Игорь Борисенко
Человек без души

ЗНАК ГРОЗЫ

Беспросветная черная ночь накрыла весь мир от края до края, утопив в своих волнах землю и небо. Звезды и луну поглотили клубы темных туч, еще вечером приползших со зловещего Севера, обиталища всех самых пугающих демонов и духов мира. Мелкий, плотный, совсем не по-летнему холодный дождь хлынул вниз из объемистых животов небесных великанов, которые раскрывались с грохотом грома и блеском молний. Густой и жуткий в своей кажущейся бесконечности рокот катился с одной стороны света к другой, потом незаметно разворачивался и проделывал обратный путь. Он то затихал, потрясая небеса где-то в невообразимом далеке, то вдруг грозил расколоть само мироздание прямо над головой. Молнии как языки чудовищных змей высовывались из недр туч и стремились лизнуть землю, ухватить с нее побольше, утащить вверх и перемолоть там в новые порции дождя. С каждым мгновением они били все чаще, становились все больше и больше. Сначала десятки, потом сотни молний, казавшихся корнями выросших на небе неведомых деревьев, с непостижимой для человеческого глаза скоростью прорастали вниз.

Дальвиг Эт Кобос сидел на широком каменном подоконнике, в одной из верхних комнат своего полуразрушенного, пустого и холодного замка. Узкое бледное лицо было бесстрашно обращено прямо к окну, за которым отвесно хлестали толстые водяные струи. Ветер, почти умерший и незаметный, сочился сквозь проем, много лет не знавший стекла. Иногда он из последних сил пытался пробиться через дождевую завесу и выбрасывал на Дальвига и его подоконник горсти воды. Карие глаза юноши щурились, ибо ни дождь, ни ночь не мешали ему видеть грозу во всем ее яростном великолепии. Мертвые вспышки молний то и дело обнажали ломаные черные линии горизонтов, сжавшиеся, жалкие кучки деревьев на вершинах близлежащих холмов и змеившиеся вокруг разбитых и заросших кустами замковых стен овраги, похожие на старые, незарастающие раны на теле земли. Тонкие губы Даль-вига растягивались в едва заметной усмешке, и так же легко, мимолетно шевелились.

Нет, он не считал молнии, он не читал стихов, он не бормотал молитв. Ярость владела всем его существом – как разумом, так и телом. Глубоко проросшая, как корни небесных деревьев. Черная, как эта ночь. Ослепительная, как эти молнии. Оглушительный шелест дождя, стук его обезумевших потоков о каменные стены, нарастающий и утихающий грохот грома и всплески молний от края до края мира – все это как нельзя кстати гармонировало с бурлящими чувствами Дальвига. Он любил грозу. Ах, как он любил грозу! Счастье видеть и слышать торжествующий рев непобедимой стихии давало ему хоть какое-то успокоение и надежду на будущее. Есть на свете сила, ярость которой безгранична. Значит, достижение равного могущества тоже возможно в принципе, и человеку, сравнявшемуся в мощи с грозой, будет по силам победить любого врага… У него, несчастного и всеми презираемого сына покойного Кобоса, очень много врагов. Одной ярости, клокочущей сейчас в жилах Дальвига, не хватит ни на что. Потому он сидел на подоконнике, пытаясь обуздать собственные чувства и упиваясь грозой. Она, похитительница жизней, сокрушительница смелых и сильных, подпитывала его самим фактом своего существования. Если есть гроза в небе, значит, возможна и гроза в человеке. Он встанет до небес и сверкающей дланью накажет каждого, кто имел неосторожность оказаться на противной стороне.

Дальвиг глядел в ночь. Молнии вспыхивали одна за другой, пронзая плетями разрядов клубящиеся внутренности туч на многие льюмилы вдаль. Ничем не сдерживаемый мысленный взгляд летел над холмами и рощами, трепетавшими каждым листочком под теми реками, что лились вниз из прохудившегося небесного моря. В темноте, в дальней дали, за которую и ясным днем не проникнуть взором обычным, скрывался замок Бартрес. Именно сейчас, в эту страшную ночь, молодой Лорма Эт Сима, сын самого уважаемого и знатного из местных Высоких, овладел в первый раз своей молодой женой Изуэлью. Девушка, прекраснее которой не было на всем свете, принадлежала другому, мало того – сыну убийцы отца. Вновь и вновь Дальвиг сжимал худые пальцы в костлявые кулаки и буравил бессильным взглядом ночь…

Он видел Изуэль всего три раза. Три долгих раза он гостил на западе, в небогатом замке ее отца. Был на балах и приемах вместе с десятками других молодых людей, искавших кто развлечений, кто судьбы, кто дармовой закуски, кто хорошей драки. Изящные губки Изуэли, словно выписанные рукой нашедшего идеал художника, дарили ему свою обворожительную улыбку. Взгляд ее глаз, таящих в своих глубинах чарующие голубые звезды, внушали Дальвигу надежды на счастье и любовь. Золотые волосы струились щедрыми волнами по краям овального лица, и непослушные, но такие милые локоны выбивались из-под тонкого серебряного обруча и спускались на лоб. Кожа ее руки была нежнее лебяжьего пуха, а прикосновение – легким, пронзающим тело насквозь непонятными импульсами дрожи. Один раз она коснулась руки Дальвига своей, когда просила не продолжать ссору с забиякой из свиты Высокого Лормы. Именно тогда Дальвиг понял, что любит это неземное создание, плывшее по залу в окружении уродливых, галдящих и скрежещущих своими отвратительными голосами людишек. Ее тонкое тело должно было радовать глаз вечно, до скончания мира кружиться рядом в непередаваемо прекрасном танце… Ее голос должен был звучать тихим прозрачным ручейком, нежным, веселым и никогда не надоедающим.

И вот теперь Изуэль в руках наглеца Лормы, циничного и грубого нахала, плюющего на все и всех вокруг. Эти глаза изливают свой волшебный свет чудовищу, ее идеальные губы во власти хищного рта, ее тонкое, нежное тело хватают кривые лапы. В четвертый раз явившись в замок отца Изуэли, Дальвиг получил от ворот поворот. Муж для девушки на выданье был выбран, и остальным дорогу закрыли, чтобы даже намек, даже крошечное пятнышко подозрения не оказалось на подвенечном платье избранницы будущего повелителя Бартреса.

В тот вечер, когда Дальвиг, не видя дороги, скакал обратно по глухой лесной тропинке, перед заполненными злыми слезами обиды глазами стояли закрытые ворота и хохочущие рожи стражников над ними. Ему казалось, что у него только что отобрали единственное возможное счастье в жизни. Отобрали – чтобы отдать врагу, сыну врага. Лорме. И потому стало уже совсем не важно, что Изуэль одинаково обворожительно улыбалась и подавала руку еще десятку юношей, навещавших замок отца. Не важным стало, была ли любовь Дальвига мимолетным юношеским увлечением, загорающимся ярко и сильно, как старая бумага, и также быстро превращающимся в пепел, – или вечным, всеобъемлющим, могучим чувством, родившимся раз и навсегда… Ее отдали Лорме – это было главным.

Все было просто – отец девушки предпочел выбрать самый выгодный вариант. Он отдал ее в жены сыну того, кто по праву назывался самым могущественным владетелем и магом во всей Закатной провинции. И уж конечно, Дальвиг, имевший пятьдесят крестьян и клок земли, от границы до границы которого можно было проскакать за полчаса, был последним в списке претендентов.

Но даже не бедность на самом деле стояла между Изуэлью и Дальвигом. Юноша был изгоем. Его терпели в обществе по странной прихоти, как высокородного шута, потешаться и издеваться над которым не в пример интереснее, чем над обычным дурачком. Все знали, что будущее Дальвига предрешено, ив нем нет ничего хорошего, все знали, что за дружбу с ним можно поплатиться положением в обществе, а то и жизнью.

Девять лет назад Сима и еще несколько Высоких обманом и коварством захватили замок Высокого Кобоса, Беорн, и на глазах застывших в ужасе жены и десятилетнего Дальвига зверски убили его. Мальчик был еще слишком мал, чтобы понять, отчего одни Высокие убивают другого, куда смотрит Император и сам всемогущий Белый Бог-Облако… Он понял только, что Сима и его сообщники сделали это безнаказанно, и единственный, кто может когда-нибудь отомстить, – это сам Дальвиг. Родной замок был разрушен, слуги почти целиком истреблены. Мать смеющиеся вельможи отдали на растерзание солдатам, и сами с удовольствием наблюдали, как жену Высокого насилует толпа пьяных вояк. Дальвига тоже ждала подобная участь – среди солдат нашлись такие, кто был бы не прочь совершить насилие над ребенком. Но гордый сын Высокого сбежал от них и спрятался в выгребной яме. Некоторые видели, куда он спрыгнул, однако никто не пожелал лезть за воющим от страха и ненависти мальчишкой в вонючую дыру.

Еще до того, как все это случилось, когда Дальвиг и его мать стояли на коленях у остывающего трупа отца и мужа, Высокие обсудили между собой их судьбу. Кто-то предлагал убить обоих, чтобы избежать возможных неприятностей в будущем – особенно с мальчишкой. Но Высокий Сима был иного мнения. Улыбаясь сквозь свою густую черную бороду, он прогудел:

– Нет, это будет слишком просто для сопляка и потаскухи. Пускай они выпьют до дна горькую чашу вины отца семейства. Для Кобоса мало одной смерти, но мы с вами не в силах воскрешать его и убивать снова. Будем милосердны, как учит нас Бог-Облако. За него заплатят другие. Пускай живут, со всей силой ощущая невзгоды, которые обрушиваются на отступников, и станут поучительным примером для будущих вольнодумцев. Я думаю, эта кара будет весомее смерти. А что до мальчишки – как только ему сравняется двадцать лет, он отправится за отцом.

Тогда Дальвиг не понимал половины из того, о чем говорил проклятый бородач, однако слова о смерти в собственное двадцатилетие он не забыл. После этого он пережил очень, очень многое – особенно для маленького мальчика, до того пребывавшего в роскоши и благополучии. Обширные и богатые земли Кобоса были конфискованы и поделены между соседями, сокровища разграблены, мать, едва пережившая многочисленные надругательства, тронулась умом. Единственное, что осталось у Дальвига, – его наследственный титул Высокого и нищая, полная унижений жизнь. Когда он стал побольше, лет пятнадцати, из соседних и даже дальних замков стали приезжать глашатаи – словно ничего не случилось, они звали его на пиры и праздники. Сначала он гневался при одном только виде одетого в богатые одежды конника, кидал в них грязью и камнями, но потом не выдержал и отправился на один из балов. Все были рады, когда он прибыл, и всласть посмеялись над его грубыми манерами, над его нелепой и убогой одеждой. Становясь белым от гнева, Дальвиг бросался на обидчиков, но слуги оттаскивали его прочь. Среди Высоких и их вассалов помельче не было принято драться на кулаках, а меча или даже захудалого кинжала у Дальвига отродясь не было. Никто и никогда не учил его фехтованию, куртуазным манерам и изящным приемам езды на лошади. Никто не хотел становиться его другом, и единственное, на что он мог рассчитывать, – жалость.

Пустой и неухоженный замок подавлял Дальвига своими гулкими комнатами и залами. С самого детства они казались ему гробницами, наполненными призраками тех людей, что обитали здесь до разорения. Пыль, мусор, птичий и мышиный помет стали единственным убранством большинства покоев. Что может быть страшнее? Только эти же самые комнаты, наполненные воем сумасшедшей женщины, бывшей красавицы, гордой и статной Мюриэллы. Мать Дальвига долго болела, не вставая с постели с того страшного дня. Позже оказалось, что она тронулась умом. Немного оклемавшись, Мюриэлла целыми днями сидела, уткнувшись взглядом в угол, и только иногда принималась кричать, так дико и страшно, как она не кричала даже в грубых объятиях захватчиков и убийц.

Еще некоторое время спустя выяснилось, что мать Дальвига беременна. Старая кухарка, вместе с мужем и сыном пережившая резню и оставшаяся верной хозяевам, не посмела убить плод во чреве безумной матери. Ближе к тому сроку, когда должно было появиться дитя, Мюриэлла вдруг стала приходить в себя. Понемногу к ней вернулась способность разговаривать, есть самостоятельно, узнавать окружающих и даже гулять вокруг замка. Лишь только жуткие припадки, сопровождаемые ревом смертельно раненной медведицы, продолжали преследовать ее.

Дитя родилось здоровым и крепким, и это влило в Мюриэллу новых сил. Словно какое-то знание придавало ей жизни. Дальвиг смутно помнил это время. Кажется, мать говорила что-то о том, что в ребенке возродился ее умерщвленный муж, и ее нисколько не смущало, что это была девочка. Одно время казалось, что вернулась прежняя Мюриэлла – стройная, опрятная и красивая лицом, гордая осанкой и манерами. Убожество жилища и одежд не смущали ее, даже прошлое как будто отступило вместе с жуткими приступами…

Временное облегчение кончилось не сразу. Беда возвращалась постепенно, исподволь. Девочка, с виду вполне нормальная и здоровая, медленно росла, поздно начала ползать, садиться и ходить. Говорить она не умела до четырех лет, а когда произнесла первые слова, в них почти не было смысла. Так, постепенно, стало ясно, что маленькая Этаэль лишена ума. Она была тихой и спокойной, но толком не могла ни справить нужду, ни поесть. В будущем из нее грозила вырасти внушающая жалость и отвращение дурочка – существо, почти что не способное жить без посторонней помощи.

Старая кухарка первой поняла это, потому что ее собственный сын, выполнявший в замке всю грязную работу, тоже с рождения страдал скудоумием. Когда осознание страшной правды настигло Мюриэллу, она разом превратилась в старую, сгорбленную и морщинистую развалину. Это напугало Дальвига едва ли не сильнее, чем смерть отца и прочие ужасы, испытанные им за пять лет до того. Мать, за ночь состарившаяся на тридцать лет, ее внезапно вернувшиеся припадки, страшная весть об ущербности сестры.

Еще некоторое время жизнь на останках замка Беорн, какой бы жуткой она ни казалась, шла своим чередом. Тогда, на шестнадцатом году, Дальвиг уже мог осознанно опасаться за собственный рассудок. Окруженный безысходностью и сумасшествием, он сам боялся сойти с ума и превратиться в косматого, дикого зверя, роняющего слюну и бродящего без дела по пустым комнатам.

Однажды старая кухарка, отвлеченная какой-то заботой, опрометчиво оставила Мюриэллу одну в тот момент, когда она, в кажущемся добром здравии, купала дочь в кухне, наполненной запахами золы и горелого сала. Кухарка не успела вернуться сама: ее позвал в кухню такой знакомый, но по-прежнему внушающий ужас безумный рев. Когда старуха, охая и дрожа от страха вбежала в полутемную комнату с низким потолком, Дальвиг был уже там. Застыв как изваяние, он безмолвно смотрел на тело сестры. В припадке яростного безумия мать не то утопила ее, не то задушила и бросила плавать в громадной кадке из грабовых досок. Самой Мюриэллы не было, даже вопль прекратился, затихнув где-то наверху.

Дальвиг долго стоял не в силах двинуться с места и смотрел на плававшее в мутной воде детское тельце. На тоненькие белые ручки и ножки, на серые волосы, раскинувшиеся кругом, подобно потухшему солнцу. Лучи-пряди едва заметно, будто это были последние такты агонии, шевелились в качающейся воде. Лицо девочки было прекрасно, и Дальвиг с пугающей отчетливостью понял, какая прекрасная, красивая, счастливая жизнь была оборвана. Нет, не сейчас – много раньше, в тот день, когда в замке Беорн прервались очень многие жизни. Перед его мысленным взором вдруг предстала Этаэль, такая, какой она могла бы быть, не умри отец, не будь изнасилована и сломлена мать. Чистое, сотканное из солнечного света дитя, растущее, но не становящееся скучным взрослым, а остающееся таким же милым, добрым, непосредственным. Вся непрожитая жизнь сестры, несчастного создания, беззащитного перед всем жестоким миром и ставшего жертвой собственной матери, прошла мимо в один миг. Дальвиг поднес ладони к лицу и понял, что щеки сплошь мокры от текших по ним ручьями слез. Он не плакал ни в тот день, когда разом лишился всего, кроме жизни, он не плакал и много раз после, когда имел на это веские причины. Он заплакал только теперь.

Мюриэлла совсем ненадолго пережила дочь. Опомнившись от припадка и ужаснувшись содеянному, а может, и продолжая безумствовать, она взбежала на самый верх правой башни, смотровая площадка которой уцелела после штурма. С нее, с высоты в пятьдесят локтей, Мюриэлла бросилась вниз и разбилась о выглаженную ветром и дождями каменную площадку у подножия. Кухарка пыталась не пустить Дальвига наружу, но он, к тому времени переставший плакать, вырвался и встал над беспорядочной кучей тряпья, в которую превратилась мать. Две ноги, худые, белые, похожие на сломанные восковые свечи, торчали из-под задравшегося подола, и черная лужа крови ползла между камней, по бороздкам, проглоданным стекавшими здесь с башенной стены дождевыми стоками. Равнодушно, неостановимо кровавые щупальца продвигались вперед и поглощали редкие травинки, пробившиеся в трещины мостовой. Дальвиг подумал, что он сам тоже похож на такую былинку, которую пригибает и хоронит под собой волна черной крови… Однако теперь он уже не плакал – может, потому, что мать он в своих мыслях похоронил уже давным-давно?

Несколько дней после двойной смерти – матери и сестры. – Дальвиг ничего не ел и не говорил. Почти все время он просиживал на смотровой площадке, той, откуда бросилась Мюриэлла. Иногда он вставал и подходил к краю, перегибался через парапет и смотрел вниз, на маленькое пятно, которое не могли смыть пять ведер воды, вылитых туда мужем кухарки. Он думал, что прыгнуть туда, на твердые и холодные камни – это тоже смелость, тоже поступок, и не важно, совершает ли его сумасшедший или владеющий разумом человек. Это свобода от этого мира, но он, Дальвиг, не мог позволить себе такой свободы. Тогда он поднимал взгляд и с ненавистью разглядывал окрестности. Утром его неопрятные локоны трепал холодный западный ветер, а вечером ласкал теплый восточный ветерок. Светило ли солнце, накрапывал ли дождик, Дальвиг думал лишь об одном. Ни эти темные рощи буков, осин и елей, ни змеящиеся в оврагах илистые речки, ни мшистые камни на вершинах холмов не запомнят страданий и смертей, случившихся внутри стен замка Беорн. Им все равно. Они стояли, текли и лежали за сотни лет до того, как родился самый старый из здешних людей, и будут так же стоять, течь и лежать еще сотни лет. Они равнодушны и мертвы от рождения. Они не будут мстить врагам и не поймут ярости, каждое мгновение бурлящей в душе Дальвига.

Наконец, когда его уже шатало от голода и недосыпания, когда в голове начали звучать непонятные голоса, а перед глазами плавали неясные тени, он спустился вниз, в свою комнату, и вынул из-под подушки короткую прядь серых волос. Он срезал ее мокрой, с маленькой головки покойной сестры перед тем, как ее зарыли на большом замковом кладбище, в одной могиле с матерью. Перемотав локон грубой суконной нитью, Дальвиг повесил ее на шею и произнес страшную клятву, целиком придуманную им самим. Он обещал покойникам, наполнявшим пустые комнаты, что все убийцы и мучители будут отомщены.

Тогда тоже была страшная черная ночь, только гроза бушевала где-то далеко за горизонтом, отмечая его частыми, но слабыми всполохами. Сейчас, когда горькие воспоминания переполняли Дальвига, она помогала ему своей яростью. Он ни на мгновение не закрывал глаз: черные и белые пятна, тьма и яркий свет сменяли в них друг друга с ужасающей быстротой. Огромная молния, похожая на выпрыгнувшего из-за туч паука, разбросала длинные кривые лапы по всем сторонам света. Они ветвились, своими кончиками порождая новые разряды, пробегая по небу в самые дальние уголки замысловатыми стежками. Потом раздался оглушительный грохот, состоявший из нескольких четко различимых последовательных ударов, словно кто-то торжественно бил по самому небесному куполу. Замок затрясся, будто собираясь наконец развалиться на куски, и перед застывшим взором Дальвига на месте исчезнувшего паука вдруг родилась гигантская, перечеркнувшая небо по диагонали черная молния!

Отшатнувшись, Дальвиг вскочил на ноги и едва не упал, поскользнувшись в натекшей с подоконника луже. Отступая в глубь комнаты, он опустил голову вниз, тряся ею из стороны в сторону и отчаянно протирая глаза. Ему не могло показаться! Да, это был знак, посланный неведомо кем, с неведомой целью. Всем метаниям разума, всем яростным порывам некуда да течь, кроме одного опасного русла. Теперь, после полученного от высших сил, от самой судьбы знака, ничто не сможет изменить его решения, принятого после долгих размышлений. В самое ближайшее время Дальвиг собирался стать Черным Магом.

ВРЕЛГИН

Крайл был большим городом, хотя, окажись человек из иных мест на его окраине, он мог бы подумать, что попал в деревню. Скопище низких деревянных домов с крышами в лучшем случае из потемневших от старости березовых плашек, а чаще – из соломы мерзкого вида и запаха. Никаких защитных стен, рвов, пограничных застав с солдатами… Крайл спокойно и мирно жил уже много лет под дланями Императора и Бога-Облака.

Издалека, с вершин лежавших рядом холмов, город казался черным пятном сажи на яркой зелени окрестных лесов и полей. По мере приближения он не становился лучше. Напротив, стойкий запах топимых чем попало – от вонючего болотного торфа до конского кизяка – печей, выворачивающий живот дурман выгребных ям и помойных канав выбирался с крайних улочек города далеко по его окрестностям. Это было плохое место, но, к счастью для себя, Дальвиг редко бывал здесь. Город предназначен для того, чтобы тратить деньги, а нищий сын покойного Кобоса их не имел.

Пока невзрачный пегий конек, один из двух в хозяйстве Дальвига, неспешно передвигал копыта по кое-как замощенным улицам, юноша разглядывал дома и людей. Иногда – с любопытством, чаще – с отвращением. После кривобоких домишек отбросов городского общества, сложенных из гнилых бревен халуп с торчащими из стен прядями зеленого мха, с прокопченными окнами размером в пару ладоней, начались кварталы побогаче. Исчезли многочисленные оборванцы, шнырявшие, сидевшие, лежавшие на пыльных обочинах. Теперь по тротуарам, возникшим на месте пылевых залежей, шли ремесленники в грязных, но добротных рабочих одеждах, толстые домохозяйки в непременных голубых фартуках и хитроумно завязанных на головах розовых шарфах. Дети выглядели более сытыми и играли поодаль от улиц, в глубине дворов – в ножички, бабки или салки. Стены у здешних домов почти всегда были каменные и поднимались на высоту двух или трех этажей. К крышам тянулись деревянные лотки для отвода дождевой воды, а в тротуарах, у стен, были пробиты аккуратные сточные канавы. Нигде не было и следа помоев или какого-то мусора. То тут, то там у стен качались вывески с безыскусно намалеванными рисунками и корявыми буквами. Дальвиг, к своему счастью (увы, весьма сомнительная удача, учитывая остальные невзгоды), успел как следует научиться читать и считать к той поре, когда учить его оказалось некому. Он позволял себе снисходительно усмехнуться, видя надпись вроде «Любеснае угащение Старова Лисса» или «Нажи луччей заточьки». Миновать таверну или подвальный кабачок таким же манером не удавалось. С утра, отправившись в путь, Дальвиг выпил лишь стакан молока с куском вчерашней булки, и теперь зверски хотел есть. Увы, те жалкие несколько серебряных монет, которые он скопил чуть ли не за всю прошедшую жизнь, нужно было хранить до самого последнего момента. Кругом же как нарочно витали ароматы печенных на углях рыб, истекающих салом копченых окороков, румяных пирогов с самыми разнообразными начинками и свежего пива на меду. Хозяева заведений, словно сговорившись, выносили яства на улицу и для пущего эффекта нанимали специальных людей, которые громко и складно нахваливали еду и питье.

