Маргарет Эванс Портер
Опасные забавы

1

Летящий силуэт, улыбка на устах

Преследуют меня во всех тревожных снах.

Уильям Вордсеорт

Лондон, 1810

Сила привычки была столь велика, что Джервас Уильям Марчант остановился у порога кабинета, инстинктивно ожидая приглашения. Он задумчиво поглядел на пустое кожаное кресло, стоявшее около окна. В остальном комната не изменилась.

Книжные шкафы красного дерева были заставлены томами классиков в переплетах телячьей кожи, сводами биографий, путешествий, сборниками эссе и политических трактатов. Даже в полутьме угасающего дня их корешки соблазнительно поблескивали. Проход к самому высокому шкафу оставался свободным. Джервас вспомнил, как мальчиком стоял там, изучая содержимое в почтительном отдалении от взрослых. Мудрый и терпеливый отец никогда не бранил его за пристрастие к играм в этом уютно обставленном убежище и не выговаривал за то, что сын постоянно вертел огромные глобусы в углу.

Он прошел по кромке роскошного персидского ковра и вгляделся в портреты предков, украшавшие стены. Здесь были генерал-роялист, отмеченный Карлом I за доблесть в гражданской войне, и его сын кавалер, придворный франт, соблазнивший незаконную дочь замученного сына Стюарда. Рассказы об их подвигах на поле брани и в Уайтхолле поразили Джерваса еще в ранней юности, а позднее он прочел о них в книгах по истории.

Теперь, как и в детстве, он сожалел о своем несходстве с предками в том, что глаза у него, скорее, серые, чем романтически темные, волосы обычного каштанового цвета, аккуратно подстрижены и ничем не напоминают локоны Марчантов былых времен. Он унаследовал лишь одну фамильную черту – гордый и крупный нос. Простой черный сюртук Джерваса не мог соперничать с их яркими бархатными и атласными костюмами. У него не было широких манжет с серебряным шитьем, его сорочку не украшали кружева, и он не имел при себе серебряного меча, а золотая печатка, которую он носил, отнюдь не поражала воображение, чего не сказать о драгоценных перстнях его дедов и прадедов.

Он сел за письменный стол, где его отец готовил свои хорошо продуманные и четко аргументированные речи. Джервас кивнул бюсту Уильяма Питта, стоявшему на пьедестале в другом конце комнаты, словно тот был живым и мог ему ответить. Однако мраморный лик покойного премьер-министра оставался неподвижным, а глаза, как и прежде, ничего не выражали.

Выдвинув верхний ящик, он достал лист бумаги и положил его на обитый кожей стол.

В этот момент в комнату вбежал темноволосый мальчик.

– А, вот ты где! – воскликнул он. – Я тебя повсюду ищу. Парри говорит, что сегодня вечером ты уходишь в свой клуб. – Его настороженные голубые глаза, казалось, обвиняли Джерваса.

– Да, это правда, – откликнулся тот и потянулся к продолговатому подносу на подставке, который его дед заказал у знаменитого серебряных дел мастера Поля де Ламари. На подносе стояли чернильница, коробочка для угольного порошка, футляр для перочинного ножика, пенал для перьев все с выгравированными гербами герцогов Солуэй.

Достав новое перо из верхнего ящика, обладатель этого громкого титула стал подрезать его верхушку миниатюрным ножиком.

– Но сначала я должен написать твоей сестре. Ты хочешь чиркнуть ей строчку-другую?

– У меня нет времени, – отозвался вошедший. – Отвлекись на минутку, Джер. Я собираюсь сказать тебе нечто крайне важное.

Герцог отложил перо.

– Что такое, Нин?

– Я слышал, как лакей Роберт рассказывал о представлении в подводном царстве в Седлерз-Уэллз. Там идет отличный спектакль под названием «Рыцарь-призрак». Я просмотрел газеты и узнал, что его будут играть сегодня вечером, – с важным видом произнес мальчик.

– Убежден, что его еще повторят, – заметил Джервас. Его голос прозвучал твердо и уверенно.

– Но ты же говорил, что я мог бы развлечься до отъезда в Харроу.

Не отрицая этого, Джервас усомнился в исполнимости столь щедрого предложения.

– Не вижу, когда именно ты смог бы развлечься.

Ниниан, бесспорно, походил на аристократов с портретов с их благородной красотой. Он унаследовал не только черные, вьющиеся волосы, молочно-белую кожу и гордый нос Марчантов, но и стать одного из них, владельца графства с двухлетнего возраста. Он был высок и поэтому в свои двенадцать лет выглядел совсем взрослым. Джервас полагал, что причина его худобы в неуемной энергии, поскольку на отсутствие аппетита Ниниан отнюдь не жаловался. Знавшие его мать, некогда прославленную красавицу, неизменно отмечали, что она наградила его прекрасной внешностью. Однако никто не назвал бы женственным смелый размах его бровей и решительный подбородок.

– Ты не сможешь мне отказать! – невозмутимо продолжал мальчик. – Я уже заказал экипаж, и он ждет на улице. Театр открывается в половине шестого, нам нужны лучшие места. Не забудь взять с собой деньги, ложа обойдется нам в два шиллинга.

Подойдя к окну, Джервас увидел, что его городская карета стоит на Парк-Лейн, а кучер и застывший у двери лакей в ливрее ждут хозяев. Он растерялся, не зная, что делать, и вновь пожалел о своей беспомощности. «Был бы сейчас рядом отец! Впрочем, даже покойный герцог вряд ли бы сладил с Нинианом», – с грустью напомнил он себе.

Едва он задумался об этом, как его лицо приняло озабоченное выражение. Он стал нервно теребить волосы, сводя на нет все усилия парикмахера. Это был его первый вечер в Лондоне после пятимесячного отсутствия, и он собирался направиться в Уайт-Клуб в Сент-Джеймс. Однако он понимал, как опасно оставлять юного лорда Свонборо без развлечений и должного надзора.

