиллы, Фицаланы, Перси, Мортимеры, Клиффорды, Холланды, Толботы, Буршье, Стрикленды – помнившие еще правление своих, Йоркских королей – Ричарда Уорвика, Ричарда Йоркского, Ричарда Глочестера и любимейшего короля Ричарда, погибшего от рук того самого, ненавистного и неоплакиваемого, Генриха Тюдора.

В Йоркшире жили и Морлэнды, чей род всегда стоял на стороне Йоркской династии. Основатель рода, Элеонора Кортней, была личным другом Плантагенетов, и сам король Ричард неоднократно посещал семейное гнездо Морлэндов еще до того, как взошел на престол, а ее младший сын, тоже Ричард, служил Ричарду во Франции. Ныне Ричард был известен всем как «дядюшка Ричард» и являлся старейшиной дома, его душой, в то время как номинальной главой рода был правнук Элеоноры, Пол. Дядюшка Ричард, человек мягкий, ненавидел распри и убийства, но и ему приходилось в своей жизни проливать кровь, причиной чему была месть.

Король Ричард погиб в битве на Босвортском поле частично из-за предательства лорда Стэнли, но в большей степени из-за предательства лорда Перси Нортумберленда, «гордого Перси», чересчур промедлившего со сбором людей из северных областей на помощь королю, что было его долгом, – и в результате огромная йоркширская армия (а в ней воевали и люди Морлэндов) еще только двигалась к полю боя, когда битва началась и была проиграна.

Ричард Морлэнд и Нед, отец Пола, пережили глубокое унижение и стыд, а когда один из уцелевших воинов рассказал, что Перси, не только уклонился от боя, но одним из первых преклонил колени перед Генрихом Тюдором, они поняли – что бы ни случилось, но они должны отомстить «гордому Перси». Таких, впрочем, было немало и кроме них, но их час настал только через четыре года после этих событий.

В обязанности лорда Перси, помимо прочего, входил и сбор налогов с северян для своего нового повелителя, а в 1489 году был введен еще один налог – для организации вторжения во Францию. От этой новости Йоркшир вспыхнул, подобно сухой Копне сена от спички, – даже домочадцы Перси то и дело перешептывались, не говоря уже о других, чьи сердца пылали жаждой отмщения. Но когда Ричард Морлэнд узнал от Неда подробности заговора, он ужаснулся.

– Его собственная охрана? – поразился он. – Но ведь он – их лорд, их повелитель, и защищать его – их первейший долг. Это позор – предать его!

Но Нед, обычно веселый и жизнерадостный, сейчас был мрачнее тучи.

– Они уже опозорены, – ответил он, – и как раз своим повелителем. Перси первый нарушил долг по отношению к своему королю, предал его и погубил, а теперь его стража хочет смыть этот позор – смыть его кровью.

– Кто нанесет первый удар?

– Мы бросим жребий. – Спокойный взгляд Неда встретился с глазами Ричарда. – Ты с нами или против нас?

Сердце Ричарда обливалось кровью – убийство было противно как его доброй душе, так и главным заповедям христианства, но внутри его подымалось чувство гораздо более древнее и простое, чувство преданности своему сюзерену. Он служил Ричарду, присягал ему на верность... Его взгляд упал на герб Морлэндов над камином и их девиз внизу – всего одно слово: «Верность». Преданность – вот что было сутью Морлэндов.

– Я с вами, – ответил он.

Собрать народ оказалось нетрудно – северяне не слишком охотно платили налоги королю-южанину, к тому же Генриха VII особенно ненавидели. Уже два года подряд на сборщиков налогов нападали, и собранные средства возвращались к прежним хозяевам.

Перси со своими людьми и слугами выступил на юг, чтобы разогнать толпу и покончить с теми, кто поднял восстание против Тюдора и его налоговой политики. Армии встретились у Топклиффа, около Терска.

Это было странное зрелище – сначала все вопили, потрясали оружием, но, когда Перси лично выехал в небольшой коридор, разделявший противников, все стихло. Возможно, он решил, что это его персона послужила причиной почтительного молчания, и если так, то это была его последняя земная радость. Вокруг не было никого, кто бы не предвидел, что произойдет дальше. От обеих армий отделились две небольшие группы, одна из йоркширцев, а другая – из личных телохранителей самого лорда, и мягко, почти нежно сомкнулись вокруг восседавшего на коне Перси. Чья-то рука ухватилась за поводья, конь вздрогнул и фыркнул, втягивая ноздрями воздух. Перси тоже почувствовал, что какая-то тревога носится в воздухе, и боязливо посмотрел вниз, на круг из лиц и холодных глаз.

Старый Лис, как они называли его, был тощ, рыж и покрыт шрамами – никто не мог заподозрить его в отсутствии мужества: трус просто не продержался бы долго на посту лорда пограничья. Но сейчас в целеустремленности окружавших его людей было нечто, от чего леденило кровь.

– Что такое? – спросил он. – Что происходит?

– Вам лучше спешиться, лорд, – произнес кто-то за его спиной.

Это был управляющий его имением, поступивший к нему на службу еще мальчишкой. Перси посмотрел в его глаза и прочел свой смертный приговор – умолять о пощаде было бы бесполезно. Дрожа, он спешился. Нежный ветер, несущий с юга запахи весны, промчался над полем, развевая волосы людей и гривы лошадей. Армии молчали, как толпа прихожан, а между ними стояло кольцо людей, в котором оказался белый конь и знатный лорд. В этот момент никто уже не ощущал гнева, ненависти, радости мщения – осталось только чувство печали, почти жалости. В последний миг Перси начал корить своих людей, взывать к их чувству долга, но ответом было молчание, и это молчание напомнило ему о том, что он сам нарушил клятву верности. И тут его вновь охватила гордость.

– Тогда разите спереди, – надменно объявил он, – сзади меня еще никто не ранил.

Он холодно обвел взглядом противников, надеясь встретить в чьих-нибудь глазах жалость, и наткнулся на человека с обнаженным мечом в руках. Другие тоже держали мечи, но этот привлек внимание Перси своим взглядом. Воин был высокий и красивый, с бородой, лет тридцати пяти и в простой одежде.

– Итак, это ты? – спросил Перси, и человек кивнул в ответ. – Тогда скажи мне хотя бы свое имя.

Тот было раскрыл рот, но управляющий Перси быстро вмешался:

– Нет, это не казнь – мы просто отбраковываем больное животное, бей!

Но воин отрицательно покачал головой:

– Этим мечом я служил королю, хотя никого и не убил им, но кровь требует крови.

Его глаза скользнули по лицу Перси, а потом остановились на двух телохранителях за его спиной. Перси рванулся, но его схватили сзади, заломили ему руки и обнажили грудь. Меч вошел в нее по рукоятку. Белый конь заржал и попятился, почуяв запах крови, а воин отвернулся, не желая видеть, как корчащееся в агонии тело лорда истекает кровью в траве. Его глаза были устремлены в бледно-серое, ветреное северное небо. Телохранитель взвалил труп на коня, чтобы отвезти его домой, а воин медленно и спокойно обтер меч пучком сухой травы. Нед положил руку Ричарду на плечо и отвел его от места казни.

– Лошади ждут нас внизу, поехали домой, – сказал он.

Ричард все еще не мог оторвать взгляда от своих окровавленных рук.

– Я никогда еще не убивал, – тихо произнес он.

– Таков жребий, – успокоил его Нед, – да и Хэл прав – это всего лишь отбраковка, а не убийство.

– Старый Лис! – Ричард посмотрел на кровавое пятно на траве, где впиталась кровь, и покачал головой: – Нет, это жертвоприношение. Это жертвенное животное, жертва за всех нас, кто когда-либо нарушал клятву.

Он прошел немного, потом остановился и еще тише добавил с легкой улыбкой:

– И даже не жертва – я сделал это просто из любви к нашему королю, только и всего.

Ричард и Нед выполнили свою миссию – они видели слишком много и, вероятно, были достаточно умны, чтобы понимать, что больше ничего сделать было нельзя. Однако многие их родственники, не столь мирно настроенные, продолжали безнадежную борьбу с Тюдорами от имени младших сыновей Эдуарда IV, бежавших из страны в год после битвы при Босворте.

Племянники Неда, Генри и Дикон Баттсы, сыновья его сестры Маргарет, погибли во время так называемого «заговора Белой Розы» в 1501 году, и самого Неда не раз могли бы вовлечь в это дело, если бы не предостережения Ричарда, считавшего каждого нового претендента самозванцем.

– Но откуда тебе знать, что они и в самом деле не принцы крови? – спрашивал его Нед, а Ричард только качал головой:

– И об этом спрашиваешь ты, служивший при дворе, ты, кто знал мальчиков с детства?

– Я спрашиваю, откуда ты знаешь? – настаивал Нед, а Ричард только постукивал по кончику носа:

– Вот откуда. Я чую, что мальчики мертвы, умерли где-нибудь в убежище под Антверпеном от детской болезни. Так что нечего дергаться и драться, все кончено – нужно подумать о семье и поместье.

И Ричард вернулся к своим домашним обязанностям, Нед – к пьянке и погоне за юбками, а Генрих Тюдор стал править королевством и искоренять Плантагенетов, дабы обезопасить трон для своего сына. В 1509 году старый король умер, и его сын унаследовал бразды правления без единого возражения со стороны оппозиции – хорошее доказательство, если нужны доказательства проигрыша дела его противниками. А для Ричарда тот весенний день двадцать лет назад, когда он убил лорда Перси, навсегда остался знаком конца борьбы – отныне мир принадлежал Тюдорам.

Пол Морлэнд, окрещенный крестьянами Полом-французом (его мать была француженкой), был стройным, высоким и очень красивым мужчиной, с темно-каштановыми вьющимися волосами, смуглой кожей, чувственными чертами лица и большими черными глазами, которым завидовали женщины. Он отлично ездил верхом, хорошо играл в различные игры, великолепно танцевал и недурно музицировал. Одновременно он считался главой рода, распоряжался его имуществом и был о себе весьма высокого мнения.

И не удивительно, что он стал таким. Когда умерла его прабабушка Элеонора, ему минуло всего десять лет, но он отлично помнил эту великую женщину, занимавшую в его сознании место где-то между королем и Богом. А она обращалась с ним как с будущим наследником Морлэнда, несмотря на его юный возраст. Ему наняли учителя, строгого и знающего юношу, а перед глазами всегда был пример распутного и расточительного отца, которого он видел чаще пьяным, чем трезвым, с которым таскался по всем злачным местам и непотребным бабам в городе и который в конце концов нашел свою смерть в виде ножа под ребро в одной из драк в таверне Старра.

К этому времени Полу стукнуло двадцать пять лет и он уже давно фактически управлял поместьем, фермами и предприятиями вместе с дядюшкой Ричардом, так как Нед никогда не утруждал себя занятиями, требующими напряжения или мысленных усилий. Хотя Пол не захотел идти по стопам отца, он все же любил его и очень горевал о его смерти. Мать его умерла давно, отец женился на какой-то глупой девице из города, поверив ее россказням о беременности. Пол ненавидел ее, так как считал, что она изменяла отцу с его кузеном Эдмундом Брэйзеном.

Но теперь и она умерла, и Эдмунд – все люди того поколения, исключая дядюшку Ричарда. Поместье же принадлежало еще и сводным братьям и сестрам Пола, Джеку, Мэри и Эдуарду, которых Пол ненавидел, считая отпрысками Эдмунда. Однако он никому никогда не говорил об этом, разве что семейному священнику, Филиппу Доддсу. Каждую неделю он каялся в ненависти, обещал изгнать ее из сердца, но ничего не получалось, так что отец Доддс перестал читать ему мораль и просто назначал покаяние, тяжело вздыхая и покачивая головой.

Пол серьезно воспринимал свое положение хозяина поместья и настаивал на том, чтобы вся семья практически каждый день собиралась за обедом, хотя окрестные дворяне давно забросили этот обычай и обедали каждый сам по себе. По праздникам к ним присоединялся дядюшка Ричард, который имел свое поместье Шоуз, примерно в миле от Морлэнда, полученное после смерти Элеоноры. Впрочем, его крупную, бородатую фигуру можно было видеть за семейным столом и в будний день: в Шоузе обосновались его сын, Илайджа, с женой Мэдж и сыном Эзикиелом, и Ричард всегда ощущал некоторую неловкость от своего присутствия в их маленькой счастливой семье. Его жена умерла много лет назад, и с тех пор он не женился – ему всегда нравилось воздержание, он даже хотел когда-то стать монахом. Его второй сын, Майка, принял сан в 1501 году, а ныне служил священником при доме графа Сюррея.

Положение церкви часто обсуждалось за столом, и довольно оживленно, как и в любом кругу образованных англичан, спорщиков и диссидентов по природе.

– Дядюшка, чем вы можете оправдать существование монастырей в наше время? – однажды спросил Ричарда Пол. – Сейчас на дворе 1512 год, и люди верят больше, чем сто лет назад. Истинно верующий человек стремится нынче выйти в мир и сделать что-то ради веры, а не сидеть в роскоши и думать о Боге.

– У созерцательной жизни есть свои преимущества, как и у мирской, – мягко отвечал Ричард. – Бог радостно примет оба приношения, вспомни историю Исава.

– Ну-ну, дядюшка, вы сами не верите в то, что говорите, – подтрунивал Пол. – Вы часто повторяли, что не стали монахом, потому что мечтали обойти всю страну и повстречать людей Божиих и пообщаться с ними.

– Таков мой путь. Это путь не каждого. Кто-то хочет созерцать тайны Божии в уединении, и не мне или тебе отрицать этот путь.

Тут в разговор вступил Филипп Доддс: – Хоть у созерцательной жизни есть свои достоинства, да нынешние монастыри не место для нее. Посмотрите, что они творят – они погрязли в лени, роскоши и пороке. Сомневаюсь, что в стране есть хоть один праведник в монастыре.

Ричард покачал кубком, только что наполненным пажом-виночерпием:

– Дражайший Филипп, нельзя же осуждать саму идею только из-за несовершенства людей, ее проповедующих.

– Не понимаю, – продолжил Филипп, – если нет достойных людей, может все-таки порочна сама практика?

– Вот именно! – с триумфом воскликнул Пол. – В 1512 году от Рождества Христова этот образ жизни устарел, никто в него не верит. В большинстве обителей живут лишь по горстке послушников, которые приняли постриг в основном еще в детстве, когда не соображали, что делают. Спросите-ка их, наверняка они будут рады покинуть монастырь, клянусь!

Жена Пола, Анна Баттс, поддержала Ричарда, но не потому, что одобряла эту систему – у нее отсутствовали твердые убеждения, – а просто из духа противоречия мужу. Они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, их обручили в детстве и обвенчали, как только они достигли подходящего возраста: Анна – четырнадцати лет, а Пол – шестнадцати. Их брак ничем не отличался бы от прочих подобных, если бы Анна не влюбилась в Пола, а после этого выяснила, что он ее не любит. Он относился к ней с презрением, считая ее бесцветной и неинтересной. Анна полагала, что у него есть любовница, а может, и любовницы, и теперь ненавидела его сильнее, чем когда-то любила.

– А я думаю, что им есть место в нашей жизни, – заявила она, а когда все взгляды устремились на нее, начала оправдываться: – Кто же станет присматривать за бедными и больными, если не будет добрых монахов, которые примут их и накормят, подадут милостыню?

Пол пристально взглянул на нее.

– Не болтай о вещах, в которых ничего не понимаешь, – бросил он, а Филипп добавил более мягко:

– Мы подаем у ворот больше милостыни, чем в большинстве аббатств. Может быть, в нашем приграничье монахи еще делают добрые дела, но чем дальше на юг, тем хуже. Надо, чтобы состоятельные люди приходили на помощь нуждающимся.

– Должен признаться, вы меня удивляете, Филипп, – вмешался Ричард, – я полагал, что служитель церкви...

– Мы, клирики, не настолько уж заботимся о чести мундира, чтобы не видеть некоторых недостатков матери-церкви, не так ли, Эдуард? – обратился он к двадцатидвухлетнему сводному брату Пола, только что принявшему сан и вернувшемуся домой, чтобы приискать себе приход. Он унаследовал приятную внешность матери, но не ее глупость – кем бы ни был его отец, ему следовало отдать должное.

– Разумеется, сэр, – ответил он, – нужно ненавидеть грех, но возлюбить грешника, таковы наши обеты. Много, много есть в церкви такого, что подлежит исправлению. Плюрализм[1], симония...

– Избавь нас от полного перечня, мой дорогой, – воскликнул Ричард, в притворном отчаянии роняя голову на руки. – Я уже столько раз слышал его от твоего брата Пола, что выучил наизусть.

Эдуард рассмеялся и повернулся к младшей сестре Мэри, чтобы выслушать ее мнение, но Ричард не отводил взгляда от Пола – тот терпеть не мог, когда Эдуарда называли его братом, и теперь он, поджав губы, яростно терзал ножом кусок мяса на своей тарелке.

– Что тебя тревожит, Пол? – мягко спросил Ричард.

Пол умоляюще посмотрел на Ричарда. Тот видел, что юношу что-то гложет, что-то скрывается за его напускным спокойствием, но он не понимал, что именно. Ладно, как-нибудь он сам скажет – а если нет, пусть терпит. В любом случае, нужно было сменить тему.

– А что ты думаешь о военном положении? – поинтересовался он.

После обеда семья осталась в зале, согретом очагом, и из детской привели детей, чтобы те поздоровались с родителями. Они вошли в сопровождении гувернантки, которую называли матушка Кэт. Процессию возглавлял старший сын Пола, делавший вид, что не имеет ничего общего с младшими. Его, как и отца, звали Полом, но чаще называли Эмиас – такое имя ему дали при крещении в честь крестного отца, Эмиаса Невилла. Ему исполнилось двенадцать лет, намного больше, чем остальным, это был высокий, ладный мальчик, с розовой кожей и золотистыми, как у матери, волосами. Воспитывал его Филипп Доддс, совмещая обязанности учителя и священника. Эмиас держался подальше от матушки Кэт, подчеркивая свою самостоятельность.

Он подошел сначала к отцу, поклонился и поцеловал его, а матери просто отвесил поклон. Пол не чаял в нем души, и мальчик любил Пола, это чувство было еще одной причиной для ненависти Анны – ее ребенок так легко воспринял презрение своего отца к ней! На самом деле все обстояло несколько иначе – взрослеющий мальчик сторонился не только бывшей гувернантки, но и матери, стремясь подчеркнуть, что он уже взрослый. Анна же видела в этом злонамеренность. Она вспыхнула, и мальчик вернулся к отцу.

После рождения Эмиаса у Анны случилось несколько выкидышей и мертворождений, беда, которая должна была бы сблизить их с Полом, но на деле только способствовавшая их большему отдалению, так как Пол видел, что она неспособна обеспечить его наследниками, а Анна винила его в своих мучениях. Наконец, после череды неудач, родилась здоровенькая девочка, а беременности прекратились. Маргарет была маленькой и золотоволосой малышкой, маменькина дочка, как Эмиас был папенькиным сынком. Ее рождение после стольких мучений сделало ее бесценным сокровищем для матери, изводившейся при малейших намеках на болезнь у дочери – она очень боялась потерять ее. Но Маргарет отличало не только здоровье, но и везение, и ее ничто не брало. Она, как ее учили, присела в книксене перед отцом и подбежала к матери, лишь наклонившись вместо настоящего книксена, забралась на шелковые колени, чтобы получить свою порцию ласки.

Остальные дети, появившиеся из детской, своей невинностью причиняли Полу Морлэнду только боль из-за того, что были не его потомством, а сводного брата Джека, женатого, как это было в обычае у Морлэндов, на своей кузине Изабел (или просто Бел) Баттс, младшей сестре тех двух Баттсов, что погибли в заговоре Белой Розы. Пола угнетало сознание того, что у Джека не только счастливый брак, но и многочисленное здоровое потомство.

Бел потеряла первого ребенка, но вскоре была вознаграждена дочерью, родившейся за месяц до Маргарет и названной Анной, а проще Нанеттой, потому что была такой крохотной, как фея. Бел часто называла ее «моим подменышем», такая миниатюрная, смуглая и стройная была девочка, прелестная и умненькая, постоянный укор толстушке Маргарет. Они росли неразлучными подружками, что тоже раздражало Пола, которому было бы легче, если бы они враждовали.

После Нанетты Бел родила еще двоих сыновей, Джеки и Дикона, одному было уже три, а другому два года, и еще девочку, Кэтрин, которой не исполнилось и годика, и матушка Кэт несла ее, одетую в длинную рубашку, на руках. А теперь Бел снова была беременна. Пол отвернулся от детей, сконцентрировав все внимание на Эмиасе, поинтересовался его успехами в учебе и спорте, а потом отослал его за книжкой, чтобы он почитал отцу вслух и показал свои способности. Пол не делал ему поблажек, но Эмиас оказался способным учеником, и на этот раз ему снова удалось получить похвалу из уст отца, обрадовавшую обоих.

– Отлично, дитя мое! – воскликнул Пол, когда сын дочитал до конца: – Ты хорошо усвоил урок, я доволен.

Эмиас взглянул на него искоса, готовый использовать случай.

– Тогда, сэр, не позволите ли вы мне отправиться в город и навестить дядю Джона? Тетя Бел сказала, что его охотничья собака ощенилась и что если я буду хорошенько учить греческий, то смогу получить щеночка.

– Щеночка? – Пол поймал веселый взгляд Бел: Джон был ее братом, наследником состояния Баттсов, тесно связанных с Морлэндами, так как они торговали тканями, производимыми Морлэндами. Джон Баттс, как и Морлэнды, был женат на кузине, Люси Кортней, другой правнучке Элеоноры Кортней, и уже родившей ему двух мальчишек. Полу иногда казалось, что в мире счастливы все, кроме него.

Эмиас с надеждой смотрел на отца.

– Но ты не можешь ехать в город один, – сказал Пол, однако, за долю секунды заметив тень отчаяния, наползающую на любимое лицо, добавил: – Впрочем, у меня там есть дело, я возьму тебя с собой, и ты сможешь переночевать у дяди Джона, а завтра я пошлю за тобой слугу.

– Разве я не могу вернуться с вами, сэр? – спросил Эмиас, которому было по душе скакать в город вместе с отцом – поездка со слугой не столь восхитительна.

Пол отвел глаза.

– Я вернусь поздно, даже сам не знаю когда. Теперь на него устремился взор Анны, и ее губы задрожали от непроизнесенного вслух вопроса. Ей хотелось бы знать, какое дело задержит его так поздно в городе, и Полу необходимо было пресечь возможную дискуссию. Он быстро поднялся и сказал:

– И ехать нужно немедленно. Накинь плащ, дитя мое, и попрощайся с матерью, встретимся на конюшне, через пять минут. – И он покинул зал, ощущая на себе взгляды двух человек – злобный и ненавидящий Анны и веселый Бел. Да, весьма смелая юная особа эта Бел!

Эмиас быстро распрощался с матерью и учителем, поклонился дядюшке Ричарду и начал поторапливать матушку Кэт, широкие юбки которой не позволяли ей так быстро достать из сундука его верховой плащ. Но не успело развеяться смятение, вызванное его отъездом, как возникло новое – приехали Илайджа и Мэдж с их девятилетним Эзикиелом, чтобы скоротать вечер в компании.

– Жаль, что Пол не знал о вашем приезде, – приветствовал их Ричард, занявший кресло Пола. – Он отправился в город по делам и вернется очень поздно.

Илайджа выразительно посмотрел на отца:

– Но он знал о нашем визите – сегодня приезжает Джек, и мы все хотели поужинать вместе.

Ричард задумался и быстро оглянулся на собравшихся – женщины занимались детьми, и никто не слышал сказанной вполголоса фразы Илайджи.

– Лучше об этом помолчать, – вымолвил он наконец. – У него явно что-то на уме, не думаю, чтобы он забыл о вашем приезде.

– Конечно, нет, – добавил Илайджа и произнес громче: – Вам следует послушать песню, которую ваш внук разучивал для вас целую неделю, ему не терпелось увидеть вас. Вы так редко бываете дома, не правда ли, Мэдж?

– Разумеется, – горячо согласилась Мэдж, кладя руку ему на плечо, – вы почти забыли нас, отец!

– Это все для блага моей души, вы так любите меня, что во мне пробуждается тщеславие. Ну, Эзикиел, иди-ка сюда, встань рядом и спой мне песню. Держись прямо, как тебя учили, подними голову и начинай. Вот так...

И семейство снова успокоилось.

Переполох, вызванный прибытием Джека, длился еще дольше, и слава Богу, что этого не видел Пол, который еще больше бы расстроился – последовали десятки поцелуев, объятий и восклицаний, хотя Джека и не было-то всего четыре дня, но его все любили. Он ездил в Кентдейл, в Уэст Морлэнд, крестить ребенка одного из многочисленных родственников Невиллов. Пол занимался в семье сельским хозяйством, а Джек – торговыми делами, и благодаря этому, а также своему прекрасному характеру и доброму нраву, у него была масса друзей и знакомых, не только в Йоркшире, но и по всей стране. Он был знаком со всеми купеческими фамилиями, и вряд ли нашелся бы дом дворянина, где Джеку Морлэнду не представилась бы возможность пообедать.

И эта всеобщая любовь была еще одной занозой в сердце Пола, и, хотя его также пригласили на крестины в Кентдейле, он отказался поехать, зная, что это лишь знак вежливости, потому что на самом деле ждали только Джека. Покончив с приветствиями, Джек уселся у огня с Нанеттой на одном колене и с Джеки на другом, а Бел опустилась на скамеечку у его ног, остальные собрались вокруг, чтобы выслушать его рассказ. Посторонний наблюдатель мог бы решить, видя эту сцену, что именно Джек – хозяин этого поместья.

– Ну, рассказывай, Джек, – сказал Илайджа, – мальчик или девочка?

– Ох, совсем забыл, что вы этого не знаете! – начал рассказ Джек. – Это оказалась девочка, но Парры не слишком огорчились – никогда не видел более горделивого папаши, чем сэр Томас, прохаживающегося с младенцем туда и сюда, как самая заправская нянька, рассказывая всем, какая девочка умненькая и хорошенькая, хотя всякий мог видеть, что она ничем от других младенцев не отличалась. Разумеется, его украшала подаренная королем цепь...

– ...стоимостью в 140 фунтов, – вставила Бел, и все рассмеялись. Сэр Томас был гофмейстером двора, И король пожаловал ему в знак благодарности и уважения большую золотую цепь, и сэр Томас, упоминая о ней, никогда не забывал назвать ее цену – не из алчности, а чтобы продемонстрировать степень королевской милости.

– Да, именно та самая, – улыбнулся Джек, – и когда девочка, как все младенцы, уцепилась за нее, он объявил, что это – знак понимания ребенком, кто есть ее повелитель и благодетель.

– А король послал подарок на крестины? – поинтересовался Ричард.

– Послал – красивую серебряную чашку. Практичную Мод Парр это обрадовало больше, чем предполагаемая мудрость младенца. Замечательная женщина – ей всего-то семнадцать, тощая как щепка, а уже управляет всем поместьем, словно сорокалетняя матрона, и не только поместьем, но и мужем, как недремлющий ястреб. Она сказала Болейну...

– Там был Болейн? – спросил Илайджа.

– Он и привез королевский дар. Там были все – Лэтимеры, Боро, Грины, а Невиллов больше, чем сельдей в бочке, Фицхью, старый Сен-Мор, весь словно выжатый – и не удивительно, если вспомнить, сколько у него отпрысков. Болейн как раз переезжает – они собираются жить в Кенте, из-за болезни жены, как я понимаю, – и он сказал, что рад убраться из этого шума, гама, пыли и прочих неприятностей. А леди Болейн снова беременна – о, это настоящая красавица!

– Даже с животом? – как бы невзначай поинтересовалась Бел.

Джек улыбнулся в ответ и погладил ее по щеке.

– Когда женщины беременны, они прекрасны. Ей, конечно, не везет – семь беременностей и только трое выживших детей, – но она остается на высоте – такая душка! А как умна! И хороша, словно... словно...

– Моя мама? – невинно заметила Нанетта. Джек снова рассмеялся и поцеловал дочь.