Дальвиг был рад миновать кварталы лавок и трактиров: как только они остались за спиной, он почувствовал, как боль в его голодном желудке ослабевает. Тем временем темные и простые стены тоже пропали, уступив место шикарным, утопающим в садах виллам, каждая из которых была не похожа на остальные. Из постриженных или запущенных зарослей поднимались высокие шпили, тонкие колонны с невесомыми на взгляд с улицы балконами, мрачные грубые башни с уродливыми горгульями под крышами… Решетчатые ограды, низкие заборчики и глухие каменные стены высотой в два человека сменяли друг друга. Узоры на воротах или пролетах ограждений изображали мифических и реальных зверей и чудовищ, абстрактные фантазии, Гербы владельцев. Иногда можно было встретить заезжавшие в ворота или же выбирающиеся наружу широкие повозки с мягкими диванными сиденьями, стойками для напитков посредине, слугами на закорках и подножках. Сидевшие внутри богачи озирали окрестности с отвлеченным выражением во взглядах, словно они находились в пустыне, а не в городе с большим количеством жителей.

Ах! Кто знает, если б жизнь не полетела кувырком, быть может, Дальвиг был бы одним из этих надутых снобов, не желающих ни с кем знаться. Сидел бы на мягкой подушке, потягивая терпкое вино с далекого юга, и размышлял о тяготах жизни богатого человека… Коли бы смог придумать хоть одну. Тонкие бескровные губы Дальвига тронула едва заметная усмешка, но тут же она страдальчески перекосилась. Он вспомнил, что где-то недалеко отсюда стоит родовой дом Беорн, выстроенный в виде кольца с крытым внутренним двором и фонтаном точно в центре. В крыше были проделаны большие окна, которые слуги раскрывали при хорошей погоде. Было так здорово повиснуть животом на высоком бортике фонтана и бросать маленькие камешки в юрких золотых рыбок! Это чуть ли не единственное воспоминание о прежней, такой далекой жизни сейчас причинило Дальвигу несказанную душевную боль. Он резко поднял голову вверх, словно пытаясь удержать слезы, крепче сжал и без того плотно сжатые губы, и приударил пятками бока неторопливого конька.

Дом, как и многое другое, принадлежал теперь Лорме. Лично этому ублюдку с толстым носом, широкими скулами и холодными зеленоватыми глазами. Дальвигу вдруг подумалось, что если вырвать эти глаза и бросить их в фонтан, они станут в воде незаметными. Однако это было несбыточной детской мечтой. Лорма тренирован в бою на мечах, он получил уже почти полный курс магии и, наверное, способен призвать на врага гнев Бога-Облака в виде вороха искр, возникающих прямо из воздуха и превращающих голову человека в закопченную головешку. Дальвиг же ни разу в жизни не держал в руках клинка больше, чем старый охотничий нож, и не представлял себе, как без помощи огнива и трута запалить костер.

Поэтому, шепча проклятия, он отвернулся в сторону и одернул капюшон своего грубого крестьянского плаща. Лучше смотреть на лужи в выбоинах дороги, чем страдать, разглядывая чьи-то хоромы. Слава Белым Облакам! Виллы кончились, улицы стали заметно уже. Снова появились многоэтажные дома, на сей раз сложенные из коричневых и красноватых камней. Узкие и высокие окна окантовывали ставни из выкрашенного в желтый цвет дерева. Иной раз попадались и разительно отличающиеся от остальных строения: то вдруг узкий и высокий, как поставленная на хвост стрела, особняк из симпатичных маленьких кирпичей, то приземистый дом, целиком выкрашенный в ровный и глубокий белый цвет. Человек в заляпанном краской наряде бродил вдоль его фасада, скобля и закрашивая пятна грязи и другие нанесенные временем дефекты. Одна из таверн состояла из большой платформы, вознесенной на высоту пяти-шести локтей. Снизу ее поддерживал целый лес тонких колонн, увитых плющом с нежными белыми цветами. Посетители проходили внутрь, раздвигая руками заросли и отмахиваясь от жужжащих тут и там флегматичных шмелей. Сверху доносились звуки трубы и скрипки, веселый смех на общем фоне голосов. Видно, даже днем заведение пользовалось популярностью среди местных бездельников. Дальвиг с сожалением повернул голову, разглядывая резную балюстраду на краю платформы.

Миновав этот второй квартал многоэтажных домов, Дальвиг наконец достиг цели своего путешествия: крайлского базара. Он находился в северо-западной части города, на изрядно вытянутой в длину площади, которую ограничивали по периметру все те же дома с коричневыми стенами. Здесь все было подешевле и похуже, чем в многочисленных магазинах и лавках, оставшихся за спиной. Кроме того, кое-что можно было встретить только здесь. Торговцы выстраивались рядами – два справа, два слева. Огромные, кажущиеся бесконечными ряды, так поражающие воображение деревенского затворника… Но Дальвиг был здесь уже не первый раз, потому как свой сегодняшний поступок обдумывал очень давно и тщательно его готовил. Вот, он мог с закрытыми глазами перечислить, кто торгует справа и слева. За небольшими исключениями, базарные торговцы всегда занимали одни и те же места. Один участок принадлежал диким на вид людям с севера, одетым сплошь в кое-как сшитые из шкур плотные одежды. Они терпеть не могли торговаться, плохо считали, однако продавали самый лучший и дешевый товар. Те самые шкуры: собольи, лисьи, беличьи, волчьи. Названий некоторых зверей Дальвиг не знал, а спросить у продавцов, зная, что купить что-нибудь не получится, он боялся. Дикари могли запросто броситься с ножом на разочаровавшего их собеседника.

Следом за северянами стояли полуоткрытые палатки высоких и белокурых торговцев из Восходных краев – они привезли густой, темный, похожий на жидкое золото мед, бочки с пахучим кедровым маслом, крепкие веревки, склянки с растительными настойками, дающими силу и бодрость здоровым и излечивающими больных. Неизвестно, как в ряды спокойных и молчаливых восточных энгоардцев вклинился один южанин, толстый маленький человечек в причудливой шапке с раструбами и золотыми нитями. Он носился по шаткому помосту, во все горло нахваливая свой товар – ковры и гобелены всевозможных расцветок и размеров.

– Вы найдете здесь все, что только пожелает ваша драгоценная душа!!! – вопил толстяк, подпрыгивая и протягивая к прохожим руки. – Назовите мне любой сюжет, любую сказку или сцену из виденного вами в далеком детстве незабываемого представления – и я тут же покажу вам ковер с такой картиной! Величайшее разнообразие!! Здесь нет различия только в одном: в качестве!!! Они все вытканы с любовью и тщанием, и ни одна паршивая моль никогда не подлетала к этим прекрасным полотнам!

Дальвиг, к тому времени спешившийся и ведший коня в поводу, благоразумно принял в сторону от торговца коврами. Кто знает, крепок ли его помост? Суматошная беготня и прыжки толстяка безжалостно раскачивали хлипкое сооружение, извлекая из него протяжные скрипы. Того и гляди развалится и придавит зевак, собравшихся рядом.

На самом видном месте, посреди площади, высились несколько особенно больших палаток. В разноцветной давали представления маститые актеры, в одиночку или целыми труппами, а в белых ждали посетителей Свободные Белые Волшебники. Это были те, кому не досталось при рождении титула Высокого, а с ним земель и слуг; зато они имели угодный Богу-Облаку талант. В себе эти волшебники совмещали функции жрецов и врачевателей, они изгоняли демонов, толковали и проповедовали вероучение, помогали с мелкими бытовыми проблемами мелкими же чарами, принимали в услужение выказавших способности мальчиков и девочек. Последним они преподавали магию, безжалостно выбраковывая в процессе обучения тех, кто не имел должного таланта и должного почтения к Богу. Удачливые и послушные ученики, достигшие определенной стадии, одетые в просторные белые балахоны и белые пояса, стояли у палаток в качестве привратников, или бродили в толпе, прославляя Бога-Облако, выкрикивая последовательно Заповеди и призывая людей к благочестию.

Миновав еще множество самых разных продавцов и их товаров, ловко увернувшись от особо надоедливых, протягивающих руки и норовящих потянуть за полу, Дальвиг достиг дальнего конца площади. Ему нужен был самый темный, самый зловонный и неприглядный угол площади. Там, у глухой стены, за кучами базарного мусора, притаилась крошечная палатка Черного колдуна. Не из любви к плохим запахам и не оттого, что Колдун не выносил света, – просто Черные были преследуемы и гонимы в Империи, приверженной совершенно иным ритуалам и идеалам. Каждый житель страны, вплоть до самого последнего чистильщика нужников, имел больше прав, чем эти отверженные, прячущиеся в глухих углах. Отчего их держали, а не выкорчевали до сих пор, как ядовитый сорняк, Дальвиг не знал. Очевидно, они служили пугалами, погоняющими людей к благочестию.

Сам Дальвиг не мог заботиться о благочестии и следовании по пути, данному Богом, как об этом любила говорить его кухарка. На том пути его не ждало ничего, кроме смерти в день своего двадцатилетия, и уж конечно, тем путем он не мог прийти к мести за страдания собственной семьи. Кухарка давным-давно разъяснила, какого поведения требует Бог-Облако от Дальвига в его ситуации. Смирения и повиновения судьбе, ибо она дана Самим, и не во власти человека быть недовольным, спорить и тем более делать что-то против воли Его. Можно только надеяться, что в будущем все будет лучше; и уж наверняка потом, после смерти, благочестивый человек будет счастлив стать еще одним завитком на бесконечном облачном одеянии Бога. На вопросы о том, чем же заслужило семейство из замка Беорн свои страдания, кухарка отвечать не желала, и только раз или два обмолвилась о неких прегрешениях Кобоса… Ее позиции Дальвиг принять, конечно же, не мог, и потому с благочестием, вернее, даже с надеждами на него он собирался покончить в самое ближайшее время.

Все страшные сказки в Энгоарде злодеем имели не кого иного, как Черного персонажа. Кроме колдунов и колдуний, к ним относили демонов, темных духов и всевозможных чудовищ, противостоящих человеку и Белому волшебнику. В пику благочестию, миролюбию и доброте Бога-Облака черная сторона ни в грош не ставила любовь или заботу о ближнем, счастье – чье-то иное, кроме собственного. Именно поэтому Черные не имели ни какой-либо организации, ни даже собственного бога, только лишь смутные истории о трех верховных демонах, гротескных и убогих пародиях на величественность Белого Господина. Те, кто якшался с Черными, даже мимолетно, после смерти обрекались на великие муки. Им был заказан путь на небо, в сияющие вершины, в отеческие объятия Облака. В подземных пустотах, где камень кипит, как вода, где воздух прожигает насквозь горло, Основа – то, что остается после смерти от человека – служит пищей для магической силы Черных. Из страданий и боли они строят свое могущество, пороком и преступлениями выстлан их путь. Какую боль может испытывать эфемерная Основа, которую и увидеть-то нельзя, кухарка, подробно рассказывавшая Дальвигу эти леденящие кровь истории, не знала, но она была уверена, что боль телесная по сравнению с ней – просто ничто.

Сколько раз Дальвиг вспоминал эти рассказы – только сегодня его разум возвращался к ним по крайней мере раза три. Однако бесплодны размышления, потому как решение принято окончательно и бесповоротно. Он готов, и палатка стоит перед ним.

Он подвел коня к кривой палке из потемневшего дерева непонятной породы, вбитой в щель между булыжниками мостовой. Медленно замотал вокруг нее поводья, медленно потрепал гриву и осмотрелся еще раз. Палатка, крошечное прямоугольное сооружение, была сшита из грубой, изрядно вытертой ткани отвратительного бурого цвета. Запах и вид настойчиво убеждали Дальвига, что Колдун обмазал свое обиталище содержимым выгребной ямы, но он старался сказать самому себе, что это не имеет значения. Однако в упрямую голову пришла вдруг страшная мысль: чего он ожидает от подобного убожества? Самый бедный торговец с базара покажется солидным человеком по сравнению с этим замарашкой! Пустота и заброшенность свидетельствовали о том, что место это посещают главным образом мусорщики, несущие по вечерами груз со всей площади. С холодеющей душой Дальвиг подумал, что вполне может не найти внутри ничего из того, что надеялся найти. Суетливый шарлатан в грязной одежонке покажет ему пару фокусов, призванных пустить пыль в глаза, и не даст взамен ничего. Тогда преступление, совершенное против Облаков, окажется напрасным! Отверженные в обществе точно так же, как и Дальвиг, не были ли Черные такими же жалкими и беспомощными?

Стоя у порога палатки, Дальвиг скорее представлял, чем слышал, как редкие прохожие за его спиной неодобрительно шепчутся и спешат уйти прочь. Еще немного, и сомнения и страхи заставят его без оглядки бежать прочь, подальше от этого места! Постаравшись отрешиться от всего, зажмурив глаза и глубоко вдохнув, он дрожащей рукой отодвинул полог и скользнул внутрь.

Раскрыв глаза через некоторое время после проникновения внутрь палатки, Дальвиг испугался. Ему показалось, что наказание за отступничество уже настигло его, и глаза потеряли способность видеть. Даже по сравнению с полутьмой в тени стены снаружи палатки здесь оказалось намного, намного темнее. Практически, это было царство безлунной и лишенной звезд ночи, и лишь некоторое время спустя стали видны две крошечные магические свечки. Или же они зажглись только что, и раньше их не было? Свечи стояли на низкой шестигранной столешнице, а между ними в беспорядке лежали толстые книги с грубыми страницами и потрескавшимися переплетами, какие-то мешочки, плошки и другие безделицы. Чтобы лучше видеть, Дальвиг осторожно откинул свой капюшон. И тогда, словно откликаясь на его первое движение внутри палатки, у дальнего конца стола из тьмы выплыло лицо.

Его изборождали глубокие, длинные морщины, его обрамляли клоки седых волос, его пересекал жуткий, наползавший на глаз и расплющивший переносицу шрам. Казалось, человеческое существо не могло выжить после такого страшного ранения.

Лицо висело во тьме само по себе. Дальвиг не на шутку перепугался, пока вдруг не увидел слабые контуры тела, закутанного в черную мантию. Единственный глаз лица буравил Дальвига пристальным взглядом, изучая с ног до головы.

– Зачем ты пришел ко мне? – спросило вдруг лицо скрипучим, леденяще тихим голосом, заставившим Дальвига вздрогнуть. Смешавшись, он не знал, что делать и как отвечать. Рука его непроизвольно скользнула под плащ и сжала там рукоять ножа. Все еще оставалась возможность повернуться и броситься прочь отсюда… Однако теперь, уверившись вдруг, что перед ним вовсе не шарлатан, морочащий голову дурацкими фокусами, Дальвиг понял, что некоторая часть его сомнений испаряется. Несмотря на то что все вокруг отталкивало и пугало, он вдруг почувствовал себя увереннее и выпустил из липкой от пота ладони рукоять оружия.

– Ты зашел сюда из любопытства? – вновь проскрежетал Колдун, не дождавшийся ответа. – Оно может тебе дорого обойтись… Или же просто спутал мою палатку с палаткой торговца леденцами?

Жуткий глаз в первый раз медленно моргнул, и это движение, выдававшее усталость и отрешенность, влило в Дальвига новые силы. Губы, вернее, кожа вокруг рта, ибо губ у человека во тьме не было вовсе, расползлись в стороны, отчего морщины на щеках превратились в бездонные ущелья. В слабом свете едва заметно и тускло блеснул ряд мелких ровных зубов. Улыбка могла сойти за зловещую гримасу, но в ней не было никакого яркого чувства, никакого обращенного к посетителю послания – расположенного ли, отталкивающего. Она была скорее равнодушной, возникшей самой по себе, а не по желанию хозяина.

– Нет, – срывающимся шепотом смог выдавить наконец из себя Дальвиг. – Я не ошибся, и я не зевака. Просто… на меня давит груз моих намерений.

– О! – Усмешка Колдуна стала кривой ухмылкой. – Он все-таки умеет говорить… И что же за страшные намерения так повлияли на тебя?

Он сделал два скользящих шага, приблизившись едва ли не вплотную, и наклонил голову, придавая себе заговорщический и таинственный вид. Несмотря на то что свечи остались за спиной Колдуна, Дальвиг видел его не хуже, чем раньше. Вопреки ожиданиям, от Черного не несло смрадом, напротив, казалось, что он пропитал мантию какими-то тонкими благовониями.

– Хочешь расправиться с мужем богатенькой любовницы? – доверительно прошептал Колдун. На шраме, прямо внутри пустой глазницы, билась жилка, будто бы возбужденная возможностью совершить некое злодеяние. – Навести порчу на соперника, чтобы тот не мешал жениться на приглянувшейся девчонке? Или… хочешь спровадить на Облако папашу, чтобы у тебя были наконец деньги на приличную одежку?

– Нет! – в ужасе замотал головой Дальвиг, ошалевший от такой легкости, с какой богохульствовал этот жуткий человек. Человек ли?

– Ну, тогда, может, просто хочешь продать мне свою Основу? Давай. Тепроплахранекс платит хорошие деньги.

Из недр черной мантии возникла сухая ручка, больше похожая на лапку дохлой курицы, цепким движением ухватила со стола один из мешочков и заманчиво позвенела им в воздухе.

– Это твое имя? Теплапло… – начал Дальвиг. Он отчаянно пытался собраться с мыслями и заявить наконец о настоящей цели своего визита, прервать череду мерзостей, льющуюся изо рта Колдуна.

– Тепроплахранекс, – терпеливо поправил тот, снова захватывая нить разговора в свои руки. – Не пытайся выговорить это имя… Хе-хе… я и сам этому долго учился. Но теперь я замолкаю в ожидании, когда ты наконец подымешь «груз своих намерений» и скажешь, зачем явился.

– Я… я… пришел, чтобы…

– Ну? Неужели это настолько страшная вещь?

– Я хочу стать Черным.

В тот самый момент, когда Дальвиг окончил фразу, все звуки, кроме его собственного дыхания, исчезли. Что-то со страшной силой засвербило в носу, и он вдруг оглушительно чихнул. Это так не подходило к зловещей подоплеке их разговора…

Свечи вдруг загорелись ярче и поднялись в воздух. Облетев вокруг головы Дальвига в полной тишине по три круга, они застыли, освещая его узкое лицо, – казалось, юноша усмехается, такие глубокие и красноречивые тени залегли на его щеках и губах. На самом же деле ему было страшно… Он боялся всего: своих только что произнесенных слов, Колдуна.

Старик тоже оказался освещенным гораздо ярче, чем раньше. Это не заставило его выглядеть привлекательнее, однако теперь он не казался таким пугающим. Старым, очень старым. Лицо испещряли мелкие темные пятнышки, редкие волосы росли неровными пучками, а кожа была прозрачной, обнажающей едва ли не каждую жилку, наполненную черной старческой кровью. Единственный глаз, полуприкрытый веком, задумчиво осматривал Дальвига, опять с ног до головы, будто он только теперь увидел его.

– Странное дело, – пробормотал Колдун, не переставая шарить по фигуре Дальвига взглядом. – Или ты на самом деле свободен от всяких вражеских чар и говоришь правду, или мне, старому дураку, пора хорошенько выспаться и отдохнуть… Значит, говоришь, хочешь стать Черным?

Дальвиг кивнул. Судорожным движением он поправил торчащие над ушами пряди волос, из опасения, что огонь магических свечей опалит ему шевелюру.

– Отчего же тебе, жителю Энгоарда, процветающего под милостивым правлением Бога-Облака, вдруг захотелось удариться в ересь?

– Оттого, что все мои враги – Белые. И Бог-Облако был слишком равнодушен, когда совершалось насилие над моей семьей… Он не поможет мне отомстить.

– Ну что ж, хорошая причина, мальчик. Должен сказать, что я знаю Черных, попавших в наши ряды подобным путем, но они происходили из мест, не столь рьяно поклоняющихся небесам. Как же ты осмелился прийти сюда? Неужели вся та слава, окружающая Черных в этих местах, не могла остановить тебя? Неужели твоя ненависть к врагам настолько сильна?

– Да. Жажда мести ведет меня за собой, не давая оглядываться на страхи. К тому же… после всего, что случилось со мной, я уже не верю никому. Именно Белые, на всех углах трубящие о. своем благочестии, убили моего отца, присвоили его владения, втоптали в грязь мою мать. Тот, у кого есть разум, сможет сделать из подобной ситуации только один вывод: чтобы сражаться с Белыми, нужно присоединиться к Черным!

– Красиво говоришь! – Колдун разразился тихим смехом, похожим на шелест падающей листвы. Он медленно отошел к столу и опустился в невидимое в темноте кресло. – Но всех этих слов недостаточно. Черные – это не гильдия торговцев свининой и не шайка воров. Туда нельзя прийти и вступить просто так, постороннему мальчишке, вздумавшему отомстить обидчикам.

– И как же быть? – Забыв страхи, Дальвиг подался вперед и повысил голос. Он догадывался, что старик вовсе не торопится помочь ему стать Черным. Неужели? Неужели все так просто и так жестоко?

– Может быть, тебе стоит подождать некоторое время… Доказать своей жизнью, что ты противник Бога-Облака. Я нашел бы средства понаблюдать за тобой, посоветовался бы с кое-какими своими знакомыми, и тогда, через несколько лет, мы могли бы встретиться еще раз…

– У меня нет даже года!!! – яростно воскликнул Дальвиг. Взмахнув руками, он разогнал по сторонам летающие свечи, и по стенам заметались огромные крылатые тени. Странно, казалось, что внутри палатка намного больше, чем снаружи, – но Дальвиг этого не заметил. – В самом скором времени меня отправят вслед за отцом.

Колдун закрыл свой единственный глаз. Он не боялся ярости юноши, он всем своим видом выражал усталость и нежелание беседовать дальше. Тяжело, протяжно вздохнув, он пробормотал:

– И кто же был твоим отцом, мальчик?

– Высокий Кобос из замка Беорн! – зло ответил сквозь зубы Дальвиг и тут же ощерился в довольной и злорадной улыбке. Старый Колдун словно получил пинок под зад: неловко подпрыгнув в своем кресле, он широко раскрыл глаз и рот. Несколько мгновений он подвергал Дальвига третьему внимательному осмотру. Потом с кряхтением поднялся и подполз ближе.

– Кобос? Ты – сын Кобоса Серого?

– Моего отца звали Кобос, но про эту дурацкую кличку я никогда не слыхал, – презрительно сказал Дальвиг. Теперь он почувствовал, что интерес к нему со стороны старика стремительно возрос, и немедленно успокоился.

– Дурак – ты сам, – раздраженно проскрипел Колдун. Голос был совсем как тот, которым он встретил посетителя на пороге. – «Серый» – это видовое название волшебника, точно так же как «Белый» или «Черный». Они исповедуют сплав белых и черных постулатов и пользуются забавной смешанной магией. С одной стороны – глупцы, с другой же – мудрецы…

– Я никогда не слышал о них… – Дальвиг нахмурился, понимая, что сейчас он может по крайней мере услышать нечто очень важное об отце. – Ты не мог бы рассказать мне про это течение?

– Это не течение! – Колдун резко махнул рукой, будто отгоняя невидимую муху. – Их слишком мало, и их слишком не любят. ВСЕ. Даже Черные. Серые появляются, как плесень на древе или гниль во плоти. Они не рождены изначально, как Белый или Черный маг. К своим глупым идеям они приходят путем философствования и переосмысления принципов. Они – ренегаты! Что уж их любить…

– Но ты только что сказал, что их можно назвать и мудрецами! – недоуменно воскликнул Дальвиг. Ему странно было увидеть Колдуна возбужденным. Непонятно было, что же так взволновало его – признание Дальвига или разговор о Серых.

– Мало ли что я сказал! Конечно, они овладевают магией полнее, чем представители крайних течений, однако отношение к жизни не выдерживает никакой критики. – Колдун, до того метавшийся по палатке, резко повернулся к Дальвигу и ткнул в него кривым пальцем. – Скажи, почему Кобос был убит?

– Я думал, ты можешь рассказать мне об этом! Я был слишком мал…

– Нет! – Колдун снова сердито отмахнулся. – Я знаю про те давние события только понаслышке. Пятеро Белых во главе с Симой из замка Бартрес собрались в поход против Кобоса, вдруг возомнившего себя Серым. Причина проста – она в смене его цвета. Все слова последователей курчавых облачков о том, что надо любить ближнего и прочая, и прочая, – для тупых не-магиков. Высокие потому и носят свой титул, что они выше остальных и выше тех самых принципов, которые они проповедуют для народа. Они не вынесли появления в своих рядах человека, хоть в чем-то несогласного с устоями религии и государства. Не дожидаясь от него никаких значительных действий, они нанесли удар первыми… Вот здесь и задан мой вопрос: почему Кобос был убит? Почему человек, осознавший порочность Бога-Облака и его служек, покорно дал убить себя? Вот в чем глупость Серого: он понимает, что Белый перестает быть его другом и единомышленником, но не понимает, что Белый теперь – враг, с которым следует бороться! Разве можно назвать такого человека мудрецом?