– Ты просто гаденыш, – заявил он, смиряясь со своей участью. «Очевидно, избежать похода в театр никак не удастся, а там теперь в моде пышные феерии с целыми фонтанами воды». – Интересно, где мы будем обедать?

– Что за вопрос! Рядом с театром есть симпатичный кабачок. В прошлом году я заходил туда с Джастином. А можно перекусить и в театре. В антрактах там продают разные закуски и напитки.

– Превосходно, – отозвался герцог. Его тон свидетельствовал о том, что он вынужден принять это предложение.

Во время поездки в северный пригород Лондона Айлингтон лорд Свонборо развлекал опекуна описанием зрелища, которое он видел в Седлерз-Уэллз вместе с мужем своей сестры.

– Наверное, многие твои ровесники предпочитают цирк Эстли? – спросил Джервас.

– Да разве можно сравнивать танцующих лошадей с морским боем! – с презрением отозвался Ниниан.

– Я думаю, Джастин взял тебя в Уэллз ради Миранды.

– Он и сам хотел пойти. Это было в первый раз, а после он сказал, что разочаровался в Эстли.

– Он, как всегда, дипломатичен, – пробормотал Джервас. – Не знаю, согласился бы виконт Кавендер жениться на Миранде и войти в нашу семью, если бы предвидел, что ему придется за тебя отвечать. А это – нелегкий труд.

– Джастин любит меня, – весело откликнулся Ниниан. – Но если бы и не любил, то все равно соблазнил бы Миранду. Когда я был на Пасху в Кавендер-Чейз, они каждый день подолгу гуляли и целовались, по углам, думая, что их никто не видит. А сейчас она собирается родить ребенка.

– Ты полагаешь, что одно непременно следует за другим?

– Мне лучше знать, – с улыбкой ответил мальчик. – Лорд Филипп Уонслоу недавно сделал ребенка деревенской девушке. Ему шестнадцать лет, и у него пять любовниц, по крайней мере, он так утверждает. Он рассказал нам об этом перед тем, как его выгнали.

– Мой отец отправил тебя в Харроу, чтобы ты стал достойным молодым джентльменом. А что ты себе позволяешь? Подумать только!

Сам Джервас учился в Итоне и прекрасно понимал, как опасно воздействие привилегированных школ, однако мысленно благословлял Харроу. В первый же день осеннего триместра он избавится от своего нахального и капризного подопечного, и в его холостяцкой жизни опять воцарится желанный мир. Ниниан частенько раздражал его, но в глубине души Джервас сочувствовал мальчику ведь в его короткой жизни было столько горя и трагедий.

Покойный лорд Свонборо, знаменитый спортсмен, слыл закоренелым холостяком. Роман с леди Гермией Марчант, владелицей соседнего поместья, начался, когда он был уже немолод. Он знал, что, подобно многим красавицам, леди Гермия подвержена приступам тяжелой меланхолии. Когда на нее нападало уныние, она не могла удержаться от слез. Герцог Солуэй, как любящий брат, с самого начала относился к их браку весьма холодно, но не сумел ему воспрепятствовать.

К сожалению, первой у них родилась дочь, а не сын, о котором они страстно мечтали. Частые выкидыши расстроили и без того хрупкое здоровье графини. После поездок на курорты и водных процедур она все же родила мужу наследника. Но это испытание оказалось непосильным для ее психики, и врачи надолго отправили ее на воды в надежде, что она когда-нибудь излечится. Через год граф Свонборо умер от горя и пьянства, оставив маленькую леди Миранду и ее крохотного брата Ниниана на попечение дяди Уильяма. Маленький пэр унаследовал блестящее состояние. Аббатство Свонборо в Лестершире и великолепная свора охотничьих собак – все перейдет к нему, когда он достигнет совершеннолетия.

До того дня, о котором Джервас мечтал больше, чем человек, просто рассчитывающий на материальную выгоду, оставалось еще девять лет. Он наделся, что ему хватит выдержки и он сумеет достойно встретить предстоящие трудности.

Летом в Понтсбери, шрогплирском имении Джерваса, Ниниан вел себя просто непочтительно. Вот и сейчас в Лондоне своенравный мальчишка сразу по приезде принялся тиранить слуг. Даже Парри, обычно невозмутимый ирландец, получивший место дворецкого, когда его предшественник решил остаться при вдовствующей герцогине, пребывал в постоянном напряжении.

«Слишком много домов, слишком много зависимых от меня людей и уж конечно слишком много ответственности», – мрачно подумал Джервас.

Когда его карета миновала ворота заставы на Айлингтон-Роуд, он решил не вспоминать об этой обузе, свалившейся на него после смерти отца, не вспоминать хотя бы один вечер. Возможно, и он, подобно лорду Кавендеру, порадуется представлению в Седлерз-Уэллз.

К массивному кирпичному зданию театра со множеством фронтонов и флигелей вела аллея вязов. Оно было окружено низким деревянным забором и рядами фонарей и стояло на северном берегу Нью-Ривер, где раскинули свои сети рыбаки. Джервас позавидовал их мирному занятию – он и сам любил рыбную ловлю и провел немало приятных часов, пытаясь перехитрить изворотливую форель и серую щуку.

Кучер торопливо осадил лошадей во дворе главной таверны Миддлтона. Джервас и Ниниан вышли из кареты. Заметив толпу у входа в театр, Джервас дал восемь шиллингов лакею.

– Выберите лучшую ложу, Роберт, и побудьте там, пока мы с его светлостью пообедаем. – Он с улыбкой подбросил слуге еще несколько монет и добавил: – Поищите себе место на галерке и купите немного пива.

Ниниан захныкал и стал отговаривать Джерваса обедать в отдельном кабинете, но тот угрюмо ответил, что не желает есть в обществе актеров и циркачей.

– Но среди них может оказаться клоун Гримальди!