– Почти как твоя мама, болтушка. И никогда не забывает о том, что она из Ховардов. Даже юная Мод Парр обращается к ней с почтением, а она из тех женщин, что не склоняются и перед мужчинами. Подумайте только – перенести беременность в Кентдейле, куда вот-вот может нагрянуть неприятель, и она окажется в осаде этих сумасшедших шотландцев!

– Судя по твоему рассказу, – заметил Илайджа, – она бы Им в одиночку показала, где раки зимуют!

– Она бы посоветовала им убраться домой и предварительно вымыться, – добавила Мэдж, и все расхохотались.

Джек был одним из тех редких мужчин, которые по-настоящему могли восхищаться женщинами, и он несколько увлекался в своем повествовании о Мод Парр или леди Елизавете Болейн. Возможно, этим-то и объяснялся сильный характер Бел и ее невозмутимость в обществе.

– А как они назвали девочку, ты нам не сказал? – спросила Бел.

– А, разумеется, Кэтрин, в честь королевы. Попробовали бы они назвать иначе, учитывая пост Парра при дворе. Ну, мы обмыли это дело доброй толикой вина и неплохо поохотились на следующий день и поболтали. Военные дела идут неважно – да вы и сами это знаете. В такой передряге мы еще не бывали – солдаты голодают и болеют, Болейн сказал мне, что ряды дезертиров множатся с каждым днем, а те, что еще не сбежали, вряд ли годятся в бой.

– Я с самого начала предупреждал, что молодой и драчливый король ввергнет нас в неприятности, – проворчал Ричард. – Как бы мне не нравился его отец, он хотя бы старался сохранить мир.

– Это не король, – легкомысленно заметил Джек, – это его советник, Вулси. Король действует по его указке. Королю все равно, с кем воевать, лишь бы трубы трубили, знамена развевались, а лошади скакали. Но Вулси хочет, чтобы мы защитили его святейшество от французов, чтобы папа сделал его архиепископом. А пока мы связываем руки французам, отец королевы спокойно может опустошать те земли, какие хочет, не встречая никаких препятствий. Но Вулси и король не понимают, что их просто используют.

– А ты, как я посмотрю, понимаешь, – сухо заметил Ричард. – Ну, скажи-ка мне, почему это ты видишь все яснее, чем король и его министры?

Джек расхохотался:

– Дело не во мне, дядюшка. Мы, торговцы, всегда знаем, куда ветер дует, – спроси хоть Джона Баттса. Просто мы в этом не заинтересованы, вот в чем разница.

– Неужели не заинтересованы?

– Нет, – отрезал Джек. – У нас есть свои интересы. Королевские министры – дети, играющие в игрушки. Политика для них – игра. А для нас – шиллинги и соверены.

– Думаю, тебе не следует рассуждать так, – вздохнул Ричард.

– Да не волнуйтесь, дядюшка, – успокоила Бел, кладя руку ему на плечо. – Ведь мы тут среди своих, никто не проговорится.

– Да, коль речь зашла о семье, – оглянулся Джек, – а где же мой славный братец? И его наследничек? Сестра, что ты с ними сделала? Скажи-ка мне, я умею хранить тайны не хуже любого другого.

– Пол поехал в город по делу, – сухо ответила Анна, пресекая возможные расспросы, – и мой сын вместе с ним к Джону Баттсу, выбрать щенка. Его привезут завтра утром.

Джек посочувствовал Анне:

– Какая жалость, что это приключилось именно сегодня! Я не сомневаюсь, что он предпочел бы остаться с нами, но, вероятно, он вернется к ужину. Кстати, когда он намечается?

– Скоро, дражайший, – отозвалась Бел, – уже подошло время мессы, а за ней и ужин. Надо нам пойти и приготовиться к ней, ведь многие специально придут из деревни посмотреть на тебя. Все решили, что тебя не было не неделю, а почти год. Вот уж не знаю, за что они тебя так любят...

Джек, видя, что она неумышленно сыплет соль на раны Анны, сжал ее руку и прошептал:

– Да я же их подкупил – я рассыпал пенни по дороге, пока скакал к вам. Идемте, нужно вымыться и переодеться.

Немного позже Ричард, как старший в семье, возглавил процессию, направлявшуюся в церковь, но глаза всех были обращены на Джека. В поместье Морлэндов мессу служили дважды в день, а по праздникам и чаще, и крестьяне предпочитали посещать замковую капеллу, а не деревенскую церковь. Здесь всех с радостью встречали, а сегодня народу набилось особенно много, так как Джек щедро помогал крестьянам и его любили.

Семейство заняло свои места, и все, встав на колени, погрузились в молитву, и только Филипп Доддс, тайком поглядывая по сторонам, заметил, что двое не поглощены обращением к Богу: Бел, которой в ее положении было просто трудно стоять на коленях, следила за Анной, а Анна размышляла, куда же мог отправиться Пол. Филипп пожал плечами – нужно будет поговорить с ней и назначить покаяние: разве можно предаваться мыслям о мирском, когда нужно возблагодарить Творца. Но Филипп был добрым человеком и сочувствовал и ей, и ее мужу, чья семейная жизнь так не задалась. И он тоже терялся в догадках – куда же мог поехать Пол?

И тут служка ударил в колокол, и собравшиеся приготовились раскрыть свои сердца словам мессы и соединиться в таинстве вкушения святых даров Господних.

Глава 2

Дом в Шамблсе был узким трехэтажным строением, верхний этаж нависал над улицей, и от конька крыши соседнего дома его отделяло всего полметра. В окнах отсутствовали не то что стекла, но и роговые пластинки, а просачивающиеся сквозь ставни отблески света говорили о том, сколь плохо были пригнаны эти ставни.

Комната на чердаке была маленькой и бедной. Из мебели стояли только шкаф для одежды да подставка для таза. Кровать заменял лежащий на полу матрац, и никаких обоев или следа краски на стенах. И все же в ней ощущался какой-то уют: пол покрывали свежие циновки, спрыснутые настоем ромашки, а вместо обычных деревянных валиков на матраце лежали подушки. И в комнате горел не зловонный и дымный фитиль на животном жире, а настоящие восковые свечи.

Они-то и притягивали взгляд женщины, лежавшей ранним весенним утром 1513 года на матраце в комнате. Она лежала, опираясь на локоть, прикрытая только своими роскошными волосами, которые, наверно, спустились бы до ее колен, если бы она встала. Создавалось впечатление, что ее волосы бледно-золотистого оттенка усиливали отблеск свечей.

– Свечи, – ее голос был чист и низок, и когда она говорила, казалось, что слова вот-вот оборвет смех. – Это такая роскошь! Такая редкость! Они так прекрасны, и в комнате запахло медом. Спасибо тебе!

Взгляд теплых черных глаз женщины, выделявшихся на бледном лице, устремился на него, он же только улыбнулся в ответ и погладил ее по щеке.

– Мне показалось, они будут прекрасно смотреться здесь, такие стройные, с бледной гривой, – ответил он, и ее глаза показали, что она оценила комплимент. Ему не приходилось объяснять ей такие вещи – ее ум был не менее тонок, чем его, и за это, помимо всего прочего, он ее и любил. – Я был бы рад, если бы ты разрешила подарить тебе другие достойные твоей красоты вещи.

Она отрицательно покачала головой:

– Неужели мне нужно повторять?

– Нет, – ответил он. Она всегда говорила ему, что ей не нужны его подарки, а только он сам. – Но ты заслуживаешь гораздо большего, а Анна – гораздо меньшего, чем у нее есть.

– Тс-с! – приказала она. – Не говори о ней так! Вообще не говори... – И она быстро прижалась к нему нагим телом, обняв его за шею и целуя.

Хотя они только что занимались любовью, он мгновенно откликнулся на ее призыв, обнял ее, смял в объятиях и вошел в нее в страстной жажде наслаждения. На некоторое время мысли покинули их, уступив место только чувству и страсти, нарастающей до невиданной высоты в акте творения жизни, который каждый раз оказывался маленькой смертью.

Она тыкалась носом в его кожу – тут и там, в щеки, шею и грудь, подобно принюхивающемуся животному.

– Ты так приятно пахнешь, так не похоже на других, – прошептала она, – ты пахнешь богатством.

– А ты яблоками и медом, медвежонок.

Она рассмеялась и, приподнявшись на руках, нависла над ним, глядя на него сквозь облако золотистых волос.

– Как же иначе? Ведь их-то мишки и любят, разве нет?

– Да, – ответил он, погружая руки в золото ее волос, подобно тому, как пахарь погружает руки в зерно, радуясь его изобилию и качеству, – а еще вино и пирожные, потому что именно их я принес сегодня.

– Как мило! – воскликнула она. – Эти маленькие пирожные?! – Он кивнул, радуясь ее почти детскому счастью. – Как мило, мило-премило, Пол. Давай перекусим, я проголодалась.

– Ты в самом деле зверюшка, – заметил он немного погодя, когда они насытились, – ты нюхаешь и рычишь, занимаешься любовью и ешь, и ни о чем не думаешь. Не зря тебя назвали медвежонком.

Ее звали Урсула. Она пристально взглянула на него поверх пирожного, которое держала в руках:

– За это ты меня и любишь. Только почему ты сегодня такой недовольный?

Пол невесело усмехнулся.

– У тебя слишком чуткий слух. Мне вовсе не хотелось, чтобы мои проблемы огорчали тебя.

– Они пристали к тебе, как росинки тумана к одежде. Ты пришел сюда, чтобы облегчить душу, так расскажи же, что случилось. Ты можешь не опасаться меня.

Он восхищенно погладил ее руку.

– Ты никогда ничего не хочешь для себя, ты только отдаешь, отдаешь все.

– Я ведь женщина, – с достоинством ответила Урсула, – и твоя жена тоже отдавала бы, если бы ты ей позволил. Женщины вырастают такими, как вырастают деревья, пока холодные ветры не выворачивают их с корнем.

Он слегка отвел взгляд – ему не хотелось сегодня говорить об Анне. Она заметила его движение и поняла.

– Так чем ты расстроен? Что случилось? – некоторое время она смотрела на него, потом вдруг сказала: – Это из-за твоего брата. – Это было утверждение, а не вопрос. Пол взглянул ей в глаза:

– Иногда мне кажется, что ты ведьма – ты знаешь то, что тебе знать не положено. – Он увидел, что она обиделась, и тут же спохватился: – Прости меня, Урсула, я пошутил.

– Такими вещами не шутят, такие слова мстят за себя.

Она легла на спину, глядя в темноту, окружающую потолок, свет свечей стекал волной по се белой коже. Пол наклонился, начал целовать ее голову, груди и живот, и Урсула погладила его по голове, прощая.

– Скажи же мне, – попросила она снова.

Пол лег рядом и обнял ее – в такой позе они привыкли разговаривать.

– Да, дело в Джеке. Его влияние растет слишком быстро, все считают, что хозяин – он, а я – никто. Он пристроил свою сестру Мэри при дворе, фрейлиной испанской королевы, а мне – ни слова!

– Но разве так уж Плохо иметь сестру – придворную фрейлину? – спокойно спросила Урсула.

– Я не хочу быть ему благодарным. А между тем этого все больше от меня ожидают – например, знаешь ли ты, что я подал прошение о даровании семейного знака для рыцарского шлема? – Она кивнула. – Так вот, летний турнир уже на носу, и не похоже, что знак отличия поспеет. И тут мой братец, – последнее слово Пол произнес как Можно с большим презрением, – задействовал свои связи, свои обширные связи при дворе, и вчера пожалование было получено.

Воцарилось молчание – Пол ожидал, что Урсула скажет ему то, что говорили Анна, Филипп Доддс и собственная совесть – что он действительно должен испытывать признательность брату. Но она молчала, и это опечалило его.

– А может быть, – проговорила она наконец, – ему нравится что-то дарить тебе? Почему ты так не любишь, когда тебе что-то дарят, Пол? Почему ты так закрыт? Неужели ты думаешь, что все это он делает, чтобы тебе досадить?

Полу хотелось ответить «да», но вопрос Урсулы прозвучал так невинно, что он лишь вымолвил:

– Нет, не поэтому, но это только хуже.

– Почему же ты ненавидишь его? – настаивала она.

В нем явно шла внутренняя борьба, и его ответ казался вымученным:

– Потому, что он такой хороший, так любим всеми, он может смеяться и болтать с крестьянами, и они его любят. Мне они только почтительно кланяются, но не любят. Его всюду ждут, солнце светит для него. Жена обожает его, а он ее, у них пятеро здоровых детей. В конце концов, он отберет у меня все, я знаю. Он отберет сердца людей, которые должны бы любить меня, и отберет Морлэнд. – Его голос наполнился мукой. – Я боюсь, что поместье унаследуют его внуки, а не мои. А у него нет на это права! Он – бастард! Он – не сын моего отца! И Морлэнд – мой!

При этих словах Пол так стиснул Урсулу, что ей показалось, он вот-вот раздавит ее, но она не издала ни звука, словно это причинило бы ему еще большую боль. Наконец его объятия разжались, и тогда она сказала:

– Дорогой, Морлэнд и так твой, никто не отрицает этого. Почему ты так боишься за него?

Пол ответил не сразу – он мысленно окинул взором свое любимое поместье: дом с высокими трубами, великолепные сады, голубятни и рыбные садки, оранжереи, леса и поля, на которых паслись стада овец, реки и мельницы, пашни, разделенные на участки арендаторов, чьими жизнями и благосостоянием он управлял с замкового двора. Он любил их – свою землю и своих людей, и он не мог лишиться их. Он был их господином, их хозяином, а вот они любили Джека. Он и сам не понимал, как все это принадлежало Джеку, сыну Ребекки. Пол был для них Полом-французом, чужаком, отверженным, не имеющим права на свои же владения.

– У меня ничего нет, – произнес он наконец.

– У тебя есть я.

Пол посмотрел на женщину, покоящуюся в его руках. Он был смугл от рождения, но кожа казалась еще более темной от многолетнего загара, полученного на пастбищах, и темных волос, покрывающих почти все тело. Да, он был огромным, могучим и смуглым, а она такой маленькой и белой, мягкой и нежной. В его голове пронеслась мысль – насколько они разные, не просто как мужчина и женщина, а как животные разных видов. Здесь, в этой чердачной комнате, когда она лежала, нагая, рядом с ним, он ощущал себя защищенным и любимым, как будто его боли и беды спадали с него вместе с одеждами.

– У тебя есть я, – повторила она.

– Нет, – ответил он глухим от обиды голосом.

– Я тебя люблю. – Их взгляды встретились в надежде найти понимание.

– Я знаю, – наконец вымолвил он, – но это совсем другое.

Когда он вернулся в Морлэнд, семья собралась в зимней гостиной, так как ужин считался более интимной трапезой, чем обед. Это была красивая комната, стены которой украшали панели, на полу лежали циновки, а большой стол, когда не использовался для трапез, был покрыт турецким ковром. В гостиной было тепло даже зимой, так как за одной из стен скрывался дымоход большого камина и в самой комнате находился еще один камин. Над ним висела панель с гербом Морлэндов – бегущий белый заяц на черной полосе и девиз: «Верность». Fidelitas. Войдя в комнату, Пол кисло взглянул на этот герб – вскоре ему предстояло украситься изображением леопарда, опирающегося на разорванную цепь. За это Пол должен благодарить Джека.

Анна, сидевшая за столом у огня, повернулась к нему. Он не видел ее глаз, скрытых тенью, бросаемой высокой прической, но знал, что они горят ненавистью.

– А, ты пришел наконец, – злобно прошипела она, – видно, ты не смог справиться со своим «делом» до ужина.

– Не смог, – резко ответил Пол.

– Что же такое важное могло отвлечь тебя от стола? – настаивала Анна.

– Ты осмеливаешься допрашивать меня? – вскипел Пол. – Замолчи, женщина, и помни о своем месте.

– Мое место... – начала Анна.

– Быть послушной, услужливой и мягкой, – закончил Пол, – а если ты в чем-то сомневаешься, обратись за разъяснениями к своему духовнику.

Анна не собиралась сдаваться, однако Джек послал ей предупреждающий взгляд, и она снова погрузилась в рукоделье. Пол успел поймать этот взгляд – взгляд мужчины, который любил смелых женщин, чья собственная жена сидела рядом и несколько иронично смотрела на него.

– Ну, о чем говорили за ужином, брат? – спросил Пол Джека, его голос тоже переполняла ирония. – Что нового при дворе? Наверно, есть что порассказать?

Джек, чтобы не устраивать новую ссору, сделал вид, что не заметил иронии:

– Говорят, король собирается лично возглавить войска во Франции, так как дела идут не слишком хорошо.

– Не сомневаюсь, кто-то подсказал ему, что это может все изменить, – вмешалась Бел, но Джек быстрым взглядом приказал ей молчать.

– Итак, моя сестра направляется ко двору без короля? И когда же? – поинтересовался Пол.

Ему ответил Эдуард:

– В августе, я поеду с ней, и Джек тоже. Я надеюсь увидеть лорда Сюррея и просить его покровительства для нее. Майка сказал...

– Совершенно не обязательно полагаться на заступничество Майки перед моим лордом, – прервал его Пол, – дом Морлэндов и так всегда был близок дому Норфолков.

Эдуард, поняв, что поступил нетактично, поклонился и произнес:

– Я, разумеется, также рассчитывал на вашу дружбу с моим повелителем, сэр.

Пол, которого трудно было провести такими извинениями, повернулся к Джеку:

– И кто будет править вместо короля, пока тот в отлучке?

– Королева будет регентом, – кратко ответил тот. Пол рассмеялся.

– Королева! Удивительно, когда король рассеет ее чары? Думаю, что скоро. В отсутствие короля, я уверен, у нас в ближайшее время возникнут неприятности с шотландцами.

– Его светлость не может отсутствовать слишком долго, – заметила Мэри, – королева снова беременна.

– Да будет Господь благосклоннее к ней на этот раз, – объявил Пол тоном, не оставляющим сомнений, что он уверен в обратном. – Сколько их было за четыре года? Два мертворожденных и сын, проживший только шесть недель? – Он бросил взгляд на Анну. – Плохо иметь жену, которая не способна исполнить свой долг.

От этого оскорбления краска разлилась по лицу Анны.

– Еще есть время, – вступила она в разговор, – королева молода.

– Не так уж и молода, – зловеще заметил Пол, – наверно, было бы лучше, если бы она умерла при родах, тогда он мог бы взять себе жену более достойную.

– Возможно, это вовсе не ее вина, – опять заступилась Анна, гневно глядя на мужа. Она думала о том, что он только что спал с другой женщиной – весь этот день он провел в ее постели, лишая жену законной доли. – Может быть, это вина Пола, и Господь наказывает его.

Теперь уже всем стало ясно, что Пол и Анна говорят вовсе не о короле и королеве. Джек сказал:

– На этот раз нет причин опасаться худшего – королева выглядела очень хорошо, когда мы с Мэри видели ее.

«Хвастает, – подумал Пол, – неужели он ближе ко двору, чем я?»

– Даже если женщина во время беременности выглядит неплохо, она все равно может умереть при родах. Родильная горячка не разбирает простых и благородных, красивых и дурных, умных и глупых и прочие добродетели и пороки. Ты это знаешь, Джек, отлично знаешь.

– Ты имеешь в виду леди Болейн? – сказал Джек. – Несчастная, она была так молода. – Его доброта нейтрализовала скрытую в словах Пола злобу. Джек боготворил леди Болейн, умершую год назад при родах – всего лишь через неделю после того, как Бел родила их последнюю дочь, Джейн. Джек очень расстроился, особенно когда сэр Томас, оставшийся вдовцом с тремя детьми, внезапно женился на дочери местного фермера, девушке без приданого, образования и титула, – выбор, оскорблявший память Елизаветы Ховард. Но он вовсе не собирался давать Полу оружие против него:

– Ты прав, родильная лихорадка никого не щадит, но король вовсе этого не желает, уверяю тебя, он любит королеву Екатерину столь же сильно, как в день свадьбы, иначе бы он не назначил ее регентом.

– И если бы он не любил ее, не был бы верен ей, – резким тоном добавила Анна.

Пол собирался с силами для ответного удара, когда вмешался Джек:

– Пол, могу я поговорить с тобой наедине? – Пол удивленно взглянул на него. – Прямо сейчас. Это очень важно.

– Хорошо, – согласился наконец Пол, – лучше пойти в комнату управляющего.

– Нет, – сказала Мэри, вставая. – Останьтесь здесь. Мы с Анной все равно собирались уже ложиться, и мне кажется, что Эдуард тоже устал, не так ли, Эдуард? Надо послать за свечами.

Слуга тут же принес канделябры, чтобы сопроводить их до спален, а Джек и Пол остались одни в зимней гостиной, где в камине потрескивали поленья. Пол прислонился к каминной трубе и поигрывал ногой с языками пламени от лежавших на краю углей.

– Ну, к чему вся эта отрепетированная сцена? Джек явно чувствовал себя неловко.

– Даже не знаю, как начать. Пол, где ты был вечером?

Пол приподнял темную бровь, и в его черных глазах блеснул злобный огонек.

– Неужели я должен докладывать тебе? Джек пожал плечами:

– Я и так знаю.

Пол медленно выпрямился, перенеся вес с локтя на ноги, его ноздри раздувались от гнева, а губы побелели.

– Что ты сказал? – угрожающе произнес он. Джек повторил свои слова:

– Я знаю, где ты был. Я следил за тобой. Я проследил тебя до дома в Шамблсе, и несколько вопросов и монет открыли мне имя женщины и то, что ты ее часто посещал за последние пять лет.

– Как ты посмел?! – яростно прошипел Пол. – Как ты посмел следить за мной? Как ты смеешь вмешиваться?

– Как я посмел? – хладнокровие Джека лишь подчеркивало неприкрытую ярость Пола. – Да потому, что твоя жена несчастна, она подозревает тебя – и небезосновательно. Потому, что под ударом репутация семьи. Честь обеих семей – Морлэндов и Баттсов. Бел и Анна вместе росли. Мы все – двоюродные братья и сестры. Наконец, ты поступаешь неправильно, и сам это знаешь. Иначе бы ты не злился так, когда все открылось.

Одним прыжком Пол пересек комнату, схватил Джека за горло и, оторвав от стула, приподнял в воздухе. Его трясло от желания убить Джека, но он знал, что не сможет сделать это.

– Ты выскочка, бастард, как ты смел следить за мной?! Как ты смеешь осуждать меня? Я держу тебя здесь из милости, и вот как ты отплатил мне. Ты не имеешь права на это место, ты сын греха. Твоя мать явилась из блудилища, она наставляла рога моему отцу с его же кузеном. Вот откуда ты явился, и ты еще стремишься захватить мое добро! Ты хочешь узурпировать мою власть, лишить наследства моего сына, отдав его своим детям, внести раздор между мной и женой, настроить против меня слуг. Не думай, что я не замечаю, как ты их подкупаешь, я видел, как ты их приманиваешь. Но ты не добьешься своего, понял?! Ты не получишь Морлэнд. Сначала я прикончу тебя. Я сожгу все дотла, прикончу всех здесь и засолю каждый клочок почвы, прежде чем ты доберешься до поместья.

Он замолчал, не в силах говорить от злобы, его тело содрогалось от ненависти, зубы обнажились в жестокой гримасе. Он медленно опустил Джека обратно на стул и отвел дрожащие руки от его горла. Джек с жалостью смотрел на брата.

– Вот как, – выговорил он наконец, – вот как ты думаешь. Но ты ошибаешься.

Пол молчал. Его невидящие глаза уставились в огонь, и Джек даже не понял, расслышал ли он его. И все же он продолжил:

– Я – сын своего отца и Мэри. У нас один отец, у тебя и у меня. Мы сводные. Моя мать не была тем, что ты сказал.

Голова Пола болезненно дернулась.

– Мой отец любил тебя, считая своим сыном, а твоя мать предала его. Она наставила ему рога, но он все равно любил тебя, дьявольское отродье.

– Да, он любил меня, он любил нас всех. Это наш отец, Пол, наш. Он любил всех нас, но ты был его первенцем. И ты его наследник, мне не нужно это поместье. И даже если бы я хотел завладеть им, я бы не смог, но я не хочу. Ты – старший сын. Оно твое. Джек старался говорить убедительно, не зная, слышит ли его Пол. Пол медленно покачал головой, как бы стараясь освободиться от кошмара.

– Он любил тебя, – сказал он, – любил больше, чем остальных. – Его полные боли глаза встретились с глазами Джека. – Я ненавижу тебя, – прошептал он.

Джек протянул к нему руку и тут же отдернул, зная, что ничего не может сейчас предложить этому несчастному человеку.

– Нет, – сказал Джек, – нет. – В глазах Пола внезапно блеснули слезы. – Ты не можешь ненавидеть меня.

Пол отвернулся.

– Убирайся, – произнес он. – Оставь меня. Джек колебался.

– Убирайся, – повторил Пол.

Еще долгое время после того, как за Джеком мягко закрылась дверь, Пол оставался недвижим и, склонив голову, невидящим взглядом смотрел перед собой. Нет, он не ненавидел брата – и признаться в этом было еще тяжелее. Он любил Джека, и Эмиаса, и Урсулу, и Морлэнд, но вся эта любовь, вместо того чтобы обогащать его душу, влекла ее куда-то во мрак, все дальше и дальше. Он стремился выкарабкаться из него, но эти источники света всегда оставались вне пределов досягаемости.

Некоторое время он сидел неподвижно, потом встал и направился в часовню. Ее освещала только приалтарная лампада, и в помещении было темно и покойно, как в чреве матери. Он склонился перед алтарем и старался выдавить слова молитвы, но из его уст вырывался только нечленораздельный стон. Таким его и нашел здесь служка, пришедший зажечь свечи для первого причастия.

Предсказанные Полом проблемы с шотландцами начались довольно скоро, уже в августе. Пока король во Франции наслаждался очередными победами, захватом Теруана и Турне, армия шотландцев под предводительством своего короля, Джеймса IV, пересекла Твид и направилась на юг. Пол услышал об этом не от Джека – тот был на полпути в Лондон, сопровождая Мэри с Эдуардом ко двору королевы.

Королева и Совет решили направить графа Сюррея – сына Джека Норфолка, погибшего рядом с королем Ричардом на поле Босворта, – на защиту северных границ. С Сюрреем отправился и Майка, который смог, наконец, впервые за много лет навестить родных, когда армия остановилась в Йорке, увидеть впервые своего племянника Эзикиела и сообщить свежие новости кузену Полу в Морлэнде.

– Мой лорд просил меня передать тебе его приветствия и пожелания благополучия, – объявил Майка Полу, – еще он просил передать, что всегда верил, что может рассчитывать на Морлэндов, и надеется, что ты сможешь предоставить ему несколько солдат.

– Во время уборки, – сухо заметил Пол. – Ну, бывают дела и похуже, чем сдерживание шотландцев.

– Мы не так уж близко к границе, чтобы ветер оттуда достигал нас, – заметил дядюшка Ричард, явившийся в Морлэнд с Майкой, – но угроза все же есть.

– Я полагаю, что друг Джека, Парр, из Уэст Морлэнда? – спросил Пол.

– Да, – ответил Ричард, – и хоть неприятно упоминать о нем, иногда не хватает этого предателя Перси – если бы он контролировал границу, шотландцы никогда бы не осмелились так далеко зайти на юг. Его сын – не такой воин, каким был отец.

– Неважно, – отозвался Майка, – мой лорд Сюррей сильнее Перси раза в два, и шотландцы скоро убедятся в этом.

– Их король, должно быть, сошел с ума, – сказал Ричард, – воевать со своим братом! Если узы родства не могут это предотвратить, зачем они вообще?

Шотландский король был женат на сестре короля Генриха, Маргарите, после заключения мирного договора между двумя странами.

– Тем более странно, – продолжил Майка, – что его сын и так наследник Англии и Шотландии...

– Если только королева не родит сына, – заметил Ричард.

Этой темы здесь лучше было избежать, и Пол вмешался в разговор:

– Ты можешь передать своему лорду, что я, разумеется, предоставлю в его распоряжение людей и оружие, хотя сейчас надо собирать урожай. Я и сам какое-то время могу сопровождать их.

– Но тебя некем заменить дома, Пол, – запротестовал дядюшка Ричард, – зато я вполне могу...

– Папа, о чем ты говоришь! – Майка был испуган и восхищен отцом. – В твоем возрасте!

– Мне лишь пятьдесят пять, только и всего, – взревел Ричард. – Сюррею столько же, а он командует армией!