– Но… – Дальвиг был смят таким количеством откровений, вываленных на него Колдуном. Он никак не мог собрать новые сведения и собственные мысли воедино, чтобы сделать какие-то выводы. – Я не знаю…

– Ладно. – Старик в один миг перестал бегать. Встав рядом с Дальвигом, он ухватил куриной лапой за полу его плаща, словно пытаясь удержать от падения свое ослабшее тело. – Теперь наш разговор пойдет по другому руслу, мальчик. Сейчас я согласен, что у тебя есть весомые причины вступить в наши ряды, но не уверен, что потом ты не пожалеешь об этом.

– Не надо меня пугать! – взвился Дальвиг.

– Я и не собираюсь. В конце концов, мне самому выгодно, чтобы на свете появился еще один Черный маг, хе-хе… Но я не хочу, чтобы его желание стать Черным было порождено заблуждениями и вскоре превратилось в разочарование. Знаешь ли ты, чем платят за знания и силу Черных?

– Своей Основой…

– А, страшная сказка о кипящих камнях? Я тоже слышал ее. Нет, все проще и страшнее. Когда придет твой смертный час, ты будешь лишен возможности умереть в полном смысле этого слова.

– Как это? – Дальвиг почувствовал, как холодный страх тугим комком бьется рядом с его сердцем. Зря он спросил, зря!

– Твое тело останется жить, и разум не покинет его вместе с тем, что мы называем душой, а Белые – Основой. С помощью чар, очень сильных и сложных, после смерти ты останешься почти что прежним – сильным, умным и хитрым… Ты сохранишь все магические способности, которые сможешь приобрести, и лишишься только одного – воли. С момента смерти и до тех пор, пока тело твое не сгниет на ходу, или не будет разорвано на кусочки, или не сгорит, ты будешь рабом. Может показаться, что это не так страшно и даже похоже на полезный дар, но это не так. Посмотри: я стар и смерть моя близка. Я боюсь ее.

– Отчего? Ведь ты будешь мертв, и тебе станет все равно?

– Нет, мальчик, нет! Умрет только твоя воля, но желания и помыслы останутся внутри. Они будут стучать в стенки сооруженной чарами клетки, они будут сводить тебя с ума! Поверь, это страшная вещь. Поверь и подумай, хочешь ли ты такой судьбы?

– Все уже решено! – Дальвиг упрямо тряхнул головой, опуская ее вниз, чтобы старик не мог заглянуть ему в глаза. – Я пришел сюда не за тем, чтобы отступать.

– Ах! – почти горестно прошептал Колдун. Он осторожно поднял руку вверх и провел пальцем с длинным желтым ногтем по щеке Дальвига. – Возможно, сын Высокого не так открыт для меня и я ошибаюсь… но мне кажется, рано или поздно ты пожалеешь о своем поступке. Хе-хе, какое глупое выражение! Конечно, к тому времени будет уже поздно о чем-то жалеть.

– Пусть!

Резко отдернув руку, старик отступил назад, повернулся к столу и стал что-то делать. При этом он продолжал бормотать:

– Какая уверенность! Ну что ж, это хорошо. Даже очень хорошо. О, как повезло мне, забытому старому колдуну из палатки у мусорной кучи. Много желания у маленького мальчишки. Что будет, когда он вырастет? Хорошо, хорошо. Будет много пользы, я думаю. Великий принцип Черной Необходимости восторжествует…

Наконец он уселся за стол, небрежным жестом смахнув с него все предметы. Затем в его сухоньких ручках вдруг возникла тонкая книжка в плотной темной обложке.

– Я исполню твое желание, мальчик, и ты выйдешь из этой палатки Черным магом. Дальше – все в твоих руках, ибо здесь, в Энгоарде, нашему брату не приходится рассчитывать на большую помощь. Сейчас ты произнесешь клятву, набор ничего для тебя не значащих слов на Древнем языке. Неужели тебе не страшно? Что это будет за заклинание – а вдруг ловушка?.. Ладно, не нужно меняться с лица и хвататься за нож. Черная Лига нуждается в адептах, особенно в самом сердце Империи, особенно таких, как сын Высокого. До того, как мы начнем, я преподам тебе первый урок. Вся жизнь и все отношения в Черной Лиге базируются лишь на одном принципе, из которого и нужно исходить в любой ситуации. Необходимость – вот этот принцип. Одно простое слово, заключающее в себе глубокий смысл. Оно многогранно, и пройдет долгое время, прежде чем ты начнешь в полной мере понимать его и пользоваться им. Необходимость – как высшее стремление всей Черной Лиги, и собственная необходимость отдельного члена как часть общей. Собственной необходимостью Черного другие Черные могут пренебречь, если им так захочется, – но Высшая Необходимость всегда требует повиновения. Именно в этом отличие от Белых, которые руководствуются верой в многочисленные человеческие чувства, какими-то моделями мира и правильного поведения, раз и навсегда заданными им Богом-Облаком… У Черных нет трафаретов на все случаи жизни, поэтому они всегда сами решают, как именно им поступать, чтобы достичь цели. Средства для них не имеют значения, и за это Облачный Бог называет их преступниками. Понимаешь?

– Мне кажется, да! – Дальвиг уставился на старика горящим взглядом: он на самом деле чувствовал, почти физически осязал, как некое великое и одаряющее мощью знание входит в его разум. Впервые, после долгих лет отшельничества и всеобщего презрения, он чувствовал рядом могучего друга. Это переполняло его радостью.

– Хорошо, если так. Вот тебе и пример: это мы с тобой. С моей собственной точки зрения, помогать тебе я не обязан. Мне все равно, есть ли у тебя враги, которым нужно мстить, что они с тобой сотворили… Однако Великая Черная Необходимость требует, чтобы наши ряды пополнялись, и пополнялись людьми, склонными к магии – такими, как ты, сын Высокого. Я был простым горожанином, и магия давалась мне медленно, с большим упорством и трудом. Тем, кто рожден от волшебника, зачастую проще – хотя талант в таком человеке присутствует не обязательно. Шанс велик, поэтому ты нужен нам. Поэтому я начинаю ритуал!

Раскрыв тонкую книгу, которая лежала перед ним на столешнице, старик взял странного вида перо. На его толстом черенке были выдавлены сияющие тусклым красным огнем руны, а кончик разделялся на три части, словно вилка. Свободной рукой Колдун протянул Дальвигу маленький серебряный ножичек с круглым, как у шила, лезвием и деревянную плошку.

– Нацеди туда своей крови!

Юноша с остервенением расцарапал себе ладонь, и боль в этот миг казалась ему наибольшим удовольствием в жизни. Колдуну даже пришлось останавливать его и заставлять перевязаться, чтобы крови не вытекло слишком много.

– Как тебя зовут?

– Дальвиг Эт Кобос.

– Откуда ты родом?

– Я рожден в замке Беорн, в Закатной провинции Энгоарда.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать с половиной.

Колдун нацарапал все ответы в книжице, потом продолжил писать, уже не задавая вопросов. Закончив, он с торжественным видом слегка отодвинул книгу от себя и перевел взгляд на Дальвига.

– Теперь повторяй за мной слова, звук в звук, стараясь как можно точнее передать каждый… И бойся сбиться, ибо неверное произношение может даже убить тебя! Готов?

Такое быстрое начало и пугающие слова сбили Дальвига с толку. Он-то ожидал сложных и долгих ритуалов, большого количества участников или хотя бы большей театральности. Но вот так… Простая запись в книге и несколько слов? Тем не менее он смог взять себя в руки, выпрямиться и твердо взглянуть в единственное око старика.

– Да, я готов!

– Тогда повторяй: Гертессел, омнари Теракет Таце, мерите сарин чарет мел!

Дальвиг старательно повторил за стариком вгоняющие в дрожь своим зловещим гортанным звучанием слова, чувствуя, как жар охватывает тело от кончиков волос до самых пяток. Пелена застилала его глаза, перед которыми вставали видения, сколь страшные, столь же и непонятные. Через крошечное мгновение после того, как очередной фантом проносился перед невидящим взглядом, Дальвиг забывал о нем. Крупная дрожь усиливалась до тех пор, пока жуткие черные тени, которые он уже скорее осязал, чем видел, проплыли мимо, пытаясь укрыть его непроницаемым пологом. Голос Колдуна утих и растворился в темноте, сменившись пронзительным, меняющим тон свистом, пронзающим уши острой болью. Но всего больнее была внезапно пришедшая на ум мысль: он попал в плен к этому старику! Не будет ни мести, ни могущества, ни колдовской силы, а только унизительное и мучительное рабство…

Что-то коснулось его руки и вывело Дальвига из забытья. Старый Колдун взял мизинец левой руки своими скрюченными холодными пальцами и осторожно, безболезненно срезал кусок ногтя. Тем же ножом он отсек клок волос, а потом мягкой тряпкой промокнул щеку Дальвига, ласково, будто родная мамочка. Всю добычу он аккуратно сложил в мешочек, а толком не пришедший в себя юноша тем временем с Удивлением стирал слезы с глаз. Оказывается, он уже сидел в мягком, хотя и продавленном кресле, а старик бегал вокруг, словно хлопочущая нянька. Выполнив свою работу, он вновь уселся за стол, тщательно завязывая при этом мешочек черными тесемками.

– Теперь ты весь здесь! – довольно заявил старик, потрясая добычей над столешницей. – Твердость и Мягкость, Слабость и Сила, Доброта и Злобность, Целеустремленность и Нерешительность, а также еще десяток других, менее важных пар. Я не стану их все перечислять, ибо уже устал, а нам предстоит еще многое. Ты хорошо держался.

– Я все сказал верно? – сипло спросил Дальвиг.

– По крайней мере ты жив! – усмехнулся Колдун. – На самом деле всех тех, кто не может произнести с первого раза заклинание, мы бракуем. В нашем случае это значило бы, что я должен убить тебя, как ненужного свидетеля. Однако теперь все позади, и ты – один из нас. Добро пожаловать, Черный Брат. Сразу хочу предупредить тебя: кроме прочего, если хотя бы одна мысль о предательстве или о том, чтобы идти против Великой Необходимости, возникнет у тебя в мозгу, ты умрешь – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Понял?

– Неужели ты думаешь, что я вступил в вашу… в Черную Лигу только для того, чтобы предать?

– Я ничего не думаю, я просто предупреждаю.

– Но как я узнаю, что мой поступок может пойти вразрез с Необходимостью? К примеру, если я вдруг убью Черного, даже не зная, что он – Черный?

– Это невозможно, убить друг друга по незнанию. Потом ты поймешь, почему… Однако убийство одним Черным другого – вовсе не такое страшное преступление, как ты мог бы подумать. Если смерть его по сравнению с принесенной убийством пользой будет менее значимой – убивай. Об этом тоже рано говорить, со временем ты поймешь сам. Пока просто будь очень осторожен.

– Неужели нет никаких запретов?

– Можно сказать, нет – кроме того самого главного, о котором я уже говорил. – Колдун снова ухмыльнулся. – Тебе еще многому придется учиться, дитя Энгоарда, и от многого отвыкать, и все только для того, чтобы остаться в живых… Хватит об этом. Ты стал Черным, но пока у тебя нет имени. Надо придумать.

Старик взялся за перо и застыл в ожидании, глядя на Даль-вига оценивающе и с интересом.

– Постой, я ведь уже говорил тебе свое имя!

– Нет, то имя стало пустой обманкой для остального мира. Сейчас ты заново рожден, и потому не можешь носить прежнее имя. Вернее, то имя останется для врагов и непосвященных, но среди Братьев ты должен иметь другое, тайное имя. Если хочешь, я могу придумать. У меня как раз вертится на языке одно.

– Какое же?

– Ты пришел ко мне с твердым намерением, с большой уверенностью. Поэтому я предлагаю тебе назваться Соргеном, то бишь Уверенным. Нравится?

– Пожалуй… – Дальвиг в растерянности пожевал губами. На него разом вывалилось столько всего, что такая безделица, как выбор тайной клички, волновала его очень мало. – Пускай так и будет.

– Ну что ж… Не забудь его – вот будет позор! Однако и это еще не все. Тебе нужно третье имя, имя для смерти.

– Для чего? – Дальвиг попытался приподняться на кресле, но его мягкие подлокотники не были предназначены для таких резких движений.

– Не пугайся. В тот момент, когда жизнь покинет твое тело и ты, согласно договору и заклятию, превратишься в покорного раба, тебе понадобится еще одно имя. Его придумай сам – оно не должно нести никакого смысла.

– Ну… положим, Кобос!

– Эй! Ты не слушаешь меня? Я ведь сказал, что в нем не должно быть смысла. Посторонний человек может заиметь власть над тобой с помощью этого имени. О Кобосе просто догадаться. Ты хочешь, чтобы тобой после смерти управлял, например, Сима?

– Нет!

– Тогда думай хорошенько. Нужна настоящая тарабарщина.

Дальвиг надолго задумался, но ни одна идея не шла ему в голову. Он перебрал сотню вариантов, но ни один не показался ему стоящим.

– Ну! – недовольно поторопил Колдун. – Неужели это так сложно? Ты словно слабоумный, поставлен в тупик такой незначительной проблемой!

Тут Дальвига словно осенило, и он подпрыгнул, насколько это позволило ему кресло.

– Придумал!! Пусть это будет имя Девлик!

– И оно не значит ничего? – подозрительно спросил старик.

– Ну… Вообще-то так меня называла маленькая сестренка.

– Какой же ты дуралей! – вскипел Колдун, а его глаз, казалось, сейчас метнет в Дальвига огненную молнию. – То отец, то сестра. Я ведь уже объяснил тебе…

– Но этого имени не знает никто, никто! – В первый раз Дальвиг осмелился прервать речь грозного старика и за это получил еще один испепеляющий взгляд. – Моя сестра родилась слабоумной – дитя пьяной солдатни, судя по всему. После штурма замка и гибели отца… Ты ведь понимаешь? Она не могла правильно произнести мое имя… она почти совсем не могла говорить. Сейчас она мертва, уж целых четыре года, и от нее осталось только это слово. Я должен использовать его.

– Ну что ж… Как бы подозрительно это ни выглядело, я уступаю твоему требованию и записываю имя в книгу. На этом ритуал завершен, Сорген.

– Спасибо тебе… гм, боюсь, твоего имени я выговорить снова не смогу.

– Глупый мальчишка! Ведь тогда мы с тобой были почти что врагами! Это было ненастоящее имя, а пустая скорлупа, в которую я прячусь от жителей Энгоарда. Настоящее гораздо проще и благозвучнее – Врелгин.

– Спасибо, Врелгин.

– Благодарности ни к чему. Я сделал это не ради тебя и твоего расположения ко мне, а ради Необходимости. Благодари ее.

– Это выглядело бы довольно глупо, не так ли?

– Как сказать. – Врелгин осмотрел Дальвига с ног до головы в который уже раз. – Однако у нас остались еще дела. Тебе, как новичку, полагаются подарки. Идем со мной, я покажу тебе наш склад.

Дальвиг приготовился шагнуть в какой-нибудь угол, но Врелгин поманил его за собой в глубь палатки. Теперь юноша наконец задумался, откуда могут быть подобные глубины у такого крошечного сооружения? Без сомнения, здесь виновата магия. Им пришлось сделать не менее десятка шагов, чтобы достигнуть странной шероховатой, а вовсе не тканевой, стенки. Светя на нее тусклым огоньком магической свечки, Врелгин нарисовал пальцем замысловатый узор – при этом на стене оставался еле заметный след. Поверхность беззвучно разошлась, будто раздвинулись края раны на чьей-то плоти. Врелгин засунул руку по локоть в получившуюся дыру и достал наружу ссохшуюся отрубленную руку: локоть и скрюченная кисть. На взгляд Дальвига, мертвый предмет своим видом ненамного отличался от руки живого Колдуна.

– Вот, – важно сказал старик. – Можешь начать постижение искусства магии покамест в смысле тактики. Я проделал в стенке дыру и запечатал ее чарами. Открывающий их порошок сделан из остатков трупа, подарившего мне руку.

– И кто ж это был? – дрожащим голосом спросил Дальвиг.

– Какая тебе разница? – равнодушно пожал плечами Врелгин. – Ты его все равно не знал… Один мой враг, но было это так давно, что я даже забыл, чем же он мне насолил?

– А зачем тебе рука?

– Мертвецы придают силу творимому живыми колдовству. Понимаешь, магическая энергия – это нечто такое, что не видно глазу простых людей. Ее вообще не увидеть взглядом, ибо она существует как бы вне нашего мира – и в то же время пронизывает его во всех направлениях, где-то концентрируясь, где-то истощаясь. Сильные волшебники сами по себе являются настоящими бурлящими водоворотами энергии. Им не нужны артефакты, не нужны слова для того, чтобы сотворить заклинание. Они просто желают чего-то – и это происходит… Но я не видал на своем веку таких могучих колдунов. Это только предания, мальчик, и нечего сверкать глазами. Обычным же чародеям нужны помощники. Эта рука принадлежала вроде бы одному плохонькому магу из далекой страны. Даже после смерти его магическая энергия продолжает притягиваться к мертвой плоти. Ею я и пользуюсь, чтобы сохранить собственную для более важных дел. Ты понял? Это один из азов колдовского искусства.

– Нужно пользоваться артефактами для того, чтобы вытягивать из них магическую энергию?

– Да, умница. Не только рука мертвого волшебника – даже простой камень имеет собственный запас магической силы. Нужно только уметь разумно использовать его.

За разговором они продолжили путь, бредя теперь по узкому коридору вправо от места захоронения отсеченной руки. Наконец Врелгин снова остановился и стукнул костяшками пальцев своего артефакта о появившуюся на пути преграду. В полутьме бесшумно распахнулись створки, овевая прохладным ветерком разгоряченное лицо Дальвига. Вдвоем они перешагнули порог и оказались в пещере со сводчатым потолком. Неровные стены призрачно светились зеленоватым сиянием, а кое-как слепленные из чего-то вроде черной глины перегородки делили всю сокровищницу на неравные отсеки. Насколько Дальвиг мог разглядеть в неверном мерцании стен, отделений здесь было не меньше полусотни. В каждом из них теснились сундуки, широкие полки, низкие и высокие столы. Эта пещера была набита всевозможными предметами, большую часть которых Дальвиг никогда не видел ранее.

– Ты можешь выбрать четыре любых вещи, – сказал Врелгин, с гордостью на лице вытягивая руку вдоль прохода.

– Как же тут выбрать? – нервно прошептал Дальвиг. – Мне не хватит жизни, чтобы разглядеть это все!!

– Точно так. Скопившиеся здесь сокровища создавались и собирались веками… тысячелетиями. Большая часть – это волшебное оружие и доспехи, потому что Черные никогда не жили в мире. Их существование – постоянная борьба, с самого сотворения мира! Шлемы, не пробиваемые обычным оружием, щиты, отражающие стрелы обратно в стрелка или укрывающие хозяина броней с ног до головы. Лук, мечущий прожигающие сталь стрелы. Перчатки, надев которые, самый последний деревенский увалень станет искусным фехтовальщиком. Летающее платье… Я мог бы стоять и перечислять до тех пор, пока не умер бы от истощения, и не дошел бы до половины.

– В таком случае, я никогда не смогу сделать правильный выбор… Помоги мне, Врелгин!

– И что же, ты думаешь, я стану опекать тебя всю жизнь? – В голосе старика проскользнули ворчливые нотки. – Ну ладно, все равно мне никуда не деться – покуда каждый Черный должен внемлить твоим мольбам о помощи.

Пройдя немного по проходу, Колдун замер, всматриваясь глазом в полумрак. Потом он шагнул в глубь одного из отсеков и вышел наружу с неуклюжим мечом в уродливых деревянных ножнах. С первого взгляда Дальвиг понял, что будет выглядеть с ним как мальчишка, без спросу укравший оружие у отца. Длинное, широкое, с массивной рукоятью, лишенной всяческих украшений, это чудовище казалось грубой подделкой, а не настоящим боевым мечом. Однако на лице Врелгина было написано воодушевление, словно он неожиданно отыскал лучшее из сокровищ.

– Тебе везет! – сказал он громче обычного. – Не каждый раз здесь можно наткнуться на наследие великих героев.

– А что это за штука? – без всякого энтузиазма спросил Дальвиг, скривившись и не торопясь взять «наследие» в руки.

– Штука? Что за тон, мальчик? Ты должен благоговеть и благодарить судьбу за такое хорошее начало твоего пути в качестве волшебника. Редко можно найти сколь полезную, столь и неказистую с виду вещь! Очень кстати для тебя, неопытного и глупого! Эта уродливая палка будет сбивать с толку твоих врагов: они подумают, что ты подобрал ее на помойке, куда кузнец выбрасывает распоследний брак! Между тем история этого оружия длинна и почетна. Два тысячелетия назад одиннадцать волшебников, собрав все свои знания воедино, выковали огромный меч для великана Гарлинга. Один за другим они накладывали заклятия, до тех пор, пока клинок не почернел и не треснул! Расстроенный Гарлинг убил всех колдунов и искупал меч в их крови, надеясь, что тот чудесным образом восстановится… Но нет. Тогда великан сделал из него тесак – конечно, по его, весьма большим, меркам. Еще через пятьсот лет волшебник Ману, потомок одного из тех одиннадцати, убил великана. Взяв его могучий тесак себе, он с трудом разделил его на два лезвия: у каждого заточенный край был только с одной стороны. Один из полученных мечей Ману оставил себе, нарекши его Вальдевулом, или Разрубателем, а другой подарил возлюбленной, королеве Сильге. Тот, второй, назывался Панг – Кровожадный. Им Сильга и убила Ману, когда тот ей наскучил, как говорят, своим невообразимым занудством. С тех пор Вальдевул прошел много рук и теперь так удачно оказался здесь. Возьми его и гордись. С виду и в обычном состоянии это заурядный меч, тяжелый и неудобный в бою, но стоит только хозяину сказать ему: «Вальдевул, руби!» – и он начинает разрубать все что угодно. Сталь, толстенный кедр, камень и все остальное… Только очень сильные чары могут остановить его победную песню! С ним не нужно учиться хитрым приемам фехтования и правильным стойкам. Один удар – и соперник превращается в кучу мертвой плоти…

Дальвиг взял наконец неказистые ножны в руки и стал рассматривать меч со смесью благоговения и сомнений. Рукоять была обмотана черной, попорченной временем кожаной полосой, гарду покрывали зазубрины и пятнышки ржавчины. Лезвие пошло наружу легко, но вид его был ужасен – словно прошедшие с поры его рождения тысячи лет оставили свой след на волшебном клинке. Черный, вернее, темно-серый металл был покрыт множеством бурых и сизых пятен. Два с лишним локтя в длину, четыре пальца в ширину, и вид, на самом деле, будто это только одна половина большего лезвия. Врелгин осторожно коснулся клинообразного в сечении клинка у его обуха, прошептав при этом:

– Он дышит древностью, и средоточие магической энергии велико как никогда! Видишь пятна? Это следы крови, костей и мозгов, рассеченных им за многие годы.

– А они притягивают магию?

– Да, да. Бери его и будь счастлив этим приобретением. Кстати, не забывай приказывать ему рубить, а потом, после боя, говорить: «Вальдевул, не руби». В противном случае ты очень скоро разрубишь сам себя – по неосторожности.

Облизнув пересохшие губы, Дальвиг спрятал лезвие обратно в ножны и поспешно прицепил их к поясу, потому что Врелгин уже держал следующий подарок – большую книгу в толстой обложке, совершенно без украшений и надписей.

– Это Черные Письмена. Можно сказать, учебник Черной Магии для таких, как ты. Такая книга обязана быть у каждого начинающего Черного волшебника, так что бери ее без вопросов. Читать и разглядывать начнешь потом, когда доберешься до дома. Не бойся, что ее увидят посторонние – для их глаз это будет безобидное наставление для галантных кавалеров, написанное сто лет назад Актимаром Боском из Делеобена. Только ты сможешь видеть ее истинную сущность.