– Сомневаюсь, – проговорил Джервас, когда они заняли свободный стол. – Актеры не любят рисковать и перед выходом есть или пить лишнее. От этого может пострадать весь спектакль. – Он передал меню своему кузену.

Завидный аппетит Ниниана определил их выбор: пирог с голубями, хлебный пудинг и пирог с вишнями.

– Который час? – спросил он, когда официант унес первое пустое блюдо. – Представление начинается в половине шестого, и нам нельзя опаздывать.

– Мы никуда не опоздаем, но все-таки ешь поскорее.

Джервас лишь недавно, после смерти отца, оказался причисленным к самой верхушке британской аристократии. Новоявленный герцог не брезговал простой пищей, если та была хорошо приготовлена и подана с нужными приправами, а Миддлтон славился хорошей кухней. Наблюдая, как его подопечный расправляется с куском пирога, он понял, что и сам с нетерпением ждет начала спектакля. Наверное, «Рыцарь-призрак» интереснее однообразных споров в Уайт-Клубе. Несколько лет назад имя обеспечило ему членство в клубе его отца, он принял это с благодарностью, но все же не чувствовал себя там как дома. Он не мог решить, стоит ли ему заниматься политикой и в какой мере, но ни игра, ни сплетни его особенно не привлекали.

Когда Ниниан и Джервас заняли места в ложе, нанятой Робертом, балет уже шел полным ходом. Оркестр играл что-то резкое и напыщенное, и танцоры скользили по сцене. Балерина в расшитой блестками пачке сделала изящный пируэт. Ее партнер держал в руках трезубец и постоянно размахивал им, короткая туника обнажала его мускулистые ноги. Когда солисты скрылись за кулисами, на сцене появились танцовщицы из кордебалета. У всех в руках были гребни и зеркальца. Длинные виноградные лозы обвивали их обнаженные плечи, а короткие переплелись с распущенными волосами.

– О чем идет речь в этом спектакле? – спросил Джервас Ниниана, раскрывшего афишу.

– Действие балета происходит в подводном царстве, – откликнулся мальчик. – По-моему, эти девушки изображают русалок, а вокруг на сцене – водоросли. Мужчина с трезубцем – Нептун, а дама – его королева. На самом деле ее зовут мадам Луи. Как ты полагаешь, она француженка?

– Все лучшие танцовщицы – француженки. Или итальянки.

– Любопытно, почему?

Джервас побоялся оставить вопрос без ответа и вздохнул.

– Честное слово, не знаю. Но убежден, что наши актеры способны превзойти всех иностранных.

Оба они не слишком переживали, когда танцы завершились и началась пантомима. Это была юмористическая пьеска с нехитрым сюжетом, и в ней участвовал самый знаменитый лондонский клоун. В одной сцене Джозеф Гримальди крепко ударил по заду старого Панталоне, и зрители расхохотались. Какой-то джентльмен проговорил сквозь смех: «Вот он, наш Джо! Поддай ему еще!»

– Интересно, сколько раз Гримальди вытирает себе лицо каждый вечер? – произнес Ниниан во время очередного перерыва. – Вероятно, этот белый и красный грим нелегко смывать.

Джервас повернулся в кресле.

– Как тебе это нравится, Нин?

Его подопечный пожал плечами и неуверенно отозвался:

– Балет так себе, а вот пантомима забавная. Я хочу, чтобы поскорее началась драма в воде, для этого я сюда и пришел.

Он порывисто схватился за ручку кресла и принялся рассказывать про огромный бассейн с водой, который постановщик соорудил на деревянный сцене. По этому искусственному озеру, сообщил он своему кузену, плавали маленькие лодочки, в нем тонули злодеи, а доблестные рыцари спасали дам.

Чарлз Дибдин, автор почти всех постановок с лирическими песнями, положил в основу «Рыцаря-призрака» известную поэму Вальтера Скотта «Мармион». В результате получилось нечто крайне мелодраматическое, а кульминацией стала сцена в пещере Фингала, со всеми подробностями воспроизведенная изобретательным художником. Сентиментальный финал вызывал содрогания у зрительниц, и когда опускался занавес, платки многих из них бывали залиты слезами.

– Мне очень хотелось бы поглядеть, как они наполняют бассейн, – заметил Ниниан. – Воду накачивают из Нью-Риверс, да будет тебе известно. Как ты думаешь, мы можем пройти за кулисы и посмотреть, что они там делают с водой?

Джервас взглянул на часы.

– Сейчас уже около одиннадцати, Нин, и тебе давно пора ложиться спать.

– Давай останемся, пока они не уберут все со сцены. – Его глаза потемнели, сделавшись черно-синими, и он упрямо выдвинул подбородок. – Я не хочу уходить.

– Перестань дразнить меня, дьяволенок.

– А ты не командуй мной, Джер. Ну скажи – да.

Уверенность уже во второй раз за день покинула Джерваса.

– Ладно, мы ненадолго останемся, если ты не будешь вмешиваться и пойдешь за мной, когда я скажу. И беспрескословно.

Ниниан открыл было рот, собираясь возразить, но после минутного молчания произнес:

– Отлично.

Актеры и рабочие сцены наблюдали, как Джервас и Ниниан двинулись по лабиринту коридоров за сценой. Какой-то встревоженный человек, узнав, что они желают осмотреть бассейн и насосы, предложил позвать из казначейства мистера Харриса или мистера Дибдина. Владельцы театра подсчитывали доходы за вечер.

Джервас ответил, что в этом нет необходимости, и, встретившись с его непреклонным, стальным взором, Ниниан запротестовал.

– Неужели ты не хочешь взглянуть на бассейн? – заныл мальчик, когда обратившийся к ним незнакомец отвернулся и быстро зашагал по коридору.

– Нет, если мы помешаем постановщику или владельцу театра. Похоже, что всем этим деловым людям не терпится разойтись по домам, как и мне.