– В любом случае, ты же никого никогда не убивал, даже шотландцев. – Майку не были известны подробности дела Перси. – Смешно представить тебя с окровавленным мечом в руке.

– И к тому же вы несвободны, дядюшка, – заметил Пол, – я слишком полагаюсь на вас, чтобы кто-то мог вас заменить, а притом, что Джека сейчас нет с нами...

Обиженный Ричард недовольно засопел:

– Ты просто хочешь меня отговорить, – добавил он. – Ты думаешь, я уже слишком стар. В пятьдесят пять! Доживешь до моего возраста, тогда посмотрим.

– К тому же, пятьдесят пять вам будет только в сентябре, – прервал его Пол, улыбаясь, – так что вам незачем оправдываться, что вы еще не стары.

Армия продвигалась вперед, вбирая по пути новых бойцов, и 9 сентября встретилась у Флоддена с шотландской армией. Через несколько дней пришли вести о крупном поражении шотландцев, практически полном разгроме, так как треть солдат пала на поле брани, включая и самого короля Джеймса, умершего от ран через несколько часов после битвы. У него остался двухлетний сын и двадцатичетырехлетняя королева, не блиставшая умом, которая стала регентом сына. Похоже, в ближайшие несколько лет шотландцы не причинят беспокойства.

В октябре армия рассеялась, и домашние Сюррея вернулись домой, а король Генрих, уставший от ратных подвигов, сбежал из Франции с горсткой приверженцев, чтобы воссоединиться со своей чересчур удачливой регентшей в Ричмонде, Эдуард и Джек вернулись в Йоркшир, упустив Сюррея, и судьба Эдуарда так и осталась нерешенной. В ноябре пришло известие о выкидыше у королевы, и Пола переполняла гордость от нового подтверждения своей проницательности.

В этот год при дворе очень скромно отмечали Рождество, и некоторым новым фрейлинам разрешили отлучиться домой, в их числе и Мэри. Она-то и поведала о горе несчастной королевы и о том, что король, все еще не лишивший ее своей благосклонности, дабы подбодрить ее, решил выдать замуж ее сестру, принцессу Мэри, за Карла Кастильского, родственника королевы.

– Как видите, он вовсе не гневается на нее, как утверждают некоторые, – закончила свой рассказ Мэри.

Пол вопросительно посмотрел на нее.

– А разве люди говорят, что он ею недоволен? В Лондоне, разумеется?

Мэри вспыхнула, поняв, что сказала лишнее:

– Это только слухи, лживые слухи. Все при дворе знают, что он любит и уважает ее. Он всегда интересуется ее мнением по политическим вопросам и не может нахвалиться ее правлением, пока его не было в Англии.

– Король – добрый человек, – со значением произнесла Анна.

Пол мог только выдавить из себя саркастическую усмешку и отвернулся.

На Рождество вся семья отправилась, как повелось, в церковь Св. Троицы, в Йорке. Церковь Св. Николая располагалась ближе к Морлэнду, и они посещали ее каждое воскресенье, но по большим праздникам предпочитали Св. Троицу, а на Пасху – кафедральный собор.

После мессы прихожане заполнили церковный двор, болтая, поздравляя друг друга и обмениваясь новостями. Морлэнды в честь праздника надели все самое лучшее и, как и остальные прихожане, хотели пощеголять в нарядах перед публикой. На Анне было новое голубое бархатное платье на шелковой подкладке и с разрезами, которое очень ей шло, так что она не спешила покинуть толпу и вернуться в Морлэнд, где некому показаться. Она стояла в церковных дверях, кивая знакомым и улыбаясь, оправляя на шее цепочку с большим золотым крестом, украшенным турмалинами, чтобы все обратили на нее внимание.

– Да, это подарок моего мужа, – могла бы она ответить любопытным подругам, – точнее, один из подарков. Он так щедр! Вот эти перчатки, надушенные амброй, – такие милые, правда? – тоже его дар. Они, конечно, венецианские...

И тут она наконец заметила, что на нее и в самом деле смотрят. Сначала она вздрогнула, потом повернулась, очень осторожно, чтобы не спугнуть, и отыскала взгляд, который так беспокоил ее. Ага! Там, у портика, стояла просто одетая женщина, по виду – жена иомена, бедная, но державшаяся с достоинством. На ней было серое шерстяное платье с кружевным передником и белая рубашка. Накрахмаленный чепец обрамлял бледное лицо, оставляя на свободе несколько выбившихся из-под него светлых прядей. Темные глаза глядели на нее без всякого выражения, и женщина, заметив, что Анна повернулась к ней, отвела взор.

У Анны похолодело внутри, когда она смотрела на женщину – выбившиеся надо лбом волосы были такими шелковыми, с золотистым отливом, что волосы самой Анны казались грубыми и желтоватыми. Они стояли далеко друг от друга, и к тому же женщина сразу отвела взгляд – так что ничто, кроме женского инстинкта – инстинкта жены – не могло подсказать Анне, кто перед ней. Тут какое-то движение привлекло ее внимание, и, повернувшись, она увидела Пола, чья голова, как обычно, возвышалась над толпой. Его глаза тоже были обращены к портику и горели темным пламенем.

У Анны похолодели руки, она сцепила их вместе. «Нет, – подумала она, – Бога ради, нет!» – хотя сама не знала, что ее терзало. Но мольба оказалась бесполезной – она уже поняла, кто перед ней. Она снова оглянулась на женщину в сером, но та уже прокладывала себе путь через толпу к восточным дверям. И когда толпа у дверей слегка расступилась, давая ей дорогу, Анна заметила то, чего раньше не могла видеть – женщина держала за руку мальчика лет четырех-пяти. Волосы мальчика были черными и курчавыми.

Глава 3

Зима 1514 года выдалась суровой, а весна затяжной, так что многие бедняки, у которых кончились зимние запасы, умерли от голода. Хотя около ворот Морлэнда ежедневно раздавали пищу, порции были небольшие, потому что в поместье осталось не так уж много провианта. Кроме того, в эту зиму погода выгнала волков значительно дальше на юг, чем обычно, и в деревне пропало немало овец и еще больше ягнят, что усугубило потери. Сев был поздним, и при ранней зиме посевы могли погибнуть.

Кроме того, обычно запасы солонины в поместье пополнялись за счет дичи, а в эту зиму волки отогнали зверье дальше от обычных троп, так что и этот резерв был потерян. Морлэндцы ощущали нехватку во всем, но пока страдали слабейшие – младший ребенок Бел, рожденный осенью, захирел и умер. А в городе у Урсулы случился выкидыш. Но так как в стране свирепствовали эпидемии, то эти маленькие смерти прошли незамеченными, подобно падавшим с веток замерзшим воробьям.

Наконец, когда распогодилось и дороги снова стали проезжими, прибыл бывший королевский попечитель и нынешний главный советник короля, Томас Вулси, недавно рукоположенный в архиепископы Йоркские. Это назначение вызвало удивление северян, которые не имели известий о ходе событий на далеком и недоступном юге с самого Рождества.

– Мне намекали при дворе, – сказал Джек, – что его ждет большое будущее, но не думал, что он сделает карьеру столь быстро.

– Разумеется, начав с самого низа, он не может ждать, пока доберется до самого верха, и вынужден спешить, – улыбнувшись, добавила Бел. – Говорят, его отец был мясником.

– Ну и что? – вступил в разговор Пол. – Церковь – великий уравнитель людей. Если у человека есть таланты, церковь не спрашивает, кто его отец.

– Остается только убедиться в том, что у Вулси эти таланты есть, – усмехнулся Джек, – но, несомненно, везения ему не занимать.

– Легко рассуждать о том, что церковь поддерживает талантливых людей, – завистливо добавил Эдуард, – но все же необходим хороший толчок. Мне уже двадцать четыре, а я все еще не сделал карьеру. Хорошо бы встретиться с мастером Вулси и расспросить его, с чего бы начать.

На лице Джека опять появилась ухмылка.

– Ближе к делу, братец, почему бы не попросить у него место?

Пол выглядел задумчивым.

– Ты читаешь мои мысли, – сказал он, – я как раз хотел попросить аудиенции у нового архиепископа, чтобы узнать, не может ли Мэри поехать с его домашними в следующий раз, когда он отправится на юг. И тогда я спрошу у него, не сделает ли он что-нибудь для тебя, Эдуард.

Эдуард, удивленный такой щедростью, изумленно посмотрел на него:

– Ты? Это было бы очень благородно с твоей стороны. Если бы я оказался при Вулси, то это открыло бы мне блестящие возможности. Но не лучше ли мне отправиться вместе с тобой? Он может захотеть познакомиться со мной.

Пол скрыл довольную усмешку:

– Не надо так спешить! Если он решит назначить тебя куда-нибудь, то все равно вызовет, прежде чем принять решение, но при первой беседе лучше обойтись без тебя. Он слишком занят, чтобы позволить толпе искателей бегать вокруг него.

– Ну, тебе виднее, – с сомнением протянул Эдуард.

– Я просто уверен в этом. Предоставь это дело мне.

Полу не составляло труда добиться аудиенции, поскольку он был видным представителем местной знати и обладал большим весом в обществе, так что вскоре он рано утром – чтобы успеть повидать Урсулу – отправился в Йорк. Он очень беспокоился о ней в эту зиму, в такую погоду она оказалась отрезана от него, и в самое трудное время, когда случился выкидыш, он ничем не мог помочь ей. Иногда Полу удавалось посылать ей провиант, но теперь, когда Джек знал об их связи, ему приходилось проявлять осторожность.

Итак, в тот день он выехал еще затемно и добрался до дома в Шамблсе, когда Урсула только одевалась. Оставив своих сопровождающих у собора ожидать его, он отправился к ней с одним только самым преданным слугой, который стоял на страже у дома. Пол поднялся наверх по обшарпанной винтовой лестнице, такой узкой, что его плечи задевали противоположные стены.

Он постучал в низенькую дверцу и сразу же вошел внутрь, так что испуганное выражение лица Урсулы сменилось радостной улыбкой. Она была в одной рубашке и холщовой нижней юбке, сооружая себе прическу, чтобы скрыть волосы под чепцом.

– Любимый, – прошептала она, покрывая его лицо поцелуями, – я тебя совсем не ждала.

Пол улыбнулся.

– А если бы ждала, ты бы поторопилась одеться или наоборот?

– А ты как думаешь? – рассмеялась она. – Сколько у тебя времени?

– Всего минута. Я только хотел проверить, все ли у тебя в порядке. – Он отодвинул ее на расстояние руки и критически осмотрел. – Ты слишком худа. И бледна.

– После такой зимы, дорогой мой, все похудели. И ты тоже – смотри, как висит на тебе кафтан.

– Ты знаешь, о чем я, медвежонок, я опасаюсь за твое здоровье после выкидыша. Скажи мне правду, как это было?

– Потерять ребенка всегда тяжело, – ответила она, – но я в порядке. Или уж во всяком случае, буду, когда станет совсем тепло.

Он обнял ее, и она прижалась лицом к его меховому воротнику, ласкаясь к нему, как котенок.

– Может, это и к лучшему, что ты выкинула, – тихо промолвил он, – ребенок добавил бы нам проблем.

Он не видел лица Урсулы, но мог догадаться о его выражении, когда она сказала:

– Только мужчина может говорить так о ребенке.

– Извини, но ты знаешь, что я имею в виду. Бог видит, как бы я хотел...

Она отстранилась и положила пальцы на его губы, приказывая остановиться:

– Тсс! Не говори этого! – сказала она. – Мы – то, что мы есть, вот и все. – Она отошла к зеркалу и стала расчесывать волосы, а он, как всегда, с восхищением смотрел на их бледный пламень!

– Неужели тебе не кажется странным, Пол, что ты Не любишь свою жену за то, о чем порадовался сейчас в отношении меня? То, что у меня всего один ребенок, кажется тебе милостью, а то, что один ребенок у нее – проклятием.

Его передернуло. Она редко произносила вслух его имя, и всегда это было признаком выражения какой-либо горькой истины, как сейчас.

– Ты знаешь, какая тут разница.

– Знаю, но это разница для тебя, а не для нас.

Ее сильные пальцы скользили по прядям, укладывая их в прическу, чтобы сколоть и прикрыть на день. Ему не нравилось, что женщинам приходится покрывать волосы, как если бы приходилось накрывать одеялами клумбы в саду. Тут до него дошло, что в комнате непривычно тихо, и он спросил:

– А где же ребенок?

Она посмотрела на него. Чаще всего, когда он приходил, мальчик спал в соседней тайной комнатушке, чтобы не мешать им заниматься любовью, обычно же он спал вместе с матерью.

– Все в порядке, он уже ушел.

– Куда?

– В школу. Ты разве забыл, что он ходит в школу у Св. Самсона?

– Мне не приходило в голову, что он уже начал учиться. Время летит так быстро! Только вчера я качал его на руках, и, кстати, о времени…

– Я знаю, тебе пора... Не надо так винить себя, дорогой, я уже к этому привыкла. Я знаю, что ты всегда приходишь, когда только можешь. А зачем ты приехал в город сегодня?

Он рассказал ей об аудиенции у архиепископа и о своих планах относительно Эдуарда.

– Ты так добр. – И снова в ее голосе почудился смех. Он шагнул к ней и обнял ее за талию.

– Ты смеешься надо мной, – с притворной угрозой произнес он, – и ты знаешь, что я не терплю, когда надо мной смеются!

– Ты так прост! Неужели ты думаешь, что твои родственники не понимают, что ты просто хочешь избавиться от них? Мэри при дворе, а Эдуард при архиепископе, и если бы сплавить Джека куда-нибудь в Кале, ты был бы счастлив.

– Ты слишком много знаешь и видишь. Когда-нибудь тебя... – У него чуть было не вырвались слова «сожгут, как ведьму», но он вовремя остановился, хотя она поняла, что он хотел сказать, и побледнела еще сильнее. Ее глаза расширились.

– Не смей, – с ужасом прошептала она, – не смей, не смей так говорить! Даже не думай об этом!

Он успокаивающе поцеловал ее в макушку:

– Медвежонок, все в порядке, это все пустяки. Она взяла себя в руки, и на ее лицо вернулся слабый румянец. Она перевела разговор на цель его поездки:

– Если уж ты будешь говорить с архиепископом, почему бы не попросить и за своего сына? Это было бы неплохо для его карьеры.

– Моего сына? – удивился он. – Ты имеешь в виду...

– Нет, не моего Адриана, – она слегка улыбнулась, – твоего законного сына, Пола-Эмиаса.

Пол пожал плечами.

– Я знаю, ты скажешь, что не хочешь отпускать его от себя, он твой единственный сын, – теперь в ее голосе не было иронии, – и ты боишься потерять его. Но ему нужен жизненный опыт. Когда-нибудь он унаследует все, поэтому он должен знать, как надлежит управлять большим поместьем.

– Может быть, ты и права, – с сомнением в голосе протянул он.

– У бедняжки нет друзей, – продолжала она, – посмотри на Джека и всех его приятелей, которых он приобрел, странствуя по свету. Связи и покровительство значат не меньше, чем богатство и удача. Неужели ты хочешь, чтобы твой Эмиас вырос одиноким?

– Как и я, ты имеешь в виду.

– Я этого не говорила.

– Не говорила, но ты права, моя прелесть. Я держу его при себе из чистого эгоизма. А два или три года при дворе дадут ему бесценный опыт – я сделаю так, как ты говоришь.

– Хорошо, а теперь, любовь моя, хоть мне и тяжко провожать тебя...

– Иисус! Конечно, мне надо бежать. Поцелуй меня еще раз – и я постараюсь вернуться и повидать тебя как можно скорее, на этой неделе или на следующей...

– Иди, иди. Я знаю, что ты придешь, когда сможешь. Да хранит тебя Господь!

– И тебя, медвежонок!

Дела устроились быстро: все три просьбы Пола были удовлетворены. Предложенная Полом сумма денег была встречена архиепископом благосклонно, Эмиасу обещали место пажа в покоях Вулси, Эдуарду – место младшего капеллана, а Мэри вместе с ее братом и племянником будут доставлены ко двору в его свите. Пола не удивила гладкость аудиенции – архиепископ был прежде всего деловым человеком. Больше его поразило то, что тот держал себя скорее как король, чем архиепископ.

Комната, где проходила аудиенция, была роскошно убрана, на стенах висели драгоценные гобелены – настоящие арраские, огромное массивное кресло Вулси инкрустировано золотом, на полу, как и на столе, были постланы ковры, вокруг Вулси, как в приемной короля, стояли многочисленные пажи, клерки и секретари.

И сам архиепископ – ровесник Пола – благодаря своему чванству и напыщенности казался намного старше. Это был массивный мужчина с розовым лицом и светлой кожей, начинающий толстеть, а из-за растущего второго подбородка казалось, что его лицо медленно оплывает вниз. У него были редкие волосы мышиного цвета, выцветшие голубые глаза, чаще всего прикрытые белесыми веками. Вулси был одет в роскошный костюм, шитый золотом и драгоценными камнями, пальцы были унизаны перстнями. В руках он держал апельсин, нашпигованный пряностями, который он время от времени подносил к носу, как если бы воздух вокруг него все время надо было очищать от зловонного дыхания окружающих простолюдинов.

Полу этот толстяк не понравился с первого взгляда, он олицетворял для него весь юг – изнеженную, роскошную жизнь, продажность и гниль. Он знал, что смотрится со стороны, по контрасту с Вулси, как статуя, вытесанная из камня или вырезанная из горного дуба. Но вот, пока он стоял, ожидая, когда его расспросят и отпустят, белесые веки поднялись, выцветшие глаза вспыхнули, складки жирного лица сложились в гримасу улыбки, и Полу пришлось признать, что архиепископ умеет быть обаятельным, когда это необходимо.

– Вы больше ничего не хотите спросить? – поинтересовался он перед его уходом. – Ничего не хотите узнать?

Пол заколебался, не понимая значения вопроса, и тогда Вулси добавил:

– Мне еще не встречался северянин, не стремящийся узнать придворные и военные новости.

– Разумеется, ваше святейшество, – быстро ответил Пол, – мне хотелось бы узнать новости – зима тянулась так долго, и мы были отрезаны от мира.

Вулси снова понюхал апельсин и медленно, как кот, опустил веки:

– Мы отказались от союза с Испанией и ведем переговоры с французами. Что вы об этом думаете, мастер Морлэнд? – Архиепископ положил апельсин на столик и начал барабанить пальцами по губам. Но Пол видел, как за этой маской спокойствия горят маленькие внимательные глазки, и знал, что его испытывают. Но зачем, с какой целью?

– Похоже, ваше святейшество, союз с испанцами не принес нам много пользы, – осторожно начал он, – король Фердинанд слишком часто меняет свои пристрастия. Союз же с французами – против него? – он подбавил немного вопросительного тона.

Пальцы прелата оторвались от губ и легли на стол, лицо затвердело.

– Король желает поддержать претензии королевы на Кастилию, а французы помогут в борьбе с Фердинандом.

Испытание продолжалось. Пол не был так накоротке с международной политикой, как Джек, однако полагал, что из королевских претензий на Кастилию мало что получится. Поэтому он постарался избегнуть определенного ответа.

– Французы сильны, наверно, неплохо иметь их в качестве союзника, и, учитывая их интересы в Шотландии, нам лучше держать их на своей стороне, чем за спиной.

У него сперло дыхание от напряжения, но тут он увидел улыбку Вулси, и у него отлегло от сердца – он прошел испытание.

– У нас схожие мысли, мастер Морлэнд. Скажите, вы ведь бывали при дворе?

Откуда он мог вызнать это?!

– Да, ваше святейшество, как-то раз я был на приеме у их светлостей, вскоре после коронации.

– Возможно, пора бы вам снова побывать там – неплохо было бы, чтобы вы там примелькались. Этим летом принцессу Мэри выдают за короля Франции, и ваша сестра неплохо бы смотрелась в свите ее высочества, так что вы могли бы появиться при дворе при заключении формального брака, там можно было бы все и обсудить. А теперь позволяю вам удалиться.

Никаких комментариев или благодарностей от него явно не требовалось, так что Пол молча облобызал протянутую руку с кольцом, поклонился Вулси, как самому королю, а затем удалился, напряженно обдумывая случившееся. Итак, он явно понравился Вулси, и тот предложил ему покровительство. Но нет ли тут какой-то скрытой угрозы? Пола внезапно потянуло к Урсуле с ее простотой речей и желаний – о, если бы вся жизнь была столь же проста! Но неплохо получить влияние при дворе и не зависеть от Джека, пусть даже твоя судьба в руках сына мясника.

Но когда он добрался до дома, оказалось, что его новости уже устарели – из Шоуза приехал дядюшка Ричард с Илайджей и привез сообщение о союзе с Францией, о котором написал в письме Майка.

– Курьер, доставивший письмо, передал еще кое-какие сведения устно, которые Майка не мог доверить бумаге, – сказал Илайджа.

– И это гораздо важнее, чем то, что содержалось в письме, – добавил дядюшка Ричард с довольно кислым видом.

– Ну, папа, не надо говорить таким тоном. Всем известно, как ты любишь сплетни.

– В самом деле? Ну, разве что когда они никому не вредят. – Дядюшка Ричард демонстративно занялся содержимым своей тарелки, а Илайджа любовно следил за его движениями.

– Это никому не повредит, папа. Тут речь всего лишь о передаче новости, но если это так тебя задевает...

– Ну, ну, кузен, не затягивай, расскажи-ка нам эту загадочную новость, утоли наш аппетит, – прервал его Джек.

– Пожалуйста, Бога ради, – присоединилась к нему Анна, – мы так истосковались по новостям за зиму.

Илайджа посмотрел на дядюшку, и Ричард поощрил его жестом.

– Ну, хорошо, – начал Илайджа, – после Рождества, когда двор выехал из Гринвича, король завел любовницу.

Последовало долгое молчание. Анна отвела взгляд, и ее лицо покрылось румянцем. Джек был явно ошеломлен.

– Как ее зовут? – поинтересовался Пол, единственный сохранивший присутствие духа.

– Это одна из фрейлин, миссис Блант, Елизавета Блант. Она давно при дворе, король знаком с ней с детства.

– Это точно? – спросил Джек.

– Абсолютно, – подтвердил Илайджа. – Такое при дворе не скроешь. Королева отнеслась к этому философски: в конце концов, одна любовница за все эти годы – это не так много. Короли ведь не простые люди, к ним нельзя подходить с обычными мерками. Вот король Франции...

– Не будем брать в пример Францию, – оборвал его дядюшка Ричард, – да и если короли не простые смертные, то должны быть лучше их, служить примером для своего народа.

– Ну, папа, ты же понимаешь, что не в этом дело. Кроме того, судя по всему, король взял любовницу не для своего удовольствия, а в государственных интересах.

– В государственных интересах! – возмущенно воскликнул дядюшка Ричард, но Пол спросил более спокойным тоном:

– Что же это за интересы, кузен? Не идет ли речь о союзе с Францией?

Илайджа кивнул.

– Неспособность королевы родить здорового ребенка и предательское поведение ее отца во время войны с Францией заставили отказаться от союза с Испанией. По-видимому, король обдумывает, не поставить ли перед Государственным советом вопрос о разводе и новом браке.

– Развод?! Это невозможно! – не удержалась Анна.

Пол повернулся к ней, и с его уст готово было сорваться какое-то оскорбление, но тут в его сознании прозвучали слова Урсулы: «Это ваши проблемы, а не наши», – и он придержал язык. Илайджа продолжал:

– Вероятно, законность брака может быть поставлена под сомнение из-за их кровного родства с королевой – ведь она была замужем за его братом, а это слишком близкая степень родства. Когда старый король впервые предложил ему этот брак, он, видимо, вначале был против, но потом пришлось согласиться. Но теперь ее неспособность родить является новым основанием к объявлению брака незаконным.

Наступило долгое молчание – все переваривали новости. Наконец Джек слабым голосом произнес:

– Правда это все или нет, но какое это имеет отношение к любовнице?

– Я полагаю, – грустно сказал Илайджа, – он стремится выяснить, нет ли на нем вины за бесплодие королевы, и он хочет это проверить.

– Хватит! Это просто безнравственно, довольно обсуждать это за общим столом! – воскликнул дядюшка Ричард, хватив кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. Хотя последнее, слово за этим столом принадлежало не ему, Пол был с ним согласен – скорее по политическим, нежели моральным, причинам, и поэтому добавил более мягко:

– Вы правы, дядюшка Ричард, не поговорить ли нам лучше об удачной карьере моей сестры? Мэри, как ты относишься к поездке во Францию?

13 августа в Гринвиче состоялась торжественная церемония бракосочетания принцессы Мэри и короля Франции, который прислал вместо себя доверенное лицо. Под конец этого длинного и утомительного дня Пол и Ричард добрались до своих комнат в дальнем конце превратившегося в муравейник дворца и начали готовиться ко сну. Они молча разделись, расшнуровали друг друга – слуги давно исчезли в водовороте празднества – и вытянулись на кроватях, и только тут Ричард спросил:

– Ну?

– Что ну?

– Каково твое мнение? Что ты думаешь об актерах в только что виденной пьесе?

Пол выпил лишнего на пиру, поэтому некоторое время молчал, возясь со штанами.

– Королева не слишком хорошо выглядела, – проговорил он наконец, – может быть, из-за жары и беременности она выглядела слишком измученной и какой-то постаревшей...

– Ей за тридцать, – ответил Пол, – зачинает она довольно легко, но...

– Может быть, король и прав... – начал Пол, но дядюшка Ричард сделал ему быстрый знак рукой:

– Ш-ш-ш! Не здесь! Я думаю, что все прошло, судя по беременности королевы. Что ты скажешь о короле?

Пол мысленно вернулся к тому моменту, когда настала его очередь подойти к возвышению трона, встать на колени и поцеловать протянутую руку. Всякому присутствующему в зале, даже чужаку, явившемуся с другого конца света, сразу было понятно, кто здесь король – он возвышался над всеми, даже над Полом, и при этом был крупнее его: настоящий гигант, отлично сложенный, и его физическая мощь хорошо сочеталась с роскошью бело-голубых одежд, украшенных жемчугом, сапфирами и алмазами, подбитых мехом и шелком.

Он был молод – Пол вспомнил, что ему должно быть лет двадцать пять, – и его чисто выбритое лицо с чуть широковатыми скулами напоминало личико девушки, с чистой кожей и румянцем на щеках. Он выглядел слишком невинно, даже в отношении власти. Пол вспомнил, как он опирался на плечо Вулси, «нашего дорогого Тома». Да, пожалуй, в этом отношении он невинен. Голубые глаза короля улыбнулись Тому, и мелодичный голос приветствовал его. Но не было разве чего-то гадкого в его лице, вокруг губ? Пол был слишком пьян, чтобы подумать об этом.

– Это улучшенная версия его отца, – сказал он после долгого молчания, превратив все в шутку.

Ричард оставался задумчив.

– Пожалуй. Он действительно напоминает Эдуарда – тот же рост, фигура, тот же длинный подбородок, но король Эдуард был вполне искушен. Его с детских лет готовили к трону, объясняя, что такое править и какова ответственность за власть. Генрих, наверно, никогда не задумывался, откуда у него власть. Вероятно, в этом разница.

– Ты разочарован? – удивился Пол. Его поразил скорее тон дяди, чем сами слова.

– Да нет, пожалуй, я ничего особенного и не ждал. Ты помнишь мою мать, Пол?

Пол сонно потер глаза.

– Что за вопрос в такое время! Конечно, помню, помню, как танцевал с ней на ее последнем дне рождения. Она пахла розами, и я ее немного побаивался.

– Она как-то сказала, что Эдуард и Ричард по-другому понимали идею правления – король правит для народа, а не наоборот.

– Вот это мысль, – зевнул Пол.

Ричард печально смотрел в темный потолок.

– Думаю, король Генрих с тобой согласился бы. Он наверняка не сомневается, кто кому служит, пока он восседает на троне. – Ричард задумался на минуту, и Пол, наконец-то справившийся со своей рубашкой, улегся на матраце и натянул на себя одеяло – не совсем удачно, так как оно наполовину осталось под ним. – Вряд ли это шаг вперед, – вымолвил наконец Ричард. Ответа не последовало – Пол, отказавшись от борьбы с одеялом, уже заснул.