Дальвиг послушно принял книгу. Вынув из-под необъятных пол плаща просторный холщовый мешок, он положил туда второй подарок и после сунул под мышку. Однако Врелгин не торопился подавать следующую вещь. Устремив взгляд куда-то в потолок, он тихо пробормотал:

– Прежним владельцем этой книги был мой младший брат, Калестар. Сейчас он заперт где-то в подземельях императорского дворца, приговоренный к тремстам годам пыток…

– Ого! А ты не пытался помочь ему? – осторожно спросил Дальвиг.

– Необходимость этого слишком мала по сравнению с риском! – грустно отозвался Врелгин. Тяжело вздохнув, он поплелся дальше вдоль прохода. Сейчас Колдун казался восставшим из гроба мертвецом с зеленой кожей. Очень грустным и усталым мертвецом. На ходу старик продолжал бормотать, и Дальвигу стоило большого труда разобрать все слова: – Мой брат на старости лет выжил из ума и потому угодил в лапы Императора живым. К тому же никто и никогда не сможет сбежать из Делеобена, с чьей угодно помощью. Ведь Император – один из самых сильнейших Белых магов, и против него бессильна даже целая армия Черных.

– А как же книга Калестана попала сюда?

– Неужели ты не понял, мальчик? Она дается только на первых порах, чтобы помочь тебе выучиться на волшебника! Потом ты должен будешь знать наизусть все, что изложено на этих страницах, и книга тебе больше не понадобится. Так и брат отдал ее после того, как все песчинки его часов просыпались вниз…

Следующим подарком, выбранным Врелгином, была тонкая серебряная дудочка.

– Это тоже непременно нужный тебе предмет..– Подняв дудочку вверх, старик стал жестами пояснять свой рассказ. – Эта вещица предназначена для того, чтобы звать на помощь всех Черных, находящихся поблизости. На ней пять дырочек. Чем больше ты зажимаешь пальцами, тем сильнее призыв, тем дальше он разносится. Нужно быть осторожнее: если прибывшим на помощь вдруг покажется, что ты зря их вызвал, это может плохо для тебя кончиться. Есть очень нервные и скорые на расправу Братья. Убить тебя они не смогут, но поколотить – запросто. Я думаю, что сейчас и здесь, в Энгоарде, тебе опасно звать на помощь незнакомцев. Поэтому делай так: не зажимай вообще никаких дырочек, а после того, как дунешь, назови мое имя. Тогда на помощь тебе приду только я.

Дудочка отправилась в холщовый мешок вслед за книгой. Тем временем Врелгин задумчиво чесал свои седые космы, уставившись на ближайшую полку.

– Пожалуй, это все, что тебе действительно понадобится в первое время. Остался еще один предмет – на сей раз пойди и выбери его сам.

Дальвиг осторожно прошел в глубь отсека, озираясь по сторонам, словно мальчишка, попавший первый раз в библиотеку. У крайней полки он застыл, в нерешительности протягивая руку к разным предметам и отдергивая ее обратно. Наконец он остановился на куске странной, похожей на клок тумана материи.

– Шарф-невидимка, – буднично ответил старик, покрутив в воздухе пальцем. – Обернешь вокруг шеи и пропадешь на глазах изумленной публики. Конечно, для их камней и кулаков ты останешься по-прежнему уязвим – если они сумеют в тебя попасть. Я бы не советовал его брать: в схватке с мало-мальски знающим колдуном он не спасет, зато может сам задушить тебя, ибо легко подчиняется чужой воле.

Дальвиг с сожалением отпустил шарф, и тот стек с его пальцев обратно на полку, подобно убегающей из горсти воде. Рядом к стене была прислонена короткая толстая палка, украшенная резьбой. Юноша взял в руки ее: один конец был когда-то острым, но теперь время основательно выгладило его. На другом было искусно вырезано пламя. По всей длине бежали вытянутые языки ржавого цвета, выдавленные в дереве или камне – понять, из чего неведомый мастер вырезал эту штуку, Дальвиг не мог. Казалось, палка слегка пахла гарью и была теплой на ощупь.

– Жезл Огня, – пояснил Врелгин. – Направь конец с огненным языком на цель, проведи пальцем по любому из узоров на боку – и цель вспыхнет! У разных узоров разная сила, но я не помню, как они различаются.

Без лишних разговоров жезл тоже отправился в сумку, после чего старик и юноша отправились в обратный путь. У самого выхода из пещеры с сокровищами Врелгин притормозил и указал мертвой рукой, которую он так и таскал с собой, на большие песочные часы, приделанные над косяком. Верхняя половина сейчас была доверху наполнена светящимся красным песком, который едва заметной струйкой перетекал вниз.

– Сейчас ты новичок. Можешь звать на помощь и всерьез рассчитывать ее получить, тебя же звать никто не имеет права. Пользуйся каждым мгновением и учись, практикуйся, совершенствуйся. Когда упадет последняя песчинка, ты станешь таким же, как все. Если не успеешь, то вскоре погибнешь по одной из множества причин. И с того времени ты уже сам должен будешь являться на призыв о помощи…

В палатке Дальвиг спрятал в мешок свой короткий охотничий нож, ставший теперь ненужным – ведь у него был настоящий волшебный меч! Глядя на это, Врелгин осуждающе покачал головой.

– Не очень-то это мудро – вешать на пояс Вальдевул здесь. Кто знает, вдруг стражники остановят тебя на выезде, и среди них окажется смышленый Белый? Если они к тому же начнут обыск, ты пропал.

– Почему же? – искренне удивился Дальвиг. Он не догадывался, что проблемы могут возникнуть так скоро. – Тебя же они не трогают?

– Я здесь – жупел, пугающий добропорядочных людей. Если Белые увидят, что в твоем случае это не сработало, поплатиться можешь не только ты, но и я. Вполне возможно, нас ждет участь Калестара, хотя я не собираюсь сдаваться им живым.

Нахмурившись, Дальвиг отцепил Вальдевул от пояса и завернул его в грязную, промасленную тряпку, протянутую стариком.

– Теперь ступай и будь осторожен. Лучше тебе покинуть Энгоард. – Последнее напутствие в устах Врелгина прозвучало серо и уныло, будто они были случайными знакомыми, встретившимися и тут же разошедшимися без всякого общения. – Прощай.

Колдун повернулся к Дальвигу спиной, всем своим видом показывая, что не намерен разговаривать с ним дольше положенного. Да, так оно и должно быть. Юноша кивнул собственным мыслям. Великая Черная Необходимость, не более того. На самом деле они и есть случайные знакомые, которым пора расстаться навсегда.

– Прощай, – сказал Дальвиг и покинул палатку.

ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Снаружи ему пришлось сощуриться, чтобы привыкнуть к яркому свету, сочащемуся сквозь бело-серые облака, укрывшие небо. Сколько же, он отсутствовал? Кажется, базар ни капли не изменился за это время. Пегий конь, равнодушно опустив голову, спокойно ждал у своей палки, мимо спешили редкие прохожие, которым, казалось, нет дела до того, что кто-то вышел из палатки Черного колдуна. Взяв коня под уздцы, Дальвиг некоторое время вел его за собой, а потом вдруг передумал. Вскочив в седло, он смело двинулся через толпу к противоположному концу площади. Грудь его распирало от неожиданно возникшего чувства собственного могущества. Ему казалось, что он повелитель мира, и все эти людишки, мельтешащие внизу, – безликие рабы, которых он может повергнуть в прах одним мановением руки. И они, словно чувствуя это, не поднимали лиц, без слов уступали дорогу и спешили прочь.

Таким образом Дальвиг очень скоро добрался до южного выхода, и там его словно окатили ушатом холодной воды. Он снова сжался, утратил вселенские размеры, стал маленьким скромным юношей, обладающим кучей волшебных подарков, которыми он пока едва ли сможет толком воспользоваться. На выезде с площади, там, где начиналась улица, его ждали трое стражников и человек в длинном желтом фартуке. У последнего были грязные длинные волосы до плеч и мелкое, совершенно незапоминающееся лицо. Едва завидев Дальвига, человек в фартуке махнул в его сторону рукой, а потом метнулся прочь и растворился в толпе людей, покидающих рынок. Конь медленно приближал Дальвига к солдатам, хмуро и явно недоброжелательно рассматривавших его из-под краев кожаных беретов с петушиными перьями на макушке. Двое с пиками были одеты в грубые кожаные куртки до колен, а третий, видно, их командир, щеголял легкой кирасой, из-под которой выпирало брюхо.

Как только Дальвиг приблизился к стражникам вплотную, пики скрестились перед мордой пегого, заставив его меланхолично застыть на месте.

– Эй ты! – грубо крикнул толстяк в кирасе, повелительно взмахнув рукой. – А ну слезай!

– Кто ты такой, чтобы мне приказывать? – срывающимся голосом ответил Дальвиг. Холод страха все еще владел всеми его членами, но глубоко внутри уже начала зарождаться волна кипящей ярости, той самой ярости, что копилась в нем долгие годы и никак не могла выплеснуться наружу. Сколько можно унижаться и сносить оскорбления?

– Посмотри, щенок! – заревел стражник. – Своей толстопалой рукой он вытянул перед грудью, на цепи, медную бляху. На красном, сплошь покрытом оспинами лице тряслись от негодования дряблые щеки. – Я десятник городской стражи, а ты – преступник!

С неожиданным проворством толстяк рванулся вперед и схватил Дальвига за руку, которую больно вывернул ладонью вверх.

– Свежая рана! – завопил стражник торжествующе, переглянувшись с солдатами. – И ноготь срезан. Черная свинья!!!

К тому моменту Дальвиг уже почти не помнил себя от ярости, смешавшейся со страхом в нечто взрывоопасное. Одним плавным и быстрым движением он вынул ногу из стремени и ударил стоптанной подошвой сапога в лицо толстяка.

Жалобно хрюкнув, тот выпустил руку Дальвига и уселся в пыль. Один из солдат, немолодой и низенький, неуклюже попытался проткнуть юношу пикой. Дальвиг легко перехватил ее за древко у самого наконечника. Пораженный таким поступком, стражник широко раскрыл глаза и рот и тут же стал тянуть пику назад, чтобы вырвать ее. Однако соперник дернул тоже, и намного сильнее. Солдат, все такой же неимоверно удивленный, во весь рост рухнул рядом с командиром.

Прохожие с криками убегали или же глазели на схватку, прижавшись к стенам домов. От суеты и воплей конь Дальвига заволновался и медленно двинулся вперед. Последний стражник, прижав пику к груди, пытался сказать что-то, но язык его не слушался. Мелко тряся подбородком, солдат попятился назад, но Дальвиг, привстав на стременах, огрел его тупым концом пики по голове. Берет с петушиными перьями улетел прочь, а его хозяин свалился наземь, как и остальные его сослуживцы. Победа! Дальвигу хотелось кричать от восторга и воодушевления, но он только с силой отбросил в сторону ставшую ненужной пику и сжал коленями бока коня… Сколько раз он ждал этого момента! Сколько раз он бывал бит врагами, постоянно превосходившими его числом в два, в три, в пять раз! Сегодня силы тоже не назовешь равными, и тем не менее он торжествует! Воистину это великий день и хороший знак.

Потом, успокоившись, он нахлестал коня плеткой, заставляя его скакать так быстро, как он никогда еще не скакал. Благодаря судьбу за то, что город не обнесен стеной, Дальвиг без происшествий выбрался на окраину и припустил к близкому лесу по едва заметной дорожке. По тракту, конечно, гораздо быстрее, но тот ли это случай, когда поспешность важнее всего? Как бы там ни было, ни одна живая душа не пыталась остановить его или преследовать.

Серые тучи разорвались у горизонта, когда Дальвиг добрался домой поздним вечером. Остатки небесных полчищ в беспорядке отступали на северо-восток, заливаемые красным светом садящегося солнца. И снова это казалось предзнаменованием: облака, символ врага, покрыты кровью. Кровавые оттенки окутывали аурами все вокруг: верхушки холмов, ломаные линии рощ на горизонте, приближающиеся руины замка Беорн. Между холмами, где вилась дорога, в глубоких оврагах, поросших густым кустарником, уже теснились угрюмые черные тени. При приближении всадника они сжимались, прятались под валунами и кочками. Они расступались, пропуская Дальвига.

– Прочь! Я ваш повелитель! – кричал он им, на скаку размахивая руками, и ветер зловеще гудел, путаясь в длинных полах плаща. Весь мир в тот миг ползал у его ног, молил о пощаде и содрогался от ужаса. Дальвиг нес смерть и разрушение… Жертвы еще не знали о том, что обречены, и это приводило будущего мстителя в экстаз новой порцией осознания собственной силы. Еле заметная усмешка не покидала его губ.

Солнце совсем исчезло, осталась только его кровь, разлитая тут и там по небосводу. Дальвиг проехал над оплывшим и заросшим бурьяном рвом, во двор, через ворота, створки которых давным-давно упали и вросли в землю. Ветер тоскливо выл в щербинах бойниц и пустых глазницах окон, облизывал унылые камни стен и улетал дальше. Одна за другой на восточном краю неба загорались яркие звезды.

Дальвиг оставил потного, взмыленного коня у дверей конюшни. Глупый Хак, сын кухарки, с неизменной улыбкой на лице бросил недоструганную палку и неуклюже кинулся к хозяину.

– Здрасьте, господин! – радушно воскликнул он, но «господин» не удостоил его даже взглядом, бегом проследовав в замок. Он спешил наверх, в маленькую комнату со столом и масляной лампой. В темноте Дальвиг спрятал меч, жезл и дудочку под тощим, бугристым матрасом на своей постели, запалил фитилек и сел за стол, положив перед собой книгу. В священном трепете он перевернул было первую страницу, но не успел даже прочесть, что там написано, – за ветхой дверью раздались шаркающие шаги, и в комнату просунулось встревоженное лицо кухарки.

– О мой молодой господин! – заунывно сказала она. – Где же вы были так долго? Вы ничего не сказали мне, и я не знала уж, что и подумать! Хотела посылать мужа на поиски… Вы ведь даже толком не покушали.

Дальвиг открыл было рот, чтобы дать кухарке гневную отповедь, но в тот же самый момент его желудок зарычал, как раненый медведь. А ведь он и в самом деле не ел с самого утра! Только сейчас он понял, как голоден, и у него тут же закружилась голова.

– Со мной все в порядке. – Скривившись, Дальвиг отодвинул книгу подальше, непроизвольно стараясь укрыть ее от глаз кухарки, однако та была слеповата, а в полумраке видела и того хуже. – Я просто прогулялся. Мне… нужно было съездить в город за одной безделицей. Иди, иди! Принеси чего-нибудь поесть.

Когда дело касалось еды, кухарка на время забывала все свои страхи и заботы. Умилившись, она пробормотала что-то вроде: «Ох, проголодались они!» – и исчезла. Дальвиг убрал книгу подальше и терпеливо дождался, пока Хак не приволок большой поднос с тарелками и кружками.. Еда у них была самая простая, хотя иногда и достаточно обильная: в урожайные годы единственная деревня Дальвига могла прокормить их крошечный замок весь год. На сей раз на ужин была каша с маслом, половина жареного цыпленка и кружка с жирным козьим молоком.

Да, казалось, в жизни Дальвиг не ел ничего вкуснее! После ухода Хака он припер дверь вторым стулом, вернул книгу на стол и принялся за ужин, не менее жадно, чем кашу и мясо, пожирая буквы.

На форзаце была нарисована некая гротескная картина, в которой смутно прорисованные черные тени числом три штуки окружали укутанного в подобие пышной шубы человека, сочащегося сиянием. Одна тень целила в сияющего копьем, вторая готовилась набросить сеть, а третья натягивала лук. С острия стрелы катились неправдоподобно крупные капли – очевидно, яд. На первой странице крупно была нарисована эмблема Черной Лиги. Дальвиг лишь победно усмехнулся, едва увидел ее: черная молния, прочертившая зигзагом большой треугольник. На краях треугольника угнездились непонятные знаки, или руны.

Как одержимый Дальвиг метал в рот ложкой кашу и глотал буквы, пожирая их гораздо быстрее, чем ужин. Вкуса еды он не чувствовал: лишь тяжесть в желудке напоминала, что тарелки недавно были полны. Забыв о них, в неверном свете лампады Дальвиг читал и читал мелкие, витиевато выписанные слова. Через некоторое время они начали танцевать странные танцы, сплетаясь и перебегая с одной стороны страницы на другую. Сон и усталость брали свое. Пару раз Дальвиг уронил голову, больно ударившись носом о столешницу. Вокруг расплывалась такая тишина, которой он не слышал здесь ни разу в своей жизни. Будто бы весь мир замер, ожидая от него какого-то странного и страшного поступка. Может, не сегодня и даже не через месяц… Затих ветер, не шуршали под половицами мыши, не ворочались ласточки в гнездах под крышей, не скрипел в углу всегдашний сверчок. Кругом оглушительно разносился только один звук – шелест перелистываемых страниц.

Первая глава посвящалась учению о Необходимости. Все то, что Врелгин объяснил Дальвигу в двух словах, там растягивалось на многие страницы – заумные, но малопонятные логические объяснения единственной верности постулата Черной Лиги. Неизвестный автор в конце концов пришел к главному: противостоянию Черных и Белых. Он отрицал, что человек должен отдаваться во власть чувств, а тем более лишь некоторым из них, признанным добродетельными Богом-Облаком. Человек отличался от зверя только разумом, и целью каждого Черного становилось действовать по разуму, логике, по необходимости. Жалость, милосердие, способность прощать объявлялись вредными.

Кроме того, в конце главы проскользнула фраза о том, в чем же заключается та самая Великая Черная Необходимость. Дальвиг думал, что это нечто не имеющее точного выражения в словах, – однако он ошибся. Автор книги называл пиком Необходимости завоевание Черными господства над миром, в значительной части находящегося теперь под пятой Облачного бога. Это простое объяснение едва не разочаровало Даль-вига, так как оказалось на его взгляд слишком банальным. Отложив книгу, он некоторое время размышлял и наконец пришел к выводу, что в четком обозначении цели все же есть положительное зерно. В самом деле, он ведь знает еще слишком мало, чтобы полностью составить собственное мнение.

Тем временем простота Учения, состоявшего, по сути дела, в одной только заповеди, давала Черным необычайный простор для действий. Оставалось только удивляться, как они до сих пор не побороли противника, зажатого тисками многочисленных запретов и ограничений. У Черных даже чувства, решающая и значимая роль которых в действиях человека отрицалась, вовсе не подвергались остракизму. Если член Лиги отдавался во власть чувства – до той поры, пока оно шло в ногу с Великой Необходимостью, никто не осудит его за это. В самом начале книги Дальвиг стал было сомневаться, как он, настолько охваченный чувством мести, может сочетаться с построенным на логике и разумности сообществом Черных. Теперь все стало на свои места. Его вражда с Белыми идеально вписывалась в русло, по которому мчалась из прошлого в будущее река Необходимости. Черные против Белых, тайная и гонимая Лига против Империи и самого Императора, Тарерика. Против их полулегендарного повелителя, Бога-Облака.

Ободренный первой главой, Дальвиг уж после полуночи добрался до учебника волшебства, который начинался во второй главе. Абзацы там сплошь пестрели незнакомыми словами из тайного языка Черных, того самого, на котором он произносил заклинание в палатке Врелгина. Здесь оно красовалось чуть ли не в первых же строчках, и Дальвиг с трепетом прочел перевод: Клянусь в верности Черной Лиге, и залогом будет моя смерть! В основном предложения строились так же, как в обычном языке, и словообразование хоть иногда и было необычным, на самом деле оказалось даже более простым.

Словарь языка находился сзади книги, в виде приложения, и тут Дальвиг выучил свое первое заклинание. Чтобы не листать книги в поисках этого словаря, нужно было начертать на первой странице простенький символ, а потом вымолвить: Ортан, что в переводе означало «закладка». По этой волшебной команде толстый том сам перекидывал себя до тех пор, пока не открывал помеченный лист. Произнести заклинание снова удалось сразу. Тут были тонкости – к примеру, «т» должно было звучать, как гармоничная смесь сразу трех букв: «т», «з» и «х», а «н» следовало выговаривать очень твердо и быстро, чтобы она звенела на языке. Как уже понял Дальвиг, именно в этом, в необычном звучании обычных звуков, крылась сила произносимых заклинаний.

Маги использовали свой голос как некий скелет, на который ложилась плоть их чар, волшебная энергия, называемая олейз. Заклинания, так же как амулеты, помогали разуму колдуна притягивать ее и облекать в действия либо в осязаемые предметы. На примере клятвы Черных здесь показывалось действие магии. С помощью слов, а также вещественных компонентов – кусочка ногтя, пряди волос, слезы – Дальвиг призвал на самого себя изрядную порцию энергии, которая будет оставаться с ним до самой смерти. Когда придет время умирать, эта энергия освободится и не даст разуму расстаться с телом, накрепко свяжет их вместе и подчинит тому, кто назовет тайное имя. Сила заклятия была такова, что только очень могучий волшебник мог бы попробовать снять его, да и то неизвестно, с каким результатом.

Дочитав до этого места, Дальвиг непроизвольно огляделся, будто ожидая увидеть над своей головой сияющий эфирный меч, зависший до поры до времени. Ему стало вдруг страшно и неуютно. Подумалось, что этот ритуал на самом деле ведет к гораздо более зловещим последствиям, чем это может показаться с первого взгляда. Не зря ведь Врелгин предостерегал его об этом.

Однако Дальвиг выбросил из головы плохие мысли и продолжил читать, жадно впитывая примеры чар и заклинаний.

Заранее придуманных вариантов было очень много, но никто не запрещал выдумывать и свои. Правда, помышлять об этом человеку, только вчера записавшемуся в волшебники, было еще рановато.

Слова легко запоминались – они будто оставались гореть перед взором Дальвига после того, как он перелистывал страницу. В конце концов совершенно внезапно он понял, что не видит ничего, кроме этих горящих букв. В ужасе он закрыл глаза, но и там от них не было спасения. Дальвиг в ужасе прянул назад, чтобы броситься наутек, и… с грохотом покатился по полу!

Оказывается, все это был сон – хищные буквы, горящие огнем и выбрасывающие пламенные языки. Неизвестно, когда он сдался сну, понятно только, что сейчас дело подходило к полудню. Солнце заглянуло в окно и нагрело половицы, на которые ошалевший от внезапного пробуждения Дальвиг оперся ладонью. Он встал невыспавшийся и голодный, но испугаться тому, что все – поездка в Крайл, вступление в Черную Лигу – тоже было сном, не успел. На столе лежала раскрытая книга с желтыми, плотно исписанными листами. Нет, вчерашний день ему не приснился!

Дальвиг вышел в темный и холодный коридор, поплотнее закрыв за собой дверь.

– Доброго утра, господин! – приветствовал его Хак. Он сидел в соседней комнате, рядом со столом, на котором стоял кувшин с давно остывшей водой и таз для умывания. На лице глупца блуждала всегдашняя расплывчатая улыбка.

Умывшись, Дальвиг прошел по коридору еще дальше, в маленькую комнату без окон. В стенных держателях вместо факелов и волшебных ламп горели лучины, дававшие совсем мало света – только чтобы разглядеть тарелки да вилки. На завтрак кухарка подала черствый хлеб, козье молоко в крестьянской кружке с отколотым краем, ломоть козьего сыра и два вареных яйца.

– Хорошо хоть яйца не козьи! – пробормотал Дальвиг, подбрасывая их в воздух оба сразу. Яйца шлепнулись о стол и разбились. Содрав с них скорлупу, юноша быстро проглотил одно за другим вместе с хлебом, отпил немного молока. Какое убожество! Завтрак аристократа, ничего не скажешь. От сыра несло так, что хоть беги… Правда, сам Дальвиг был уже привычен – от мужа и сына кухарки постоянно исходил такой же запах. Остается только надеяться, что сам не провонял им же.

Вошла Ханале, кухарка, и сразу принялась бить поклоны, приговаривая:

– Кушайте, кушайте, молодой господин! – Овечье выражение в глазах старухи в который раз вызвало раздражение в ее хозяине. Скривившись, он отвернулся в сторону, дожевывая последний кусок, потом вскочил и хотел уж было удрать, пока Ханале не увидела, что сыр остался несъеденным и не принялась упрашивать «докушать». Однако старуха быстрым движением погрузила руки в карман необъятного передника, свисавшего с ее согбенной шеи, и протянула Дальвигу небольшой скрученный лист бумаги.