– Если кто-то станет на нас коситься, ты можешь сказать, кто мы такие, – посоветовал Ниниан. – Знаешь, там, в конце прохода, есть дверь! – воскликнул он, когда они завернули за угол. – Убежден, что она выведет нас на сцену.

– Неужели? – устало отозвался Джервас. Он уже давно перестал ориентироваться. – Давай попробуем.

У ближайшей двери отсутствовала ручка, но им хватило одного толчка, чтобы ее открыть.

Комнату тускло освещала свеча, стоявшая на каминной полке. Они увидели молодую женщину в зеленом газовом платье. Она стояла у окна, положив руку на подоконник и подняв вытянутую ногу. Заметив Джерваса, она тут же опустила ногу, явно смущенная.

– Простите меня, – сказал Джервас. – Я не собирался вторгаться к вам.

Он хотел выйти, но она повернулась к нему. Лицо ее казалось Джервасу взволнованным.

– Вы никому не скажете, что застали меня здесь? – робко поинтересовалась девушка.

– Конечно, нет, – успокоил ее Джервас.

– Мистер Дибдин не разрешает нам пользоваться фойе, – пояснила она. – Он оштрафует меня, если узнает, что я тут тренируюсь.

В ее голосе ощущался легкий акцент, и она чуть-чуть пришепетывала.

В комнате было слишком темно, и Джервас не смог определить точный цвет ее огромных глаз под изогнутыми бровями. Они были обрамлены темными ресницами. Однако он догадался, что пушистые волосы, упавшие ей на плечи, светло-каштановые. Девушка была миниатюрна и худощава, но с прекрасной, точеной фигуркой, которая хорошо просматривалась под ее прозрачным нарядом.

– Черт побери, Джер! – заявил Ниниан, входя в комнату. – Дверь в конце коридора заперта.

– Сторож всегда запирает ее, – сказала ему девушка. – За сценой нет ничего интересного, только трубки и цистерны с водой.

– Я хочу их видеть, – надменно произнес Ниниан.

– Мистер Уилер уже отправился к себе наверх, – смущенно проговорила она. – Может быть, вы с вашим отцом зайдете в следующий раз?

Джервас объяснил, что он опекун мальчика, а не отец.

– Мы надеялись посмотреть на насосы и всю сценическую механику, но если сторож ушел, то и нам тоже пора.

Ниниан с любопытством разглядывал молодую женщину и внезапно спросил:

– А вы не русалка в балете? Я вспомнил! Это вы карабкались по скалам, а потом так легко спрыгнули. Как вам удается сохранять равновесие?

– Как правило, без особого успеха, – со смехом ответила она. – Антраша почти невозможно совершенствовать, а когда лезешь на скалы, делать их еще труднее.

– Пошли, Ниниан! – торопил Джервас своего подопечного. – Не надо отвлекать даму от ее занятий, а не то она в следующий раз оступится и проклянет тебя за это.

Но его племянник явно не желал уходить.

– Я граф, – с важным видом заявил он. – Неужели этого недостаточно, чтобы сторож открыл дверь и проводил меня за сцену посмотреть на бассейн?

– Не думаю.

– Но, как вы думаете, возможно туда отправиться?

В размышлении она глядела на своего мучителя.

– Рабочий, наполняющий бассейн во время спектаклей, жалуется, что вода портится, она начинает скверно пахнуть через несколько недель. Неужели вашей светлости хочется увидеть, как выкачивают старую, прелую воду и наливают новую?

– А вы в это не верите? – с жаром воскликнул Ниниан, поглядев на нее, словно она была волшебницей, угадавшей его заветное желание.

– Мистер Гарланд, машинист и рабочий сцены, ко мне хорошо относится. Убеждена, что он позволит вам понаблюдать за его работой и покажет все, что вы пожелаете. Я поговорю с ним завтра.

Джервас одарил ее любезной улыбкой.

– Если он будет так добр, вы можете послать весточку в особняк Солуэй и сообщить, в какой день нам лучше явиться, мисс... – Он запнулся, не зная, как к ней следует обратиться.

– Меня зовут Розали.

Ниниан никак не мог успокоиться и поинтересовался, не собирается ли она сама пойти в бассейн.

Розали покачала головой:

– Некоторые актеры пользуются им, пока вода чистая, но я этого не люблю. Мистер Дибдин не одобряет, когда все купаются вместе. Он человек очень строгих правил и даже молится перед каждым спектаклем.

– Какая тоска! – отозвался Ниниан.

– Нин, – одернул его опекун, – поблагодари мисс Розали за ее предложение и пожелай ей всего доброго. Время близится к полуночи.

– Неужели? – воскликнула танцовщица. – Мне надо торопиться, а не то моя квартирная хозяйка заподозрит неладное. Обычно она ждет возвращения жильцов из театра, а я всегда прихожу последней.

Джервас достал визитную карточку и вручил девушке, любуясь изящным изгибом ее руки, держащей свечу.

– Вы живете далеко от театра? – осведомился он.

Она с опаской взглянула на него, гадая, почему он задал столь личный вопрос.

– Я живу совсем рядом, ваша светлость. – Она как будто оборонялась, и Джервасу захотелось проводить ее до дома.

– Пошли, Ниниан, – суровым тоном повторил он.

Его племянник поклонился молодой женщине, сказав с несвойственной ему галантностью:

– Я польщен встречей с вами.

– Вы очень добры, ваша светлость, – столь же учтиво ответила она.

– И вы вскоре сообщите нам, когда можно будет повидать бассейн?

– Обязательно,– пообещала она, улыбнувшись его настойчивости.

Джервас положил племяннику руку на плечо и повел его к двери. Перед тем как покинуть комнату, он искоса посмотрел на обаятельную танцовщицу и заметил, что она закусила губу, пытаясь сдержать смех. Ему оставалось только надеяться, что причиной тому был Ниниан, а не он.