Так уж повелось, все принцессы считаются прекрасными, но Мэри была бы прекрасной даже не будучи принцессой. У нее было милое личико сердечком, чистые васильковые глаза, волосы цвета бронзы и стройная фигура. Все при дворе любили ее, и никто не сомневался, что она доставит французскому королю немало приятного, если он проживет еще достаточно долго, чтобы насладиться всем этим, – говорили, что он очень стар и немощен. Жаль портить жизнь столь прелестной девушке, выдавая ее за такого старикана!

По крайней мере, именно так думала Мэри Морлэнд, но вскоре выяснилось, что эту мысль разделяют при дворе многие из девушек, собравшихся для того, чтобы новая королева Франции набрала себе из них свиту. Мэри испытывала некоторую неловкость, так как была немного стара для незамужних девушек и слишком молода для матрон. А поскольку она прибыла ко двору недавно, то никого практически не знала. Впрочем, у нее была одна подруга – Мэри Болейн, дочь друга Джека, также недавно приехавшая ко двору. Мэри исполнилось только шестнадцать, но она была умна и опытна не по годам, так что девушки подружились.

Мэри Болейн не разделяла мнения Мэри Морлэнд о катастрофе, постигшей принцессу.

– Я бы не отказалась. Он такой старый, что не будет слишком напрягать ее – ей нужно только переспать с ним пару раз, чтобы зачать ребенка, и все. А как только она родит ему наследника, то сможет жить как заблагорассудится и завести любовника. Так что лучше выйти за старого человека, который тебе не нравится, чем за молодого.

– Ты говоришь ужасные вещи, – возмутилась Мэри Морлэнд, – чтобы принцесса завела любовника?!

– А ты разве не заметила, – удивилась Мэри Болейн, – как кое-кто смотрит на нее, а она на него?

– Кого ты имеешь в виду? – поинтересовалась Мэри Морлэнд, ничего такого не заметившая.

– Да королевского приятеля, конечно, Чарльза Брэндона. Разве ты не знаешь, что у них роман? Это же всем известно!

– Ты все выдумываешь, – обиделась Мэри Морлэнд.

– А вот и нет, спроси кого хочешь, Анну Грей или Анну Дакр, если мне не веришь. Они говорят, – и тут она придвинулась поближе к уху Мэри, – они говорят, что принцесса согласилась выйти за короля только потому, что ей пообещали, что следующего мужа она сможет выбрать сама. Поэтому-то король и сделал мастера Брендона герцогом Саффолком – ведь принцесса не может выйти замуж за кого-либо ниже герцога. – Удивление Мэри Морлэнд было достаточной наградой для Мэри Болейн – она чувствовала себя рядом с ней гораздо более умудренной.

– Самой выбрать мужа, – повторила Мэри Морлэнд, – это неслыханно.

Мэри Болейн хитро улыбалась.

– Я тоже думаю, что никто ей этого не позволит, и король пообещал, чтобы она не упрямилась. Когда наступит срок, он заставит ее выйти замуж за того, Кого выберет сам. Она представляет слишком большую ценность для короля. – Эти слова Мэри подслушала из разговора своего отца и его друзей. – Надеюсь, что нас возьмут во Францию, там гораздо веселее, чем здесь.

– А если нас не возьмут, ты останешься здесь? Мэри Болейн сделала гримасу:

– Не думаю. Тогда отец пошлет меня в Бургундию, а это еще хуже. Все-таки надеюсь, что нам повезет. У принцессы должна быть очень большая свита. Девочек Грей точно возьмут, но мы-то, в конце концов, родственницы короля по материнской линии.

– Разве? – поразилась Мэри Морлэнд. Болейн кивнула:

– Кандидатура моей сестры Анны тоже рассматривается, но она слишком молода – ей всего двенадцать, так что ее можно не опасаться. Видишь ли, наша мать – золовка тети короля, так что мы некоторым образом двоюродные. Поэтому нас обязательно должны выбрать.

– Да, и мой брат хорошо знаком с твоей матерью, – заметила Мэри Морлэнд, чтобы примазаться к особам, приближенным к королю.

Болейн удивленно взглянула на нее и пожала плечами.

– А какие у тебя связи при дворе?

– Архиепископ Вулси, – коротко ответила Мэри Морлэнд, и Мэри Болейн кивнула – ей было хорошо известно влияние архиепископа.

– В таком случае с тобой все в порядке. Если так получится, давай попросим леди Гилфорд, чтобы нам разрешили спать вместе? Лучше сразу об этом позаботиться, иначе окажешься в постели невесть с кем.

Их взяли обеих, и в конце октября они погрузились вместе с остальной свитой на один из четырнадцати кораблей, собравшихся по такому случаю в Дувре. Из-за ненастной погоды им пришлось прождать там почти две недели и быстро выйти в море в непродолжительное затишье между штормами. Затем последовали пять кошмарных дней, когда буря раскидала эскадру по всему Ла-Маншу, неистово швыряя и креня корабли, – но, по счастью, все уцелели, хотя большинство свиты так страдало от морской болезни, что смерть казалась им не худшим исходом.

И, как выяснилось, все мучения оказались напрасны – когда они прибыли во Францию, французский король отстранил всех английских фрейлин под тем предлогом, что Мэри теперь – французская королева и ей должны служить француженки. Он разрешил ей оставить четырех англичанок, и она почти без колебаний указала на своих юных родственниц, Анну и Елизавету Грей, и двух любимиц, Анну Дакр и младшую сестру Мэри Болейн, Анну.

В конце ноября Мэри Морлэнд снова появилась при дворе королевы в Гринвиче. У нее даже не осталось новой подружки, так как Мэри Болейн, как она И предсказывала, послали в Бургундию для продолжения образования. И хотя ей была не совсем по вкусу эта маленькая нахалка, Мэри Морлэнд ее недоставало, так как теперь она осталась совсем одна.

Мэри начала мечтать – почти безнадежно – о браке. Ей минуло уже двадцать два, и давно пора было выйти замуж. Казалось, даже такой старик, как муж принцессы Мэри, и то лучше, чем оставаться старой девой. Однако почему-то ее брат Джек и сводный брат Пол не собирались позаботиться о ней, а другого выхода не было.

Нестерпимо мерзко дули южные ветры. В декабре королева Екатерина родила мальчика, не прожившего и нескольких минут. Мэри Морлэнд казалось, что никакого выхода из этого положения нет и быть не может, и до скончания века ей предстоит переживать одно и то же.

Глава 4

Осенью 1515 года архиепископ Вулси, канцлер Англии, был возведен в сан кардинала. Это было честью для Англии и ее короля, но главное; заслугой самого Вулси, неутомимо действующего на благо папы и постоянно направляющего международную политику Англии так, чтобы расстроить козни врагов папского престола. Хотя король предпочитал видеть в этом исключительно свою заслугу. Понимал ли он, что у этого назначения есть и другие причины, неизвестно, но, во всяком случае, он не преминул посетить празднество, устроенное Вулси в своем лондонском доме в Йорке По случаю повышения.

Джек, оказавшийся в это время по торговым делам в Лондоне, тоже был в числе приглашенных – Вулси старался поддерживать тесные отношения с купечеством, поэтому пригласил на пир несколько наиболее важных его представителей, а для Джека это торжество стало сбором Морлэндов. Первым, кого он встретил, выйдя после поздравления от Вулси, был его младший брат.

– А, Эдуард, как поживаешь? – воскликнул он. – Отлично выглядишь, я вижу, ты процветаешь! Как идет твоя новая жизнь?

Эдуард улыбнулся, поглаживая бархатные отвороты новой рясы. Он понемногу набирал вес, и его лицо утратило вечно ищущее, недовольное выражение – он скорее напоминал кота, запертого в молочной.

– Спасибо, спасибо, – ответил Эдуард, – у меня просто глаза раскрылись на многие вещи. Я-то всегда думал, что у нас в Морлэнде дело поставлено хорошо, но никому из нас и в голову не приходило, как должны на самом деле обстоять дела в большом поместье. Знаешь, у нас были такие убогие представления о том, что такое роскошь. А здесь, в Йорке, не менее пятисот человек, подумай только, пятисот! На лице Джека было написано удивление:

– Пятьсот! Но тогда, вероятно, ты не слишком обременен делами!

Эдуард слегка скривился:

– Все должно делаться по-настоящему хорошо, как в поместье, так и в церкви. Работы у меня хватает, хотя я выполняю в основном секретарские обязанности. Кардиналу приходится за день просмотреть уйму документов – возьми только одних просителей из простонародья...

– Тогда ты должен быть доволен, – прервал Джек перечисление всего списка, – что Вулси повезло и он получил, наконец, кардинальскую шапочку.

– Мы все рады успехам его преосвященства, которые заслужены им нелегким трудом, – сказал Эдуард, тоном давая Джеку понять легкомыслие его скрытой иронии.

– Ну, Эдуард, не надо так напрягаться. В конце концов, человек остается человеком, как бы высоко он ни взлетел!

– Не совсем так, – покачал головой Эдуард, – когда человек поднимается так высоко, он становится больше чем просто человек. Ты слишком вольно мыслишь, брат.

– А ты слишком впечатлителен. Но не будем ссориться, я действительно рад, что ты хорошо устроился. Наконец-то ты оброс жирком, не то что я. Ну, а где наш племянник?

– Эмиас? Он должен быть... а, ну да. Вон, в зеленой ливрее.

– Неужели это он? Он сильно вырос за этот год! Скоро догонит отца. А кто этот рыжий парень рядом с ним?

Эдуард прищурил свои близорукие глаза, чтобы получше рассмотреть спутника Эмиаса:

– О, да это юный Гарри Перси, сын графа Нортумберленда. Он недавно присоединился к свите Вулси. Я слышал, что они дружны с Эмиасом, потому что оба с севера. Перси, надо сказать, довольно дерзок и нахален, но его обтешут. Эмиас держится его – он вообще-то не слишком легко сходится с людьми, так что рад дружить с еще большим чужаком, чем он сам.

– Это сын Нортумберленда-то чужак? – удивился Джек. – Сын графа? Никогда бы не подумал...

– Эти пограничные лорды, – вымолвил Эдуард с бесконечным презрением, – повелители стад, вечно покрытые грязью и пахнущие конюшней. Никакого представления о хороших манерах, и даже жалко, что Эмиас подружился именно с ним. Он и так неловок, а тут еще приходится водиться с конюхами...

– Гордыня к добру не ведет, Эдуард, – серьезным тоном произнес Джек, – жаль, что ты так презрительно отзываешься о простых людях. Сердце человека важнее его манер и внешности.

Эдуард поднял брови:

– Что за чушь ты несешь, брат, разве Господь не одаривает каждого в соответствии со своей милостью? Неужели человек, которого Господь вознаградил, будет выглядеть хуже того, кому суждена неизвестность? Бог судит нас по нашим достоинствам – не будешь же ты убеждать меня, что Он ошибается?

На этом их интересный теологический диспут прервался, так как фанфары возвестили о прибытии короля, а за ним – и французской королевы с герцогом Саффолком.

– Ее по-прежнему называют французской королевой? – прошептал Джек Эдуарду, когда бывшая принцесса Мэри присела в реверансе перед королем. Король поднял сестру, холодно поцеловал ее, а затем с большой теплотой приветствовал своего старого друга Брендона.

– Мне кажется, что король его поощряет, – прошептал Эдуард в ответ. – Он по-прежнему любит Саффолка, хотя и не одобряет их брак.

Не прошло и трех месяцев с момента заключения брака принцессы, как она в первый день нового, 1515 года оказалась вдовой, и король Генрих начал уже устраивать ее брак с новым королем Франции, Франциском, несмотря на свое обещание предоставить ей свободу выбора во втором браке. В отчаянии она пошла на преступление – тайно вышла замуж за любимого ею Брендона, в то время как должна была находиться в монастыре в Клюни, оплакивая мужа. Во время королевского траура королева не имеет права покидать свои покои или встречаться с кем-либо, кроме прислуги, – это необходимая предосторожность, дабы обеспечить законнорожденность возможного ребенка вдовы в этот период.

Генрих был в ярости, одно время казалось, что этой парочке придется провести остаток жизни в изгнании. Однако провинившимся удалось, используя в качестве посредника Вулси, испросить королевское прощение, выплатив в качестве штрафа все свое состояние, и в мае им было разрешено вернуться домой, чтобы совершить официальное бракосочетание в Гринвиче, а затем удалиться в ссылку в Саффолк.

– Она выглядит не менее прекрасной, – заметил Джек, – беременность ей к лицу, и ведь это дитя любви. Смотри, как следит за нею глазами Саффолк.

– Ее счастье, что она не зачала раньше, – заметил Эдуард, – это могло стоить ей жизни. Король Франциск – это тебе не Луи, как сказал мне мой господин.

– Близкое родство с королем – не самая приятная вещь на свете, – согласился Джек, – ну, нужно пойти поговорить с Эмиасом и его юным другом. Интересно взглянуть на внука Старого Лиса. По крайней мере, он унаследовал его волосы, если ничего другого.

– Характер тоже, мне кажется, – добавил Эдуард, – а кто это ищет тебя?

Джек повернулся, и на его губах расцвела улыбка:

– Том! Вот те на, что за встреча! Ты приехал с королем? Как ты, как жена?

– День добрый, Морлэнд. Спасибо, мы оба в порядке, – ответил Болейн, – надеюсь, что и ты. День добрый, мастер Эдуард. Дом кардинала становится просто местом встреч Морлэндов. Не сын ли твоего брата тот мальчик?

– Он, – подтвердил Джек. – Мы как раз говорили о нем и о его новом друге, сыне графа Нортумберленда. Как видишь, Том, нам, северянам, приходится держаться друг друга, ведь вы, южане, считаете нас невоспитанными.

Томас Болейн ухмыльнулся, и эту несвойственную его лицу гримасу мог видеть разве что Джек, и то изредка.

– Уж такие вы есть, Джек. Впрочем, я помню, в Антверпене...

– Тогда тебе должно быть стыдно – я совсем забыл об этом, как и подобает достойному сыну церкви. Ну, а как твои дети? Господь благословил тебя прекрасным потомством! Они так похожи на свою мать... – несколько завистливо протянул он.

На лицо Болейна при воспоминании о первой, очаровательной жене набежала тень. Но и второй его брак был по любви, и у него, возможно, имелись иные соображения о Елизавете Болейн, Чем у Джека. Джек тем временем продолжал:

– Кажется, кто-то из твоих девочек был в свите королевы Франции? Что с ней? Она вернулась с королевой?

Болейн покачал головой:

– Неприятная история, – он понизил голос, – но мы выбрались из нее с честью. Анна и три другие девушки, оставленные с принцессой Мэри, были переданы в свиту королевы Клавдии. Во Франции они получат хорошее образование, а королева – добродетельна и набожна, французский же двор – самый блестящий в мире. Я надеюсь, Анна приобретет там должный лоск. Ей это необходимо, чтобы я нашел ей супруга получше.

– Ну, не думаю, чтобы у тебя были с этим трудности! Насколько я помню, она такая милая девушка... – сказал Джек.

– Милая, но не слишком красивая. При этом у меня есть план относительно ее. Относительно их всех. О, это прибыла королева, – послышались новые фанфары, – она согласилась ненадолго заехать. – Болейн снова понизил голос. – Она опять беременна и не хотела выезжать, но кардинал потребовал, и ей пришлось согласиться. А вот, кстати, еще один ваш родственничек, Джек, если я не ошибаюсь. Это не твоя сестра?

– Точно. Эдуард, смотри, наша Мэри! Нужно и с ней переговорить. Как плохо выглядит королева, бедняжка. Есть ли шанс на благополучный исход в этот раз?

Болейн огляделся вокруг.

– На эту тему лучше не говорить, Морлэнд. Пойду поздороваюсь с другими знакомыми. Ты отобедаешь с нами, Джек? Давненько мы не были под одной крышей. Приезжай на той неделе? Я снова буду дома в субботу, в Ивере. Может, ты поохотишься со мной?

– С удовольствием, Том, – ответил Джек, – возьмем с собой твоего парня и покажем ему, как охотятся настоящие мужчины?

– Неплохая идея. Возьми и ты своего племянника, – Том кивнул в сторону Эмиаса, – за компанию. Неплохо бы им подружиться. Джордж, на мой взгляд, слишком много думает о поэзии. Любовь к борьбе и охоте помогут ему в свое время снискать расположение короля, а соревнование со сверстником разовьет в нем дух соперничества.

– Посмотрим, что получится, Том. Тогда до субботы.

Сложная политическая ситуация вынудила Джека остаться в Лондоне на зиму, так что он был в городе, когда в феврале 1561 года в Гринвиче королева родила девочку. В городе царило ликование: девочка была крупной и здоровенькой и, похоже, не собиралась умирать, так что все приверженцы королевы праздновали это счастливое событие, наступившее после стольких неудач.

Девочку, названную Марией, окрестили с большой помпой, и новость распространилась по стране с быстротой молнии, так что когда Джек на следующий день после пира отправился домой, на каждой остановке его уже осаждали люди, желавшие знать мельчайшие подробности о девочке и обо всем, что с ней связано.

– Да, да, прекрасный ребенок, – приходилось ему повторять десятки раз, – клянусь, что принцесса – самый прекрасный ребенок, которого мне доводилось видеть, а у меня пятеро своих, так что я могу сравнивать. Да, насколько я могу судить, она очень похожа на короля, и, разумеется, она – вылитая мать. Король и королева не нарадуются на нее, я никогда не видел столь любящих родителей. Король, держа принцессу на руках, прошел мимо всех европейских послов, чтобы те могли убедиться, насколько прелестен ребенок. Это было самое длинное путешествие домой, которое он когда-либо предпринимал, и во время него было выпито много больше, чем обычно, вина и пива и практически не ушло денег, – но по приезде домой ему пришлось повторить все заново.

– Что ж, – вздохнула Бел, бросая довольный взгляд на копошащихся вокруг нее собственных детей – Кэтрин и Джейн сидели у ее ног, а Джеки и Дикон на коленях, вытаращив глазенки на внушительную фигуру отца, – я так счастлива за них обоих, особенно за бедную королеву. Бог милостив.

– И это является опровержением всех слухов относительно первого брака королевы, – удовлетворенно заявила Анна, бросая косой взгляд на Пола.

Пол, стоявший у камина и в очередной раз сравнивавший масштаб потомства Джека со своим собственным, перевел взгляд с единственного оставшегося дома представителя своего семейства – семилетней Маргарет, сидевшей с шитьем рядом с Бел, – на жену и сказал:

– Вовсе нет, мадам. С чего бы это? Анна сердито поджала губы:

– Потому что, сэр, считалось, что бездетность – это кара королеве, а на самом деле это не так.

– Вы просто не поняли, если это вообще доступно вашему пониманию, – язвительно ответил Пол, – в Библии сказано, что близкая степень родства супругов карается отсутствием мужских потомков. Про девочек там ничего не сказано.

Тут вмешался дядюшка Ричард:

– Мне кажется, проблема еще не решена. Боюсь, что повторятся беспорядки, которые я видел в молодости. Ничто не истощает страну так сильно, как свара из-за короны. Для Англии было бы лучше, если бы король все-таки оставил королеву, хоть она, может быть, и достойнейшая леди.

– Как же он может теперь ее оставить, когда у нее ребенок? – возмутилась Бел.

Джек вздохнул.

– Хоть у нее и ребенок, но, думаю, дядюшка Ричард прав. Это всего лишь дочь. – В эту минуту он обнимал за талию свою перворожденную, семилетнюю Нанетту, стоявшую, прислонясь к нему щекой. Нанетта была его любимицей, и она тоже любила его, но теперь, хотя его любящая рука лежала на ее талии, она возмутилась:

– Папа, почему ты сказал: «всего лишь дочь»? Разве от девочек совсем нет пользы?

– Дорогая моя, – ответил Джек, конечно, дочь – это прекрасная вещь, она как птичка на руке отца, щебечет и делает его счастливым. Но король – не просто отец, он должен иметь сына, чтобы тот унаследовал ему, иначе некому будет править страной и начнутся войны и распри.

Блестящие голубые глаза Нанетты, которые Джек всегда сравнивал с сапфирами на королевской короне, изумленно смотрели на него:

– Но, папа, разве принцесса не может управлять страной?

– Нет, дорогая, девочки не могут управлять – только мальчики.

– Но папа, почему?

Джек возвел глаза горе, а Пол издал смешок:

– Если они еще получат образование, Джек, у тебя будет куча проблем.

Джек ухмыльнулся:

– Радостей без проблем не бывает, – ответил он и посадил дочку на колени. – Видишь ли, дорогая, это очень сложная вещь. Тебе в самом деле это интересно? – Нанетта кивнула. – Тогда слушай. Если девочка станет королевой, то она должна будет родить сына, который бы правил после нее, а для этого ей нужно выйти замуж. А если она выйдет замуж, то ее муж будет королем. Ты понимаешь?

Нанетта кивнула.

– А теперь подумай, за кого ей выходить замуж? Если за иностранного принца, то тогда иностранный принц станет английским королем, и народу это будет не по вкусу.

– Значит, ей надо выходить замуж за англичанина, – решительно заявила Нанетта.

Джек, довольный ее сообразительностью, поцеловал дочку в щеку.

– Верно. Но тогда каждый захочет стать ее избранником, а тот, кто им станет, приобретет врагов в лице всех отвергнутых, и это приведет к ссорам и распрям, и, рано или поздно...

– Рано или поздно, – продолжил за него дядюшка Ричард, – восстанет кто-нибудь, имеющий хоть какие-либо права на трон, и начнется война, и королева перестанет быть королевой. Однажды в Англии уже правила королева, и из-за этого страна была растерзана гражданской войной.

– Королева Мод, – добавил Джек.

– Поэтому-то больше в Англии нет королев, кроме как жен королей, это не годится, Нанетта. Поэтому-то девочка не может занять трон.

Нанетта так расстроилась, что Джек решил рассказать ей прямо сейчас новость, которой он хотел сначала поделиться с Бел.

– Не расстраивайся, моя радость, девочка не может стать королевой, зато есть много других вещей, на которые она способна, и в частности, получить такое же образование, что и мальчики. Вот почему я договорился, что ты поедешь туда, где получишь такое образование, что потом сможешь заниматься всем, чем захочешь.

– Джек! Ты говорил с ним! – радостно воскликнула Бел.

– Да, дорогая, и я хотел сказать сначала тебе, – со значением ответил Джек.

– Папа, это значит, что я должна уехать отсюда? Уехать от тебя? – забеспокоилась Нанетта.

– Да, моя дорогая. Ты помнишь моего друга сэра Томаса Парра? По крайней мере, слышала о нем?

Нанетта кивнула – она боялась отвечать вслух, так как в любой момент из ее глаз могли брызнуть слезы, и отец расстроился бы.

– Так вот, у сэра Томаса и его жены есть маленькая дочка, чуть помладше тебя, ее зовут Кэтрин, она очень умная. Леди Парр решила сама заняться ее образованием, ее дочь будут учить латыни, греческому, французскому, итальянскому и испанскому, математике и теологии, как мальчика. Сэр Томас сообщил мне, что взял еще одну девочку, кузину Кэтрин, по имени Елизавета Беллингем, чтобы она жила вместе с ней и тоже училась всему этому, и он согласился, чтобы ты составила им компанию.

Джек сделал паузу и с торжественным видом посмотрел на свою старшую дочь, чтобы она прониклась сознанием своего счастья. Нанетта была достаточно большая, чтобы понимать, что ей предлагается что-то очень хорошее, но ее чувства боролись с разумом.

– А где я буду жить, папа?

– В замке в Кентдейле. Это красивое место, и климат там очень полезен для девочек.

– Если только не нагрянут шотландцы, – вполголоса добавил Пол.

– Прекрасная новость, Джек, – сказала Бел и добавила для Нанетты: – Надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло и какие усилия приложил папа для твоего счастья?

– Да, мама. Спасибо, папа, – поблагодарила Нанетта.

Ее глаза блуждали по собравшимся, пока не остановились на лучшей подружке, Маргарет, и комок застрял у нее в горле. Она повернулась к отцу, который, видя, как опасно блестят ее глаза, заключил ее в объятия, и она смогла спрятать лицо на его груди. Уткнувшись в мягкий бархат его камзола, пахнущий привычным папиным запахом, кожей и льном, чувствуя вокруг себя его крепкие руки, Нанетта думала о том, что не может подвести его, что он должен гордиться ею. Но она не могла лгать. Она хотела бы навсегда остаться в крепких объятиях отца, и ей совсем не хотелось думать об образовании, замужестве и прочей чепухе. Девочка всхлипнула и, собрав все силы, взяла себя в руки. Любимое лицо отца было так близко, его глаза казались такими огромными. Откуда-то издалека ей послышался собственный голос:

– Я изо всех сил постараюсь хорошо учиться, чтобы ты гордился мной, папа!

И его голос ответил:

– Вот и хорошо, моя умная девочка!

Но дрожащие руки отца сказали ей, что его сердце тоже разрывается. Она знала – так устроен мир, сердце и разум часто оказываются не в ладу друг с другом, но не понимала, почему он так устроен. Нанетта принимала его таким, как есть, не понимая его.

Любимым местом Пола был Попл-хайт, холм на границе болот, возносящий из торфяника свои гранитные валуны, окруженные зеленью мха и золотом лишайников, подобно подводным скалам, обнажающимся при отливе. С одного склона можно было видеть белокаменный город, с другого – узкую ленточку дороги, проложенной еще римлянами. Но главное его преимущество состояло в том, что здесь за милю было видно каждого приближающегося к холму, и именно поэтому Пол привез сюда Урсулу.

Мох был влажный, поэтому они сидели на плаще Пола, прислонившись спиной к теплому граниту. Лошадь Пола дремала неподалеку, подрагивая во сне и оттопыривая нижнюю губу при выдохе. На солнышке у подножия холма спал Адриан, положив щеку на спину собаки Пола, Джеспера, – они с псом набегались за день. Пол скинул кафтан, оставшись в полурасстегнутой рубашке, а Урсула сняла накрахмаленный чепец и распустила волосы. Ее голова покоилась на его плече, и волосы струились по его смуглой коже, как светлый поток. Они так долго сидели неподвижно, что рядом из норки выползла ящерица и распласталась в пыли, ловя дневное тепло. Пол лениво рассматривал ее поблескивающие чешуйки и бездонные провалы маленьких черных глазок. Его сморило от жары, но он был слишком счастлив для того, чтобы спать – нельзя было тратить впустую драгоценное время. Чтобы взбодрить себя, он позвал:

– Ты спишь? – Он произнес эти слова так тихо, что ящерица даже не вздрогнула.

– Нет, – ответила она так же тихо, – я думаю.

– О чем?

– Что было бы, если бы мы поженились. – Эта тема была почти что запретной, и, чтобы смягчить ее, Урсула добавила: – Наверно, тогда бы мы не нежились здесь под солнышком.

Пол повернул голову и поцеловал ее в лоб, и ящерица тут же отскочила к скале, ее раздвоенный язычок мелькал на солнце.

– Кто знает, – произнес он, – почему бы и нет.

– Мне бы хотелось, несмотря на этот риск, из-за ребенка. Я иногда думаю, что с ним будет? – Она подтянула ноги и села, обхватив руками колени. Ее тревога как будто передалась ящерице, та исчезла в щели под скалой.

– Можешь не беспокоиться об этом, – ответил Пол, – я же обещал тебе, что с ним все будет в порядке, я позабочусь о нем. Он выучится какой-нибудь приличной профессии. Неужели ты думаешь, что я хочу вреда собственному сыну? – Урсула смущенно улыбнулась, заглаживая свои слова. Пол в который раз поразился фантастическому оттенку, который придавало ее волосам солнце – никто, даже само солнце или луна, не могли создать его, это был дар Божий. – Во всяком случае, он будет всегда с тобой. Если бы мы поженились, мне пришлось бы отослать его куда-нибудь.

– Как Эмиаса? – спросила Урсула. – Тебе его не хватает?

– С ним все в порядке, – уклонился от темы Пол.

– Поэтому ты и не отсылаешь Маргарет, как Нанетту?

– Нанетта – это совсем другое дело, – с сожалением промолвил Пол. – По иронии судьбы, она такая умная, и пребывание в доме Парра пойдет ей только на пользу, но девочка так не хотела уезжать. А Маргарет не отличается большим умом и ничего не имела бы против того, чтобы попутешествовать, но нет смысла посылать ее куда-либо. Мне хотелось бы, чтобы Маргарет была его дочкой, а Нанетта – моей.