– Вчера, покуда вас не было, до замка приезжал посыльный, оставил вам вот эту депешу. – Она подобострастно улыбнулась, ожидая, видно, радости или похвалы. Дальвиг равнодушно забрал рулон и покинул «обеденную залу». Взбежав по лестнице на пару пролетов, он нашел не слишком запыленный и загаженный птицами подоконник и сел там, чтобы почитать при ярком солнечном свете.

Ничего хорошего он найти не надеялся, ибо сверху свиток украшала печать замка Бартрес. Лист оказался небрежно оторванным клочком величиной с пару ладоней, а строчки на нем – кривыми, торопливыми:

«Милостивый Эт Кобос! Благоволя к вам, я решил послать это приглашение. Очевидно, вы знаете о большой радости, пришедшей в нашу семью. Мой возлюбленный сын Лорма Эт Сима женится на девице Изуэли из замка Аттер. Мы небывало растроганы этим значительным событием; кроме того, нам хотелось бы поделиться радостью со всеми, особенно с вами, прозябающим в тягостном одиночестве. Поэтому, забыв о неприятностях, возникших в связи с вашим появлением в замках Троллер и Оад в прошлом месяце, мы приглашаем вас завтра на торжество в наш замок. Ввиду вашей всем известной бедности подарок необязателен. С уважением, Высокий Сима Бартрес».

Дальвиг гневно отшвырнул свившийся обратно в рулон лист прочь, не заботясь, что он летит по грязным ступеням в темноту. Снизу донесся привычный вопль Ханале:

– Хак, подбери бумагу на растопку!

Сжав зубы, Дальвиг повернулся и стал сосредоточенно рассматривать лежащие за стеной холмы, на которых паслись ненавистные козы. Опять приглашение, опять написанное в нарочито доброжелательной манере! Да, его часто звали в гости. Он не мог удержаться и почти всегда ехал туда, где должен был по рождению своему веселиться в компании себе подобных, надеялся на чудо… Но чудес не случалось. В любом замке он служил мишенью для издевательств сыновей Высоких и даже их вассалов. Последние всегда старались больше первых, ибо как отказаться пнуть и оскорбить того, кто выше тебя происхождением? Когда и где еще такое позволят провернуть совершенно безнаказанно? Из раза в раз все кончалось потасовкой: прежде чем Дальвиг успевал добраться до главного обидчика и хотя бы раз дать ему кулаком в наглую, смеющуюся рожу, на него гурьбой наваливались слуги, отвешивали тумаков и выкидывали во двор.

Ну ничего, сегодня он покажет им всем до одного! Дальвиг бегом вернулся в спальню, рывком сбросил с кровати матрас и схватил меч.

Решимость, впрочем, оставила его очень быстро. Да, он был очень вспыльчивым и порывистым, но при том не до такой степени самоуверенным и глупым. Руки опустились… Неужели он собирался явиться в замок могучего Белого мага, да еще набитый доверху его соседями, ненамного менее сведущими в магическом искусстве, в одиночку, с одним только мечом в руках? В сердцах Дальвиг закинул Вальдевул в угол. Ножны с грохотом задели ножку стула и застыли, равнодушные и уродливые. С прежней решимостью Дальвиг поднял с кровати дудочку и поднес ее ко рту. Как же поступить? Зажать сразу все пять дырочек? Нет, нет, опять не то. Руки задрожали, и, всплеснув ими, юноша подошел к окну и с тоской поглядел в него невидящими глазами. «Кто я для них? – твердил он про себя, непроизвольно раскачиваясь и стараясь сдержать слезы. – Что для них моя месть? Что ответят они на мой призыв взять штурмом переполненный Белыми замок Бартрес?» Уж конечно, не возьмутся с воодушевлением за мечи. Если б они могли провернуть такую штуку, то давно мимо Беорна маршировали бы войска Черных. Нет, явившись на зов и услышав, в чем дело, члены Теракет Таце просто убьют Дальвига. Великая Необходимость потребует, чтобы такой тупица умер побыстрее, не успев сотворить еще какой глупости.

Он устало, с трудом, как немощный старик, поднял матрас и положил его на место. Нужно быть спокойнее, хитрее, сдержаннее, но где найти для этого сил? Как сидеть здесь и знать, что там веселятся и жируют ненавистные враги, которые не преминут потешиться над ним и в его отсутствие? Нет! Он должен поехать и взглянуть в их лица, и улыбнуться им холодной улыбкой человека, держащего в своих руках нити судьбы. О, это ощущение обещало быть превосходным.

Как всегда, Дальвиг в одно мгновение преобразился, сбросив с плеч только что павшее на них уныние и безнадежность. Выхватил из шкафа легкий плащ из бордовой саржи и такой же берет, бесформенный и огромный. Остальной костюм – вытертые замшевые бриджи и побитая молью куртка на шнуровке остались прежними. Смены у него просто не было.

Остановившись перед мутным, растрескавшимся и пыльным зеркалом, Дальвиг руками пригладил длинные волосы, так, чтобы они не лезли в глаза. Срезав ножом пару непослушных прядей, он нахлобучил берет до самых бровей, сделавшись похожим на меряющего отцовскую вещь мальчишку. Берет и вправду достался ему от отца, как и вся остальная одежда. Мода на нее прошла вместе с молодостью Кобоса, лет тридцать назад.

Вид у Дальвига был весьма жалкий, и он прекрасно это осознавал. Однако сегодня это знание доставляло ему не боль, а какое-то извращенное наслаждение. Что ж, смейтесь, Высокие, смейтесь, их детки и холуи. Придет время, когда вы будете корчиться в муках, а он, Дальвиг, тогда посмеется как следует.

Он постарался придать себе не слишком многозначительный и торжествующий вид. Получалось так, будто он собирался расплакаться. Дальвиг слегка усмехнулся – одним только уголком рта, и, довольный собой, пошел во двор, зычно приказывая Хаку седлать коня.

Книгу он взял с собой: до замка Бартрес предстояло ехать долго, и терять это время впустую Дальвиг не собирался. Вчера он уже узнал одно полезное и простое заклинание для чтения в седле (очевидно, такие проблемы возникали не только у него). Для него нужно было в одной руке зажать конскую гриву, в другой – книжную страницу и произнести: Баз каргел, что значило: «Буквы, прыгайте». Стоило только пегому выбраться из запущенного двора Беорна, Дальвиг взгромоздил книгу на холку коня и совершил предписанный ритуал. С того момента он действительно мог читать! Буквы, казалось, подскакивали со страниц в такт движениям скакуна, и слова не расплывались, а оставались четкими и различимыми. По сторонам Дальвиг не смотрел – лишь иногда бросал быстрый взгляд, чтобы не миновать важную развилку или заставить коня пройти вброд мелкий ручей.

Часы пролетели для него минутами. Солнце клонилось к горизонту, но висело еще высоко, когда Дальвиг остановился на вершине холма, в полосе высоких и стройных берез. Склон впереди уходил вдаль, постепенно снижаясь вправо, а там поднимался к небу новый холм. Между ними, в ложбине, текла речка, издалека казавшаяся крохотным ручейком. За обоими холмами лежала большущая плоская котловина, лишь на далеком горизонте в сизой дымке ограниченная новой цепочкой холмов. Посреди равнинной части, которую украшали частые группы деревьев и кустарников, высился комплекс утопающих в исполинских дубах белых зданий, с высокими шпилями, висячими ажурными мостиками. Даже с вершины холма, находившегося в нескольких льюмилах от Бартреса, Дальвиг мог разглядеть крохотные полотнища флагов на флагштоках. Их было много, очень много – по числу прибывших гостей. Увы, но ради Эт Кобоса нового не вывесят… Дальвиг тщательно спрятал книгу в седельную сумку и двинулся дальше. Проехав по дороге мимо небольшой деревеньки, расположенной у самой котловины, за густой березовой рощей, он попал на вымощенную камнем аллею. По сторонам ее росли аккуратно подстриженные в форме шаров деревья неизвестной породы, с очень плотной кроной. Сами камни в мостовой имели густой молочно-белый цвет, и ни капли грязи не оставалось на них после проезжавших и проходивших. За рядами деревьев проглядывали подстриженные лужайки, аккуратные небольшие кучки рябин, черемух и диких яблонь. Тут и там темнели пруды с выложенными гранитом берегами, стояли беседки, такие легкие, что они казались сплетенными из паутины. Цветы, несмотря на неподходящее время года, цвели повсеместно, на ухоженных клумбах и просто так.

Идиллические картины не доставляли Дальвигу наслаждения. Все это было сделано для удовольствия врага, поэтому ему самому внушало чуть ли не отвращение. В конце концов он перестал смотреть по сторонам и быстрой рысью направил коня прямо к воротам Бартреса. Они тоже были ажурными и легкими, а саму ограду скрывала густая стена плюща, усыпанная нежными розовыми цветочками. Внутри, на внешнем кольце замка, был разбит парк. Множество тропинок, посыпанных желтым песком, вели в глубины настоящего леса, состоящего из дубов, ясеней, кленов и елей. На частых лужайках стояли скамьи с куполообразными крышами на случай дождя, рядом с ними били маленькие фонтаны с мраморными бортиками. В ветвях деревьев свистели птицы, листья шелестели на ветру, будто тихие голоса шептались о каких-то своих делах. Не отклоняясь с основной дороги, Дальвиг достиг широкой мраморной лестницы с балюстрадой, вырезанной из голубого нефрита. Тут стояли несколько слуг – и у каждого золотое шитье на ливрее затмевало ткань. По сравнению с ними Дальвиг выглядел грязной жабой, по ошибке запрыгнувшей в клетку с павлинами. Однако он, не обращая внимание на презрительные взгляды и поджатые губы лакеев, спрыгнул и быстро пошел вверх по ступеням. Один из слуг за его спиной взял поводья коня брезгливо, кончиками пальцев, и повел пегого прочь. Дальвигу было все равно. Он уверенно и смело ступал по лестнице, а рука его тем временем лежала на рукояти охотничьего ножа в простых кожаных ножнах.

Стараясь идти гордо, с поднятой головой, он вошел на площадку под открытым небом, но со стенами. В темных нишах там стояли десятки статуй, изображавшие людей в самых различных одеждах и позах. Это были враги, побежденные в течение многих веков предками Симы и им самим, – снаружи окаменевшие, внутри до сей поры живые. Проиграв, они обрекли себя вечно стоять у порога дома своего недруга, наблюдая, как благоденствует и возвеличивается его племя. Поговаривали, что любимой забавой отца Симы было заниматься любовью прямо в этом коридоре… Словно чувствуя на себе взгляды и ужасаясь при мысли, что он сам может оказаться в одной из этих ниш, Дальвиг разом потерял гордый вид. Сгорбившись, он прибавил шагу, чтобы миновать страшное место. Вот и дверь.

В светлой и просторной привратницкой находились слуги, такие же раззолоченные и напомаженные, как и те, у лестницы. Один из них сидел за столом и записывал, кто и что сдает в гардероб, второй уносил и выдавал вещи, третий открывал двери в приемный зал. Всем троим хватило секунды, чтобы понять, кто перед ними. Лица скривились в мерзких ухмылках: ни один не тронулся с места и не раскрыл рта. Дальвигу пришлось как есть, в плаще и берете, самому раскрывать дверь и идти дальше.

Зал для приемов был огромен. Крыша его терялась где-то в высоте, в переплетении тонких колонн, которые тянулись по периметру круглого помещения, как роща странных деревьев с перламутровой корой и без ветвей. Пол был выложен из таинственного материала, зеленоватого и полупрозрачного, как стекло. В глубине угадывались разные картины, и, как говорили, разным людям никогда не виделось одно и то же.

Однако сейчас и здесь мало кто хотел смотреть себе под ноги. Веселье продолжалось уже третий день, но никаких следов пресыщения или усталости не замечалось ни в лицах, ни в голосах, ни в движениях. Еще бы! Здесь собрались те, кто с раннего детства проводил большую часть жизни в подобных празднествах. Дальвиг смутно помнил, что, будучи ребенком, он несколько раз бывал на балах и приемах. Он мог вызвать в памяти мать в пышном белом платье и отца, блистающего серебряной отделкой камзола… Но все это только ранило, а не согревало, поэтому сейчас, как и тысячи раз до того, Дальвиг решительно встряхнул шевелюрой, чтобы отбросить вредные воспоминания.

На середине, на большой танцевальной площадке, окруженной сразу несколькими оркестрами, дамы в годах, одетые в причудливые платья с кружевами и корсетами, танцевали с пожилыми кавалерами, вислоусыми и напомаженными, с многочисленными галунами на длиннополых приталенных сюртуках. Рядом с ними молодежь исполняла гораздо более энергичные и сложные танцы – с полетами и картинными падениями в объятия партнеров. Пары не смешивались: оставаясь в определенных границах, они слышали только собственную музыку. Впрочем, иногда, шутки ради, молодые запрыгивали к старшим, принимали чопорный вид и медленно кружились в старомодном танце…

Те, кто не хотел танцевать – не умел, или, может быть, надоело, – мог найти себе другое занятие. Целый кружок толстых дам разного возраста истреблял огромную гору разноцветных пирожных, запивая их вином. Рядом с ними в воздухе витала целая стайка хрустальных графинов с крылышками. В отдельном углу, за овальными столиками, важные мужчины играли в пойч цветными пластинками размером с ладонь. Пластинки были волшебными: картинки на них произвольно менялись, и в любой момент козырь мог стать швалью. Проигравшие степенно вынимали из-за поясов кошели и отсчитывали победителям серебро и золото. Потом все вместе выпивали по бокалу янтарного вина и начинали игру сначала.

Молодые, уставшие танцевать, предпочитали играть в подвижные игры – фанты, жмурки, салочки и тому подобное. Вне танцевальной площадки тоже играла музыка, причем каждый слышал то, что ему нравилось. Некоторые шалуны пытались танцевать, заранее не сговорившись. Если мелодии не совпадали, они, смеясь, сталкивались, кланялись, потирая ушибленные лбы, и пробовали снова. Звучание множества людских голосов, шарканья подошв, хлопанья в ладоши и прочего сливалось в один приглушенный гул.

Сам Дальвиг услышал нечто грозное, даже угрожающее. Траурный марш, состоящий из боя барабанов, резкого пиликанья скрипок и гула валторн. На этом фоне всеобщее веселье смотрелось весьма гротескно… Едва войдя, Дальвиг шмыгнул в темный уголок, за колонну у расписанной голубой краской стены. Нужно было оглядеться и прийти в себя, потому как такого количества людей сразу Дальвиг еще не видал. Великолепие зала и разнообразие нарядов ослепили его. Раскрыв рот, он смотрел на мельтешащие перед ним цвета, пока не перевел взгляд наверх. Потолок там сходился к своему центру куполом: узорчатые балки делили его на прямоугольные сегменты, и каждый был украшен прекрасно исполненной картиной. Вот рыцарь, весь в белом, сражает золотым мечом древнее чудище, огнедышащего тарпалуса. Рядом присела в поклоне невообразимо прекрасная девушка, в голубом платье с прозрачными рукавами и пышным подолом. В волосах у нее – тонкая серебряная диадема, в руках – ярко-красная, как кровь, роза.

– А, наш бедный юноша! – Голос Симы, рокочущий, разливающийся между колонн и заполняющий собой весь зал, не дал Дальвигу рассмотреть остальные картины. – Вы все же явились. Однако можно было и получше одеться, собираясь в гости! Такие наряды носили, наверное, когда моя мамочка ходила в девицах!

Сима улыбнулся, судя по тому, как задвигалась его густая борода. Стоявший рядом длинный узколицый Лербан Вегтер кисло ухмыльнулся.

– Боюсь, Высокий Сима, бедняжка надел свой лучший наряд!

Дальвиг нашел в себе силы посмотреть им прямо в глаза: сначала одному, потом другому. Широкое и пожелтевшее, обрамленное со всех сторон жесткими черными волосами лицо Симы осталось безмятежно-ласковым, а вечно недовольная, бесцветная физиономия Лербана скривилась больше прежнего. Всегдашняя ненависть к ним кипела внутри Дальвига, смешиваясь с поразительным новым чувством, неким необъяснимым превосходством над ними. Никогда раньше он не боялся ни Высоких, ни их приспешников, но ощущение собственного бессилия опустошало его внутри, вызывая болезненную дрожь в ногах и руках. Сейчас, посреди беззаботного праздника и людей в ярких одеждах он один был сер, страшен и мрачен. Однако при всем этом он ухитрялся чувствовать на своей стороне силу. Радостные, веселые сценки вокруг него вдруг оказались тонкой прозрачной пленкой, наклеенной на другую картину. Там Дальвиг видел торжество своей мести, смерть, разрушения, запустение и злой вой ветра.

Пока же он должен был притворяться бессильным. Смирив злое торжество, готовое вырваться наружу в какой-нибудь едкой фразе, Дальвиг заставил себя кротко улыбнуться и потупить взор. Стянув берет, он пробормотал:

– Я прибыл по вашему приглашению, Высокий Сима! Очень сожалею, что своим убогим нарядом могу испортить весь праздник, но на самом деле другого у меня нет. Позволено ли мне будет пожелать счастья молодым?

– О, конечно! – неуверенно ответил Сима, сбитый с толку покорным видом и тоном обычно строптивого юнца. Переглянувшись с Вегтером, он нахмурился и пристально взглянул на Дальвига, словно пытаясь увидеть причину внезапной перемены. – Только прошу тебя, мальчик, на сей раз не нужно выкидывать злых шуток или пытаться устроить дебош. Не тот случай, чтобы я посмотрел на это сквозь пальцы, как обычно. Идем!

Сима пошел вперед, к дальней стене зала. На широком возвышении, где обычно восседали в обитых голубой парчой креслах хозяин и хозяйка, теперь стоял длинный стол из полированного светло-желтого ореха, с круглыми углами и тончайшими, как затвердевшие кружева, ножками. Тут сидели молодые и самые близкие их друзья, а также родственники помоложе. Громко хохоча, они слушали россказни весельчака Шалека, младшего сына Таймлагана Оада.

Потеснив несколько танцующих за пределами центральной площадки пар, Сима провел Дальвига к самому возвышению, повернулся боком и протянул в сторону молодых огромную ладонь. Казалось, он желает сказать речь, чтобы представить нового гостя, но нет, слишком много чести. Молча глядя на Дальвига, Сима кивнул, призывая его говорить. Как только юноша остановился и поднял подбородок, чтобы начать, с пальцев Симы сорвался вихрь разноцветных искр, окруживших жениха и невесту переливающимся всеми цветами радуги ореолом. Нежная, звенящая музыка зазвучала над столом новобрачных, прервав все остальные мелодии.

Казалось, весь зал затих, обернувшись к главному столу. Как шелест листопада пронеслись смешки тех, кто видел нелепый наряд и неловкую позу нового гостя. На лице Лормы, с напряженным вниманием обратившемся к нему, быстро сменилось несколько выражений – растерянность, удивление, настороженность и надменность. Изуэль же, повернув к Даль-вигу свое прекрасное, до сих пор озаренное смехом овальное личико, громко спросила:

– Кто этот юноша?

Краска тут же залила лицо Дальвига. Воспоминание о том недалеком вечере, когда он мучился от любви к Изуэли, теперь казавшейся невыносимой глупостью, причинило ему боль. Вот так! Она даже не помнит, кто такой этот неказистый мальчишка, ворвавшийся в веселье со своими дурацкими речами. Дальвиг опустил пылающее лицо вниз и прижал к груди зажатый в кулак берет.

– Приветствую вас, Лорма и Изуэль, – глухо сказал он срывающимся голосом. Нужно постараться успокоиться, напомнить себе, что он должен чувствовать превосходство над этим сборищем расфранченных негодяев, не подозревающих о своей жестокой судьбе. Едва заметная усмешка затронула самый краешек его губ, и со стороны она могла показаться смущенной, но на самом деле внутри Дальвига уже бушевали нетерпение и ярость. Сила тайного знания, неведомого остальным, так и подмывала его вскочить, броситься вперед и разрывать на куски голыми руками все подряд. Однако он снова смог сдержать чувства.

– Дальвиг! – произнес тем временем Лорма, недовольный долгой паузой в выступлении юноши. – Нельзя сказать, что я рад твоему появлению, – однако впечатление на меня оно произвело. И все же мы не можем рассматривать тебя вечно, да и зрелище это не из самых красивых. Что бы ты ни желал сказать – говори, и побыстрее.

– Не нужно говорить так сердито, Лорма, сын Симы! – ровным голосом ответил Дальвиг. – Не надо гневаться… Твой праздник так грандиозен и прекрасен, что любой человек, попавший на него, будет поражен до глубины души и забудет все свои обиды. Вот и я, тот, кого никак не назовешь твоим другом, явился с подарком. Увы, у меня нет ни золота, ни бриллиантов, ни бесценных волшебных зелий – и я уже готов был отчаяться, когда понял, что должен подарить. Это нечто неосязаемое: вы не сможете хвастаться, показывая его друзьям и родственникам, вы не сможете сами полюбоваться им, достав из сундука. Это нечто важное, что, может статься, дороже всех подарков, полученных вами сегодня… Я дарю вам жизнь. Недолгую, ибо я беден и не могу расточительствовать. Какое-то время небо над вашими головами будет чисто, благоволение Бога-Облака покажется бесконечным, а счастье – глубоким и необъятным. Наслаждайтесь, покуда сможете! Радуйтесь! Используйте каждый день, и тогда, в свое время, вы оцените щедрость моего подарка! – К концу своей речи, которая звучала в полной тишине, среди опешивших и раскрывших рты гостей и хозяев, Дальвиг поднял руки высоко вверх и развел их по сторонам, будто отдавая молодоженам тот самый подарок. Посреди всеобщего безмолвия слышалось только прерывистое дыхание – из многих глоток стремились вылететь проклятия, но они застревали от возмущения и растерянности. Женщины в ужасе прикрывали рты ладонями, Изуэль же глядела на Дальвига огромными, полными слез глазами. От ее прежнего веселья не осталось и следа.

Дальвиг криво надел на голову измятый берет и повернулся к двери. Он торжествовал, совершенно не задумываясь, какая кара ждет его за подобную наглость. Все опасения и внутренние призывы к благоразумию были сметены волной бушующего торжества, рожденного только что. Как прорвавшая плотину вода смывает на своем пути хижины бедняков и сносит вместе с корнями деревья, так его триумф затопил все остальное. Дальвиг надолго запомнил глупое выражение на лице Симы и мелкое дрожание его бороды. Он надолго запомнил ставшее вдруг бледным холеное лицо Лормы и его глаза, тщетно мечущиеся в поисках поддержки. Да, все это стоило даже немедленной смерти!!

– Что он себе позволяет!.. Этот мальчишка – безумец?!. Все это смахивает на проклятие… – неслось отовсюду, когда Дальвиг шел обратно к дверям через толпу. В задних рядах любопытные девушки привставали на цыпочки, чтобы взглянуть на сумасшедшего наглеца, а дамы, оказавшиеся поблизости от него, в испуге отшатывались прочь. Один из юношей, оказавшихся на пути Дальвига, смерил его горящим, полным ненависти взглядом и демонстративно перегородил дорогу. Чтобы подчеркнуть свое презрение, он даже повернулся спиной к приближавшемуся Дальвигу, и совершенно зря. Эт Кобос не мог теперь уйти, униженно обходя забияку, ибо этим он просто обесценил бы взрывной эффект своего «подарка молодым». Дойдя до перегородившего дорогу юноши, Дальвиг что было силы двинул его ладонью в спину. Не ожидавший такого противник взмахнул руками и распластался на полу, со скрежетом царапая его своими пуговицами. Один из приятелей упавшего ухватил Дальвига за плащ.

– Как ты посмел, наглец!! Не думай уйти безнаказанным после всего того, что натворил здесь!

– И что же, ты ударишь меня, как какой-нибудь деревенский увалень? – насмешливо спросил Дальвиг. Несмотря на всю серьезность положения, ему хотелось смеяться. Ну и дела! Сегодня у него все получается наоборот. Он смеется над теми, кто обычно потешался над ним, пугает тех, кто угрожал ему. и заставляет кидаться в драку тех, кто раньше сам вынуждал Дальвига бросаться с кулаками. Недоставало только слуг, которые выбросили бы на улицу этого драчуна, – но это было просто невозможно… Тем временем схвативший Дальвига за плащ юноша буравил его полным ненависти взглядом и явно не находил слов, чтобы ответить как следует. – Или же мы лучше разрешим наш спор так, как это пристало благородным людям – хотя, как я вижу, ты как раз не очень благороден.