Утром Джервасу удалось спокойно позавтракать. Дворецкий-ирландец сказал, что лорд Свонборо с утра отправился в Гайд-парк и взял с собой миниатюрную модель корабля.

– Он пошел один?

– Я уверен, что его светлость сопровождал лакей, – спокойно пояснил Парри. – Он особо выделяет Роберта, потому что его брат служит в королевском флоте. И Роберт своими глазами видел, как лорд Нельсон отплыл из Портсмута перед битвой при Трафальгаре.

– В самом деле? Ну что ж, я полагаю, он сумеет увести Ниниана подальше от доков. Герцогиня все время боится, что он тайком уплывет в море.

– Вряд ли, ваша светлость. Роберт рассказал ему о морских пайках. А лорд Свонборо привык к хорошему столу.

Джервас слышал, что Ниниан недоволен поваром в особняке Солуэй, и решил, что мальчик уже успел пожаловаться дворецкому.

– Еще одна неделя,– раздраженно проговорил он, – и я отправлю его к доктору Батлеру и учителям в Харроу.

Вскоре Парри вернулся с серебряным подносом для писем.

– Это для вашей светлости.

Женский почерк на конверте был незнаком Джервасу. Сорвав печать, он развернул лист.

«Высокочтимый герцог, – прочел он, — мистер Гарланд из Седлерз-Уэллз будет польщен встречей с Вами и лордом Свонборо в субботу в полдень. Всегда к вашим услугам Розали де Барант».

– Это письмо принесла сама леди? – спросил он дворецкого.

– Лакею лучше знать. Я должен его спросить?

– Не беспокойтесь. Это несущественно.

Джервас вернулся в кабинет, чтобы закончить не завершенные прошлым вечером дела, сел за обитый кожей, стол, где его ждала кипа нераспечатанных писем, но он отложил их в сторону и принялся писать леди Кавендер в Уилтшир. Его перо двигалось решительно и уверенно, четко выводя строку за строкой.

Вдруг до него донесся шум из холла. Когда он повторился, Джервас понял, что кричит экономка. Она предупреждала его, что Ниниан вернулся и настроение у него не блестящее.

Через минуту в кабинете появился его подопечный. Судя по грязной одежде и растрепанным черным волосам, утром он изрядно потрудился.

– Как потрясающе я провел время, – заявил Ниниан. – Но мне нужно судно побольше «Викториуса».

– Скоро ты пойдешь в школу, – сухо заметил Джервас, – и надеюсь, что там ты не будешь тратить время зря.

– Наверное, я смогу выдержать Харроу, если мне позволят посмотреть, как наливают воду в бассейн в Седлерз-Уэллз.

Джервас дал ему записку от Розали, и мальчик с жадностью прочел ее.

– У нее прекрасный почерк, – одобрительно проговорил он, кончив чтение. – Такие ровные буквы, с легкими завитушками. А что это за фамилия – де Барант?

– Французская. – Ниниан сразу приуныл.

– Ты и правда так думаешь? – разочарованно спросил он. – Она мне понравилась. Я не хочу, чтобы она была иностранкой.

– Может быть, ее зовут иначе, – поспешил успокоить его Джервас. – У многих танцовщиц сценические псевдонимы.

– Ты говорил, что лучшие танцовщицы приехали из Франции, – напомнил Ниниан. – Впрочем, может быть, ей хочется убедить зрителей, будто она француженка.

Он положил записку в карман и, не откланявшись, вышел.

Джервас закончил последний абзац письма и расписался. Отложив его в сторону, он просмотрел утреннюю почту и не нашел в ней ничего интересного. От некоторых приглашений он собирался отказаться с наигранным сожалением.

Сознавая свое новое и не слишком приятное положение, он не собирался задерживаться в Лондоне дольше намеченного строка. Когда-нибудь в будущем, если он пленит незнакомую ему ныне даму, то научится радоваться балам, раутам и выставкам. Но сейчас он мечтал лишь об одном – вернуться к себе в имение.

Он провел лето в мире и уединении в своем поместье в Шропшире, то объезжая поля, то читая книги о новых методах ведения сельского хозяйства, и был свободен от любых обязательств, кроме визитов два раза в неделю к своей любовнице в Шрусбери. Теперь стояла осень – пора ловли рыбы, стрельбы в отличном заповеднике и охоты на лис в аббатстве Свонборо. Прежде он наслаждался всем этим в замке Хабердин, родовом имении, в самом сердце своих владений.

Лондон всегда был для него тяжелым испытанием. Город неизменно напоминал ему о времени, когда Джервас обманул ожидания своих преданных родителей. Большую часть жизни особняк Солуэй казался ему всего лишь первоклассным отелем с вышколенными слугами и отличным столом, и он покидал его без сожаления.

«Пусть подождут политики и общество», – твердил он себе. Джервас полагал, что это дело для людей немолодых и умудренных опытом.

2

Плясала звезда,

И под ней я родился.

Уильям Шекспир

В субботу под утро Розали де Барант увидела во сне родной Париж. Сны перенесли ее в то прошлое, о котором она редко вспоминала, в дни ее веселых забав. В то далекое время, когда ее мать, тоже танцовщица, была любимицей французской знати.

Ей подумалось, что трудно представить себе больший контраст былого великолепия и нынешнего убожества ее маленькой комнатенки на верхнем этаже в Оуэнз-Рау. Как непохожа она на уютные и просторные комнаты на Рю дю Азар, рядом с «Гранд-опера»!

Розали встала с кровати, и половицы заскрипели, когда она подошла к умывальнику. Она поняла, что у нее болит правая лодыжка, как и всегда по утрам. Антраша, которые произвели столь сильное впечатление на лорда Свонборо, обычно вызывали неутихающую боль. Но, несмотря ни на что, она продолжала совершенствовать движения.