Урсула сжала его руку. Ей не нужно было объяснять, кто такой этот «он».

– А теперь я должен еще быть благодарен ему за помолвку Эмиаса. Я тебе еще не рассказывал? – заметил он ее удивление.

– Нет, не рассказывал. И кто же эта счастливица?

– Елизавета Норис, одна из многочисленных родственниц Болейна, какая-то племянница Ховарда, то есть кузина Болейна. Эмиас встретил ее на охоте в Ивере с Джорджем Болейном, Болейн поговорил с ее отцом и со мной, и все было решено.

– Но это хорошая пара? Ты одобряешь его выбор?

– Конечно, Норисы – мощный клан и близки ко двору.

– И? – начала Урсула. Пол слегка поерзал. – Тебе не нравится, что все это опять устроил твой брат? Но, Пол, что такого он сделал? Ховард – такой же твой друг, как и его, и даже больше, мальчик встретил ее без вмешательства Джека, и ее отец считает твою семью достойной его дочери. В чем же тут долг?

Пол рассмеялся и обнял ее:

– Медвежонок, ты чересчур проницательна для меня. Ты – как чистый поток, бегущий по скале, а я – мутный кипящий ручей. Бог слишком милостив, я тебя не заслужил. – Пол крепче обнял ее, и теперь, когда ее глаза были так близко, еще сильнее почувствовал ее власть над собой и нежно поцеловал ее. О, как любил он тепло ее губ, аромат ее кожи! Он окунулся в водоворот страсти, как человек ныряет в, прохладный пруд жарким днем. Но она разрушила этот сон, услышав движение проснувшегося ребенка, и отстранилась от него.

– Уже поздно, – сказала она, взглянув на солнце, – пора возвращаться домой. Мне еще нужно собрать целебных трав на обратном пути, иначе у меня не будет повода для оправдания моей поездки. Кроме того, мне и в самом деле нужны кое-какие травы. Помоги мне причесаться, милый, не могу же я шокировать своими волосами добрых жителей Йорка, я, миссис Арчер, вдова травника, чьих волос никто никогда не видел.

Пол отвез ее и ребенка, посадив мальчика спереди, а ее за собой, к лесу над Акчемом, который ближе всего находился к городу, куда он мог сопроводить их. Тут он помог ей со сбором трав, а потом отправился в город через другие ворота, пока она добиралась пешком.

Впоследствии он считал, что только благое провидение заставило его проехать так далеко, до Питергейта, а затем еще и по краю района Шамблс. Обычно он возвращался домой другой дорогой, но вдруг ему пришла в голову фантазия проехать поближе к ее дому, и он, повернув у Питергейта лошадь, тут же наткнулся на хвост огромной толпы, находившейся в каком-то возбуждении. Толпа валила вниз по узкой улочке, к Шамблсу.

Лошадь фыркнула и попятилась. Он осадил ее и спросил ближайшего горожанина из толпы:

– Что такое? Что происходит?

Ему ответили сразу несколько человек, но большинство ответов были нечленораздельны, и только один прилично одетый парень в переднике плотника посоветовал ему:

– Езжайте-ка вы лучше другой дорогой, мастер. Тут вам не проехать.

– Что случилось? Почему такая толпа? Что-нибудь стряслось в Шамблсе? – Какая-то слабая догадка забрезжила в его сознании.

– Церковный совет собирается арестовать ведьму и предать ее суду.

«Слава Богу! Только и всего, – мелькнуло в голове Пола. – Но Урсуле лучше не попадать в толпу, тем более с ребенком. Ее могут задавить». Он надеялся, что она уже дома, или, увидев толпу, повернула в сторону. Но что там болтает плотник?

– Но глядя на этих баб, не думаю, что она доберется до суда – они разорвут ее в клочья голыми руками. Так что поворачивайте, мастер, это зрелище не из приятных.

– Спасибо, парень, я последую твоему совету, – ответил Пол. Тот кивнул и уважительно приложил руку ко лбу:

– Дурное дело, мастер, и всё эти бабы, эти совы. Даже ведьма имеет право на суд, но эти старые карги наверняка сожгут ее без всякого суда, если доволокут живой хотя бы до рынка. Чем моложе и красивей подозреваемые, тем беспощадней эти старухи.

Пол уже развернул лошадь, но когда последние слова достигли его слуха, у него от ужаса отвалилась челюсть. Молодая и красивая? Он позвал плотника, но тот уже исчез в толпе. Пол схватил ближайшего человека и заорал на него, требуя имени ведьмы, но тот молча вырвал руку и помчался дальше – его лицо превратилось в звериную маску, и он вряд ли даже осознал, что кто-то задержал его. Пол с ужасом смотрел на эти возбужденные, одержимые жаждой крови лица толпы. Растерзать или сжечь – для них не имело значения, все равно, это было развлечение, это было зрелище, они этого давно ждали.

Его охватила внезапная слабость. Не может быть, не может быть! В Шамблсе было немало других молодых и красивых женщин, и, тем не менее, он должен попасть туда, обеспечить ее безопасность. Он может обогнуть толпу, проехать через Фоссгейт или по боковым улочкам. И, нахлестывая лошадь, Пол погнал ее вперед, сбивая на землю зазевавшихся людей. Вопли собравшихся усилились и слились в единый клич, набиравший силу с каждым мгновением: «Ведьму сжечь! Ведьму сжечь! Ведьму сжечь!» «Господи, помоги мне!» – взмолился мысленно Пол.

Он был настолько поглощен и ослеплен этой мыслью, что не слышал, как кто-то зовет его по имени на перекрестке Сэвиоргейт и Фоссгейт, пока крепкая рука не ухватила поводья, и, посмотрев вниз, он не увидел разверстого рта своего кузена, Джона Баттса, орущего что-то, как и все люди вокруг. Он уже занес руку, чтобы свалить этот призрак кулаком, но тут рассудок вовремя вернулся к нему.

– Слезай! – кричал Джон. – Слезай! Ты не проедешь верхом! Они поймали твою любовницу, если ты хочешь спасти ее, держись меня!

Пол сполз с лошади и ухватил Джона за руку:

– Что стряслось?

Джон потащил его за собой в проулок, который огибал Сен-Кру, быстро объясняя ему на ходу ситуацию.

– Церковный совет получил жалобу на миссис Арчер, в которой ее обвиняли в колдовстве, и постановил арестовать ее. Когда они двинулись к ней домой, к ним, как обычно, начали присоединяться люди – старые шамблские бабы и другие, так что вскоре образовалась толпа. Когда они схватят ее, то разорвут на клочки. Они уже начали стаскивать хворост на рынок, для костра.

– Храни нас Иисус – простонал Пол, – но почему? Почему? Что она сделала?

– Ее не любят, – сурово ответил Джон, – она слишком красива для вдовы. Они считают, что дьявол одарил ее такими волосами для соблазнения людей и что ее травяные лекарства – дьявольские снадобья. Но так думают только старухи – остальным все равно, кто она, им просто нужна охота, а для этого годится любой повод, любое обвинение.

– Но кто обвинил ее? У нее не было врагов, – простонал Пол. Он споткнулся о булыжник, и Джон подхватил его.

– Скорей, скорей. Джек отправился за подмогой, чтобы разогнать толпу. Если мы доберемся до дома и защитим вход, мы сможем спасти ее. Даже разъяренная толпа подумает дважды, прежде чем напасть на двух хорошо известных дворян.

Они выскочили в Шамблс всего в нескольких ярдах от ее дома, прямо в центр орущей толпы. Хотя Пол был выше всех в толпе, даже он не видел происходящего. Вместе с Джоном они начали пробиваться вперед, и их крики терялись в вое толпы. Джону кто-то сильно заехал локтем в лицо, и движение толпы чуть не сбило их с ног.

И тут, пробившись даже через рев толпы, раздался отчаянный вопль женщины.

– Слишком поздно, они схватили ее, – пробормотал Джон, держась за окровавленный нос.

Пол пришел в бешенство, и тут через головы толпы увидел Урсулу, ее охваченное ужасом лицо, обращенное к нему. Ее несли на руках трое сильных мужчин, а к ней тянулись скрюченные пальцы старух, срывая с нее одежду, стремясь добраться до обнаженной плоти; они хотели терзать ее тело, как шакалы тело жертвы. Чепец слетел, и ее волосы, прекрасные серебристые волосы, упали в грязь мостовой. При виде их вой толпы усилился – вот она, дьявольская отметина, этот колдовской платиновый дождь!

– Урсула! – крикнул Пол и, волоча за собой Джона, с нечеловеческой силой начал прокладывать путь в толпе. Его тоже хватали, но он едва замечал это. В его руке оказался меч, и он вращал им, нанося удары направо и налево, чувствуя зловещее удовольствие при воплях раненых. Старухи с криками расступались, и Пол, наконец, добрался до одного из мужчин, несших Урсулу, – тот отскочил, держась за истекающую кровью руку, остальные тоже разбежались, и только благодаря прыжку вперед Полу удалось подхватить Урсулу и не дать ей упасть.

Теперь она была в его руках, в полуобморочном состоянии от ужаса. Обхватив и поддерживая ее одной рукой, он прижался спиной к стене дома, вращая меч другой рукой. Рядом с ним, тоже с мечом в руке, стоял Джон, чье лицо превратилось в страшную кровавую маску. Пол ощутил облегчение, почувствовав за собой твердую стену, и Урсула, оправившись, зашевелилась, стараясь самостоятельно встать на мостовую.

– Назад, все назад, иначе я наделаю из вас достаточно трупов! – орал он.

Передние попятились, не желая превратиться в мучеников. И дело могло бы обернуться для них плохо просто из-за массы народа, но в это время в конце улицы показалось подкрепление Джека и стало прокладывать себе путь с тыла толпы. Все кончилось очень быстро – кровожадность толпы не простиралась на ее собственную кровь. Вой начал стихать, затем замер, и толпа потихоньку рассеялась.

И тут наконец, появилась группа представителей церковного совета.

– Что это значит, сэр? – спросил их предводитель. – Почему вы вмешиваетесь в правосудие?

– Правосудие? Какое правосудие? – прорычал Пол. – Разве правосудие заключается в том, чтобы отдать невинную женщину на растерзание толпы?

– Эта женщина обвинена в колдовстве, и мы явились, чтобы арестовать ее и судить. Церковный суд предоставит ей право на правосудие.

– Вы судили бы ее мертвой, – изрек Пол, – вы не могли арестовать ее против воли этих добрых граждан. – Последние слова он произнес с презрением.

– Тем не менее, эта женщина должна предстать перед судом, – продолжил предводитель, – вы же, сэр, вмешались в дело правосудия и даже ранили некоторых добрых граждан. Это также будет принято во внимание.

Теперь к ним присоединился, во главе своей челяди, запыхавшийся Джек, и члены совета занервничали. Их представитель заколебался, но все же продолжил:

– Я вынужден потребовать от вас выдачи этой женщины, чтобы правосудие свершилось.

Пол почувствовал, как вздрогнула от страха Урсула, и крепче прижал ее к себе. Он возвышался над клириками, его лицо было мрачно, а зубы белели, оскаленные, как у хищника.

– Эта женщина невинна. Она известна как вдова травника, продолжающая его дело. Обвинение безосновательно.

– И, тем не менее, должен состояться допрос...

– Я могу ответить за нее, – сказал Пол.

– Я повторяю, сэр...

– За нее отвечу я! – Он повернулся к выжидающе стоящим остаткам толпы. – И каждый, кто осмелится причинить ей малейший вред, мне ответит. Вы меня знаете – и моих братьев. Клянусь кровью Господней, эта женщина невинна, и также клянусь, что прикончу каждого, кто посмеет просто плюнуть в ее сторону. А теперь расходитесь по домам – сегодня для вас добычи не будет. Убирайтесь!

Никто не мог выдержать его взгляда. Толпа неохотно рассеялась, и еще более неохотно ретировался совет, оставив перед домом небольшую группу уставших мужчин и женщину в полуобморочном состоянии. Первым нарушил молчание Джон Баттс:

– Идем, нам нужно присмотреть какое-нибудь убежище, мой дом неподалеку. Давайте отнесем ее туда – на ней кровь, ее нужно перевязать.

– Урсула? – прошептал испуганно Пол и, отняв от нее руку, увидел, что она в крови.

Она повернула к нему лицо и прижалась, всхлипывая, к его груди. Кровь текла из дюжины глубоких царапин от грязных когтей старых ведьм. Пол почувствовал внезапную усталость. Однако у него хватило сил, чтобы поднять ее на руки и донести до дома Баттса в Лендале. На углу дома он внезапно вспомнил о мальчике:

– Где Адриан?

– Он дома, невредим, – успокоил Джон, – Джек приведет его. Идем, идем, иначе ты упадешь, может, я понесу ее?

– Нет, – яростно крикнул он, – никто, кроме меня, не прикоснется к ней.

Как в тумане, Пол продолжал шагать за Джоном, а редкие прохожие отворачивали головы, стыдясь зрелища раненой женщины. Наконец они достигли большой городской усадьбы Баттсов, и их встретила плачущая жена Джона, Люси. Она вместе со служанками освободила наконец Пола от его драгоценной ноши, и они увели Урсулу в женские покои, чтобы позаботиться о ней. Через несколько минут прибыл Джек с Адрианом, который из-за шока не мог ни говорить, ни даже плакать, и ребенка тоже передали на попечение женщин.

И тут Пол сломался – рухнув на пол у камина, он зарыдал, прижимая к груди окровавленные руки, как будто это была его собственная рана. Джек и Джон обменялись взглядами и предоставили его самому себе, пока он не справился со своей слабостью, и тогда дали ему вина, помогли усесться в кресло и стали успокаивать. Через некоторое время он спросил, глядя на них тусклым взглядом:

– Кто подал жалобу?

Братья с ужасом ожидали этого момента. Они снова переглянулись, и Джек, слегка пожав плечами, ответил:

– Ты уже сам догадался.

– Анна, – утвердительно прошипел Пол, однако он был еще не в силах поверить в это. – Поэтому-то вы и знали об этом.

– Да. Она потеряла рассудок. Наверно, она сама не понимала, что делает. Как только она узнала имя женщины, она направилась в церковный совет, а потом пошла в Шамблс. Она плакала...

– Она здесь? – прервал его Пол, приподнимаясь с кресла, сжав кулаки.

Джек серьезно посмотрел на него:

– Сядь, остынь. Нет, ее здесь нет, Бел отвела ее домой.

Пол снова упал в кресло и уставился в огонь невидящим взглядом.

– Ты ничего ей не сделаешь, – твердо произнес Джек, – ничего, ты понял?

Пол медленно поднял на него взгляд, и в его глазах читалась такая боль, такое отчаяние, что Джек мог с трудом перенести его.

– Я тебе благодарен, – неохотно выдавил Пол, – за то, что ты помог мне. Вам обоим. Не знаю, зачем вы сделали это, но вы спасли ей жизнь. Поэтому спасибо вам. Но почему?

– Нет, – печально проговорил Джек, – думаю, ты не поймешь. Бедный Пол, твоя жизнь так тяжела, разве нет?

– Я не нуждаюсь в твоей жалости.

– Нет, конечно, – ответил Джек, – но ты не примешь и моей любви.

Глава 5

Урсуле промыли и перевязали раны, дали вина со снотворным и уложили спать вместе с Адрианом. К ней приставили служанку, которая не должна была ни на минуту отлучаться от нее, и так, спящей, застал ее Пол.

– Можешь не беспокоиться о ней, – заверил его Джон Баттс, – она побудет у нас несколько дней, пока не окрепнет, а потом...

– Ей лучше не возвращаться в Шамблс, – добавил Джек, а Джон согласно кивнул:

– Именно об этом подумал и я – надо что-нибудь приискать для нее. Можно поселить ее у одной из ткачих, и она сможет зарабатывать на жизнь ткачеством или вышивкой. Я бы нашел ей работу в доме, но ситуация слишком деликатная – Анна ведь моя кузина...

– Я понимаю, – резко сказал Пол, – если нужны деньги...

– Не беспокойся, я позабочусь о ней, – ответил Джон.

Несмотря на предупреждение Джека, Пол вернулся домой в Морлэнд с намерением убить Анну за ее проступок. Когда он вошел в дом, его встретила непривычная тишина: такое впечатление, что слуги уснули, и в гостиной никого не было. Только в зимней гостиной он нашел Бел, которая, видимо, ждала его, чтобы утихомирить, однако не выдержала ожидания и заснула прямо на табуретке, привалившись спиной к стене. Ее голова упала на грудь, а рукоделье выпало из рук. Пол сделал Джесперу знак не шуметь и тихо вышел из гостиной. Анна, должно быть, где-то наверху.

Он поднялся по темной винтовой лестнице, ступая бесшумно по каменным ступеням, вслушиваясь в молчание. Она не спала – она ждала его. Его руки сжались – он возьмет ее за горло и будет давить, пока жизнь не покинет ее тело. Когда он открыл дверь спальни, ему послышался шорох, но комната была пуста, только простыни были наброшены небрежно, как бы второпях. Он прошел к гардеробу и откинул занавесь – она стояла за ней, в ночной рубашке, охватив себя руками и дрожа от страха.

Увидев его, она вскрикнула. Он схватил ее одной рукой, другой закрыв ей рот, и выволок из ненадежного убежища на середину комнаты. Она сопротивлялась, что-то мыча сквозь его ладонь, но он повернул ее так, чтобы держать перед собой одной рукой, а другой вытащил меч. При блеске металла она начала вопить, мотая головой из стороны в сторону, царапая его ногтями. Проскользнувший за Полом в комнату Джеспер начал повизгивать и тыкаться в него носом. Пол отшвырнул его ударом ноги и велел убираться из комнаты. Собака неохотно повиновалась.

– А ты, – приказал он Анне, – заткнись. Я не собираюсь убивать тебя мечом – меч создан для мужчин, а ты даже не женщина. – Он отшвырнул его от себя, и тот упал на кровать. «Знамение», – успел подумать он. – Я просто избавляюсь от него, чтобы не искушать себя. Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Он снова повернул ее и теперь держал за плечи на расстоянии вытянутых рук. Ее наконец свободные уста начали извергать поток упреков, просьб, оправданий и почти нечленораздельных воплей. Пол даже не старался вслушиваться в них, смотря на нее, он видел только Урсулу, избитую и окровавленную, но все же пытающуюся стоять на ногах. А это создание было всего лишь пустым местом, пустотой, смесью воздуха, жира и воды, закутанной в тряпки.

Держа ее одной рукой, он ударил ее по лицу – раз, другой, и пока он бил, голова ее беспомощно моталась из стороны в сторону. Сначала она кричала, а под конец только стонала, нечленораздельно взывая о пощаде. Ее лицо превратилось в маску из слез, пота и крови. В дверях показались слуги. Джеспер зарычал, не зная, кого атаковать – их или хозяина, и Пол, не отпуская Анны, схватил с постели меч и повернулся к ним:

– Назад, все назад. Убирайтесь вон, закройте дверь! Это вас не касается. И заберите собаку! Дверь закройте!

Им пришлось повиноваться – поучение жены было неоспоримой прерогативой мужа. Нехотя они попятились и медленно закрыли за собой дверь. Анна обвисла на его руке, не в состоянии держаться на ногах. Лицо у нее опухло от ударов, из носа и рта струилась кровь, один глаз был почти закрыт опухолью от удара, в центре которой осталась ссадина от его кольца с печатью. Слюни и кровь стекали по подбородку и впитывались в ворот ночной рубашки. Его гнев прошел, осталось только отвращение. Пол отпустил ее, и она осела на пол, превратившись в груду тряпья.

– Мне нужно было бы убить тебя, – холодно произнес он, – но ты этого не стоишь. Кроме того, я должник Джона Баттса, и мне вовсе не нужна кровная месть.

Груда белья зашевелилась, из нее показались умоляющие руки, и груда поползла к нему, ощупывая руками впереди пол. Невидящие глаза искали его, и это существо что-то бормотало. Он попытался не вслушиваться в слова, но они не могли не проникнуть в его сознание:

– Только потому, что я любила тебя, я любила тебя, любила тебя...

Пола замутило, он взял меч и вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

Имя Урсулы так и не было упомянуто в доме. Никаких замечаний не было высказано и по поводу вида Анны на следующий день и в дальнейшем, пока с ее лица не исчезли все следы побоев, за исключением выбитого зуба. После этого Пол спал отдельно от нее и почти не разговаривал. Он вообще стал еще менее разговорчив, общаясь в основном со слугами и арендаторами, с которыми был вежлив, как всегда.

Хуже всего, по иронии судьбы, было то, что он не мог видеть Урсулу, как обычно, хотя теперь, когда их связь обнаружилась, это должно было бы стать проще. Но он не мог навещать ее в ткацкой мастерской, а где еще они могли встретиться? Только теперь он понял, как сильно зависел от их редких встреч, как он нуждался в разговоре с ней. Помня о своем долге, он только однажды или дважды попытался робко поговорить с Джеком, но это только усиливало напряжение. Его замкнутость не так-то просто было преодолеть. Он был открыт только с Урсулой, а теперь, по-видимому, он потерял и ее. Осталось лишь найти забвение.

Замок Кентдейл стоял на вершине зеленого холма, господствуя над городом Кендалом и долиной реки Кент. Здесь, в окружении как обычных стен, так и зеленых садов и служб, жить было приятно, и климат был полезный для здоровья – сухой, прохладный, место продувалось ветрами с холмов, на которых время от времени охотились обитатели замка.

Нанетта была довольна своей жизнью. Их собралось четверо девочек: Кэтрин Парр, Нанетта, Елизавета Беллингем (ей минуло шесть лет) и другая кузина – Кэт Невилл, которой, как и Нанетте, исполнилось восемь. Самая младшая, пятилетняя Парр, была умна не по годам и более развита, чем остальные.

Вся четверка жила в одной спальне в детской в юго-восточном углу замка. Кровать была широкая, удобная, с мягкими подушками – такой роскоши Нанетта раньше не знала. В холодные зимние ночи, когда ледяной ветер проникал через окна-бойницы, их укрывали огромным меховым пологом. В такие дни утром приходилось разбивать лед в чаше для умывания, но все четверо были прирожденными северянками, и холод не слишком беспокоил их.

Нанетта быстро подружилась с девочками и вскоре стала верховодить в их играх, возможно, потому, что ей с раннего возраста приходилось управлять кузиной Маргарет. Кэт Невилл была из большой семьи и знала игр больше, чем даже Нанетта, – это была веселая, подвижная девочка, не слишком преуспевавшая в учебе и часто получавшая наказания из-за непослушания, неопрятности или шумливости. Бесс Беллингем, светловолосая и красивая девочка, была тихой и спокойной, как мышка, только и ждущей, чтобы ею поруководили, а умная и сообразительная Кэтрин Парр была сообщницей Нанетты; иногда, впрочем, она чувствовала необходимость приструнить своих товарок, что и делала, благодаря своему авторитету дочки хозяина дома.

Все четверо вставали в шесть к мессе, служившейся каждый день, за исключением воскресений, в замковой капелле, а по большим праздникам вместе со взрослыми они отправлялись в город – этот порядок был знаком Нанетте еще по Морлэнду. Завтрак подавали в семь, обычно он состоял из хлеба с ветчиной и эля и съедался в полной тишине. «Совсем как в монастыре», – прошептала как-то Кэт на ухо Нанетте и была за это строго наказана. Затем до полудня шли уроки – они изучали греческий, латынь, французский, итальянский. Кэтрин и Нанетта успевали хорошо, Елизавета средне, а Кэт слабо.

В полдень подавали обед, обычно от пятнадцати до двадцати блюд, а затем начинались уроки музыки: игра на лютне, арфе, скрипке и пение. Днем они охотились, или просто катались верхом, или же у них были еще уроки – на этот раз женские ремесла: вышивание и шитье, или же сочинения и поэзия. Ужинали зимой в пять, а летом в шесть часов, ужин не отличался таким разнообразием, как обед, и после него можно было танцевать, играть или отдыхать до сна в девять часов.

И над всей их жизнью, уроками, играми, едой и развлечениями, царило бдительное око Мод, леди Парр. Нанетта побаивалась эту хрупкую, стройную женщину, обладавшую неимоверной энергией и сильным характером. В это время ей шел всего двадцать первый год, но Нанетте она казалась образцом, вершиной взрослости. У нее были очень строгие правила и острый, как ледяной зимний ветер, язык. Казалось, она присутствует в каждом уголке замка одновременно, и девочка, решившая, что леди Парр распекает прислугу в большом зале и по этой причине можно расслабиться в классе, очень быстро понимала свою ошибку.

Кэтрин как огня боялась своей матери, и остальные девочки тоже, так как леди Парр не делала различия между своей дочерью и воспитанницами. Сэр Томас Парр был, по мнению Нанетты, не столь опасен, зато и менее интересен – он казался ей совсем старым, почти одной ногой в могиле. Он часто отсутствовал по делам, в основном в Лондоне, и даже когда он был в замке, девочки видели его нечасто – он не входил в сферу их жизненных интересов. Но когда они все-таки с ним сталкивались, он был мил, добр и немного неуклюж. Он иногда щипал их за щечки и интересовался, как они поживают, а иногда привозил им из Лондона подарки – это и было его главной функцией в их жизни.

Кроме того, в замке обитал брат Кэтрин, Уильям, но они его тоже редко видели, так как у него была своя часть замка. Нанетта не слишком много думала о нем. Когда они с ним сталкивались, он держался надменно и презрительно, и, кроме того, делал разные гадкие штуки их котятам, а потом еще и смеялся над своими проделками.

Мирное соперничество Кэтрин и Нанетты сблизило их и заставило подружиться. Кэтрин легко давалась латынь и греческий, а Нанетта опережала ее в музыке и сочинении. Обе ненавидели вышивание, у обеих было живое воображение, они любили рассказывать разные истории и устраивать представления.

Но приятнее всего было сочинять письма домой, а еще приятнее получать ответы от своего дорогого папочки. Когда эти драгоценные конверты приходили в замок, Нанетта уединялась и читала их одна. Ее любимым укрытием была башня на юго-восточном углу стены, откуда она могла смотреть в далекую синеву и воображать, что видит свой дом. Здесь-то Кэтрин и нашла ее майским днем 1517 года, когда исполнился почти год с ее приезда в Кентдейл.

– Нанетта, вот ты где, а я-то тебя ищу. Что случилось? – спросила Кэтрин, заметив в глазах Нанетты слезы. Она увидела письмо в руках подруги и пристроилась рядом на коленях. – Что-то случилось у тебя дома, Нан? Неужели что-то стряслось, не дай Бог!

– Нет, нет, все хорошо, – ответила Нанетта, потом вдруг засмеялась и обняла Кэтрин, хотя ее щеки были мокры от слез, – ничего страшного. Я сама не знаю, почему плачу – я так счастлива, Кэтрин, я еду домой!

– Домой? – расстроилась Кэтрин, но, как воспитанная девочка, она постаралась скрыть свое огорчение. – Мне казалось, что ты собиралась остаться у нас дольше, но я рада за тебя, хотя буду скучать, когда ты уедешь...

– Да нет, – ответила Нанетта, – не насовсем домой, просто в гости! Я рада, что ты так меня любишь, что тебе недоставало бы меня, и мне тоже недоставало бы тебя, если бы я уехала насовсем. Но я еду всего на пару месяцев – моя тетя выходит замуж, и вся семья собирается по этому поводу дома.

– Твоя тетя? Та, что фрейлина у королевы?

– Она, тетя Мэри. Она ужасно старая, старше твоей мамы, – я вообще удивляюсь, как это она выходит замуж. Папа пишет, что она помолвлена с одним придворным, богатым вдовцом. Он еще старше, чем тетя, то есть он совсем древний.

– Не хотела бы я выйти замуж за старика, – заявила Кэтрин, слегка поморщившись, – это все равно, что выйти замуж, например, за папу.

– А я была бы не прочь выйти за папу, – подумав, сказала Нанетта, – но он совсем не такой, как остальные старики. Во всяком случае, выходить замуж за мастера Николаса Кэрю я бы не хотела.

– Так зовут жениха твоей тети?