– Что? – воскликнул оскорбленный потешным тонким голоском. Казалось, еще мгновение – и он просто расплачется на глазах у толпы. Спас его поднявшийся с пола товарищ, который схватил руку дрожавшего от возмущения и унижения юноши и отцепил ее от плаща Дальвига.

– Успокойся, Фелли! – прошептал затеявший ссору. – Тебе не нужно заступаться за Кальвина Геди – я и сам умею постоять за себя! Если это убожество хочет сыграть по правилам – я с большим удовольствием убью его. Хоть что-то в его нелепой жизни произойдет так, как это должно происходить с Высоким.

Дальвиг ждал, сложив руки на груди, под перекрестными взглядами сотен пар глаз. Он ясно слышал пренебрежение в тоне своего будущего противника. Конечно, тот уж считает себя победителем, ибо всем известно, что Дальвиг не умеет правильно обращаться с оружием, да и меча стоящего не имеет. Кроме того, обиженный юноша выглядел куда более крепким бойцом – он был года на три старше, шире в плечах и точнее в движениях. Только собственной небрежностью юноши можно было объяснить тот факт, что Дальвигу удалось сбить его с ног.

– Завтра утром, здесь, в замке, на площадке для фехтования. Я проткну тебя мечом через пару мгновений после начала дуэли! – заявил Кальвин Геди, торжествующе огладывая всех вокруг. – Если кто в этом сомневается, может заключить пари.

– Нет уж, – покачал головой Дальвиг, словно не замечающий самоуверенности будущего противника. Взгляды толпы, переметнувшиеся было к Кальвину, вернулись обратно. – Ты, видно, забыл правила? Один вызывает, второй выбирает место, не так ли? Я не хочу драться здесь. У Визжащего ручья, под старым храмом-пирамидой, есть прекрасная поляна. Будь там к полудню, и тогда узнаем, выиграет ли кто-нибудь пари?

Резко развернувшись, провожаемый множеством взглядов, будто бы толкающих его в спину, Дальвиг покинул зал.

– Его нужно было убить вместе с отцом, пусть мучается его Основа после смерти сильнее других! – зло проворчал Таймлаган Оад, когда дверь за Дальвигом закрылась. Почерневший лицом Сима, уперев руки в боки, смотрел вслед скрывшемуся Эт Кобосу, будто видел его через стену.

– Давно я не был так потрясен и унижен, – процедил наконец сквозь зубы Высокий Бартрес, когда кругом уже поднялся возмущенный шум. Каждый из гостей спешил выразить свое мнение по поводу только что произошедшего… Лорма покинул невесту и примчался к отцу: взор его метал молнии.

– Отец!!! – закричал Лорма, протягивая руку в сторону двери. – Ты дал ему уйти после всех его слов??

– А что я должен был сделать? – почти спокойно ответил Сима. – Убить его прямо здесь, на глазах дам? На глазах твоей новоиспеченной жены?

– Значит, для тебя лучше позор? – не унимался Лорма. Приблизившись к отцу вплотную, он пожирал его гневным взглядом. Лицо сына, такое же крупное, с резкими чертами, как и у Симы, только пока еще не изборожденное морщинами, покрывали красные пятна. Отец ласково обнял разгоряченного Лорму за плечи и увлек за собой, в уютный альков в одной из стен. Взмахнув в воздухе рукой, Высокий Бартрес отсек весь зал, отгородил его невидимой завесой, через которую не проникало ни звука.

– Щенок! – Вот теперь голос Симы полностью вернул всю свою мощь и глубину. Он оглушительно зарокотал и заставил только что полного ярости Лорму поникнуть и вжать голову в плечи. – Как ты смеешь кричать на меня? Все вы одинаковы, молодые, глупые сопляки. Один прет против разума, пытаясь оскорбить сильного, – и это ему почти удается, второй дает волю чувствам, когда надо думать головой. Ты вспомнил хоть об одной заповеди Бога-Облака, когда мчался ко мне от своего праздничного стола? Вспомнил о смирении, благоразумии, прощении, наконец? Слух о сегодняшнем поступке Дальвига разнесется по всей провинции. Что подумал бы народ, узнав, что мы убили глупого мальчишку, вся сила которого – в пустых угрозах, прямо в своем замке, посреди танцующих гостей? И ладно, если б они просто усомнились в том, что опора Облачных Высот, благородные обитатели замков плюют на проповедуемые ими самими принципы. Это плохо, но пережить можно. Ты подумал, что нас могли бы счесть трусами, испугавшимися дурацкой выходки сбрендившего юнца? Много лет назад я сказал, что он будет жить до своего двадцатилетия. И я буду держать свое слово и никак не стану преследовать Дальвига.

– Что? – Потерявший было гонор Лорма снова вскинулся. – Ты… не станешь мстить вообще?

– Не думай, что я такой дурак или слюнявый слабак, сын. Прямо сейчас я уже снаряжал бы отряд для поимки Эт Кобоса с приказанием привезти его втайне от всех и бросить в темницу… Но судьба вмешалась и обстряпала все как нельзя лучше. Кальвин Геди сделает все за нас с тобой, позволив сохранить лицо во всех смыслах. Сейчас я выступлю с осуждением и прощением Дальвига Эт Кобоса, а завтра Кальвин прикончит его. Тем более что двадцать лет последышу преступника исполняется уже совсем скоро. Тебе же я приказываю не думать о глупом злом шалуне. Долго его выходки развлекали нас, одновременно служа символом милосердия Белых, прощающих даже детей врагов. Теперь все разрешится очень безболезненно и ловко, так что мне даже начинает казаться, что день сегодня был удачный. Тебе, сын, говорю это еще раз прямо: нельзя приближаться к Дальвигу и присутствовать на дуэли. Мы будем как можно дальше от нее.

– Я… я повинуюсь твоей воле, отец. – Лорма склонил голову и прижал руку к груди. – Пусть мне и кажется, что нужно поступать иначе…

– Когда в твоей голове заведется немного мозгов, ты поймешь, что старый отец был прав! – твердо произнес Сима, явно желая оставить за собой последнее слово. Вслед за этим он снова взмахнул рукой, убирая завесу тишины между собой и залом. Большими шагами он проследовал в центр и оттуда громогласно потребовал всеобщего внимания.

Не отрываясь от Книги, Дальвиг проделал обратный путь. Звезда с неба, повинуясь только что выученному заклинанию, летела рядом и освещала желтые страницы ярким мертвенным светом.

Дома, отужинав жестким мясом старой курицы с непременной кружкой жирного козьего молока, Дальвиг лег на твердый матрас, чтобы как следует выспаться перед дуэлью. Не тут-то было: несмотря на усталость оттого, что он провел в седле много часов, сон никак не хотел приходить. В мозгу вертелось множество мыслей, посвященных завтрашнему дню, и главная незаметно заставила тело дрожать под тонким одеялом. Или это просто ночной холод, проникающий через неплотно закрытые ставни? Вертясь волчком, Дальвиг думал о том, стоит ли ему являться на так хладнокровно назначенную дуэль? Одно дело показать себя героем на глазах сотен людей, а другое – смиренно явиться на смерть или же нечто похуже… Не приходилось сомневаться, что в честном поединке по всем правилам Дальвигу ни за что не одолеть такого бойца, как Кальвин Геди. Положим, с волшебной помощью Вальдевула Эт Кобос сможет поразить противника, однако как на это посмотрят зрители? Наверняка их соберется там очень много. Лорма никогда не пропустит возможность поглядеть на смерть так оскорбившего его человека… а может, и его отец тоже явится. Стоит только им понять, что Дальвиг каким-то образом применил магию, вся великая сила Белых волшебников обрушится на его бедную головушку.

По всему выходило, что завтра лучшим и самым логичным поступком было удирать куда глаза глядят… Или даже стоило бежать прямо сейчас? В сотый раз переворачиваясь с боку на бок, Дальвиг заскрипел зубами. Да, они все скажут, что только того и ждали от шута и наглеца – трусости и бегства. Никто не удивится, и злословы получат прекрасный повод вылить на отсутствующего Эт Кобоса не один ушат грязи. Вот только сам Дальвиг никак не мог примирить себя с такими мыслями. Конечно, он понимал, что никакой мудрости в напрасной и самоубийственной браваде нет, что все учение Черных, которому он поклялся следовать, требует спрятаться, копить силы, выжидать удобного случая и в конце концов ударить тогда, когда будут шансы на победу. Нет, доводы стучались в дверь его разума, бродили рядом, неприкаянные и неслышимые. Маленькая победа, одержанная Дальвигом сегодня в замке Бартрес над множеством врагов, влила в вечного изгоя бездумную храбрость и увеличила его болезненную, взращенную множеством унижений гордость до невообразимых пределов. Он снова думал, что не может сбежать и перечеркнуть с таким трудом добытый триумф. Пусть даже это будет его последним днем, он поедет на дуэль, сразит заносчивого Геди, а потом, с надеждой на всеобщую растерянность, бросится на Лорму или Симу… Придя к такому смелому решению, Дальвиг неожиданно успокоился и вскоре уснул.

* * *

Утром, после того как взошедшее солнце оторвалось от горизонта на половину своего диаметра, Дальвиг поднялся с постели. Как и вчера, как и много раз до того, он проглотил опостылевшую пищу, подаренную козами и курами. Поднявшись на самый верх башни, Эт Кобос подставил лицо прохладному ветру, дувшему с запада, закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Ему казалось, что он летит где-то высоко, забыв обо всех бренных заботах, наплевав на будущее и порвав с прошлым. Только пятки, опиравшиеся на твердый камень, не давали ему полностью отдаться иллюзии полета… Как это жестоко, когда человек не может исполнить мечту и взлететь в небо, словно птица! Дальвиг снова открыл глаза и обнаружил на щеках две маленькие слезинки. «Наверное, ветром выдуло», – подумал он и усмехнулся – едва заметно, краешком рта. Пройдя вдоль крошащегося парапета, он остановился в том месте, где мать давным-давно спрыгнула вниз. На сером камне не осталось следов. Дальвиг медленно перегнулся через парапет и взглянул вниз: у подножия башни тоже ничто не напоминало о том страшном дне… Все гнездилось только в его памяти, последнем прибежище призраков, воющих от боли и унижения. Он должен напоить их кровью врагов, должен! Сжав пальцы в кулак, он яростно стукнул по краю парапета, отчего вниз слетело несколько мелких камешков. Внизу, под восточной стеной замка, за зарослями лопухов и щавеля, пряталось небольшое кладбище. Там, под как попало расколотыми камнями покоились останки защитников замка Беорн, павших во время его последнего штурма, а также две более свежих могилы, большая и маленькая. Дальвиг никогда не ходил туда, не приносил цветов и не обновлял корявых надписей на надгробиях. Он просто никогда не забывал о них.

Вернувшись в свою комнату, Дальвиг принялся за сборы. Куртка на шнуровке осталась лежать на стуле. Вместо нее была надета другая – грубое, растрескавшееся чудовище. Грудь и спину украшали кое-как зашитые дыры от копий и мечей, а также едва заметные контуры, оставленные отодранными металлическими пластинками. Эту куртку Дальвиг, еще будучи ребенком, снял с одного из мертвых солдат своего отца. Самая лучшая из тех, которые оставили захватчики, однако они не побрезговали сорвать с нее броню. Твердая, негнущаяся куртка была гораздо шире, чем нужно, и в то же время рукава оказались короче рук Дальвига. Из-за толстого льняного подклада находиться в такой одежде солнечным днем было жарковато, но что делать! Будто этого ему показалось мало, Дальвиг набросил сверху плащ, чтобы до поры до времени спрятать ножны. Круглая кожаная шапка с проволочным каркасом, такая же старая и страшная, как куртка, покрыла голову, штопаные перчатки из оленьей кожи – руки. Вот и вся броня! Ее слабость нисколько не тревожила Дальвига, потому как никакая, даже самая лучшая сталь не защитит его от рукотворной молнии или магической стрелы. Он мог бы отправиться на бой и вовсе в обычной одежде, но боялся, что это вызовет какие-нибудь подозрения.

К поясу Дальвиг тщательно привесил длинные ножны Вальдевула с одной стороны и небольшой холщовый мешок для Жезла и Дудочки – с другой. Вынув меч, он придирчиво оглядел его темно-синее, сплошь заляпанное бурыми и серыми пятнами лезвие. Клинок выглядел неимоверно старым, тупым и совершенно не опасным. Вытянув его вперед одной рукой, Дальвиг не смог держать меч на месте. Конец, с едва заметным скосом, больше похожим на место облома, заметно ходил из стороны в сторону. Вальдевул был неимоверно тяжел. Дальвиг несколько раз неуклюже взмахнул этим страшилищем, боясь попасть по стулу или кровати. Движения выходили какими-то сонными, натужными. Да, с такой техникой фехтования будет непросто убить даже старую корову, не то что Кальвина Геди… Судя по всему, у Дальвига в предстоящей схватке будет только один удар.

Осторожно согнув гудевшую от непривычной тяжести руку, Дальвиг с трудом засунул меч обратно в ножны. Что же, выходит, что все его занятия в лесу с воображаемыми противниками и палкой в руке ни к чему не привели. Вальдевул длиннее и в несколько раз тяжелее самой громоздкой деревяшки, да и какой прок колотить безответные деревья и тени!

С досадой вогнав меч в ножны, Дальвиг некоторое время постоял, постукивая пальцами по сумке на поясе. Может, не стоит рисковать, и просто испепелить противника с помощью Жезла? Впрочем, кто даст ему вытащить эту явно магическую игрушку, прицелиться и выстрелить? Значит, только меч.

Подхватив на плечо большую сумку с Книгой внутри, Дальвиг спустился вниз. По замусоренному и темному залу с пыльными галереями, с покрытыми ржавчиной люстрами у потолков, бродили в поисках тараканов и червей грязные куры. Во дворе, куда ни кинешь взгляд, пышно разрослись разнообразные травы, от репья до лебеды и чертополоха. Проклятые козы! Нет бы слопать весь этот зеленый мусор. Нет, они уходят пастись на клеверные лужайки соседних холмов.

Лошадь уже была готова. Понурив по привычке голову, пегий стоял у одного из пней, пять лет назад бывшего «сеорном» – Деревом Царей. Глупый Хак с рыжей кошкой на плече вынес хозяину флягу с водой, потом снова удалился на внутренний двор, чтобы играть с котятами. Ханале, стоявшая у дверей кухни со сложенными на переднике руками, встревоженно разглядывала необычный наряд Дальвига и пыталась угадать, что за палку он привесил к поясу? Бесцветные губы постоянно сжимались, будто стараясь удержать рвущийся наружу вопрос.

Чтобы ненароком не дождаться расспросов, Эт Кобос без промедления вскочил в седло и покинул превратившийся в рай для сорняков двор. Дорога тоже изрядно заросла травой, из-под которой едва проглядывали колеи. Разве что муж кухарки или Хак обновляли их раз-другой в неделю, когда ездили на телеге в ближайшую деревеньку. Дорога вела вниз по пологому склону большого холма. У подножия в мешанине жимолости, шиповника и калины угадывались останки передовой стены. Все это пространство предназначалось для устройства лагеря: солдатских палаток, кухонь, складов. Когда-то, много лет и даже веков назад, предки Дальвига могли собрать и разместить здесь внушительную армию. Вездесущий плющ и ползунец как следует поработали над стеной, которую при штурме почти не разрушили. Ров у ее внешней стороны местами пересох, местами был до отказа забит гнилой травой и листьями, а рядом с мостом превратился в зеленую и дурно пахнущую лужу. У берегов, в клочьях бурой ноздреватой пены громко квакали лягушки.

Недалеко от моста начиналась светлая рощица, почти сплошь состоящая из берез. Тонкие невысокие деревца с ослепительно белой корой и кажущимися зеленым туманом кронами. Чистое, лишенное пней и буреломов место, в котором так приятно посидеть и послушать шелест ветра в нежной листве. Кто станет любоваться этой красотой, если Дальвиг умрет сегодня? Он едва удержался от того, чтобы спешиться и в последний, быть может, раз провести ладонью по гладким стволам. Ни к чему распускаться до таких нежностей.

Примерно через льюмил за рощей, за языком выдающегося на восток Потерянного леса, лежало обширное болото. Именно оно давало начало Визжащему ручью, который, суетливо огибая частые мелкие холмы, тек на север. Через болото Дальвиг перебрался по узкой гати из осиновых жердей. Пара кривых старых сосен стояла у ее окончания как ворота, и там дорога раздваивалась. Вправо уходила более наезженная колея: там находилась деревня. Другая едва заметная дорожка вела на сенокосные луга, что тянулись по берегам ручья. Некоторое время Дальвиг следовал по ней, потом всяческие человеческие следы пропали, потому что дальше находились запретные места. Хотя запретными они были для темных крестьян, а дети благородных родителей – Высоких или их вассалов-землевладельцев – считали своим долгом хоть раз побывать у таинственного Храма-Пирамиды. Впрочем, этим летом туда не наведывались: трава стояла густая, нетронутая, и вперед, к остаткам мощеной дороги вели только несколько совсем свежих следов, явно сегодняшних. Значит, Кальвин Геди и несколько зрителей уже там.

Конь Дальвига неторопливо миновал кочковатый луг и несколько раз глухо стукнул копытами по камням. В незапамятные времена из неизвестного ныне места к Храму вела дорога из гранитных плит. Теперь от нее мало что уцелело, однако до сих пор можно было понять, что ее проложили почти что по прямой. Редкие оставшиеся на поверхности камни были покрыты трещинами и мхом… Вскоре за группами кустов появилась и сама Пирамида, едва ли не полностью вросшая в одинокий холм. Скорее всего под этим курганом прятались стены, но никто не решался копать землю, чтобы узнать это наверняка. Никто, даже самые старые и мудрые волшебники из близлежащих замков и городов, не знал точно, в чью честь и в какие времена был сооружен храм… Ручей огибал его с запада, пробегал под скоплением огромных, причудливой формы камней и тек дальше, к стоявшему в дымке темному лесу на берегах реки Улос. Там у самых камней имелась ровная площадка, на которой трава по каким-то причинам не росла. Она оказалась засыпанной мелким щебнем тусклого желтого цвета, и ни одного ростка никогда не пробивалось между камешками. Вокруг же наоборот трава стояла густая и высокая. Три коня, склонив шеи, погрузили головы в это великолепие. Ничего другого им и не надо было. Кальвин Геди и двое его приятелей, наоборот, постоянно крутили головами и переговаривались неестественно громкими, эхом отдающимися в камнях голосами. К своему удивлению, больше никого Дальвиг не обнаружил, хотя солнце стояло в зените и дуэль должна была начаться очень скоро… Будто призывая его поторопиться, из-под камней вылетели резкие, неприятные звуки – те самые, что дали название ручью и отвращали крестьян от поездок на дальние луга. Место считалось проклятым и гиблым, хотя никто и не мог припомнить, чтобы нехороший ручей сгубил хотя бы одного человека. Тем не менее слушать стенания и завывания, непонятно как рождающиеся под камнями, было весьма неприятно. Даже Дальвиг поежился в седле, а уж стоявшие гораздо ближе к ручью Кальвин с товарищами, издавая испуганные возгласы, поспешили отойти подальше. Только кони как не в чем не бывало продолжали поедать сочную, не знавшую косы траву.

Дальвиг не спеша подъехал к неприятелям и тяжело спрыгнул наземь. Он все еще не верил, что кроме этих троих здесь никого нет, и оглядывался по сторонам. Однако ближайшие укрытия находились слишком далеко, чтобы из-за них можно было как следует разглядеть бой, да и какой смысл Белым прятаться?

Тем временем Кальвин и его друзья, увидев рядом Эт Кобоса, быстро побороли испуг и придали лицам надменные и насмешливые выражения, как это бывало всегда в присутствии Дальвига. Одеты они все были почти одинаково – в плотных кожаных куртках хорошей выделки, с узорами из стальных заклепок на груди и спине, с вышитым на правых рукавах гербом Высокого Оада, их сюзерена. Зеленый меч, нацеленный острием вниз, и над ним скрещенные еловые ветви. Однако Кальвин Геди поверх куртки надел еще и кирасу, отполированную до блеска и отливающую странным розовым цветом. Как ни малы были еще познания Дальвига в магии, он мог догадаться, что это значит: броня его противника была усилена магическим образом. В остальном Геди довольствовался обычным снаряжением – небольшие наплечники и налокотники, легкий шлем с решетчатым забралом и застежкой под подбородком. Штаны его были обшиты полосами самой заурядной кирзы, на сапогах бренчали бронзовые шпоры. Обнаженный меч, которым Кальвин нарочито поигрывал перед носом своих дружков, был изящным, обоюдоострым, с голубоватым отливом клинка. Отличная сталь, скорее всего тоже закаленная с применением заклинаний. У седла одного из коней висел треугольный щит средних размеров, но, видно, заметив, что у Дальвига с собой щита нет, Кальвин не стал его снимать.

Троица некоторое время разглядывала Эт Кобоса, не сдерживая снисходительных смешков и колких замечаний в его адрес. Наконец юноша с пушком на щеках, в желтой широкополой шляпе с пером и изрядных размеров серебряным медальоном на груди сделал шаг вперед.

– Признаться, мы уже и не надеялись, что ты явишься, – лениво промолвил он. Полуприкрыв веки, заносчивый мальчишка повернулся к товарищам, чтобы увидеть их кривые улыбки. – Но, если ты надеялся разжалобить нас, нарядившись в эти комичные «доспехи», твои труды были напрасны. Как бы жалок ты ни был, пощады не жди! У нас с собой не мужицкое дубье, а острые мечи. Они пронзят твою гнилую скорлупу насквозь!

– Браво! Браво! – закричали наперебой Кальвин и его второй приспешник. – Нионард, ты прекрасно сказал! Очевидно, это начало для твоих новых стихов? Когда мы их услышим?

Нионард жеманно поклонился, сняв шляпу и подметая пером траву.

– Скоро, скоро, Кальвин! Сегодня ты дашь мне прекрасную тему и, надеюсь, пару захватывающих моментов, вокруг которых я смогу построить песнь. Так что смотри, не убивай его слишком быстро!

Под их дружный хохот и шутки Дальвиг неторопливо скинул плащ, обмотал его вокруг луки седла и вышел на засыпанную щебнем площадку. Он был спокоен – и сам удивлялся этому! Еще неделю назад, услышав насмешки в два раза менее оскорбительные, он заревел бы как дикий зверь и бросился в драку… Но сейчас это было бы просто глупым поступком. Ведь он хозяин в нынешнем положении. Он знает, а они – нет! Вынув Вальдевул (новый взрыв хохота вознесся к небу над его противниками), Дальвиг расставил ноги и попытался покрепче ухватить рукоять обеими руками. Увы: кисти у него были довольно велики, а меч сделали все же для одной, пусть и большой.

– О Туманные духи, где он взял это ржавое чудище? – громко спросил Кальвин. – Еле держит, того и гляди уронит!

– Очевидно, он вырыл его на соседнем болоте, – ответил Нионард. – Слыхал я, там в древности кипели битвы. К сожалению, бедняжка так и не смог заточить его и оттереть от наследия веков!

Кальвин, изящно выписав в воздухе кончиком лезвия восьмерку, пружинистым шагом вышел вперед и тоже ступил на площадку. Они с Дальвигом застыли на расстоянии двух мечей друг от друга, в десяти шагах от наблюдателей.

– Полагаю, обычные фразы о последней возможности примирения здесь неуместны? – высокопарно проговорил все тот же Нионард. Кальвин ответил ему похожей на хищный оскал улыбкой и быстрым взмахом меча – словно отгонял назойливую муху.

О, Белое Облако над головой Склонилося низко – И начался бой! – продекламировал Нионард.

Остальные быстро взглянули вверх – и точно, увидели пару небольших кучерявых облаков, правда, летели они над землей не так уж и низко.

– Хороший знак! – воскликнул Геди, салютуя небу. – Сам Властелин вышины явился поглядеть на смерть последыша Серого еретика. Так умри же, и пусть земля навсегда освободится от порока!

В тот же самый миг, перекрывая последние слова Кальвина, от скопища камней раздался протяжный, вибрирующий вопль, от которого колени всех без исключения участников дуэли подогнулись. Звук проникал им прямо в черепа, заставляя зубы стучать, а голову – вжиматься в плечи… Дальвиг смог побороть свой ужас быстрее остальных. Брови его медленно съехались к переносице, а тонкие губы скривились в едва заметной усмешке.