Умыв лицо холодной водой, Розали надела шелковое платье с богатыми валансьенскими кружевами, привезенными из Франции, и отправилась в соседнюю комнату. Она старалась придать ей уют и нарядность, потому что ее душа жаждала красоты, но скромные средства не позволяли жить хоть чуточку побогаче. Ситцевые занавески так выцвели, что их рисунок стал еле различим, и она жалела, что не может их заменить или заново обить илоский и продавленный старый диван. Розали купила симпатичный коврик в форме сердца и выщербленную вазу, в которую ставила букеты рыночных цветов. Несколько разноцветных театральных афиш скрывали трещины на стенах. На каминной полке стояла миниатюрная статуэтка – скульптурный портрет ее матери.

Она вынула из вазы несколько увядших цветов. В эту минуту служанка принесла ей завтрак.

– Я была уверена, что вы уже оделись, мисс, – заявила Пегги Райли, поставив поднос на низенький столик между диваном и камином. – Думаю, что другие леди уже час как встали и успели накупить провизии. Просто ужас, сколько они тратят на всякую ерунду.

– Им есть что тратить, – ответила Розали. – Актрисам платят больше, чем танцовщицам.

– Зря вы им завидуете, – заметила служанка, раздвинув занавеси. – Никто из них не выступает в Опере или каком другом большом театре. И пусть они все ловкие, изящные и хорошенькие, но никто из них не жил во Франции.

Она быстро смела пыль со стола, а потом направилась в соседнюю комнату убирать постель своей госпожи.

Розали радовалась, что в доме у нее есть подруга. Квартирная хозяйка недолюбливала своих постояльцев-актеров, да и сами они между собой не ладили. А скромную служанку восхищало, что ее госпожа приехала из Парижа. Она была готова без устали слушать о парижских приключениях, ее волновали страшные рассказы об эпохе Великого Террора. Пег вздрогнула от изумления, узнав, что Розали много раз видела Наполеона Бонапарта, и отказалась поверить, что он совсем не похож на чудовище, портреты которого украшали витрины лондонских магазинов.

На завтрак Розали подали сваренное вкрутую яйцо, хлеб с маслом и чашечку столь крепкого кофе, что Пег всякий раз недоумевала, как ее госпожа может его пить. Профессия требовала, чтобы Розали постоянно следила за собой, регулярно питалась и отдыхала, берегла себя от болезней и усталости, погубивших карьеру не одной танцовщицы. Поэтому она вела спартанский образ жизни, исключавший какое-либо подобие роскоши и удовольствий, знакомых ей в лучшие времена.

Этот день обещал стать более насыщенным и деловым, чем обычно, несмотря на то что ей не надо было репетировать. Она собиралась заглянуть в театр и напомнить мистеру Гарланду о встрече с лордом Свонборо и герцогом Солуэй. Она приняла редкое для себя предложение посетить бывшую танцовщицу, которой посчастливилось выйти замуж за состоятельного человека. Но самое главное – сегодня вечером ей предстояло танцевать на сцене. У нее по-прежнему ныла лодыжка, и ей хотелось, добравшись до Голден-сквер, вернуться оттуда в карете. Расходы на поездки, равно как и на питание, отнимали большую часть ее скромного жалованья.

Покончив с завтраком, она направилась в спальню и стала одеваться. Справившись с непокорными светло-каштановыми волосами, из которых то и дело выскальзывали шпильки, она собрала их в узел на макушке и оставила короткие пряди на висках и лбу. Розали открыла гардероб, тяжело вздохнула при виде заржавевших петель и осмотрела свои платья, достав наиболее подходящее для суетного и полного событий дня. Она выбрала батистовое, темно-зеленое, с розовым лифом и украшениями. В нем ее глаза казались, скорее, зелеными, чем голубыми. Ее костюм дополнили простая соломенная шляпка, ридикюль и уже отнюдь не новые перчатки.

Выйдя из дому, она двинулась по дороге вдоль Нью-Ривер.

День выдался ясный и светлый, не типичный для конца сентября, и она с удовольствием шла к театру. Розали предвкушала встречу с герцогом и его подопечным. Хотя она редко общалась с аристократами, ее не смущало новое знакомство. В детстве ей довелось сидеть на шелковом покрывале Марии-Антуанетты, казненной королевы Франции. И покровительница ее матери, блистательная герцогиня де Полиньяк, просто обожала ее и подарила ей серебряные ложечки и коралловое кольцо на зубок.

Приблизившись к Седлерз-Уэллз, она услыхала детские голоса – восемь детей постановщика, мал мала меньше, играли возле дома. Плодовитая миссис Дибдин верховодила в труппе и пела все ведущие партии, регулярно появляясь на подмостках сцены после очередных родов. Остальных актрис она терпеть не могла и откровенно им завидовала. Из труппы каждый сезон уходили лучшие певицы – еще бы, они могли затмить мадам и получить достойные их таланта роли.

На скамейке, рядом с театром, сидел мужчина и набивал табаком трубку.

– Добрый день, Уилер, – поздоровалась с ним Розали.

– Да, день отличный, мисс Роз, солнечный, как в середине лета.

– А мистер Гарланд уже здесь? – Мистер Уилер кивнул.

– Он за сценой с рабочими, они собираются вскрывать пол. – Привратник угрюмо поглядел на нее. – Хотите знать мнение о новшествах нашего постановщика? Вы-то, наверное, не помните, давненько это было, но Седлерз-Уэллз уже переоборудовали для пантомим, балетов и канатоходцев. А теперь в моде зрелища в подводном царстве, и без них театр, похоже, прогорит.

– Но зрители любят клоуна Гримальди, – заметила она.

– Да, – согласился он. – Клоун Джо и бассейн с прелой водой – вот от чего богатеет мистер Хьюз, а мистер Дибдин с женой устраивают званые вечера. Да и мистер Барфут, их напарник, не лучше волочится за каждой юбкой. – Мистер Уилер нахмурился и покачал головой. – Если все места заняты, то доход у театра за вечер двести фунтов, а наши славные джентльмены платят этому золотому гусю, клоуну, целых двенадцать фунтов в неделю.