– Да. Они встретились при дворе, разумеется, когда он состоял при короле. Он влюбился в нее с первого взгляда, как пишет папа, хотя я не очень представляю, что эти старики могут понимать в любви? Король и королева дали согласие на их брак, и в июле тетушка Мэри приедет в Морлэнд, чтобы там совершилась брачная церемония. И я, – она вскочила на ноги и пропела последние слова, словно птичка, – поеду домой, домой! Ох, Кэтрин, как я соскучилась по дому, как бы я хотела, чтобы ты поехала со мной, познакомилась с папой, мамой, моими братиками и сестрами – крошками Джеки и Диконом, и малюткой Кэтрин, и Джейн, такими прелестными, как розовые бутончики! Ты бы их всех полюбила, и они тебя тоже.

– Да, мне хотелось бы поехать, – с завистью сказала Кэтрин, – может быть, когда я вырасту...

Нанетта посерьезнела, и тут ей в голову пришла простая мысль:

– Но когда мы вырастем, то будем обе замужем, и если наши мужья не будут друзьями, то мы никогда друг друга не увидим.

Кэтрин задумалась:

– Но ведь это ужасно. Лучше бы они были друзьями – ведь наши отцы друзья. Может быть... – и тут ее посетила прекрасная идея, – может быть, нам выйти замуж за братьев и жить вместе, под одной крышей?

– Или, может, вообще не выходить замуж, – предложила Нанетта, – мы могли бы стать монахинями.

– Не думаю, чтобы мне захотелось стать монахиней, – протянула Кэтрин задумчиво, – все-таки я бы вышла замуж – моя мама смогла бы это устроить. – И, вспомнив о леди Парр, девочки поняли, что Кэтрин не избежать брака. – Но если я выйду замуж, а ты – нет, Нан, ты будешь жить у меня, как подруга?

– Конечно, буду! Но думаю, что мне тоже придется выйти замуж – у моего отца слишком много друзей, и он непременно выдаст меня за одного из них.

– Ну, в любом случае, – сказала Кэтрин, беря Нанетту под руку и направляясь с ней к винтовой лестнице, – мы сможем переписываться о том, что с нами происходит. Это уже кое-что. Расскажи мне поподробней о твоем доме, о твоих братьях и сестрах.

И так, болтая, подружки начали спускаться по ступеням.

Ровно через месяц, в жаркий летний день, когда Пол следил за стрижкой овец, ему принесли весть. Полу вовсе не было нужды заниматься наблюдением за стрижкой и вообще за работами на ферме, но он любил это, любил раздеться до пояса и трудиться со своими арендаторами и слугами, потому что здесь он верил в их преданность, в существование связи между ним и ими. И кроме того, в простой физической работе было что-то успокаивающее – он находил в ней забытье.

Весть принес один из мальчишек, разносивших работникам воду или молоко для утоления жажды и стряхивавших шерсть с мешков и кустов. Этот мальчик был совсем мал, но уже вполне пригоден к роли гонца, только он слишком боялся говорить с Полом-французом, господином всего поместья Морлэнд.

– Вас хочет видеть дама, – пропищало дитя, дергая Пола за рукав.

Пол посмотрел вниз и вытер пот со лба тыльной стороной руки – ладони были в жире от шерсти.

– Дама? Что за дама? Где? – спросил он. Ребенок просто показал пальцем на ближайшую рощу. – Как она выглядит? Что ей нужно? – Но мальчик только пялился на него непонимающими глазенками, и Пол, поняв, что тот слишком юн, чтобы удовлетворить его любопытство, отпустил овцу, которую осматривал. «Эту тоже надо будет снова остричь», – подумал он на ходу, шагая к деревьям. Под их сенью царила прохлада, приятно было оказаться в тени после жаркого дневного солнца.

Стройная фигурка отделилась от дерева и устремилась к нему, и он раскрыл ей объятия, забыв, какой он грязный и потный после работы.

– Урсула, как давно мы не виделись! – прошептал он, целуя ее со все возрастающей страстью, однако пытаясь сдержать себя, чтобы не испачкать грязными руками ее льняную одежду. Она жарко ответила на его поцелуй, прижавшись к нему и чувствуя, как его желание растет вместе с ее. Тут она издала полупритворный стон и оттолкнула его:

– Не здесь, мастер, и не сейчас, не время и не место, – тихо сказала она.

– Почему ты пришла? – спросил он. – Что-то случилось? – Его глаза уже привыкли к сумраку рощи, и он заметил, что в тени притаилась фигурка Адриана. В свои девять лет мальчик уже вытянулся и стал еще больше походить на Пола. Когда он вырастет, то будет красив, решил Пол.

– Ничего такого, что не случилось бы за столь долгий срок, – ответила Урсула.

– Ну, медвежонок, и что же это?

Она замолчала, собираясь с мыслями, и он разжал объятия, видя, что на этот раз встреча носит официальный характер. Его сердце екнуло – новости были явно плохими.

– Я не могу так дальше жить, Пол, – объявила она наконец, – я была достойной женой, а потом вдовой. У меня хватало денег и была независимость. Мы виделись не так часто, как хотелось бы, но вполне достаточно. Мальчик уже пошел в школу. И вдруг – вся эта история. – Она содрогнулась при воспоминании о ней. – Это не твоя вина, знаю, но посмотри, что стало со мной – я живу теперь как служанка, у меня нет независимости, нет денег, нет свободы, и я даже не могу видеть тебя.

– Дорогая...

– Я знаю, это тоже не твоя вина. Так получилось. Но я так жить не могу. – Она запнулась, и он понял, что она подошла к сути дела. – Есть один человек – приличный мужчина, кожевенник из Уэйкфилда. Он хочет на мне жениться.

– Но... – Пол не нашелся, что ответить. Почему она рассказывает ему все это? Не может же она всерьез собраться выйти замуж за этого человека?

– Он хочет на мне жениться и вырастить Адриана как собственного сына – он бездетный вдовец. Он даст мне положение и будет добр ко мне. Мы будем жить в Уэйкфилде, где меня никто не знает, и я снова буду свободна. – Она отвернулась, гладя в пространство. Свобода – понятие относительное. Такой свободной, какой была, она уже не будет. Но приходится выбирать из плохого и худшего.

– Ты хочешь этого? – спросил Пол, все еще не веря в происходящее. Она ответила, не глядя на него:

– Я могу поехать к его сестре и быть там до свадьбы. Она приличная женщина.

– Когда?

– Я могу уехать завтра, и мы могли бы пожениться первого августа.

Тут она повернулась к нему, и в ее глазах была мольба – но чего же она хотела от него? Он был слишком потрясен, чтобы догадаться об этом, он знал лишь то, чего хочет он и что ему нужно, чтобы выжить.

– Урсула, не делай этого. Пожалуйста, не делай. Медвежонок, ты ведь это не всерьез? Ты ведь не собираешься в самом деле бросить меня и выйти замуж за этого кожевенника?

– Я не могу так жить, Пол, – серьезно ответила она, и вдруг ее прорвало: – Ты должен отпустить меня. Отпусти меня, Пол!

Он шагнул к ней и заключил ее в объятия, не думая уже о грязных руках. Он сжимал ее, ощущая под ладонями ее стройную фигуру. Пользуясь ее беззащитностью, он стал целовать ее лоб, глаза, губы, чувствуя, как она неохотно, беспомощно отвечает ему.

– Нет, Урсула, нет. Я не могу. Ты нужна мне. Я не могу жить без тебя, ты знаешь это. Ты это знаешь. Ты не можешь уйти – я не отпускаю тебя.

– Пол...

– Все изменится, клянусь тебе. Я придумаю что-нибудь. Может быть, мне удастся избавиться от Анны. Может быть, она умрет. Если нужно, я отравлю ее...

– Нет!

– Да. Даже так. Но ты не должна, не должна бросать меня, медвежонок. Ты увидишь, что я могу наделать, если ты будешь говорить об этом.

Урсула наполовину высвободилась, так что он держал ее только за плечи. Она напряженно смотрела на него:

– Что ты можешь наделать?

– По крайней мере, я могу дать тебе независимость. Все опасности позади. И если ничто не поможет, я перееду к тебе, и мы будем жить вместе.

– И ты откажешься от наследства? Нет, ты этого не сделаешь. Ты не сделаешь этого.

Пол молчал. Это была правда, и они оба это знали. Тогда она продолжила:

– Итак, вот что ты мне предлагаешь: если не умрет твоя жена – да сохранит ее Господь! – и она перекрестилась, – то, самое лучшее, я буду жить в неизвестности, а ты будешь тайно навещать меня, когда сможешь, то есть не слишком часто. И ради этого ты хочешь, чтобы я отказалась от единственной возможности получить положение, счастье и свободу.

Теперь и Пол отчетливо понимал, на что он ее обрекает. Однако именно этого он хотел. Он просил ее именно об этом. Он знал, что иного пути нет.

– Я не могу отпустить тебя, – тихо произнес Пол. Урсула еще некоторое время смотрела на него, а потом бросила быстрый взгляд назад, на ребенка. Мальчик смотрел на них своими темными глазами, и Пол не знал, что понимает он из их беседы. Урсула снова повернулась к Полу, выражение ее лица было непроницаемо.

– Я люблю тебя.

Он понял, что это ответ, и с облегчением снова обнял ее.

– Дорогая, дорогая, ты не смогла бы оставить меня. Ведь ты бы не бросила меня, правда?

– Да поможет мне Бог, – сказала Урсула, прижимаясь к его плечу, – я не брошу.

Лето выдалось жарким и влажным, и чума – самая страшная болезнь, принесенная в Англию наемниками Генриха VII и с тех пор не покидавшая страну, – поразила Лондон и начала растекаться по провинции. Двор переехал в Ричмонд, а затем в Виндзор, и именно оттуда приехала домой Мэри в июле, чтобы приготовиться к свадьбе. Ей было уже двадцать пять, и, хотя девушка еще сохранила красоту, она оставила мысли о замужестве, когда мастер Николас Кэрю попросил ее руки. Ей и в голову не приходило отказаться, и она, скрестив суеверно пальцы, чтобы не получилось никаких задержек, ожидала дня свадьбы. Хотя Мэри и не любила его, но очень уважала и восхищалась им и была рада этому избавлению от позорного прозябания среди королевских фрейлин.

Кэрю был высоким, стройным и лысеющим мужчиной, добрым и хорошо образованным, богатым и, судя по всему, влюбленным в Мэри. В сорок пять лет он казался еще вполне молодым, чтобы иметь детей, и при этом достаточно старым, чтобы всерьез рассматривать ее как брачного партнера. В общем, это была со всех точек зрения прекрасная партия. Ни Пол, ни Джек не имели никаких возражений против этого брака, а сопровождавший ее в Морлэнд Эдуард был в восторге. Он специально прибыл из Йорка, чтобы забрать ее домой. Эмиас, которого по этому поводу отпустили домой, ехал другой дорогой и должен был встретиться с ними в Хэтфилде. Мэри не была дома уже полтора года и стремилась как можно раньше встретиться с родными.

– Ты увидишь, как все изменилось, – предупредил ее Эдуард, бывавший дома гораздо чаще. – Полагаю, ты слышала о скандале с любовницей Пола?

Мэри кивнула:

– Немного. Как это отвратительно! – Она не стала пояснять, что именно в этом деле кажется ей отвратительным.

– Так что многое изменилось, – продолжил Эдуард, – и особенно Анна. Кажется, ее здоровье пошатнулось. А Пол почти не бывает дома, целыми днями занимаясь работами по поместью, а оказавшись дома, большую часть времени молчит, если обстоятельства не принуждают его к разговору. Замком управляют Джек и Бел, так что он кажется скорее их домом, чем домом Пола. И дядюшка Ричард больше не приезжает – он не одобряет поведения Пола. Кроме того, у Пола ухудшились отношения с Джоном Баттсом – тот заключил эту женщину в каком-то доме в городе, словно королевскую любовницу, отняв ее у Пола.

Мэри сделала презрительную гримасу:

– Ты рассказываешь ужасные вещи!

– Поверь мне, нам просто повезло, что мы избежали всего этого, – продолжал Эдуард. – Но я думаю, что твоя свадьба все изменит, станет веселее. Эмиас и Нанетта тоже будут рады оказаться дома – ведь это первая свадьба в Морлэнде за последние десять – нет, даже двенадцать лет! Так что ничто не должно ее омрачить.

И он оказался прав – встреча в Морлэнде была восторженной, и даже Пол не стал ее портить, улыбаясь, как будто был рад видеть Мэри. А изображать радость по поводу приезда собственного сына не было нужды – за время отсутствия Эмиас изменился к лучшему, стал более уверенным в себе, вырос и пополнел, волосы слегка потемнели до цвета спелой пшеницы, а чертами лица он стал напоминать мать. Ясно, что он никогда не догонит отца ни в силе, ни в росте, но все равно это был весьма приятный молодой человек. Несмотря на миловидность, в нем чувствовалась мужественность, и Пол с удовлетворением подумал, что этот мальчик когда-нибудь сможет защитить поместье от посягательств потомков Джека.

Пол был рад и приезду Нанетты, первенца Джека, – он почему-то всегда испытывал слабость к этой девчушке. Своим умом и цельностью она чем-то напоминала ему Урсулу, и ему казалось иногда, что, будь у них с Урсулой девочка, она была бы похожа на Нанетту. А та, очутившись дома, чувствовала себя на седьмом небе от счастья и носилась по дому, как угорелая, как только попривыкла к старым стенам. Она быстро собрала команду из своих братьев и сестер, старых друзей и подружек, и они снова обошли все любимые местечки.

Однако через два Дня после приезда Эдуарда и Мэри в переполненные комнаты и спальни проникла другая, молчаливая и незваная гостья, следовавшая за ними из Лондона, – чума. Известия о случаях чумы в Йорке совпали с заболеваниями в самом поместье, и болезнь начала распространяться, как пожар. Вероятно, женщины были более устойчивы к болезни, так как сначала заболели трое слуг и два сына Джека – Джеки и Дикон. Тогда решили отослать подальше девочек, и на четвертый день после приезда Нанетты домой ее рано утром разбудил отец:

– Что случилось, папа? – спросила она, пораженная мрачным выражением его лица. – Что такое?

– Пока ничего, моя радость. Вставай-ка побыстрее, одевайся и помоги одеться сестрам. Ты поедешь в Шоуз и останешься там с Илайджей и твоим кузеном Эзикиелом.

– Это из-за болезни, папа? – спросила Нанетта.

– Да. Там будет безопаснее – подальше от города и – Джеки и Дикона. Ну, поменьше вопросов и побыстрее собирайся, моя девочка.

Но она продолжала расспрашивать его:

– А матушка Кэт? – Джек сделал нетерпеливый жест, и она выскочила из постели. – Почему она не оденет девочек?

– Она занята твоими братьями. Скорее, дитя мое. Он повернулся к двери, и его пронизала легкая дрожь, он пошатнулся. Сердце Нанетты сжалось от страшной догадки:

– Папа, с тобой все в порядке?

Он повернулся к ней, и на его устах была прежняя, успокаивающая улыбка:

– Разумеется, малышка. Я просто немного устал – я на ногах всю ночь, слишком много слуг заболело.

Нанетта поверила его словам, так как он никогда не лгал ей раньше, ее всезнающий и всемогущий папа. Но в коридоре, закрыв за собой дверь, он прислонился к стене – его била дрожь, с него градом лил пот. «О Боже, – подумал он, – я тоже подхватил заразу». Его сердце сжалось от страха, он вдруг почувствовал себя таким беззащитным и одиноким, что ему захотелось вернуться в комнату и обнять свою старшую дочь в поисках утешения. Но он понимал, что этого делать нельзя, и как только приступ дрожи прошел, он взял себя в руки и направился к комнате, где матушка Кэт ухаживала за его сыновьями. «Мои мальчики, – подумал он, – только не мои мальчики». Но тут лихорадка пересилила его, и мысли стали путаться.

Нанетта разбудила Маргарет, и они оделись сами и одели Кэтрин и Джейн, а так как за ними никто не пришел, то они спустились вниз и вышли во двор. Солнце светило сквозь легкие облака, и уже становилось душно. Во дворе никого не оказалось. Оставив Маргарет с малышками, Нанетта пошла искать кого-нибудь из взрослых, но не нашла никого, кроме Эмиаса.

– А где все? – спросила она его. – Папа сказал, чтобы мы ехали в Шоуз, но кто нас заберет?

– Я, – ответил Эмиас. Его лицо побледнело, и он слегка дрожал, но держал себя в руках. – Папа велел мне, чтобы я отвез вас к дядюшке Ричарду и остался там с вами.

– А где твой отец?

– В часовне, на молитве. Он сказал, что раз мастер Филипп болен, то кто-то же должен молиться.

– А мастер Филипп тоже болен? – спросила Нанетта, пораженная тем, что священник мог подхватить чуму так же, как обычный верующий.

– Все больны, – ответил Эмиас, и его глаза заблестели от подступающих слез.

– Только не мой папа! – твердо заявила Нанетта. Но страх сделал Эмиаса жестоким, и ему хотелось видеть, что другие столь же несчастны, как и он, поэтому он сказал:

– И твой отец, и твоя мать больны, и дядя Эдуард, и тетя Мэри, и почти все слуги. Здоровы только мои родители.

– Нет, только не папа, – повторила Нанетта и вдруг вспомнила его внезапный озноб. Ее голос задрожал: – Я пойду к нему!

– Нельзя, – ухватил ее на бегу за руку Эмиас. – Не будь дурой. – Ему было неловко так говорить, он видел, что по ее щекам текут слезы. Она начала отбиваться от него:

– Папа! Мама! Пусти меня, я пойду к ним, – рыдала она.

Для своих девяти лет она была сильной девочкой, но Эмиасу не составило труда удержать ее. Он потянул ее к двери:

– Тебе нельзя туда, и тебе не разрешили бы взрослые. Ну-ка, поехали в Шоуз. Ты все равно ничего не сможешь сделать. И надо еще забрать остальных. Послушай, вовсе не обязательно, что они умрут, иногда люди поправляются, так что им тоже может стать лучше. Не плачь!

Нанетта с ненавистью смотрела на него, и слезы вдруг перестали течь из ее глаз. Потом они снова потекли, ее охватил приступ икоты. Папа сказал, что ей надо уехать, значит, она должна ехать. Она послушно пошла к воротам за своим кузеном, все еще державшим на всякий случай ее за руку.

– Надо самим запрячь лошадей, – произнес он. – Вряд ли мы найдем кого-либо из слуг. – Его голос звучал ободряюще, так как всякое приключение вообще будоражит мальчишек.

Пол встал с колен и покачнулся – но от усталости, а не от болезни. Он не помнил, когда в последний раз спал – вместе с Анной и оставшимися слугами ему приходилось присматривать за больными, а в остальное время он молился в часовне за больных и умерших. Приходили женщины из деревни и – нехотя и только за большие деньги – обмывали мертвых. Их было слишком много, и за душу каждого в часовне горели свечи: Джеки, Дикон, их мать, Эдуард и шестеро слуг. Бедная невеста Мэри была очень плоха, почти при смерти. И Джек – вот о нем Полу думать не хотелось. Джек не должен умереть, иначе как Полу жить с таким грехом? Он молился до исступления, его колени истерлись. Когда он уже не мог молиться, он встал и прислонился к стене. Его рука уперлась в мраморное надгробие. Пол Взглянул на надпись: «Изабелла Морлэнд, 1437—1469. Покойся в мире». Слишком много мертвых.

У дверей почудилось движение, и он увидел маленькую темную фигурку в тени.

– Кто здесь? – устало спросил он. «Наверно, кто-то из слуг пришел сказать об очередной жертве», – подумал он. Но это был не слуга, это был ребенок. – Кто ты?

Он шагнул вперед, и тень эхом повторила его движение, из тьмы возникли горящие глаза его сына – Адриана.

– Моя мать больна, – произнес он, – вы должны поехать к ней.

Его сознание отказывалось воспринимать слова, но тело прореагировало само, и он обнаружил, что быстро направляется к двери, раньше, чем осознал смысл сказанного.

– Как ты сюда попал? – спросил он.

– Я бежал, – ответил мальчик.

– Я возьму лошадь, ты поскачешь со мной. Есть кто-нибудь с ней? Ты вызвал доктора?

– Нет, – ответил он и с некоторым презрением посмотрел на отца, – в городе, в такое время?

– Надо что-то с собой взять. Как она? Нет, неважно. Ты можешь оседлать лошадь? – Мальчик кивнул. – Тогда иди и оседлай какую-нибудь, я буду во дворе через несколько минут.

Мальчик убежал, а Пол пошел в дом собрать какие-нибудь снадобья, которыми пытались лечить чуму. «Пытались и не смогли», – мелькнуло в его сознании. Не помогало ничего, кроме внутренней силы человека. Женщины были менее восприимчивы – и все же Бел умерла. Боже, Боже, пожалуйста, только не Урсула! Он побежал.

Адриан нашел лучшую лошадь и быстро оседлал ее. Пол не стал тратить время на слова, вскочил в седло и протянул руку мальчику. Адриан ухватился за нее и, опершись ногой о его ботфорт, вскочил в седло за ним. Через секунду они мчались по дороге в город. Дом, в котором ее поселили, был на Прайори-стрит, прямо за церковью Св. Троицы, – внизу жил горшечник и располагалась его мастерская, Урсула жила наверху.

– Неужели жена горшечника не могла присмотреть за ней? – спросил Пол, соскакивая на землю и цепляя повод за росший неподалеку куст – хотя вряд ли после такой скачки бедное животное решится куда-нибудь уйти.

– Они сбежали из города, когда появились первые признаки болезни, – ответил мальчик, взбегая по ступеням.

На вершине лестницы Пол вдруг остановился, и тут самообладание покинуло мальчика:

– Сэр... моя мать...

Пол не стал говорить ничего, что могло бы утешить его, а просто взял его за руку, отчего мальчик вдруг почувствовал себя сильнее, и они вошли в комнату.

И только тут до него по-настоящему дошел смысл происходившего – до сих пор это были только слова. Но здесь – здесь была Урсула, живая, настоящая, она лежала в постели, и ее рубашка и простыни были мокры от пота, лицо пожелтело и блестело. Пол рухнул на колени рядом с ней и повернул ее к себе. Она судорожно билась на постели, но от его прикосновения внезапно успокоилась на секунду и открыла глаза.

– Урсула, я здесь, – позвал он.

Глаза ее снова закрылись и она опять принялась кататься из стороны в сторону, издавая легкие стоны в такт движениям.

Пол сделал для нее все, что мог: искупал и вытер ее, заставил проглотить какие-то лекарства, а потом сел рядом, следя за ее движениями. Он знал, точнее, какая-то часть его сознания говорила ему, что все это бесполезно, но другая, большая часть, которая отвечала за волю к жизни и не могла смириться с поражением, не хотела этому верить. Пол видел, что Урсула слабеет, но уверял себя, что она успокаивается, что лихорадка проходит. Его глаза встретились – над ее телом – с глазами его сына. В них была та же неизмеримая боль.

Стемнело, казалось, лихорадка и в самом деле прекратилась. Через окно струился прохладный воздух, но ни Пол, ни мальчик не замечали этого, иначе бы сразу закрыли окно – ночная прохлада несла смерть. Но эта прохлада, кажется, оживила ее – она перестала содрогаться и легла на спину, ее глаза открылись. Сначала они блуждали по потолку, затем нашли Пола, и на лице появилось выражение узнавания, некое подобие улыбки.

– Мне снилось, что ты здесь, – прошептала она. Ее губы пересохли и потрескались, и она старалась облизать их. Пол поспешил дать ей вина, но она не могла пить, так что ему пришлось смочить ее губы пальцами.

– Это не сон, я тут.

– Я хотела увидеть тебя еще раз, всего только раз. – На минуту она закрыла глаза, собираясь с духом – речь требовала слишком много усилий. Урсула дышала, как загнанная лошадь. – Позаботься о ребенке, – прошептала она. Она открыла глаза, чтобы заглянуть в его глаза, подчеркивая важность сказанного.

Пол взял ее руки и прижал к груди:

– Ты не умрешь, тебе лучше – лихорадка прошла. Ты слышишь, тебе лучше!

Она чувствовала, что он сам не верит в это – льющиеся из глаз слезы выдавали его.

– Не покидай меня, пожалуйста, не покидай.

– Я сказала – я никогда не смогу покинуть тебя. – Снова последовала долгая пауза. – Дорогой...

– Урсула... – Что такого важного мог сказать он ей сейчас? – Я люблю тебя.

Да. Это было действительно важно – ее глаза стремились увидеть его сквозь ночную мглу, едва рассеиваемую пламенем свечи. Ее руки были в его руках, но этого было мало – она постаралась приподняться, и он, поняв ее желание, приподнял ее и прижал к груди. Ее отяжелевшая голова лежала на его плече, ее волосы были грязны от пота, но для него она оставалась такой же прекрасной, как всегда. Он крепко прижал ее к себе, как будто этим мог удержать ее в этом мире. Ее щека касалась его щеки, и он почувствовал ее улыбку.

– Твоя щека такая прохладная, – прошептала она, – и я была счастлива. – У нее хлынули слезы, капая на его грудь. Он не слышал ее последнего слова, только угадал его чем-то большим, чем физический контакт, чем-то таким, чем наделила его любовь. – Пол...

Она вдруг стала тяжелой, обмякла, и ее тело слабо содрогнулось – жизнь покинула ее. Он уже испытал такое содрогание, когда на его руках после неудачных родов умер ягненок. Он понял его смысл. Он снова положил ее на кровать, пристально вглядываясь в лицо – она не могла покинуть его вот так! Ее лицо оставалось прежним, казалось, что она еще здесь. Он снова прижал ее к себе и стал трясти, словно это могло вернуть ее к жизни.

Текло время, унося его все дальше и дальше от того момента, когда она покинула его. Она осталась позади, а мир, и он вместе с ним, двигался вперед, и ее тело уже не могло ощутить его прикосновений. Пламя свечи заморгало – нужно было убрать нагар. Он задул свечу и положил ее тело на кровать, потом неуклюже поднялся. Во тьме слышалось только дыхание мальчика. Пол обошел кровать и пошарил во мраке, пока не отыскал его руку:

– Идем, – сказал он.

Мальчик сначала слегка упирался, но потом встал и последовал за ним.

Из-за летней жары тела умерших от чумы приходилось хоронить сразу же, без обычных церемоний, но после того, как эпидемия пошла на спад, была совершена общая месса за упокой душ всех жертв этой заразы. Морлэнд казался тихим и безлюдным, и немногие его жители провожали в последний путь умерших: Джека и Бел, Эдуарда и Мэри, Джеки и Дикона, мастера Филиппа и множество слуг и... да, и Анну. Она погибла от удара, а не от чумы – видимо, сказалось перенапряжение последних дней. Она вообще-то не очень хорошо себя чувствовала после того, как Пол избил ее. Будь жив мастер Филипп, он сказал бы, что смерть была ее благим избавлением.

Но посторонних плакальщиков хватало – друзья Джека со всей страны приехали отдать ему последний долг. Пол глубоко переживал смерть Джека и был рад этим гостям. Среди них оказалось немало важных персон: сэр Томас Болейн, его сын Джордж, сэр Джон Сен-Мор, известные благородные купцы с запада – лорд Дакр, лорд Боро; граф Эссекс, потомок сестры Йоркского герцога Ричарда, и, разумеется, сэр Томас Парр, приехавший из Лондона, чтобы забрать назад Нанетту.

Нанетта внешне спокойно встретила известие о смерти родителей, но внутри она глубоко страдала, еще сильнее из-за того, что не хотела показать свое горе. Глядя на нее, Пол радовался, что ее забирают в Кентдейл к подругам и учебе, – будет лучше, если она переживет все это вдалеке от родных мест. Нанетта тоже была рада – этот дом перестал быть ее домом, и она думала о Кентдейле, как пленник о свободе. Она стала почти взрослой – ее любимый папа умер и забрал с собой из этого мира всю любовь. Она была уже не ребенок, и если ей доведется полюбить, то эта любовь будет непростой и нелегкой. Теперь любое счастье для нее будет иметь оттенок печали.

Накануне отъезда Нанетты вся семья собралась в главном зале, вместе с Томасом Парром и семьей Баттсов – Джоном, Люси, их шестилетним Бартоломью и семилетним Джоном. Тут был и Адриан – после трагедии Пол поселил его снова в Лендале, теперь он должен был жить у Баттсов и посещать школу, пока Пол не приищет ему места ученика или еще что-нибудь подходящее. Мальчик оказался очень смышленым, и Пол подумывал о том, что он неплохо бы смотрелся юристом. Адриан держался в стороне от остальных, как и следовало, учитывая двусмысленность своего положения, и по возможности стремился оказаться в тени. Но если он был на освещенном пространстве, его глаза, горящие как угольки, непрерывно следили за отцом.