– Демоны Вечногорящего мира зовут тебя, Кальвин, и облака явились только для того, чтобы как следует оплакать твою смерть, – процедил Эт Кобос сквозь зубы, а потом добавил еле слышно: – Вальдевул, руби!

Если до начала схватки Геди думал о какой-то тактике или же намеревался, как просил его приятель, поиграть с противником, то теперь он и не вспомнил об этом. Сначала страх, а потом гнев захлестнули его разум, и все прежние намерения оказались забытыми. С яростным криком, показавшимся слушателям таким же страшным и громким, как вопль ручья, Кальвин оскалил зубы и прыгнул вперед. Острие его меча описало в воздухе полукруг, нацеливая на самую макушку Дальвига. Сосредоточенно хмурясь, тот вывернул кисти, направив Вальдевул вверх острой кромкой навстречу мечу противника. Два клинка встретились с противным лязганьем, по сторонам посыпались искры… Тяжелый Вальдевул быстро потянул руки хозяина вниз, а от меча Кальвина осталась разве что одна треть. Остальная часть лезвия, наискось срезанная, перекувырнулась в воздухе и вонзилась в щебенку около левой ноги Эт Кобоса. Зрачки за редкой решеткой шлема Геди в ужасе расширились, наполняясь до краев страхом, паникой, необоримым ужасом. Медленно Кальвин поднес к лицу руку с обрубком меча и тихо застонал. В следующее мгновенье уродливый скошенный конец Вальдевула пронзил его кирасу, легко, будто она была сделана из тонкого пергамента. Магическое сияние на ней сгустилось у лезвия всесокрушающего меча и бессильным красным дымом расползлось по сторонам. Казалось, будто это кровь, выпаренная раскаленным лезвием, уносится к небу. Кальвин вздрогнул.

– Облака… – пролепетал он. Заметно пошатываясь, он попытался запрокинуть голову вверх, но не устоял на ногах и с протяжным стоном грянулся оземь. Дальвиг, потрясение глядя на дело рук своих, застыл неподвижно, держа в трясущихся от напряжения вытянутых руках Вальдевул. Тот вышел из тела поверженного противника не менее легко, чем вошел туда. Умирающий Геди упал, оставляя за собой след брызжущей крови и покрытый ею же клинок. Дальвигу казалось, что Вальдевул дрожит в его руках, словно живой, словно некий зверь, рвущийся с поводка в новую атаку.

Товарищи Кальвина застыли, словно пораженные громом. С раскрытыми ртами и недвижными взорами смотрели они на растянувшегося во весь рост мертвеца с длинным ровным порезом на броне. Розовая пена, пузырясь, сползала по полированным до блеска бокам кирасы вниз, на пыльный щебень. Наконец один из приятелей убитого очнулся. Это был юноша с длинным носом, имени которого Дальвиг не знал. Выхватив меч, он занес его над головой и на подгибающихся от страха и злости ногах ринулся в атаку.

– Умри! – вопил несчастный, заранее обреченный на смерть. Эт Кобос, как во сне, словно кто-то толкал его в спину и тянул за руки, шагнул ему навстречу, взмахнул ноющими от тяжести меча руками и снес атаковавшему все, что торчало у него над плечами. Голова, будто выброшенный с огорода гнилой кочан капусты, отлетела в сторону и исчезла в зарослях травы, а отсеченная рука, которая так и не выпустила оружия, промелькнула над головой Дальвига. Он не стал провожать ее взглядом, только отшатнулся прочь, чтобы тугие струи крови из страшных ран противника не попали на него. Алые капли при свете солнца были такими яркими и жуткими, они летели друг за другом и падали на желтые камешки. Разливая кровь вокруг себя, обезглавленное тело сделало еще несколько неверных шагов и упало у самых ног мертвого Кальвина Геди.

Дальвиг едва не свалился следом. Перед его взглядом все еще стояла леденящая кровь картина: зияющая на плечах черно-красная дыра с темными отверстиями вскрытых артерий и торчащая из лохмотьев розового мяса желтая, влажно блестящая кость. Чтобы не упасть третьим, Дальвигу пришлось собрать все свои силы… Он хотел было упереться острием Вальдевула в щебень у своих ног, но вовремя вспомнил, что тот пронзит почву и застрянет только у рукояти. Какой ужас! Он только что пронзил и рассек два живых человеческих тела! Снова вспомнив наполненные предсмертным страхом глаза Геди и безголовый труп, бегущий вперед, Эт Кобос сглотнул сбившуюся в вязкий ком слюну и кое-как прошептал:

– Валь-де-вул… не ру… би… – Каждый слог давался ему ценой неимоверных усилий и заставлял трястись, как в лихорадке. Он словно бы блевал словами, натужно, мучительно, долго. Сейчас он был оглушен и смят собственным поступком, первой кровью, пущенной его рукой, ужасающими картинами смерти. Он чувствовал что угодно – только не триумф, не упоение, не радость победы.

Нионард стоял на месте ни жив ни мертв. Не отрывая взгляда от Дальвига, он мелко дрожал всем телом, а из глаз его текли одна за другой крупные слезы.

– Убийца! – наконец пролепетал бедняга, и в голосе его слышались едва сдерживаемые рыдания. Это слово привело Дальвига в чувство. Еще немного – и он сам расплакался бы от ужаса содеянного, но теперь разум прояснился. Эт Кобос напомнил себе, где находится и что эти мертвые теперь люди только что хотели сделать с ним самим.

– Что же, мальчик, – хрипло прокаркал Дальвиг, твердо взглянув в полные заячьего страха глаза Нионарда. – Здесь так заведено: или ты убиваешь, или убивают тебя. Стал бы ты плакать, увидев без головы меня, а не своего дружка? Нет, наверное… Но не трясись, я не стану тебя убивать, если ты не схватишься за меч. Езжай и расскажи всем, каков теперь стал вечный шут и изгой из замка Беорн. Может, по дороге сочинишь свою Песнь – чем не прекрасная тема, чем не захватывающий поворот сюжета? Посмотрим, станут ли твои друзья смеяться так же жизнерадостно, как раньше.

Тяжело вздохнув, Дальвиг вложил Вальдевул в ножны и быстрым шагом направился к коню. Дрожащий Нионард провожал его долгим, полным смесью страха и ненависти взглядом. Казалось, от избытка чувств юноша рухнет на щебень, но нет, он продолжал стоять, как парализованный, с безвольно опущенными руками, сползшей набок шляпой и перемазанным слезами лицом. Эт Кобос, не оборачиваясь, забрался на пегого и поспешил пришпорить его. Конь неспешно потрусил обратным путем; отъехав на полусотню шагов, Дальвиг все-таки обернулся. Маленькая фигурка Нионарда стояла на прежнем месте, и даже с такого расстояния было заметно, как она качается… Или же просто ветер дул прямо в глаза Дальвига, покрывая дали пеленой? Он равнодушно пожал плечами. Уставившись пустым взором под копыта коню, Эт Кобос задумался о том, что значит его сегодняшний поступок? Отчего ему самому не по себе – неужели он должен был безо всякого толку погибнуть или бесславно сбежать? Двое полных сил юношей превратились в груду мертвого мяса. Наверняка они строили планы на вечер – празднование победы, восхищение девушек, вино, танцы. Их ждало прекрасное будущее, служба у Высокого Оада, женитьба, дети… И он, Дальвиг, только что безжалостным мечом обрубил эти надежды матерей и отцов, стер длинную линию жизни, тянувшуюся до того в далекое будущее… Погибни здесь Дальвиг, никто не стал бы горевать по этому поводу. Человек, идущий по тропинке и раздавивший каблуком жука, вряд ли станет думать, что у жука тоже были стремления и желания. Он даже не заметит этого и без всяких душевных метаний пойдет дальше по своим делам. Другое дело, когда жук вдруг разрастется до огромных размеров и вцепится в горло прохожего! Какое потрясение, какая несправедливость, какой кошмар… Что уж говорить, если даже сам Дальвиг чувствовал нелогичность своей победы – как на это посмотрят остальные? Да, каша заварится большая.

После этого молчаливого замечания Дальвиг усмехнулся. Словно вторя ему, издалека прилетел короткий, злой всхлип Ручья. Будто неведомое чудовище, удовлетворенное пролитой у его логова кровью, торжествующе закричало. Каково сейчас Нионарду? Дальвиг вспомнил выражения его лица: надменное до начала схватки, покрытое слезами после. Он не подумал вынуть меч, хоть тот и висел у него на поясе. Трус, привыкший сочинять стишки, или растерявшийся от потрясения человек? Теперь он должен проклинать себя за малодушие и раздумывать, как объяснить родне убитых, почему он остался в живых? Дальвиг мстительно оскалился.

– Смотри, Нионард! – прошептал он, глядя прямо перед собой. – Может статься, ты еще окажешься в моей шкуре – всеми презираемый, всюду сопровождаемый тычками и обидными кличками. Ты это заслужил.

Как в тумане Дальвиг добрался до дома. Пусть он немного успокоился и безголовые трупы не бегали перед застывшими глазами, полностью взять себя в руки не удалось. Остаток дня он провел в постели, в которую рухнул, едва отыскав в себе силы раздеться. Ханале не находила себе места: господин отказался от обеда, а на ужин съел только кусок хлеба с водой, словно какой-то заключенный в темнице! Она пыталась выспросить его, что же случилось, но Дальвиг отказывался говорить. Чтобы кухарка не докучала с расспросами, он даже запер дверь. Ханале еще долго плакала и стенала в соседней комнате, умоляла впустить ее и покаяться в грехах, призывала на помощь Белые Облака и Восточный ветер, но ни те, ни другой не явились.

Дальвиг лежал в кровати с открытыми глазами и неподвижно смотрел на покрытый паутиной и копотью потолок. Против воли короткое полуденное сражение вставало перед ним снова и снова: смеющийся Кальвин Геди и его безымянный товарищ, за несколько коротких мгновений обратившиеся в мертвецов, подметающий пером траву Нионард и его трясущиеся губы, в страхе выталкивающие наружу слово «убийца».

Да, он убийца! В их глазах он – бессловесная скотина, предназначенная на убой, вдруг посмевшая сопротивляться. Он – преступник, давно уже признанный виновным и осужденный на смерть. Он – опасный бунтарь, восставший против всего мира и тем еще более усугубивший свою вину.

И тем не менее, несмотря на постоянное доказывание собственной правоты, Дальвиг никак не мог признаться себе, что стал убийцей. Что же это такое? Почему так ноет в груди, почему мысли не хотят покинуть порочного круга и помчаться дальше? Ведь это было справедливо, разве нет? Месть тем, кто равнодушно допустил смерть отца, бесчестье матери, кто всемерно участвовал в травле самого Дальвига. Если бы Сима устроил публичную казнь, Кальвин Геди, его мать и отец с радостью присутствовали бы там и рукоплескали палачу. Зачем же теперь мучиться? Дальвиг тяжело вздохнул и перевернулся на бок. Дурацкие метания. Глупый разум, никак не желающий принять новых реалий. Проклятые чувства, которые пытаются вмешаться в события и извратить их сущность! Во имя своей мести, в память о тех, кто похоронен под кривыми надгробиями у замковой стены, Дальвиг должен забыть метания и страдания. Его ум должен быть холодным и спокойным. Он не имеет права проиграть, потому как он – последний, кто помнит. Последний, кто в силах сражаться.

Дневной свет мерк. Из углов комнаты, из-под стола и кровати сочились похожие на серый туман сумерки. Какая-то громкоголосая птица выводила трель, усевшись на стену неподалеку от окна. Отчаявшись успокоиться, Дальвиг поднялся и зажег лампу. В большой Книге еще оставалось много непрочитанных страниц: он принялся листать их, будто надеялся, что там найдет простой и понятный ответ, который решит все вопросы. То там, то тут, словно нарочно, на глаза попадалось слова «смерть», «убивать»… Как это просто – написать шесть или семь витиеватых букв, и как тяжело это на самом деле, вонзить меч в трепещущую живую плоть. Увидеть своими глазами рядом с собой, как жизнь уходит из тела человека, превращая его в гниль, грязь, ничто. Те, кто испещрил Книгу подобными словами, должно быть, убивали так же легко, как дышали или пили воду. Застыв, Дальвиг вдруг подумал, что он сам тоже станет таким, если только прежде не превратится в покойника. От этой мысли ему стало трудно дышать, и он, отбросив в сторону стул, выбежал из комнаты.

Тьма уже покрыла внутренности замка, не знавшие факелов многие годы. Непроглядная, густая, молчаливая. Дальвиг почти бежал, не боясь оступиться и упасть, потому что давно на ощупь выучил каждую ступеньку, каждый поворот стены.

В огромном зале было чуть светлее, потому что звезды и узкая дуга месяца заглядывали сюда через высокие окна и несколько дыр в крыше. Дальвиг принялся бродить среди мусорных куч, загребая ногами нанесенную курами землю. Взгляд его метался от стены к стене, от дверей к лестнице. Девять лет назад здесь была резня. Десятки воинов в белых хламидах поверх доспехов дико кричали, рубя мечами и секирами последних защитников. Потом они принялись крушить тонконогие стулья из черного дерева, могучий стол с овальной столешницей, служивший двум десяткам поколений в замке Беорн. Они били бесценную фарфоровую посуду и скалывали лепные украшения со стен и колонн, вытаскивали из внутренних помещений женщин и срывали с них одежды.

Высокий Кобос, раненный четыре раза, стоял посреди зала на коленях, обездвиженный заклинанием, и смотрел, как солдаты в покрытых пятнами крови одеждах тащат упирающуюся жену. Она должна была своими глазами видеть смерть мужа. Через некоторое время Сима, Лербан Вегтер и остальные Высокие сорвали с Кобоса рубаху, чтобы вырезать ритуальным ножом несколько букв тайного языка Белых. Они должны были означать его раскаяние, признание вины и согласие с наказанием. Сверху сочащиеся кровью раны залили воском, и только потом «преступник» был обезглавлен. Мучились ли все те, кто пролил здесь море крови, от сознания чудовищности своих поступков? Терзали ли их кровавые видения, звучали ли в ушах крики умирающих? Вряд ли.

Только он, незадачливый, слабохарактерный мальчишка вынужден страдать и бегать из угла в угол, как посаженный в клетку волк. Почему, почему он вынужден жить с этим, почему вынужден идти этой дорогой? Подняв лицо к потолку, Дальвиг хрипло закричал. Вынашивая месть внутри себя, мечтая воздать виновным по заслугам, он никогда не задумывался над тем, как это трудно – убивать. Где взять силы?

Черные тени выползали из черных углов, жадно тянули бесформенные конечности, шептали неразборчивые слова. Отец, его солдаты, конюшие, плотники, служанки, кухарки смотрели бездонными, как сама ночь, глазами из-под галерей. Бред! Он просто сходит с ума… Эти тени – укор его малодушию, они рождены внутри разума и призывают отринуть сомнения. Дальвиг не может отказаться от борьбы. По-прежнему у него нет другого выбора: умереть или биться. Никто не позволит ему жить тихо, никого не трогая и ничего не меняя. Черные тени и кровавые призраки бьются друг с другом за его, Дальвига, Основу. Ха-ха-ха! Они не знают, что эта странная субстанция уже отдана, отдана навечно Теракет Таце, Черной Лиге, взамен за ее страшные подарки. Да, он отдал свою смерть и получил то, чем можно принести смерть другим. И теперь после всего, что произошло пару дней назад, Дальвиг не может даже умереть спокойно. Ведь после гибели он станет рабом, который делает то, чего не желает, и желает то, чего не может сделать. Увы! Круг сжался до крошечного пятачка. Никакого выбора больше нет. Есть одна прямая и жуткая дорога, политая кровью, усеянная костями. И он, Дальвиг, обязан идти по ней.

Сжав голову руками, Дальвиг смотрел в темноту широко раскрытыми глазами и видел там длинную вереницу обезображенных тел. Она начиналась Кальвином Геди с пронзенной мечом грудью и безголовым, безруким телом его товарища. Кто стоял дальше, Дальвиг не мог и не хотел разглядеть. Те, кого ему предстоит убить на длинном пути к мести. И… он привыкнет. Ведь каждый убийца когда-то впервые вонзал нож в сердце первой жертвы, впервые затягивал на горле петлю, впервые сворачивал шею. Каждый убийца сначала плакал, потом привыкал, а потом переставал замечать тех, кто падал у его ног бездыханным. Там, в невообразимой дали, где вереница бесплотных теней заканчивалась, Дальвиг увидел мрачно возвышающуюся гору. Смутно она походила на человека, но на самом деле принадлежала какому-то чудовищу. Ему самому, Дальвигу Эт Кобосу.

Раскачиваясь и боясь отпустить гудящую голову, он побежал вверх по лестнице, выше и выше, до своей комнаты. Едва не рухнув, когда под ноги попал валявшийся на полу стул, Дальвиг бросился к Книге и принялся лихорадочно искать на ее страницах нужное заклинание. Недавно он читал о нем. То самое, что нужно сейчас сходящему с ума человеку: заклинание глубокого сна.

Проговорив нужные слова и проведя по лицу пером от подушки, Дальвиг лег на постель. Веки его стали тяжелыми камнями, катящимися к земле, руки вросли в кровать, ноги утонули в матрасе, а голова слилась в одно целое с подушкой. Забытье наконец поглотило несчастного бескрайней, непроницаемой и животворно смывающей все переживания волной. До урочного часа Дальвиг стал похож на мертвеца.

Когда первый солнечный луч, проникнув в щель между прикрытыми ставнями, упал на кровать, волшебство рассеялось. Вздрогнув, Дальвиг открыл глаза и испуганно оглядел комнату. Сначала он не мог вспомнить, как оказался здесь и что делал вчера, но мало-помалу память вернулась. За дверью звучали шаркающие шаги и приглушенные голоса Хака и Ханале, за окном щебетала птица. Растерев ладонями щеки, Дальвиг поднялся на ноги и принялся за обычные утренние ритуалы – мытье, завтрак. Вчерашние метания пропали. Вернее, они спрятались где-то глубоко внутри, напоминая о себе как старые, почти зажившие раны. В голове Дальвига стоял туман, будто бы накануне он крепко выпил. Такое с ним случалось всего пару раз в жизни, когда он мог скрыться от опеки Ханале и заставить ее мужа достать припрятанную брагу. Ощущения были самые мерзкие, поэтому Эт Кобос был чрезвычайно раздражен. Каждому досталась от него полная мера недовольства: Хаку за то, что вода слишком холодная и льет он ее криво, Ханале – за воняющий сильнее обычного сыр, ее мужу – за то, что подравшиеся петухи слишком громко орали прямо под окном столовой комнаты.

После завтрака Дальвиг вышел во двор и был неприятно поражен, увидев, что с запада быстро ползут полчища кучевых туч с ярко-белыми верхушками и сизым подбрюшьем. Со стороны это чересчур напоминало наступающее войско. Втянув голову в плечи, Эт Кобос поспешил под сень кустов и деревьев, бурно разросшихся у стены. По пути он едва не сбил Ханале, которая несла курам горшок с дурно пахнущей кашей из прошлогоднего овса.

Усевшись прямо в траву, под густыми кронами, заслоняющими небосвод, Дальвиг печально посмотрел на замок. Не нужно было присматриваться, чтобы заметить признаки его запущенности и заброшенности. Центральное здание, заключавшее в себе внутренний дворик, щерилось множеством черных пустых окон-бойниц. Длинный массивный балкон на верхнем этаже и крышу покрывал помет голубей, ласточек и ворон, в обилии водившихся в пустующих комнатах. Скульптуры и барельефы, те, что не были расколоты при штурме попаданиями камней из катапульт или же боевыми заклинаниями, теперь скрылись под толстым слоем вьюнка и лишайника. Изящная башенка, венчавшая крышу, когда-то была покрыта ярко-красной черепицей и украшена флюгером в виде всадника с трубой. Теперь всадник отвалился во время одной из мощных гроз, черепица выкрошилась. Редкие уцелевшие чешуйки стали темно-коричневыми и отчего-то напоминали Дальвигу редкозубый оскал старика. Большие башни, подпиравшие центральную постройку с двух сторон, превратились в мрачные скалы, обвитые плющом, изъеденные мхом, покрытые разводами грязи. Верхушка левой была отколота огромным камнем, который и сейчас лежал в груде обломков у дальней стены, но в остальном эта башня, совершенно нежилая, мало чем отличалась от правой, в которой обитал Дальвиг и его жалкая челядь.

Заброшенный, умирающий замок, ставший могилой и надгробием себе самому и долгой династии Беорнов, вскоре призванной закончиться. Пройдет несколько сотен лет – и он превратится в большой холм, из которого торчат остатки каменной кладки. Молодежь из окрестных владений станет приезжать сюда, чтобы поломать головы над вопросами без ответов. Кто выкладывал эти камни? – будут недоумевать они. Кто жил здесь? Отчего все погибло? И не будет ответа, как рядом с той древней пирамидой, где вчера нашел свою глупую и бесславную смерть Кальвин Геди.

Нет! Вскочив на ноги, Дальвиг что было сил сжал кулаки и воздел их к небу. Он не даст пропасть Беорну в глубине веков! Он обмоет эти стены кровью, он подопрет шатающиеся камни в кладке костями врагов… или хотя бы попробует это сделать. Хищно усмехнувшись, он подумал, что если постараться как следует, то даже после скорой гибели последнего из рода Беорнов о нем и его замке будут помнить. Долго. Поминая проклятиями и пугаясь называть это место к ночи. Это его тоже устраивает.

Куда же пропали та нерешительность и та слабость, которые овладели Дальвигом после двойной смерти у Визжащего Ручья? Сейчас внутри него кипела злоба, решимость, желание действовать. Ни следа сомнений и терзаний, словно бы утром он заново родился. Оглядевшись по сторонам, Эт Кобос как будто искал, на кого бы прямо сейчас выплеснуть эту ярость и жажду драки. На самом деле он, не сходя с места, раздумывал – что же ему делать теперь? Ведь до сих пор Даль-виг не придумал никакого плана для своей мести. Никакого плана даже на сегодняшний день! Не сидеть же, в самом деле, дожидаясь, когда сюда явится отряд Симы с ним самим во главе!

Словно в насмешку, точно в тот момент далекие звуки нарушили деревенскую тишину во дворе замка Беорн. От рощи, от подножия ближайшего северного холма, донеслись человеческие выкрики на фоне конского ржания. Сердце Дальвига екнуло. Все бравые помыслы и яростные желания мигом испарились, уступив место растерянности и страху. Метнувшись к воротам, он выглянул из-за столба и увидел то, что ожидал. Внизу, мимо передовой стены, катилась громоздкая повозка, запряженная парой коней, а рядом с ней скакал всадник в развевающемся на ветру сером плаще. Размахивая свободной от поводьев рукой, всадник указывал на замок сидевшим в повозке солдатам в синих накидках.

Похолодев так, что ноги приросли к земле, Дальвиг стоял на месте и обреченно рассматривал приближавшийся отряд. Нет сомнения, что их наряды украшает белый ромб с красной молнией на фоне голубой дождевой капли – герб замка Бартрес. Ну что ж, глупо было надеяться, что Высокий Сима оставит произошедшее вчера без внимания. Время детских обид и детских потасовок прошло – теперь пришел черед настоящей войны, хотя и маленькой.

От последней мысли Дальвиг вдруг почувствовал, что горячая кровь возвращается в его жилы. Сковывавший тело холод незаметно превратился в холодную решимость и не менее холодное спокойствие. Жадно вглядевшись в маленькие фигурки солдат и их командира, Эт Кобос вдруг понял, что среди них нет ни Симы, ни Лормы, ни даже сколько-нибудь значимого офицера. Судя по короткому плюмажу из подстриженного конского волоса на шлеме всадника, это только десятник. Круто развернувшись на каблуках, Дальвиг помчался в башню. Э, они до сих пор не принимают его всерьез! Даже после вчерашнего – Высокий Сима, очевидно, рассудил, что ни сыну, ни тем более ему самому негоже мараться поимкой строптивого и жалкого мальчишки. Хватит кучки солдат… а меч, как они объяснили себе волшебный меч, принесший такую быструю смерть Кальвину Геди и его товарищу? Неужели подумали, что Дальвиг столько лет прятал его в тайных сундуках, сумев укрыть после смерти отца? Что ж, они пожалеют, что были так щепетильны с собственной гордостью.