– Неужели?

Розали получала меньше половины этой суммы и чувствовала себя счастливой.

– Только никому не говорите, что это я вам сказал. И, по правде говоря, он, в самом деле, дорогого стоит и добился славы честным трудом.

Мистер Уилер взглянул на дорожную заставу и добавил:

– Сюда едет карета, должно быть, ваши друзья.

Она увидела элегантный экипаж, запряженный пятью лошадьми. Двое мужчин держали поводья, а рядом с ними сидел кучер в расшитой золотом ливрее.

– В хорошем обществе вы теперь проводите время, – заметил Уилер, впрочем, довольно дружелюбно.

Лорд Свонборо вышел первым и устремился к Розали.

Герцог последовал за ним, не столь торопливо, и поздоровался с ней, сказав:

– Мы не ожидали встретить вас прямо у театра, мадемуазель де Барант.

– У вас репетиция? – осведомился юный граф. – Можно мне посмотреть?

– Сегодня нет никаких репетиций, милорд, – ответила она. – Я пришла познакомить вас с мистером Гарландом, если вы окажете любезность и проводите меня в театр.

Она двинулась вместе с посетителями. Фонарщики меняли старые свечи в низких канделябрах и ставили новые, а осанистый мистер Рен расставлял закуски и напитки для зрителей. Рабочие сцены уже начали поднимать платформу с помощью веревок и блоков, оставляя открытым бассейн.

Лорд Свонборо не стал дожидаться, когда ему представят мистера Гарланда, а заговорил с ним, словно они были знакомы всю жизнь.

Джентльмен внимательно выслушал мальчика, засыпавшего его вопросами.

– Идите со мной, милорд, – сказал он, – и я покажу вам, как действует насос, и все прочие чудеса.

– А вы не хотите пойти и поглядеть? – осведомилась Розали, когда герцог остался с ней.

– Никоим образом, – решительно отрезал он.

– Лорд Свонборо не умолкал ни на минуту, и у меня не было возможности представить мистера Гарланда вашей светлости, – с горечью проговорила она.

Он поспешил успокоить ее и сказал:

– Хорошо, что я не желаю соперничать с Нинианом и уделять этому внимание, – и, улыбнувшись, добавил: – Мне жаль, что из-за нас вам пришлось приехать сюда. Наверное, у вас сегодня немало других дел?

– Я совершенно свободна до полудня, – заверила его Розали.

Его безукоризненные манеры и элегантность располагали к себе не менее, чем высокий рост и приятная наружность. А статная фигура могла вызвать уважение танцоров. Но в пустом, мрачном помещении театра он казался каким-то неуместным, и Розали невольно обмолвилась:

– Я полагаю, вашей светлости нужно передохнуть в ложе мистера Барфута и там дождаться прихода милорда. Оттуда хорошо видна сцена, и вы сможете разглядеть, как наполняется бассейн.

Они направились к ложе.

– В отличие от моего кузена, тайны бассейна меня совсем не волнуют, – произнес он на ходу, – и в такой прекрасный день я предпочел бы прогулку. Я много слышал о садах с чайными в Айлингтоне, но никогда там не был. Можно мне вас туда пригласить?

Предложение было лестным, и она чувствовала, что ей следует согласиться.

– Но лорд Свонборо будет вас искать, – заметила она.

– Я скажу привратнику, и он передаст Ниниану, куда мы пошли, – немедленно откликнулся Джервас.

Он без особого труда преодолел ее смущенное сопротивление, неожиданное для молоденькой танцовщицы. По опыту он знал, что большинство девиц в ее положении охотно общаются со знатью. Он вспомнил о ее осторожности при первой их встрече и понадеялся, что она не будет столь пуглива. Но пока они шли к садам, он так и не мог понять, по душе ли пришлась ей эта прогулка.

Теперь, при солнечном свете, ему удалось хорошо разглядеть девушку. Глаза, окаймленные длинными ресницами, были серо-голубого цвета, а завитки волос над бровями светло-каштановыми. Она едва доставала ему до плеча, и он отметил ее тонкую талию и великолепную осанку. Ему также бросилось в глаза, что платье на ней отнюдь не новое. Он понял, что она не добилась особого успеха на сцене.

Когда они приблизились к воротам парка в Айлингтоне, он купил входные билеты.

– Странно, что здесь так пусто, – обратился он к своей спутнице.

– Завтра тут соберется целая толпа, – пояснила она. – По воскресеньям в садах очень людно и весело.

– А вы здесь часто бываете? – полюбопытствовал он и помог ей спуститься по петляющей дорожке, усыпанной отцветшими лепестками.

– Не так часто, как хотелось бы, – откликнулась Розали. – II faut de l'argent– нужны деньги, и лишь когда у меня туго набит кошелек, я могу себе позволить тут прогуляться. Если мне хочется пройтись, я обычно отправляюсь в окрестности Седлерз-Уэллз, и это мне ничего не стоит.

«Еще одно доказательство того, что она просто бедствует».

– Вы давно выступаете в Седлерз-Уэллз? – спросил он.

– Это мой шестой сезон, – ответила она. – Я не собиралась возвращаться, но пришлось изменить решение, балетмейстер просто умолял меня остаться в труппе. В прошлом году мисс Гейтон вышла замуж за священника, а теперь у нас возникли проблемы с бедной мисс Бейтс, исполнительницей небольших партий. – Она понизила голос и продолжала шепотом: – Мистер Барфут, совладелец театра, совращает балерин. У мисс Бейтс от него ребенок, и я должна исполнять ее партии, когда его законная жена занята в спектаклях. Пока ей покровительствует мистер Барфут, мистер Дибдин не может ее уволить, хотя миссис Барфут все время этого добивается. Вот такая нелепая ситуация.

– Я вас понимаю, – дружелюбно проговорил Джервас.