– Итак, Нанетта, завтра ты возвращаешься в Кентдейл, – обратился Пол к бледной девочке в черном. Нанетта вообще представляла собой сочетание только черного и белого – ее волосы темнотой соперничали с ее траурной одеждой, а лицо было бледнее ее белого накрахмаленного чепца. – Ты должна прилежно учиться и упорно трудиться, быть послушной, чтобы стать приличной молодой женщиной. – Нанетта послушно склонила голову, и Пол продолжил более низким тоном: – Через несколько лет тебя уже можно будет выдать замуж. Я полагаю, что твой отец при первой же возможности нашел бы тебе пару. Не опасайся – я исполню за него этот долг. – Он оглядел собравшихся, смотревших на него. – Перед всеми вами я клянусь, что буду отцом детям Джека, и они не будут нуждаться ни в чем. Когда придет время, я обеспечу их надлежащим приданым и найду подходящие пары. Я считаю это своим священным долгом.

Пол перевел глаза на Нанетту, выжидательно смотревшую на него, и несколько виновато улыбнулся.

– Верь мне и отныне считай меня своим отцом, – объявил он. – Джек был моим братом, и я позабочусь о тебе и твоих сестрах.

Она кивнула и, подчиняясь безотчетному импульсу, подошла к нему и обняла, он на мгновение сжал ее в объятиях. В каждом из них жило свое горе, и в этот момент они распознали его друг в друге.

На следующий день сэр Томас Парр с Нанеттой и слугами ускакал по направлению к Кентдейлу, отбыли и другие гости. Теперь Полу нужно было сделать еще одно дело, прежде чем вернуться к нормальной жизни и привыкать к одиночеству. Урсула не была похоронена на Морлэндском кладбище – даже при всей любви к ней Пол не мог так оскорбить родовую честь. Он похоронил ее в тихом уголке кладбища при Св. Троице и завалил могилу цветами, которые в народе называли медвежьими ушками.

Но память о ней в доме, хозяйкой которого она могла бы стать, сложись жизнь иначе, должна была остаться. Пол призвал каменщика и дал ему соответствующие инструкции. Удивленный каменщик повиновался – не его дело задавать вопросы, а если к тому же приказывал мастер Пол-француз Морлэнд, он обязан был исполнить приказ. Поэтому в стене часовни, около которой Пол обычно становился на молитву, был вырезан силуэт медведицы – маленький, чтобы не нарушить другие обеты. Но теперь, когда Пол сидел, слушая слова мессы, или был погружен в молитву, его пальцы могли гладить барельеф в стене, как некогда он гладил живую женщину. Больше ничто не могло заполнить образовавшуюся в его душе пустоту.

Главный зал замка был переполнен, в нем стоял густой запах немытого человеческого тела, так как на заседании манориального суда присутствовали все арендаторы и слуги. Пол относился к своим сеньориальным обязанностям весьма серьезно, в отличие от южан, которые, говорят, уже не придерживались старых феодальных традиций, и сеньориальная система уходила в прошлое. Северяне гордились тем, что поддерживают старый порядок, и даже хвалились хорошими отношениями со своим сеньором.

Правда, большинство крестьян в Морлэнде были свободными – в поместье осталось только двое настоящих крепостных, два старика-брата, жившие в хижине на краю выпаса. Они никогда не были женаты, и соседи считали их немного... простоватыми, крестьяне их называли «аборигенами». Никто не знал, сколько им лет, никто не помнил их родителей, они стали просто частью пейзажа.

Большинство крестьян были добровольными арендаторами и испольщиками, и было даже несколько контрактников, обрабатывавших полоски земли в Шоузе и Уотермиле, появившихся совсем недавно, так как эти части имения управлялись по-современному. Остальные крестьяне не любили и презирали их за то, что их арендная плата была фиксированной и не могла повышаться, они были как бы привилегированным сословием, чуть ли не иностранцами, плодами южных веяний, чужаками. Это враждебное отношение заставляло их держаться вместе, что, в свою очередь, еще более отделяло их от остальных.

Пол начал с финансовых тяжб, так как ему всегда хотелось пораньше освободиться от денежных проблем, прежде чем приступать к чему-то более серьезному, что могло бы затронуть независимость этих йоркширцев и вызвать их гнев. Были собраны налоги и рента, мельничный сбор, плата за освобождение от барщины, которое Пол давал время от времени, хотя и не слишком часто, брачные и похоронные сборы, плата за использование незанятой земли. Как всегда, арендаторы стали обмениваться этими наделами, так как становилось все более модным соединять их в один большой участок, который можно было обрабатывать сразу, не бегая туда-сюда несколько миль. Пол ничего не имел против взаимных уступок наделов, так как при этом взимался налог, уплачиваемый ему. Сколько бы наделов ни было у одного человека, все равно то, Что ему сеять и обрабатывать, определялось на зимнем заседании суда, так что Полу пока до этого не было дела.

После того как с финансами было покончено и деньги собраны и спрятаны в казну управляющим, настало время для выслушивания ссор, дрязг и жалоб, но сначала Пол решил сделать одно приятное объявление. Он положил руку на плечо сидевшего рядом и слушавшего разбор дел – когда-нибудь ему самому придется заниматься этим – Эмиаса и объявил:

– Друзья, все вы знаете моего сына Эмиаса. – Последовал шепоток одобрения и согласия – все они знали хозяйского сына Эмиаса, недавно вернувшегося от двора великого кардинала Вулси, и гордились им. Отлично сложенный золотоволосый красивый парень выглядел и вел себя как настоящий дворянин. – Я счастлив сообщить вам, что мой сын уже два года как помолвлен, а теперь собирается вступить в брак с юной леди – миссис Елизаветой Норис, племянницей герцога Норфолка, отдаленной родственницей нашего повелителя, короля Англии.

Толпа разразилась приветственными воплями и криками радости.

– А потому мне доставит удовольствие, мои преданные подданные, пригласить вас вместе с вашими домочадцами к себе, на брачный пир, где будет вдосталь эля, мяса и всяких сладостей, танцы на лугу и прочие развлечения. Все вы приглашаетесь на этот пир.

– Благословит вас Господь, мастер! – воскликнул стоявший неподалеку старик. – И молодого мастера тоже!

Эмиас улыбнулся, ему было приятно это восхищение толпы. Пол тоже довольно кивнул: конечно, ему никогда не снискать такой любви, как Джеку, но за последние два года его отношения с крестьянами улучшились. Он никогда не был запанибрата с крестьянами, но теперь крестьяне, всегда уважавшие его как справедливого господина, начали отмечать появившуюся мягкость, он стал более доступен и склонен к мужской дружбе, чего раньше за ним не замечали. Многие из них считали, что он должен жениться снова, поскольку, как бы замечателен ни был мастер Эмиас, негоже наследству столь богатого господина «висеть» только на такой тонкой ниточке, как единственный сын (конечно, была еще и дочь, прелестная мисс Маргарет, и еще дитя любви, проживающее у Баттсов, о котором им не следовало знать). Им приходила на ум аналогия с королем, у которого была всего одна дочь, так как после ее рождения у бедной королевы случился еще один выкидыш и мертворожденный. Но хозяин поместья не подавал никаких поводов говорить о близкой свадьбе, и в детской жили только три девочки – Маргарет, Кэтрин и Джейн.

После этого объявления Пол приступил к разбору местных дел, выслушивал требования, фиксировал рождения и смерти, одобрял браки и улаживал споры – особенно много было последних, так как йоркширцы слыли упрямцами и спорщиками. То один крестьянин требовал от другого возмещения убытков, то женщина жаловалась на соседку, укравшую у нее кур, то одна семья обвиняла другую в порче источника для питьевой воды. Одного пришлось наказать за браконьерство, другую – за непосещение церкви в воскресенье (это, конечно, скорее дело самой церкви, но часто такие поступки разбирались и феодалами, более заинтересованными в поведении своих крестьян), еще пришлось наказать одну семью за то, что они подбросили новорожденного младенца соседям.

Пол терпеливо и внимательно выслушивал эти сбивчивые и невнятные обвинения и оправдания, и в целом люди остались довольны его судом. Эмиас скучал, он весь извертелся на стуле, поэтому, когда суд был закрыт и все разошлись, Полу пришлось строго выговорить ему за это.

– Нельзя относиться легкомысленно К их ссорам, сын. Если они не будут видеть в тебе источник правосудия, они будут не так преданы тебе. Они не придут к тебе просить защиты, если будут считать тебя легкомысленным, невнимательным и поспешным в решениях. Помни, они – твои подданные, и ты имеешь перед ними обязательства, как и они перед тобой. – Он вспомнил слова дядюшки Ричарда о королевском долге, произнесенные как-то за семейным обедом, и был доволен, когда Эмиас в ответ спросил его:

– Мои подданные? Ты говоришь так, словно я буду их королем.

– И ты им будешь, в некотором смысле. Отношения между господином и его крестьянами сродни отношениям между королем и его подданными. На этом стоит весь наш мир – если эти отношения разрушатся, то нарушатся и отношения короля и народа, и в один прекрасный день весь этот мир рухнет. Ты должен быть справедливым королем и слугой своего народа, Эмиас.

– Да, папа, – ответил юноша, думая про себя: «Если бы я был королем, то я бы заставил их служить мне и подчиняться, иначе бы они живо узнали тяжесть моего гнева».

Они уже выходили из зала, направляясь к управляющему, как вдруг во дворе послышался стук копыт, и слуга объявил о прибытии Джона Баттса.

– Бог в помощь, кузен, – приветствовал вошедший Пола, стягивая на ходу перчатки для верховой езды. Перед ним бежали его собаки, рыча на морлэндских псов, сгрудившихся у камина, и окружая принявшего боевую стойку Джеспера, не отступившего, как и полагается вожаку, со своего поста.

– Приветствую тебя, Джон, – ответил Пол, шагая ему навстречу с протянутой рукой. – Не знал, что ты уже вернулся из Лондона.

– Я только что с южного тракта и даже не заезжал домой, решил, что раз уж я проезжаю мимо, надо навестить тебя. Как домашние? Эмиас, ты отлично выглядишь. Как девочки?

– Все здоровы, спасибо. Эмиас, ступай принеси нам вина и скажи там на кухне, чтобы они приготовили поесть.

– Порцию эля, чтобы промочить горло, вот и все. Мне нужно сразу отправляться домой.

Пол кивнул Эмиасу, и тот отправился искать дворецкого. Юноша делал это с показным радушием, но про себя подумал, что, как наследник Морлэнда, он более важная персона, чем этот Джон Баттс, и не должен был бы обслуживать его. Эмиас любил быть в центре внимания.

– Ну, кузен, что новенького в Лондоне? – спросил Пол Джона, когда Эмиас удалился.

Мужчины отошли к камину и там встали друг против друга, прислонившись к каминному дымоходу. Они были полной противоположностью друг друга: Баттс – низенький, худой и светловолосый человечек с острым носом, одетый в кожаные ботфорты, меховые бриджи и кожаный жилет поверх пропотевшей за время скачки рубашки, а Пол – красивый, черноволосый гигант в роскошном фиолетовом бархатном кафтане, сквозь разрезы в рукавах виднелась великолепная льняная сорочка, костюм был оторочен волчьим мехом, а на длинных черных кудрях лежала фиолетовая шапочка с серыми перьями. Джон Баттс, конечно, при соответствующем случае мог одеться не хуже Пола – но и тогда он выглядел рядом с высоким кузеном как чертополох рядом с цветущей розой.

– Важные новости, – коротко сказал Джон, – у короля родился сын.

– Что?! – поразился Пол, но в ту же секунду понял, что имел в виду Джон.

– Конечно, сын от его любовницы, Елизаветы Блант. Король назвал его Генри Фицрой, мальчик большой, здоровый и вылитый царственный папаша. Король вне себя от счастья.

Мужчины обменялись взглядами: хотя они ничего не сказали вслух, они оба прекрасно понимали значение события – это явилось наконец доказательством того, что именно королева не способна подарить короне наследника. Теперь вина полностью ложилась на нее. Король доказал, что он способен зачать сына, что он способен обеспечить королевство потомками мужского пола. Что могло случиться с женой, которая не смогла исполнить свой долг?

– Бедняжка, – наконец промолвил Пол.

Джон Баттс поднял брови – он не предполагал, что его кузен способен на выражение такого сочувствия, и это Пол, который загнал свою жену в могилу как раз по этой причине.

– Бедняжка? – переспросил он. – В каком смысле?

– Все эти выкидыши и мертворожденные, – уточнил Пол, думая о мучениях Урсулы – теперь беды всех женщин были для него на одно лицо.

– Прибереги свое сочувствие для короля, – кратко посоветовал ему Джон.

– Он в нем не нуждается, – ответил Пол, – он еще молод, в двадцать восемь лет перед ним впереди вся жизнь. У него будет еще куча детей.

Баттс пожал плечами.

– Королеве далеко за тридцать, и ее здоровье подорвано. Сомневаюсь, что она сможет зачать еще раз. Положение не из легких. И говорят, что король перенес свое внимание от старой любовницы к новой, возможно, чтобы еще раз убедиться в своих способностях.

– Новая любовница? Блант получила отставку?

– Она выполнила свою роль. А эта новая – хорошенькая, только что прибыла от бургундского двора и готова для развлечений. Кто же может осудить его светлость?

– И как ее зовут? – полюбопытствовал Пол. Джон слегка ухмыльнулся:

– Ну, конечно... такие вещи трудно сохранить в тайне, особенно когда ее отцу не терпится преуспеть при дворе. А Болейн не из тех, кто упускает такие случаи.

– Это дочь Болейна?! – поразился Пол.

– Старшая, Мэри, – этакая штучка, и при этом примерная дочь.

– Это ведь она дружила с Мэри при дворе? Мне кажется, наша Мэри что-то говорила об этом.

– Верно. Теперь, если она девочка не промах, все получат свой кусок пирога – Джордж теплое местечко при дворе, а Томас – отличную пенсию. Возможно, и тебе кое-что перепадет – Эмиас дружен с Джорджем, да и ты хорошо знаком с Томасом.

Пол внезапно рассмеялся:

– Ну уж нет, Джон, он скорее твой друг, пусть тебе и будет прибыль – ведь у тебя два сына. Эмиас приобрел лоск при дворе и стал достаточно взрослым, чтобы занять свое место в замке. Я не могу с ним расстаться.

– Но у тебя есть второй сын, – серьезно возразил Джон, – или ты забыл? Адриану одиннадцать, через год он сможет стать придворным – и почему бы не при королевском дворе?

– Ну, так высоко мы не метим, пусть лучше выучится какому-нибудь приличному ремеслу, с него хватит.

Джон с любопытством посмотрел на него;

– А мне казалось, что у тебя были на него другие планы, он вполне приличный и умный парень и может далеко пойти, а учитывая, как ты относился к его матери...

Пол взглянул на него так, что Джон понял, что эту тему лучше не развивать. Вместо этого он сказал:

– В любом случае, ты мог бы больше им заниматься. Бери его на охоту, поговори с ним. Ты ведь его практически не знаешь.

Пол пожал плечами и отвернулся. Джон понял, что пока рано говорить об этом, и сменил тему:

– Поговорим о более важных делах, кузен.

– А именно? – лениво поинтересовался Пол.

– О кораблях, – произнес Джон и с удивлением заметил, как оживился при этих словах Пол. Тут появился Эмиас с дворецким, несущим эль для Баттса, и тоже навострил уши: отец и сын любили корабли, особенно Эмиас, который в детстве проводил много времени у дяди Баттса и постоянно сбегал на верфи в Кингс-стэйт, чтобы посмотреть на приходящие и уходящие суда.

– Что такое с кораблями, кузен? Вот на эту тему я поговорил бы охотнее. Не останешься ли ты на обед, чтобы мы могли не торопясь пообщаться? Тебя ждут дома?

Вздохнув и улыбнувшись, Джон согласился. Он знал, что если они заведут разговор о кораблях, то все равно скоро не расстанутся.

– Мне кажется, нам пришло время купить корабль, чем платить за перевозку судовладельцам, – начал Джон, когда они уселись у камина с кружками эля. – У нас хватит капитала, и это позволит товарам обращаться быстрее, не лежать на складах в ожидании чужих судов. Я слышал, что тут есть на продажу одно судно, и если договоримся о цене, то я не вижу причин, почему бы нам его не приобрести.

– Что за судно? – спросил Пол с жадным интересом.

– На самом деле есть даже два корабля, принадлежащих одному левантийскому купцу, умершему на прошлой неделе. Его наследник не желает продолжать семейное дело – он купил имение и теперь хочет стоять на твердой земле, а не на палубе, где тебя отделяет от воды всего три доски. Так что он продает их оба. Они стоят в Халле, где и были построены.

– Какие суда? – вступил в разговор Эмиас.

– «Мария-Элеонора» и «Мария Флауэр». Отличные суда, построены два года назад, целехонькие и надежные. Я бы купил «Марию Флауэр» – она повместительнее и больше подходит нам, «Мария-Элеонора» – это клипер, она хорошо известна в Средиземном море, где возила легкие дорогие грузы.

Пол задумался.

– «Мария-Элеонора» звучит приятнее – ведь так звали нашу прабабушку. Кузен, а нельзя ли купить оба судна?

– Оба?

– Да, у меня есть порядочный запас золота, наверняка хватит для такого дела. Кроме того, «Мария Флауэр» может возить наши грузы, а «Мария-Элеонора» – продолжать свою работу в Средиземном море, раз у ее команды есть опыт.

Джон Баттс задумался. Возбужденный происходящим, Эмиас переводил восторженный взгляд с одного на другого.

– Надо подумать, – произнес наконец Джон. – Почему бы нам не расшириться? Кроме того, мне кажется, Илайджа не прочь войти в долю...

– Илайджа мог бы стать капитаном, – улыбнулся Пол. – С тех пор как он путешествовал с мастером Четвиндом, у него просто страсть к соленой воде. Он будет не прочь снова поплавать – не думаю, что ему нравится жить на суше.

– Папа, а можно и я попробую? – спросил Эмиас, который больше не мог сдержаться. – Я был бы неплохим капитаном, а пока я находился при кардинале, я научился разбираться в специях и шелке и работать с торговцами.

– Сын мой, – начал Пол, и вдруг его озарила мысль: – Может быть, я разрешу тебе один раз сплавать, но не забывай, твое место – здесь. Ты – наследник Морлэнда и должен всегда быть готов, когда настанет срок занять это место.

Это был хороший компромисс: одно путешествие, а там – посмотрим. Эмиас знал, когда нужно остановиться, чтобы не доводить дело до отказа, а его глаза горели мечтой об океане.

Глава 7

Зимой 1521 года Англия снова ввязалась в войну с Францией – и это всего через год после дружеской встречи Генриха Английского и Франциска Французского, встречи, которую даже называли встречей на «парчовом поле», так как эта ткань преобладала не только в одежде, но даже палатки были сделаны из нее. Одним из последствий объявления военных действий явилось возвращение в Англию последних четырех английских фрейлин, оставшихся при королеве Клавдии, – Анны, сестры королевской любовницы Мэри Болейн, Анны, дочери лорда Дакра, и двух дочерей Грея – Анны и Елизаветы – родственниц короля. Все четверо легко нашли себе места при королеве, а лорд Дакр воспользовался своим влиянием при дворе, чтобы обеспечить место фрейлины для младшей дочери Пола, Маргарет, которой исполнилось уже четырнадцать лет.

Маргарет была счастлива – она скучала дома, несмотря на прелести охоты и верховых поездок, а также руководство двумя кузинами. Поездка ко двору обещала новые платья, новые приключения, новых друзей, славу и престиж должности фрейлины самой английской королевы, а кроме того, надежду на выгодный брак. В свои четырнадцать лет она уже задумывалась о браке.

Фрейлин распределяли по сменам, а так как отцы Анны Болейн, Анны Дакр и Маргарет дружили, то их и определили в одну смену. Девочки спали в длинной спальне, втроем в одной кровати, и, если у них не было своих дел, вместе ели за одним столиком в большом зале. Каждой девушке полагалась одна служанка и одна собачка, а если у нее был достаточно высокий титул – место на конюшне для одной лошади. Кормили их щедро, хотя пища была простой: на завтрак ветчина, хлеб и галлон эля, на обед – ветчина, баранина, эль и вино. По постным дням подавали угрей и камбалу, впрочем, иногда девушкам доставались и жареные голуби и дичь – молодые придворные всегда были рады обменять благосклонность девушек на «анонимные» охотничьи трофеи. Ну и, конечно, не следует забывать о банкетах и вечерах, на которые они должны непременно являться.

Обязанности у девушек были не слишком обременительными и заключались в основном в сопровождении королевы и выполнении мелких поручений: сходить за книгой или тканью, выгулять собачку, покормить ручную обезьянку королевы. Если у девушки был красивый голос, ее могли попросить спеть или почитать стихи, если она умела играть на музыкальных инструментах, то сыграть на клавесине, а в остальном требовалось только присутствие. Это означало, что приходилось много сидеть за шитьем – королева была очень ревностна в исполнении своего христианского долга, обеспечении бедняков рубашками, – а также часто посещать церковь, так как королева отличалась набожностью, поэтому весь ее двор выслушивал мессу дважды в день, а по праздникам – четыре и пять раз за день.

Королева, в роскошных черных костюмах, с величественной прической и с бриллиантовыми украшениями, казалась Маргарет великолепной. Даже когда она узнала ее поближе и поняла, что за роскошным фасадом скрывается стареющая, не слишком умная и больная женщина, все же Маргарет испытывала по отношению к ней чувство благоговения. Королева была такой доброй и такой величественной! Она никогда не забывала этикет и не отклонялась от церемониала – все должно было совершаться в соответствии с установленными правилами, и горе девушке, что-то упустившей из виду! Да, королева Екатерина была настоящей леди, и это признавал сам король.

Король часто посещал покои королевы, и если для неискушенной девушки королева казалась величественной, то уж король вообще представлялся небожителем! Уже его габариты внушали почтение – он был так высок и так широк! – и этот эффект простого физического присутствия усиливался его великолепными одеждами – кафтанами с накладными плечами, просторными меховыми мантиями, усеянными драгоценными камнями, которые, казалось, были повсюду – на пальцах, шее, они были вшиты в роскошные ткани, в головной убор и обувь. Кроме того, в его присутствии – присутствии помазанника Божия – следовало выполнять множество церемониалов: нельзя говорить, садиться, поворачиваться к королю спиной, а если вы встречали его чисто случайно – например, в коридоре, – следовало присесть до земли в книксене и не отрывать глаз от пола, пока вы не будете уверены, что король прошел мимо вас.

Маргарет побаивалась короля, но ей доставляло удовольствие видеть, как нежно он относится к королеве. Он называл ее Кэт, а она его – Генри (это почти самоубийственная смелость – называть короля по имени!). Когда появлялся король, у королевы поднималось настроение, и всякий, кто видел ее некоторое время назад, когда она была одна, со своими фрейлинами, поразился бы ее веселости теперь. Король обращался с ней без всяких церемоний, он мог сидеть на стуле, положив свои перегруженные кольцами руки на колени, и болтать с ней, советоваться или обсуждать дела королевства.

Когда в покоях королевы появлялся король, обычно посылали и за принцессой, и наступало волшебное время, когда родители разговаривали с шестилетней Марией, слушали ее игру на клавесине и пение. Король предпочитал говорить с ней на латыни и просил ее станцевать. Король и королева обожали принцессу Марию и очень гордились ею, как и любые другие родители на их месте, – она была такой прелестной девочкой, рыжеволосой и сероглазой, такой умной и сообразительной, такой прилежной. Мария росла веселой, она любила петь и танцевать, и когда король посылал за ней, покои королевы оглашались раскатами его смеха и хихиканьем принцессы.

Но молодые фрейлины все-таки больше радовались его уходу, так как в его присутствии приходилось все время быть начеку, чтобы не нарушить какое-нибудь правило этикета. Даже Анна Болейн, служившая уже восемь лет при разных дворах (и казавшаяся Маргарет двадцатилетней старухой) и к тому же – сестра королевской любовницы, немела и нервничала, как все остальные, когда в комнате появлялся блестящий гигант, а имевшая столь же долгий опыт службы Анна Дакр едва не упала в обморок, когда король однажды заговорил с ней, хотя он всего-то попросил ее принести книгу с другого конца комнаты.

Гораздо важнее и интереснее было посещение их покоев молодыми кавалерами из свиты короля, что происходило не только во время визитов их господина. Этим юношам тоже не приходилось напрягаться во время службы, и рой юных хорошеньких девушек привлекал их не меньше, чем сливовое варенье. Однако фрейлины постарше всегда проявляли бдительность и доносили королеве о всяком, с их точки зрения, недолжном поведении, а получить реприманд от королевы считалось делом позорным. Не меньше молодых людей, чем в королевской свите, служило и в свите кардинала, почти ежедневно посещавшего короля, так что часто было трудно разобрать, кто из присутствующих был из свиты короля, а кто – кардинала.

Маргарет всего неделю побыла в звании фрейлины, как к ней обратился молодой, хорошо одетый и очень красивый свитский, вежливо поклонившийся и назвавший ее по имени. Маргарет машинально присела в книксене, и тут же ее глаза расширились от удивления при виде рыжего, веснушчатого и мускулистого юноши.

– Ну же, мисс Маргарет, разве вы меня не узнаете? – спросил он, приятно улыбаясь. Понимая, что она находится под прицелом множества глаз, не только старых дам, но и ее завистливых сверстниц, Маргарет только глупо Вспыхнула от смущения и отрицательно покачала головой. – Должен признаться, прошло много лет с нашей первой встречи, но я все же хорошо помню вас, так как вы – сестра моего некогда лучшего друга.

Теперь она признала его.

– Сэр... лорд... – начала заикаться Маргарет, – мастер Перси, не так ли? Ваш отец – лорд Нортумберленд…

– Гарри Перси, к вашим услугам, – представился он, отвесив ей другой поклон, и Маргарет поняла, что над ней подтрунивают, но дружески. Оказаться знакомой сына герцога Нортумберленда, который в свое время тоже станет герцогом, было большой честью. Понимая, что ее поедают глазами подружки по смене, две Анны, Маргарет попятилась и постаралась отвести своего визави в сторону, чтобы их беседа осталась втайне от них.

– Действительно, мы не виделись столько лет, сэр, – ответила она, обретая присутствие духа, – и это так невежливо с моей стороны – столь долго вспоминать ваше имя...

Гарри Перси разыграл удивление:

– Как, мисс Маргарет, вы так мало пробыли при дворе и уже так хорошо усвоили манеры придворной! Но расскажите мне, как поживает ваш брат, мой добрый друг? Мы так весело проводили время, когда вместе служили у кардинала! Он часто защищал меня от нападок других парней, за что я чрезвычайно благодарен ему.

– Эмиас в добром здравии... и его семья тоже, – ответила Маргарет.

– Да, я слышал о его женитьбе – кажется, на миссис Норис? Ее кузен Хэл тоже при дворе, в свите короля, – вы с ним знакомы?

Маргарет отрицательно покачала головой:

– Я не так давно при дворе, сэр, и едва стала различать лица придворных.

Перси рассмеялся:

– Скоро вы с ним познакомитесь, обещаю вам. Это умнейший и изящнейший джентльмен при особе короля, и в него безумно влюблены все придворные леди. Я гарантирую, что не позже чем через месяц вы тоже будете влюблены в него. Но расскажите мне что-нибудь еще об Эмиасе – он счастлив в браке?

– Я полагаю, что да, – ответила Маргарет, не совсем понимая смысл вопроса – что, собственно, он имеет в виду под брачным счастьем? – У него уже двое сыновей, Роберту два года, а Эдуард родился только в этом марте.

– О, мой друг Эмиас уже отец двоих детей! – расхохотался Перси. – Трудно поверить! – Внезапно он снова посерьезнел. – И я ведь тоже собираюсь жениться.

– Когда же? – заинтересовалась Маргарет – вопросы брака были для нее жгучими.