– Эй, прячьтесь!! – закричал он, вбегая в просторный зал на первом этаже. – Сюда снова идут солдаты из Бартреса!

Ханале, громко охнув, выронила из рук ведро. Ее муж, необычайно бледный, с раззявленным в безмолвном крике ртом, выбежал из конюшни. Схватив за руку сына, с обычным глупым выражением на лице разглядывавшего небо, он поволок его в сторону нежилой башни. Ханале бросилась было к Дальвигу, но тот уже взбегал вверх по лесенке, и догнать его старухе нечего было и думать. Придушенно всхлипывая, она прижала к лицу грязный передник и тоже заковыляла в левое крыло.

Дальвиг ураганом ворвался в свою комнату, пнул с дороги злосчастный стул и отбросил прочь матрас. «Старина Вальдевул, ты не ждал сегодня развлечений, но они будут!» Сжимая в обеих руках ножны, Эт Кобос осторожно выглянул в окно. Повозка уже вкатилась во двор, и солдаты прыгали на землю, прикрываясь небольшими круглыми щитами. Возница бросил вожжи и взялся за арбалет, командир же ловко выскользнул из седла и на миг замер, оглядывая мрачные каменные стены.

Темные тучи уже поглотили почти весь небосвод, утопив в серой пелене солнце и отбросив вниз холодную тень. Резвый ветер свистел в окнах, скользил по верхней кромке замковой стены и безжалостно трепал синие плащи. Дальвиг хотел было спуститься вниз, чтобы встретить врагов в дверях или на лестнице, убить по одному в узком проходе, однако вокруг щитов внезапно появилось нежное розовое сияние. Совсем как у доспехов Кальвина Геди, только гораздо ярче… Кроме того, в голову Дальвигу пришло, что солдаты могут просто застрелить его из арбалета, стоит только показаться из-за укрытия. Дело принимало серьезный оборот, и одинокий защитник замка снова почувствовал предательскую слабость в ногах и руках. Пока было немного времени, Дальвиг метнулся к столу и принялся листать Книгу. Что может ему помочь? Боевые заклинания. Некоторые из них не требовали для себя каких-то материальных атрибутов, хотя и были очень сложными для новичка. Обездвиживание, ослепление, страх. Дальвиг попробовал выговорить первое, однако быстро сбился и понял, что в теперешнем состоянии не в силах произнести звуки правильно. Чего доброго, наколдует на свою голову…

Тем временем солдаты по команде десятника перегруппировались. Встав в линию и приподняв щиты, они мелкими шажками подобрались вплотную к башне Дальвига и застыли. Командир скрылся за сияющими розовым цветом щитами-и вдруг появился из-за них, но не справа, не слева, а сверху. Сжимая в руках щит и взведенный легкий арбалет, он медленно поднимался в воздух. Некоторое время ошарашенный Дальвиг тупо смотрел на него, на его плащ, бьющийся за плечами, как вялые синие крылья. Сосредоточенно вглядываясь в бойницы, противник осторожно взбирался все выше и совсем скоро должен был встретиться взглядом с Эт Кобосом. В отчаянии Дальвиг метнулся к разоренной кровати и увидел на ней Огненный Жезл. Крепко ухватив его правой рукой, так, чтобы большой палец лег на один из выдавленных на боку языков пламени, юноша нацелил оружие на окно. Неизвестно, сработает ли оно? А если сработает, то преодолеет ли защиту врага? Переводя взгляд с окна на ходящий ходуном Жезл и обратно, Дальвиг молил об одном – чтобы все это быстрее кончилось. Он весь взмок и ненавидел себя за тот страх, который владел сейчас без остатка его разумом и телом. Вот в окне мелькнул край плаща, высоко подброшенный ветром.

– Умри! – зашептал Дальвиг пересохшими губами. – Ты принес мне смерть – так получай же ее обратно!

Этими патетическими словами он словно пытался усилить мощь волшебного оружия. Шепча, он ожесточенно тер вытянутый бугорок под большим пальцем. Сначала тот был холоден, как и весь Жезл, но потом постепенно нагрелся. Когда летающий вражеский солдат появился в окне по пояс и смог разглядеть в темных глубинах комнаты скрючившегося Дальвига, между ними вдруг полыхнуло яркое оранжевое пламя. Оно охватило парящую фигуру с головы до ног, мгновенно превратив в живой факел. Еще через мгновение доспехи, одежда, плоть превратились в золу, смешанную с раскаленными каплями металла. Жидкий стальной дождь пролился на землю; следом за ним не торопясь падал жирный черный снег. Внизу, у подножия башни, раздалось шипение и испуганные выкрики. Дальвиг выглянул в окно, теперь уже не скрываясь. Присевшие от страха солдаты медленно пятились от башни к повозке. Возница, необычайно быстро сообразивший, что рядом запахло паленым не только на словах, бросил арбалет и стал разворачивать коней.

Смеясь, Дальвиг снова прицелился и начал гладить руну, на сей раз неторопливо, легко. Он чувствовал, что держит в руке средоточие могучей, дикой и необоримой силы, которая перетекает в его жилы. Еще один солдат превратился в огромный костер, а Жезл нагрелся еще сильнее и теперь обжигал кожу. Однако Эт Кобос будто и не замечал этого: едва заметно скривив губы, он наблюдал, как успевший лишь только взмахнуть руками солдат превращается в вихрь пепла, подхваченный порывом ветра. Однако в этот момент трое оставшихся в живых воинов заметили Дальвига. С гневными воплями они разрядили в него арбалеты – но руки испуганных вояк слишком дрожали. С жалобным звоном все стрелы отскочили от камней и бессильно упали вниз. Тогда солдаты бросились наутек, вслед за повозкой, которая уже покатилась к воротам. Дальвиг не желал отпускать их. Он вдруг почувствовал всепоглощающую жажду крови, он негодовал, он хотел, чтобы эти жалкие псы, явившиеся убивать его, были жестоко наказаны! Он сжег прямо на бегу еще одного воина, от которого остался только взлетевший вверх, как испуганная птица, обрывок плаща. Двое оставшихся запрыгнули в повозку; присевший на корточки возница в ужасе нахлестывал коней и непрерывно оглядывался, будто хотел видеть льющееся сверху безжалостное пламя.

Дальвиг страстно желал сжечь дотла их всех – и даже грохочущую колесами по камням повозку, даже ни в чем не виноватых коней… Однако Жезл уже нагрелся до такой степени, что пальцы не выдержали и разжались сами собой. Тут Дальвиг громко вскрикнул от внезапно появившейся боли и очнулся. Жезл упал на каменный подоконник, скатился вниз на половицы и задымился там. Сжимая здоровой рукой ноющую обожженную, Эт Кобос метнулся к столу, схватил ковш с кривой почерневшей ручкой и залил разогревшееся оружие водой. Комната наполнилась паром. В голове Дальвига все расплылось и смешалось. Как сомнамбула, он вышел на лестницу под затихающий за окном грохот колес…

Выйдя во двор, он обнаружил слуг стоящими на ступенях центрального крыльца. Ханале глядела на останки солдат, прижав почерневшие, узловатые кисти к груди, ее муж мрачно смотрел себе под ноги, и только Хак непонимающе улыбался, слабо пытаясь выдернуть руку из мертвой хватки отца.

– Возьми лопату! – приказал Дальвиг старому конюху. Услышав его речь, тот вздрогнул, но не сделал и шага. Тогда Эт Кобос, поморщившись, сам спустился с крыльца вниз, прошел до конюшни и взял лопату. Осторожно, стараясь не прижимать черенок к свежему ожогу, он стал по очереди забрасывать кучки пепла и оплавленных кусков металла землей.

– Что ты наделал?! – спросила Ханале, когда он уже почти закончил. Голос ее странно вибрировал, будто она собиралась запеть, но не решалась. – Как ты мог поднять руку на этих людей!

Дальвиг ожидал чего угодно, но не этого. Сначала он замер, а потом в ярости бросил лопату оземь и быстро пошел к крыльцу. На ходу он кричал:

– Что же, по-твоему, мне следовало делать, добрая женщина??? Ждать собственной смерти? Покорно дать увезти себя в логово Симы и там сгинуть, безвестно и незаметно?

– Если такова воля Бога… – печально ответила Ханале. По ее морщинистым щекам текли слезы, которые она порывисто утирала кончиком передника. Бесцветные глаза старухи неотрывно смотрели на Дальвига. Она будто пыталась разглядеть в нем нечто такое, чего уже и не надеялась увидеть. Муж ее испуганно пятился обратно к двери и тащил за собой Хака.

– Воля Бога? – переспросил Дальвиг и остановился как вкопанный. – Та же злая воля, которая убила моего отца и еще множество людей вместе с ним?

– Да, да, – как в тумане повторила Ханале. – Я думала, что ты миновал сей чаши не зря и не потерян для Бога-Облака. Я все надеялась – даже когда ты не слушал моих речей о смирении, о доброте и счастии, которые дарует нам Держатель Неба. Но теперь все пошло прахом! Ты таков, каким был твой отец.

– И каким же он был? – спросил Дальвиг, снова подходя ближе к Ханале. Конюх издал неразборчивое мычание, казавшееся предупреждением, но кухарка не слышала его. Смотря вдаль затуманившимся взором, она покачивалась и говорила, мерно, словно заученную назубок молитву.

– Я никогда не говорила тебе об этом, а ты был мал, чтобы запомнить. Отец твой, Кобос Беорн, впал в грех. Он забыл о Боге-Облаке, отверг его мудрое учение и предался злому чернокнижию. Он искал вечной жизни, славы и власти, за что был предан безумию. В своих подвалах он лишал жизни невинных младенцев, чтобы из их крови приготовить зелья. Он вызывал демонов, которым приказывал убивать людей, он насылал проклятия на соседей и обращал крестьян в вурдалаков… Месть Бога-Облака пришла скоро и праведно, вычистив гнездо зла до самого основания. Все были подвержены черным чарам, и все очистились, погибнув от меча светлого воинства; только мы были спасены, ибо грехи нас не коснулись. Мне было видение, голос, шедший с небес, который приказывал покинуть замок под любым предлогом вместе с семьей. Потом, когда я узнала, что ты остался жив, то поняла: в великой милости Бог-Облако дарует тебе жизнь, ибо верит в исправление детского разума. Но все зря… ты так же черен и страшен, как отец.

– Ты лжешь, старуха!!! – завопил Дальвиг что было сил. Он готов был кинуться на впавшую в транс ведьму и разорвать ее на куски голыми руками, но этот порыв пропал так же быстро, как появился. Никогда он не считал ее преданной служанкой, потому что она на самом деле постоянно твердила о милости Бога, о потребности всепрощения и покаяния. Только подобных гадостей об отце он ни разу не слыхал… Что ж, смерть заблудшей старухи ему ни к чему. Он не получит от этого удовлетворения.

– Я слышал о всепрощении Бога-Облака много раз, но никогда не наблюдал его воочию, – прошипел Дальвиг сквозь зубы. Ханале, приоткрыв рот, скорбно посмотрела куда-то мимо него. – И Высокий Сима обещал мне смерть в двадцать лет независимо оттого, вырасту ли я таким, как отец, или «исправлюсь». Если ты хочешь верить в собственные бредни ради Бога-Облака, мне все равно. Я же отвергаю все обвинения отца как ложь и попытку оправдать преступления… Сейчас я только защищался, как бы кощунственно это ни выглядело в твоих глазах. Можешь проклясть меня, можешь бросать в меня землей и куриным дерьмом, мне все равно. Скоро здесь будут сами Белые маги. Оставайся и погляди, насколько они милосердны – а я уезжаю.

Старуха медленно кивнула, будто бы одобряя это решение. Дыхание вырывалось из ее груди с хрипом. Обратив лицо к небу, она что-то беззвучно говорила.

– Я уезжаю, – повторил Дальвиг. – Не пытайтесь задержать меня и приготовьте коня… Вон того, который остался от нападавших.

Ему пришлось сопроводить приказание громким выкриком, чтобы муж Ханале смог пересилить свой страх и бегом отправиться ловить коня. Затем Дальвиг поднялся в башню, чтобы собрать вещи. Все уместилось в два небольших узелка. Разную мелочь, совсем уж негодные обноски, даже матрас, он выбросил во двор, потом стащил в кучу и поджег. Здесь не должно остаться ни одного следа! Сильный ветер, принесший с запада холод и тучи, рвал гудящее пламя и в клочья разносил дым. До конца дня было еще далеко, но темнота уже опустилась на окрестности, жуткая предгрозовая темнота.

Хак, смеясь, протягивал к большому костру ладони. Он всегда любил пламя… Теперь, засмотревшись на его беззаботное веселье, Дальвиг позавидовал дурачку. Вечно счастливый, вечно живущий сегодняшним днем, не задумывающийся о будущем и не плачущий о прошлом… Пока живы мать и отец, он будет окружен вниманием и любовью. Для Ханале он – единственная радость, единственный предмет для обожания. Дальвиг вспомнил, что ни разу не слыхал, чтобы кухарка бранила или наказывала сына. Да, он для нее много значит.

Привязав узлы к седлу коня, доставшегося от сгоревшего десятника, Дальвиг подошел к сбившимся в кучку слугам и встал, засунув руки за пояс.

– Мне надо бы отблагодарить вас всех за заботу, которая позволила мне так долго прожить здесь в хоть сколько-нибудь сносных условиях, – с кривой ухмылкой сказал он. – Однако, как выясняется, за это следует сказать спасибо Богу-Облаку. Когда увижу, обязательно скажу.

Лицо Ханале исказилось, когда она услышала такое явное богохульство и издевку.

– Бойся гнева божьего! – прошептала она, сжав кулаки. – Злой, глупый мальчишка! Каяться тебе поздно, и Бездна Горящая примет тебя сразу после смерти… а она не замедлит явиться!

– Хорошо, может, будет и по-твоему, – снова усмехнулся Дальвиг. – Однако мне в голову пришла одна идея: коль я отправляюсь в поход, кто будет мне стирать, готовить еду, кто станет ухаживать за конем?

Ханале подозрительно взглянула на Дальвига и сжалась. Она воровато оглянулась на стоявшего за правым плечом мужа, но промолчала.

– Седлайте пегого, – медленно продолжил Эт Кобос. – Я возьму с собой Хака.

– Нет!! – заверещала Ханале и бросилась к ногам хозяина. Протягивая тощие руки, она пыталась ухватить его за сапог, но тот отступил назад. – Пожалейте его и нас, молодой господин! Он ведь неразумен, как малое дитя! Он погибнет, сгинет в дальнем краю!

– Что ж ты плачешь, старуха? – надменно ответил Даль-виг и указал наверх. – Взгляни внимательно на небо и увидишь, что твой любимый Бог начертал это прямо на тучах. Все в его силах, и твоего сына посылает тоже он. Ты ведь не сможешь этому помешать!

Завывая и тряся выползшими из-под чепца седыми волосами, Ханале и вправду обратила лицо к небесам. Не переставая кричать, она бросилась к мужу, но тот метнулся прочь, бросая на Дальвига полные ужаса взгляды. Очевидно, его любовь к сыну была гораздо слабее, чем у жены: он подозрительно спешно и безропотно оседлал пегого конька и вывел его во двор.

– Собирайся, Хак, – повелел Дальвиг. – Возьми себе вещей в дорогу.

– Собираться куда? – с улыбкой спросил тот. Его немного обеспокоило поведение матери, но теперь, когда молодой господин вдруг обратился прямо к нему, глупец позабыл о стенаниях Ханале напрочь.

– Поедем в дальние страны. Я покажу тебе диковинных зверей и большие города, странных людей и загадочные земли. – Говоря это, Дальвиг внезапно понял, что сам-то он – ничуть не лучше Хака, и так же впервые будет смотреть на все это.

– Ура!! – воскликнул Хак. – Господин берет меня с собой в путешествие!! Как я счастлив! Мы помчимся с ним на красивых конях в дальние страны! Мама!!

Его круглое, курносое лицо с толстогубым ртом будто озарило некое внутреннее сияние, а неряшливые соломенные вихры показались лучами солнечного света. Ханале подползла к нему и вцепилась в штаны, но потом разжала пальцы и села в пыли, тяжело дыша и пронзая Дальвига снизу вверх ненавидящим взглядом.

– Будь ты дважды проклят! – просипела она. – Трижды, несчетное число раз! Будь проклята и я, когда вздумала вернуться сюда и согласилась присматривать за тобой.

– Отчего же ты не славишь Бога, а ругаешься? – деланно удивился Дальвиг. – Неужели это так трудно, потерять близкого родича? Я думал, ты смиренно опустишь голову и возблагодаришь небеса…

– Твой отец получил по заслугам, а Хак невинен как младенец!! – воскликнула Ханале. – Дитятко, бедный мой сыночек!

Сам Хак не мог удивиться речи матери: он уже умчался прочь, собираться в путь. На самом деле он не был так уж беспомощен, как описывала кухарка в тщетных попытках разжалобить Дальвига. Глупец умел делать любую простую работу, был послушен и покладист, то есть казался как раз идеальным слугой. Конечно, из-за своей наивности и детской беспомощности он легко мог попасть в беду, стоит только не уследить. Этого-то и боялась Ханале; Дальвиг, глядя на ее растрепанную фигуру, торжествовал. В первый раз он свершил месть, маленькую, до смешного незначительную, но испытываемое при этом чувство было прекрасным. Превосходство и возможность повелевать судьбой этого грязного существа, поносившего отца и самого Дальвига, упоение властью и воодушевление оттого, что Ханале получила по заслугам.

Как на крыльях Дальвиг вскочил в седло с высокой лукой и оттуда обозрел двор замка. Он не знал, вернется ли сюда, а если вернется, увидит ли на месте хотя бы развалины? Что гадать. Придет время, и он узнает это наверняка.

НАЕМНОЕ ВОЙСКО

Город Шатхайпал расположился на том самом месте, где сходились границы сразу трех владений – Троллера, Сьерина и Вегтера. Многие годы назад его построили люди с далекого юга, которых изгнали с родных земель войны. Смуглые, скуластые и невысокие южане предпочитали торговать и ремесленничать, а не сражаться. Слухи гласили, что за право поселиться в Энгоарде они немало заплатили тогдашнему императору, но официально утверждалось, будто милостивый Морлинг Третий испросил у них лишь по медной монете с каждой сотни поселенцев.

С тех давних пор город разросся, и чистокровных южан оставалось мало даже среди городской знати. Множество разных чужестранцев, по разным причинам покидавших родину, предпочитали селиться здесь, а не где-нибудь еще. Постепенно языки пришлых исчезали, так же как и кровь, смешанная с кровью других племен. От незапамятной истории остались только протяжные, грустные песни да обычай хоронить мертвецов в крохотных глиняных склепах. И еще необычные, нездешние здания, строя которые на высоких холмах, со всех сторон окруженных болотами, погибли тысячи людей. Суровые зимы, болезни и просто голод отправили в могилу столько южан, что, по преданию, город мертвых сначала был больше города живых. Теперь же мертвые предки почитались у горожан чуть ли не вровень с Богом-Облаком: в каждом мало-мальски приличном дворе стояли каменные надгробия, исписанные буквами забытого языка, понятными только самым мудрым. Имена умерших, покоящихся под камнем, с описанием обстоятельств смерти и перечнем знаменательных дел, совершенных покойным при жизни. По утрам и вечерам благодарные потомки ставили свечи для каждого имени… Их дома, украшенные множеством высоких шпилей, прихотливых лепнин, были сделаны из необычного матового материала мягких оттенков. Секрета изготовления шатхайпальцы не открывали и не продавали никому. Купола и многогранники крыш зданий старого города парили, будто опустившаяся на землю группа разноцветных облаков, и другие дома, построенные иными народами, казались в сравнении с ними мрачными и убогими пещерами, кое-как высеченными в скалах. Тесные грязные улочки окраин в центре менялись на просторные бутовые мостовые, всегда чисто выметенные, а в жаркий день политые водой, дабы прохожие и проезжие не поднимали пыли. Прекрасные дома выходили на улицы глухими стенами: редко когда можно было увидеть на них узкое оконце или маленький балкончик, всегда имевшие непривычную глазу форму и отделку. Лишь гостиницы и магазины распахивали двери и окна для пришельцев, остальные дома казались неприступными крепостями.

У Дальвига не было денег, чтобы остановиться даже в самой захудалой таверне, где селились бедные торговцы, мелкие воришки и приехавшие на рынок крестьяне. В кошельке Эт Кобоса завалялось с десяток золотых, которые он собирал всю свою сознательную жизнь, с того самого момента, когда остался без отца. Неизвестно, сколько времени ему придется жить на них? К счастью, на многочисленных рыночных площадях Шатхайпала постоянно ночевало великое множество людей – от нищих и опустившихся дешевых шлюх до торгашей, которые либо слишком боялись оставить товар на попечение нанятых охранников, либо просто жадничали тратить на них деньги. С приходом вечера рынки пустели разве что наполовину; те, кто оставался, сворачивал прилавки, зажигал костры, ставил палатки и стелил лежанки под навесами. Крестьяне ночевали под телегами, бродяги забирались в темные углы у стен ограждавших площадь домов.

Среди них, в одном из грязных закутков, на куче старой соломы Дальвиг и Хак провели две ночи после прибытия в город. В торговле они оба были одинаково не искушены: оргайский купец, плечистый бородатый мужчина с бельмом на правом глазу, купил их коней вместе с седлами и упряжью за пять золотых. На самом деле один только рослый и лоснящийся жеребец сгоревшего в пламени Жезла десятника Симы стоил раза в два больше.

Торговцы незамысловатой рыночной снедью, бродившие тут и там со своими лотками, завидев Дальвига, тут же забывали об остальных клиентах. Они безошибочно признавали в нем провинциального новичка, который никак не может прийти в себя в городской суете и неразберихе. Цены бессовестные лоточники запрашивали безумные по меркам знающих покупателей, но Дальвиг безропотно платил, за сутки растрачивая на пропитание золотой.

Это был тупик. Дальвиг смог бы заплатить за проезд на пассажирской повозке до любого из трех ближайших городов, но что бы он этим приобрел? К тому же ехать по имперским дорогам через посты стражи было смертельно опасно. Ведь его искали!

Утром третьего дня их пребывания в Шатхайпале около двух десятков императорских солдат, с щитам и шлемами молочно-белого цвета, до зубов вооруженные, явились на рынок в сопровождении сотни городских стражников. Тщательно обыскать заполненную тысячами людей площадь они не могли, поэтому на сей раз Дальвиг избежал разоблачения. Завернувшись в плащ, он с головой зарылся в солому и то же заставил сделать Хака. Глупец отказывался рыть носом вонючую, прелую и колючую мешанину, так что ему пришлось отвесить пару хороших затрещин. Вообще пока Хак был для Дальвига обузой: никакой пользы не приносил, жрал в три горла, постоянно просился домой и в то же время норовил потеряться, засмотревшись на растущий на крыше дома сад или скачущую в колесе с бубенцами белку. Эт Кобос подумывал бросить его на произвол судьбы, однако опасался, что дуралей сразу попадет в руки стражи и расскажет, что разыскиваемый преступник скрывается в городе.

Нужно было как можно скорее убираться отсюда, и способ существовал только один.

Площадь окружали высокие старые каменные стены. В самый солнечный день в образуемых ими углах царил полумрак; на покрытых грязью булыжниках мостовой стояли вонючие лужи. Приличные люди опасались появляться здесь, да и неприличные тоже не особо рвались – по крайней мере днем. В нескольких особенно мрачных углах, в нарочно выстроенных из черного бута закутах складывали мусор, который потом уничтожали волшебники. Туда-то и направился Дальвиг сразу после того, как закончилась утренняя облава. Сначала ему пришлось, усадив Хака на узлы, наложить ему Каменное заклятие на ноги. Иначе он мог сбежать, чтобы бродить по городу с открытым ртом, глазея на прохожих и норовя угодить в руки стражи.

Подхватив какую-то сломанную корзину, валявшуюся на краю огромной кучи отбросов, Дальвиг натянул на голову капюшон и проскользнул по кочкам из слежавшегося мусора в глубь каменного мешка. Несмотря на регулярные чистки, он был полон гнилых овощей, сломанных частей от телег и палаток, рваной упряжи, клочьев тряпья. У стены валялся раздутый труп дохлой собаки, жутко вонявший и привлекающий к себе тучу жирных зеленых мух. Дальвига едва не вывернуло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.