– Дата еще не определена. Между моим отцом и лордом Шрусбери уже давно был заключен договор, что я женюсь на его дочери Мэри, Мэри Толбот, – закончил он холодно и с явным отвращением в голосе. И только Маргарет попыталась выяснить получше, что же так раздражает его в перспективе столь выгодного на первый взгляд брака, как их прервал хорошо знакомый ей низкий голос, с легким иностранным акцентом.

– За вами следят, – сказала Анна Болейн, – миссис Ретклифф не сводит с вас глаз и будет недовольна, если вы продолжите болтать в уголке. Позвольте уж мне предупредить вас.

Гарри Перси отвесил подошедшей к ним Анне низкий поклон, и, выпрямившись, посмотрел на нее с нескрываемым интересом – и было на что посмотреть, даже Маргарет, известная франтиха, не говоря уже о ее нежной коже и модных рыжих волосах, не могла не признать этого. Анну Болейн нельзя было назвать первой красавицей королевства, но ее огромные, блестящие черные глаза, излучавшие магический свет, заставляли вас забыть обо всем на свете. Роскошные черные длинные волосы мягко струились из-под отороченной золотым газом французской шапочки, открывавшей спереди идеальный пробор. Это была совершенно новая мода, и все девушки отчаянно стремились скопировать ее, в то время как дамы постарше, никогда никому не демонстрировавшие свои волосы, считали такой фасон почти что аморальным. Однако королева дала свое разрешение, и поэтому им было нечего возразить.

Но, кроме больших глаз и роскошных волос, Анна обладала еще и длинной изящной шеей, легким французским акцентом, делавшим ее низкий голос совершенно очаровательным, и изящными французскими манерами – так что посмотреть было на что. И Маргарет, представившей подруге друга своего брата, стало ясно, что Анна Болейн тоже находит Перси достойным внимания. Она поняла, что предупреждение о бдительности миссис Ретклифф было не более чем предлогом, так как присутствия этой дамы нигде не наблюдалось. Когда Маргарет вновь перевела взгляд на своих компаньонов, оказалось, что они погружены в не слишком официальный разговор. Им просто повезло, подумала про себя Маргарет, когда через несколько секунд их призвали к королеве, и именно это Маргарет высказала Анне, когда они готовились спать.

– Ты могла бы нарваться на неприятности. Ты так на него смотрела...

– А почему мне нельзя на него смотреть? – сонно пробормотала Анна, расчесывая свои густые вьющиеся волосы, доходившие ей почти до колен. – Он такой красивый, самый красивый из всех, кого я видела, и... – она повернулась к Маргарет, и ее глаза сузились, – позволь мне заметить, что я видела весьма, весьма многих красавцев за время своего пребывания при дворе. Но Гарри Перси! Гарри Перси! '– Она наслаждалась звуками его имени, как будто это были леденцы.

Маргарет фыркнула:

– Что ж, он красив, пожалуй, хотя и не так, как мой брат. Но в любом случае, не следует в него влюбляться, так как он помолвлен с Мэри Толбот, он мне сам сообщил.

– Ш-ш-ш, дитя, что ты в этом понимаешь? – шикнула Анна.

Анна Дакр, уже улегшаяся в постель, привстала и стала прислушиваться к их беседе, а потом тихо добавила:

– Это верно, Нан, я слышала об этом от отца. Все было решено много лет назад. И ты, – ядовито заметила она, – тоже ведь помолвлена, так что без толку говорить об этом.

– Вовсе я не помолвлена, – возмутилась Анна, – а если ты имеешь в виду Джеймса Батлера, так наши отцы никак не могут договориться, за что я горячо благодарю Господа, и клянусь, что не выйду за него, разве что он останется единственным мужчиной…

Тут она резко прикусила язычок и отвернулась, кусая губы. Она собиралась продолжить: «... которому меня предложат», и это напомнило ей ту горькую истину, что ей уже двадцать, а она до сих пор не замужем, в то время как ее сестра замужем уже девять месяцев и к тому же еще и официальная любовница короля. Да, Мэри такая милая и красивая. Анна знала, что отцу трудно пристроить ее, потому что она не такая миленькая, и, кроме того... тут она скрестила руки, Положив правую на левую привычным жестом. Видя это, Анна Дакр со вздохом выбралась из-под простыни, подползла к тому концу кровати, на котором сидела Анна Болейн, и обняла ее за плечи. Маргарет, поняв, что им нужно побыть одним, отвернулась в сторону, но все равно хорошо слышала их слова.

– Не плачь, Нан, – тихо успокаивала Дакр, – никто и не думает о твоем пальце, мы все тебя любим, и у тебя обязательно будет муж, который тоже будет тебя любить, не бойся.

– Слуги иногда говорят, что это знак дьявола, – прошептала Анна.

– Но Бог видит в твоем сердце и знает, что ты чиста. Все, кто тебя знает, любят тебя. Не волнуйся. Это такая маленькая вещь, посторонний даже не заметит ее.

Анна позволила уговорить себя, а Маргарет, лежа этой ночью в постели, все время размышляла над этим. Анна всегда носила платья с длинными рукавами, ниспадавшими на кисти рук, – еще одна мода, которую она привезла из Франции вместе со своей шапочкой. Девушка не могла припомнить, видела ли она когда-нибудь ее руки. Ее спящие соседки тихо дышали. Охваченная любопытством, Маргарет приподнялась на постели. В неярком свете луны она увидела, что Анна Болейн спит на боку, а ее руки спрятаны под подушку. Но вдруг спящая вздохнула и перевернулась на другой бок, и ее рука легла на грудь, прямо на вырез рубашки. Маргарет пригляделась и тут же перекрестилась – мизинец на левой руке Анны казался странно скрюченным, как-то изогнутым, и при этом посередине что-то топорщилось, как будто здесь кость выглядывала на поверхность сквозь кожу, и получалось нечто вроде шестого пальца.

Этим летом, пока Маргарет, из ложного чувства дружбы, приходилось то и дело покрывать встречи Анны и Перси, чья связь становилась все более и более очевидной, отношения ее отца и брата становились все напряженнее. Причина была в вынужденном безделье Эмиаса – Пол никогда не перегружал его делами, предпочитая делать все сам, хотя и настаивал, чтобы сын помогал в его в хлопотах по управлению поместьем, постоянно напоминая ему, что когда-нибудь все это будет его. Так что Эмиасу почти ничего не приходилось делать самому, и, кроме того, ему не уделялось должного внимания, за что он упрекал отца.

Сначала Эмиас увлекся делами по дому – он интересовался архитектурой и строительством, пока служил у кардинала, а поскольку домашним хозяйством ведала его жена, а остальным – отец, он решил заняться строительством и ремонтом. Дом, построенный в 1450 году, следовало расширить, так что первым делом Эмиас решил устроить в мансарде под крышей спальни для слуг. Пока было заведено так, что старшие слуги делили спальни с хозяевами, а младшие спали в большом зале, но в последнее время модным стало селить их отдельно, и Эмиас захотел оставить свою отметину на родовом поместье.

Так возникла первая ссора между Полом и сыном.

– Ты хочешь отделить от нас слуг, подобно животным? – заявил Пол. – Разве они не такие же люди, как мы?

– Именно поэтому они и заслуживают такого же комфорта, – возразил Эмиас, – а сейчас, вместо того чтобы спать в отдельных комнатах в мансарде, они спят на соломе в зале, действительно, как животные.

– Отделять их от нас – все равно, что сказать им, что они недостойны жить с нами, – настаивал Пол, но Эмиас только рассмеялся.

– Чепуха. Как раз они будут иметь такие же спальни, как и мы. Если они достойные люди, то вполне достойны иметь собственное жилье, разве нет? Ты-то и отделяешь их, заставляя спать на полу.

Полу пришлось согласиться, так как на стороне Эмиаса была логика, хотя в душе он считал, что прав именно он, а не сын, и это подтвердил дядюшка Ричард:

– Слуги всегда спали вместе с господином, бок о бок, в пределах оклика. Раньше господин вообще спал в зале вместе со всеми, вот тогда было подлинное единство. И чем дальше мы уходим от этого идеала, тем сильнее люди разделяются на две группы, слуг и обслуживаемых. Ты прав, Пол.

Но стройка шла, а Пол все еще пытался переубедить Эмиаса, приводя слова Ричарда, что только ухудшало отношения между ними и укрепляло отношения Пола и Ричарда. Дядюшка Ричард снова вел хозяйство в Шоузе вместе со своей золовкой, так как Илайджа с Эзикиелом были в море, и это восстановление прав господина придало ему новые силы.

Особенно обострились взаимоотношения отца и сына летом 1522 года, когда Пол, понуждаемый Джоном Баттсом, переселил все-таки Адриана в Морлэнд.

– Ты почти не знаешь мальчика, а тебе бы надо узнать его получше, – говорил Баттс, – ведь ты отвечаешь за него, а не я, тебе решать его судьбу.

Пол неохотно согласился, и Адриан снова появился в Морлэнде. Ему уже исполнилось четырнадцать и он перерос Эмиаса. У него была внешность отца, несколько смягченная унаследованными от матери чертами, которые мучительно узнавал Пол. Пол несколько неловко чувствовал себя в его присутствии, он едва ли не боялся Адриана, но был почти рад, что его практически заставили привезти мальчика в поместье. В конце концов, Адриан – это единственное, что осталось от мира той женщины, которую он когда-то любил, плоть от плоти ее. И он резко пресекал враждебные выпады родного сына.

– Просто оскорбительно было привозить этого мальчишку под крышу нашего дома, – говорил тот отцу, оставшись как-то с ним наедине в комнате управляющего. – Этот бастард твоей любовницы расположился здесь так, как будто бы у него есть все права, – это оскорбление памяти моей матери.

– О ней никто не вспоминает, – холодно заметил Пол, – ни ты, ни я.

– И это оскорбление мне, – продолжал Эмиас.

– Вовсе нет, сын мой. Он – мой ребенок, и на мне лежит ответственность за его воспитание. Я – господин Морлэнда, и если я решил привезти сюда своего бастарда, никто не может осудить за это тебя. Ты вообще не имеешь к этому никакого отношения – ведь он не угрожает твоему положению. – Говоря это, Пол невольно вспомнил, сколько лет его собственной юности было испорчено ревностью к Джеку, в сущности, по той же причине. – Мне бы хотелось, чтобы вы подружились.

– Подружились! – фыркнул Эмиас.

– Почему бы и нет? Вы оба – мои сыновья, и, сложись обстоятельства иначе, вы были бы сводными братьями. Его незаконнорожденность – не его вина, и не твоя, и не его матери, а целиком моя. Так что постарайся лучше относиться к нему – у меня только два сына...

– У тебя только один сын! – яростно возразил Эмиас.

– Тем больше потребность в другом, – спокойно парировал Пол. Эмиас задумался, изобретая новый аргумент.

– Папа, – осторожно начал он, подходя ближе к отцу и принимая выражение и тон маленького мальчика, играющего на отцовских чувствах, – у тебя есть я – зачем тебе еще один сын? Разве тебе недостаточно меня? Почему ты так изменился? И разве ты забыл, что я обеспечил тебя двумя внуками, а будут и еще. Морлэнд вполне обеспечен наследниками, зачем тебе еще один мальчик? Отошли его назад, папа!

Пол заколебался, слыша эту детскую просьбу, исходящую из уст взрослого мужчины, но, посмотрев на Эмиаса, увидел не любимого сына и даже не юношу, ради которого он был готов на все, а просто эгоистичное дитя эгоистичной матери. В его светлой шевелюре ясно читались черты Анны Баттс, слабой, жадной и коварной, и его сердце окаменело. Он подумал: «Урсула, почему мы поженились не с тобой, почему не твой сын – наследник, и теперь ему всегда будут доставаться только остатки?»

– Нет, – отрезал Пол.

Однако не так-то легко было в одиночку сопротивляться праведному гневу Эмиаса – жалобы и ссоры повторялись ежедневно, и становилось все труднее отстаивать права незаконнорожденного сына, тем более что сам Адриан нисколько не помогал отцу – видя, что его защищает сам господин против своего законного сына, он стал наглеть по отношению к Эмиасу и слугам. Никто его не любил, слуги роптали, Эмиас бранился, даже девочки из детской сторонились его, когда семья собиралась у камина.

В конце концов, решение предложил дядюшка Ричард:

– Пусть он поживет у меня в Шоузе. Мэдж будет следить за ним, как мать, а я вышколю его, и мои слуги, люди закаленные, не позволят помыкать собой. Он научится управлять хозяйством, не строя иллюзий относительно своего положения, а когда научится вести себя, его можно использовать где-нибудь в семейном предприятии.

– Звучит вроде неплохо, – с сомнением протянул Пол.

– Пусть так и будет, – продолжил дядюшка Ричард. – Мне нужен еще один мужчина в доме, так как мои сын и внук в море, а ты не годишься в качестве его воспитателя, Пол. Твое отцовское чувство ослепляет тебя, и ты закрываешь глаза как на его недостатки, так и на достоинства, и на ложность его положения.

Дело было решено, и Адриан переехал в Шоуз. Эмиас победил, хотя он с горечью чувствовал, что это сражение было совершенно излишним. Пока он был занят всем этим, он совсем не интересовался придворными новостями и не знал о позоре, постигшем его друга Перси. Маргарет писала, что Перси и Анна открыто объявили о своей помолвке, и королеве пришлось пожаловаться королю на их поведение. Так как лицам, состоящим на королевской службе, запрещалось заключать какие-либо матримониальные соглашения без соизволения на то короля, то юную Анну Болейн с позором отослали в Ивер, а Гарри Перси был сурово отчитан своим господином, кардиналом. Когда тот начал протестовать, заявляя, что он обязан жениться, на Анне ради сохранения чести, то был призван его отец, и совместные угрозы сломили сопротивление юноши. Его тоже отослали домой, дожидаться свадьбы с Мэри Толбот.

Позор двоих ее друзей затронул Маргарет меньше, чем свадьба третьей подружки, Анны Дакр. Почти пятнадцатилетняя Маргарет отчаянно хотела замуж и умоляла брата замолвить за нее словечко перед отцом. Эмиас игнорировал ее просьбу – теперь он избегал, по возможности, разговоров с отцом и просто нетерпеливо ждал его кончины, чтобы захватить наследство. Отцу почти пятьдесят, думал Эмиас, и он явно не собирается жениться снова. Что толку в его жизни? Когда Пола не станет, он, Эмиас, сможет улучшить, модернизировать хозяйство, он-то покажет слугам, кто тут господин! Пол был просто неразумен в своей привязанности к такой никчемной жизни. Эмиас изложил свои взгляды в безопасной тишине семейной спальни беременной жене, которая лишь вполуха прислушивалась к его аргументам и бездумно соглашалась.

Когда настала пора сеять озимые и все были страшно заняты, в Морлэнд прискакал – на лошади, что было признаком крайней спешности! – дядюшка Ричард и отвел Пола в сторону для разговора.

– Я насчет Адриана, – начал он. Пол тревожно посмотрел на Ричарда – новости были явно плохие.

– Что случилось? Он заболел?

– Нет, не заболел, да этот парень вообще силен как д... я хочу сказать, как десятеро мужчин, – поправился дядюшка Ричард, даже не улыбнувшись. – Пол, его надо отослать.

– И ты, дядюшка Ричард, – простонал Пол, – что вы все так набросились на бедного ребенка?

– Я не против него, и Он не бедный ребенок. Пол, я не хочу объяснять – и Даже не знаю, смог Ли бы я объяснить, но ты должен отослать его, ради собственного же блага и блага всех, кто связан с нами. Ради блага семьи, Пол, относись к этому так. Ты знаешь, я не стал бы просить тебя, если бы в этом не было нужды.

Ричард пристально смотрел в глаза Пола, с содроганием подумав, как они похожи на глаза Адриана.

– Но почему? – вымолвил наконец Пол.

– Не спрашивай, – взмолился дядюшка Ричард. Пол покачал головой.

– Я должен знать. Неужели ты не понимаешь, я обязан заботиться об этом ребенке и не могу отослать его, не зная даже причины.

– Да не рассматривай ты это как ссылку, это просто отдаление.

– Но почему? – настаивал Пол. Дядюшка Ричард беспомощно пожал плечами.

– На нем какая-то порча. Он несет ее на себе, как шрам. И она распространится, как зараза, на всю семью, если только его не перевести туда, где она не сможет расти. Пол, поверь мне, ты знаешь мое сердце. Верь мне.

– Я верю, – произнес Пол.

– Тогда отошли его, – просто сказал дядюшка Ричард.

Пол пожал плечами, как всегда, когда соглашался, и неожиданно почувствовал какое-то странное облегчение.

– Но куда?

– Я обдумал это, мне кажется, что лучше всего было бы отослать его к Майке.

– К Норфолкскому двору? Ты метишь так высоко? – удивился Пол.

– Думаю, это можно устроить. Он неплохой парень, и Майка сможет присмотреть за ним. Майка силен духом и умен не по годам. Его мальчишка не проведет. Я думаю, ты способен устроить его туда.

– Ладно, попробуем. Это не позор, и возможно, даже к лучшему.

Ричард радостно пожал его руку.

– Сделай это как можно быстрее, – предупредил он, – мне хотелось бы избавиться от него до зимы, но... – и он пожал плечами, – как можно быстрее!

Дело уладилось без особого труда, и мальчик должен был уехать второго февраля, чтобы занять пост под наблюдением Майки в Норфолке. Казалось, все в Морлэнде вздохнули с облегчением, и даже Эмиас стал добрее к отцу. Накануне отъезда Адриана Пол стоял на молитве в часовне, но его сознание постоянно отвлекалось от мыслей о божественном к мирскому. Он стоял на коленях, глядя на огоньки свечей и украшенную венками статую Святой Девы, но его левая рука покоилась на стене, а пальцы ощупывали очертания медведицы. Внезапно, хотя пламя свечей не колыхнулось, ему показалось, что тени по углам сгустились и зажили своей жизнью, и в воздухе послышался шорох крыльев, проносящихся около его головы. Тьма представлялась чернотой чьих-то глаз, презрительно глядящих на него из угла, а шорох крыльев напоминал полет рассерженных птиц. Это была измена? Измена?

– Что я могу сделать? – выкрикнул он. – Сжалься, что я могу сделать?!

И тени отступили, шорох крыльев смолк, глаза скрылись во тьме, и он снова был один.

Нет, не один – кто-то еще был в часовне, кто-то в темном углу сзади него – он чувствовал его присутствие спиной, чувствовал, как встали дыбом волосы на затылке. Он повернулся и машинально перекрестился, не понимая даже зачем. Это был Адриан, он стоял у двери и смотрел на него такими же горящими черными глазами, как в тот день, когда умерла Урсула. Пол вздохнул, и его пальцы на барельефе расслабились. Он встал.

– Ты хотел поговорить со мной? – тихо спросил он.

Мальчик стоял выпрямившись. Это был красивый, сильный, умный парень, которым мог бы гордиться любой отец, и в его осанке было что-то гордое, что отличало еще Урсулу и выделяло ее среди толпы.

– Ты отсылаешь меня, – сказал Адриан, – я уезжаю завтра. – Это не был вопрос, но Пол почувствовал по его тону, что это был последний шанс – на что? Но это ощущение исчезло, и Пол не сумел уловить его полностью. Все было решено.

– Да, – сказал он. – Это неплохое место для тебя. Ты сможешь проявить себя, свои способности. – Почему его слова звучат, как извинение? Ведь он говорит правду! – Это лучше, чем оставаться всю жизнь слугой кого-то.

Адриан подошел ближе, и пламя свечей дрогнуло, как бы не выдерживая огня в его глазах.

– Ты убил мою мать, – тихо произнес он. Тишина в часовне сгустилась, как если бы камни начали прислушиваться.

– Нет, это неправда, я любил ее.

– Ты убил ее. Я был там в тот день, не забывай, в тот день, когда она приходила к тебе и умоляла тебя отпустить ее. Если бы она уехала, то не умерла бы от чумы, – но ты не отпустил ее. Ты хотел сохранить ее в своей собственности, ты не отпустил ее, и она умерла. Этот грех – на твоей душе.

– Адриан! – взмолился Пол.

– А теперь ты решил освободиться и от меня. Ты отсылаешь меня от себя, но придет день, и я вернусь. Когда я вырасту, я вернусь и убью тебя, если смогу.

– Если сможешь, – эхом повторил его слова потрясенный Пол.

– Следи за мной, – сказал Адриан, – каждый день, пока ты жив. Я буду твоей смертью, или ты – моей.

Он повернулся и пошел к выходу. Внезапно его плечи странно затряслись, как если бы он хотел заплакать. Он обернулся и снова посмотрел на отца – его лицо осветилось, охваченное мольбой.

– Отец, – сказал он, и Пол понял его мольбу. Это был ребенок, ребенок, никому не нужный. Он видел, как использовали его мать, как ей угрожали и угнетали, как она умерла, и над ним потом издевались. Ему не хватало любви, без которой его душа становилась все чернее. Пол понял, что это был его последний шанс – последний шанс дать этому ребенку любовь, которой ему не хватало, любовь, которая могла спасти его. «Не заставляй меня ненавидеть тебя, – говорили эти глаза. – Не заставляй меня погружаться во тьму, в которую превратится моя душа. Я не хочу ненавидеть. Дай мне любовь и свет!» – Отец!

Пол содрогнулся от этого стона, и его вдруг охватило прежнее оцепенение. Он не мог любить, он не знал, как это делается, как можно открыться, чтобы отдать себя другому. Словно бы кто-то взял у него любовь. Но как мог этот ребенок, именно он, понять это? Он услышал мольбу, но, охваченный собственной мукой, не смог на нее ответить. Эти глаза мучили его – в отчаянии он отвернулся, и, когда на его глаза навернулись слезы, от которых расплылось в неясные огоньки пламя свечей, он услышал, как закрылась дверь часовни – с тихим, прощальным стуком.

Глава 8

Осенью 1525 года в Морлэнд ИЗ пансиона леди Парр вернулась Нанетта. Ее образование завершилось, так как дочь леди Парр, четырнадцатилетняя Кэтрин, должна была выйти замуж. Это была не первая попытка леди Парр на брачном рынке – два года назад она закидывала удочку относительно помолвки тогда еще двенадцатилетней Кэтрин и внука лорда Дакра, сына и наследника лорда Скроупа. Тогда Нанетту тоже начали готовить к отправке домой, но из переговоров ничего не вышло, так как каждая из сторон предъявляла слишком высокие финансовые претензии.

Теперь Кэтрин предстояло выйти замуж за пятидесятилетнего вдовца Эдуарда, лорда Боро, который к тому же, по весьма запутанной системе родства, принятой на севере, был еще и своего рода кузеном своей юной невесты. Его бабушка Элис Бичамп – дочь Ричарда Бичампа, графа Уорвика, вышла замуж за Эдмунда Бофора, основателя рода Морлэндов. У лорда Боро было несколько взрослых детей, все они были старше своей предполагаемой мачехи, но когда Нанетта спросила Кэтрин, не беспокоит ли ее эта проблема, та ответила только:

– Нет, вовсе нет, разве что странно, что им придется называть меня мамой. Эдуард строг, он сказал, что заставит их делать это.

– А тебя не волнует то, что твой муж настолько старше, чем ты? – поинтересовалась Нанетта.

Кэтрин не ответила на вопрос прямо:

– Он добрый, и я его уважаю, мне нравится болтать с ним. – Она поймала взгляд Нанетты, и они подумали о другой стороне брака. Кэтрин несколько растерялась: каково это – быть женой такого старика?

– Я думаю... – начала Нанетта, но тут Кэтрин снова обрела присутствие духа и гордо выпрямилась:

– Конечно, первое время это может быть странно, за кого бы ты ни вышла. Но я думаю, что лучше уж выйти за старика, который будет добр к тебе и терпелив, чем за пылкого и нетерпеливого юнца, – закончила она.

Нанетта, ради душевного спокойствия подруги, согласилась – у Кэтрин просто не было выбора, хорошо уже, что она не протестовала. Для своих лет Кэтрин была весьма разумной девочкой. Но Нанетту, которой исполнилось семнадцать, передергивало от мысли о браке со стариком, зато у нее закипала кровь при мысли о страстном и нетерпеливом молодом женихе. Что же, скорее всего, Кэтрин окажется вдовой в еще достаточно молодом возрасте и тогда сможет выбрать себе мужа по вкусу.

– Единственно, о чем я жалею, – продолжала Кэтрин, – что ты уезжаешь. Мне будет не хватать тебя, Нан.

– И мне, Кэтрин, – грустно ответила Нанетта. – Помнишь наши разговоры о замужестве? Мы уже тогда знали, что нам придется расстаться, но мы решили, что будем писать друг другу, правда?

– О да, мы будем переписываться! Обещай, обещай, милая Нанетта, что ты будешь писать мне!

– Конечно, глупышка! – успокоила ее Нанетта, бросаясь в объятия к подруге.

Нан слегка дрожала и готова была сама выйти замуж за этого старика вместо Кэтрин, чтобы избавить ее от разочарований.

– Я надеюсь, ты тоже скоро выйдешь замуж, – сказала Кэтрин, уткнувшись в плечо Нанетты. – Ты такая красивая, что если бы не была заточена здесь, в Кентдейле, ты бы уже давно была замужем.

– Я полагаю, что мой дядя позабыл обо мне, считая, что я вполне пристроена здесь, с тобой, – задумчиво произнесла Нанетта. – Но ничего. Я еще не решила, хочу ли я выйти замуж.

Кэтрин оторвалась от подруги и с изумлением уставилась на нее:

– Но, Нан, ты же должна! Ты такая красивая! Если бы ты была такая невзрачная, как я…

– Кэтрин, какое отношение к этому имеет внешность? – рассмеялась Нанетта. – Однако когда придет мое время, у меня будет не большая свобода выбора, чем у тебя, и это-то, может, и к лучшему. Мне кажется, мы обе заключили бы не самые выгодные браки, если бы эти дела предоставили нам, а не решили за нас те, кто умнее нас.

Осенью, примерно в то же время, в Морлэнд приехала и Маргарет, которая на Николин день должна была выйти замуж за одного Йоркского дворянина. Это был купец, живший в Лендле, почти рядом с Баттсом, ему минуло тридцать, и он был бездетным вдовцом. Маргарет пришла в восторг от этой перспективы – в семнадцать лет она уже изнывала от своего девичества, хотя, как она призналась Нанетте, когда они укладывались вместе на ночь впервые за много лет, она и не была совершенно довольна той партией, которую нашел для нее отец.

– Дело не в его возрасте, – поделилась она, – тридцать лет для мужчины это ерунда. Он в самом расцвете сил. Но он всего лишь купец, без связей при дворе, и почти не бывает в Лондоне – ну, три-четыре раза в год, – поправилась она, почувствовав неодобрение Нанетты.

– Но чего же ты хочешь, Маргарет? Мне кажется, это вполне пристойная партия – твой отец нашел тебе лучшее, что мог.

– Да, раньше я так и считала бы, – капризно ответила Маргарет, – но после того как я жила при дворе, была фрейлиной королевы, я думала... и притом, что у папы так много связей... с действительно знатными людьми. Например, лорд Норфолк, лорд Дакр, Болейны – посмотри, как высоко они взлетели в последнее время. Сэр Томас стал первым казначеем двора, его сын – камергером, и говорят, что король то и дело посещает Ивер в охотничий сезон.

– Да, я слышала, что в Кенте отличная охота, – с удивлением произнесла Нанетта.

– Ну вот, – продолжала Маргарет, все больше распаляясь, – раз папа знаком с сэром Томасом и обедает с ним…

– Очень редко, – напомнила ей Нанетта.

– И твой отец был близким другом сэра Томаса, – продолжала Маргарет, не обращая внимания на ее слова, – и Эмиас друг Джорджа...

– Был, до женитьбы.

– ...и я была подругой его дочери, по крайней мере, пока ее не отослали с позором – хотя, раз его назначили на такой пост, это не вменяют ему в вину, и... – она сделала паузу, – и неужели при всем этом я не могла получить в мужья придворного?!

«Все-таки, – подумала Нанетта, – как она отличается от Кэтрин, так спокойно принявшей свою судьбу».

– Возможно, дружба твоего отца простирается не так далеко, чтобы он мог претендовать на помощь в устройстве брака. Ты же знаешь, что это дело очень тонкое и запутанное. Я вообще удивляюсь, как кому-то удается выходить замуж.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одновременное обслуживание нескольких приходов

Вернуться