Они подошли к аллее из густых вязов и кустарников. Ей придавали особую живописность статуи и классические урны. У поворота выложенной гравием дорожки бил источник с минеральной водой, здесь начинался курорт. Джервас предложил девушке сесть на каменную скамейку. Она устроилась рядом с ним, и по ее движениям он понял, что ей совершенно не свойственна заторможенность. Даже отдыхая, она говорила быстро, а в ее глазах плясали огоньки. Отвечая на вопросы, она жестикулировала, и эта чисто галльская привычка показалась ему просто очаровательной.

– Мне кажется, вы давно привыкли к сцене, – сказал он.

– Я на сцене всю жизнь, – деловито уточнила она. – Я начинала как танцовщица в Париже. Там я и родилась.

– Но вы говорите почти без акцента.

– Когда-то и он был у меня, – со смехом ответила она. – Моя мама была солисткой балета в Парижской опере, и я стала танцевать еще ребенком в больших патриотических представлениях, очень популярных после революции. Мне давали партии пажей и купидонов, а когда я подросла, то начала танцевать в кордебалете. Во время перемирия в Амьене мы переехали в Лондон. Мой отец англичанин, он был скрипачом и композитором. Он узнал, что лондонским театрам требуются иностранные актеры. Он считал себя таковым после двадцати лет жизни во Франции. Его приняли в оркестр в Королевский театр, но к тому времени мама уже перестала танцевать. Балетмейстер мистер д'Эгвилль взял меня на ее место, но на вторые роли. Тогда мне было тринадцать.

Она помолчала, опустив глаза. Носки ее туфель выступали из-под юбки. Джервас заметил, что они выгнуты наружу, и, поскольку его, как и подобает в обществе, учили танцевать, узнал первую позицию.

– В эти годы девочки еще учатся в школах, – проговорил он. – Вам не трудно было столько работать?

– Я благодарна судьбе, что так случилось, особенно когда заболел отец. Ему пришлось уйти из оркестра. После его смерти я сделалась единственной опорой матери. У нее тоже ухудшилось здоровье, и я лишилась ее в тысяча восемьсот пятом году. Это вообще был для меня год тяжелых потерь. Мистер д'Эгвилль покинул оперный театр – критики осуждали его за то, что он занимал в спектаклях детей из балетного училища. Он нашел себе место в Седлерз-Уэллз и пригласил меня сюда, надеясь, что в театре мистера Дибдина обстановка будет спокойнее, и молоденькой девушке-сироте, без всякой поддержки и покровительства, здесь будет лучше. Но ничего особенного в новом театре со мной не случилось, и я намерена вернуться в прежний, если удастся.

Взглянув на ее профиль, Джервас промолвил:

– Это и теперь небезопасно.

– Мне безразлично, – отозвалась она. – Моя карьера танцовщицы продлится еще лет десять, если не меньше, и я предпочла бы продолжить ее в лучшей балетной труппе Лондона. К тому же в Королевском театре платят больше, чем в Уэллз. Сейчас мне двадцать один год, и меня не интересуют джентльмены, зачастившие в Фопс Элли. Подобные ловушки не для меня.

«Как жаль, – думал он, – что такой молодой и очаровательной девушке приходится думать о куске хлеба и прятаться от ухажеров». Он поразился ее стойкости именно потому, что она была так бедна. Она могла бы жить гораздо обеспеченнее, как дорогая игрушка богатого покровителя, ведь она очень соблазнительна, и ей это, наверное, не раз предлагали. Он вспомнил, как увидел ее впервые, спрятавшуюся поздним вечером в темной комнате. Она тренировалась с таким упорством, словно от этого зависела вся ее жизнь. Как хорошо, что он пригласил ее в парк, на воды, где она могла отвлечься от трудов и невзгод.

– Надеюсь, что вы простите мою откровенность, быть может, не слишком уместную для столь короткого знакомства, мадемуазель де Барант. По-моему, вы очень одиноки.

Она склонила голову в знак согласия, и поля соломенной шляпы скрыли выражение ее лица.

– Я не стану это отрицать, – призналась она. – У меня есть друзья, Гримальди и д'Эгвилль очень добры ко мне, но ни с кем из танцоров у меня дружбы нет. Все они очень завистливы и ревнивы к чужому успеху.

Вскоре они поднялись со скамьи, и когда они проходили мимо тенистой беседки, их заметил лорд Свонборо. Он описал множество чудес, которые ему показал мистер Гарланд, и предложил выпить чая.

– Меня дьявольски мучает жажда.

– Не удивительно, если ты столько времени болтал со своим гидом. Мадемуазель де Барант, вы не составите нам компанию?

– Не уверена, что смогу, ваша светлость. Который час?

Достав золотые часы из кармана шелкового жилета, он ответил:

– Половина второго.

– Я приглашена в гости, – пояснила она. – Впрочем, в этом доме кто-нибудь постоянно приходит и уходит, и, думаю, хозяйка просто не обратит внимания, если я опоздаю.

Ниниан шел впереди. Внезапно он обернулся и сказал:

– Джервас и я отвезем вас в карете.

– Non, nоn, – запротестовала она, и румянец окрасил ее щеки. – Ваша светлость, вы слишком добры, в этом нет необходимости.

– Вы не должны отказываться.

– Я согласен, – сказал Джервас, и она встретилась с ним взглядом. В ее глазах угадывалось беспокойство. – Если бы не вы, мой кузен не увидел бы, как наливают воду и создают подводное царство. Пусть он отплатит за вашу щедрость и поможет вам доехать. Где живет ваша приятельница?

– На Голден-сквер. Но...

– Решено, – вежливо прервал ее он. – Ниниан с удовольствием сопроводит вас, и мне так не хочется подавлять его искренний порыв, что я настаиваю на этом предложении.

Нежная улыбка озарила ее милое лицо, и Джервас пожалел, что она предназначалась Ниниану.

Розали была знакома едва ли с половиной собравшихся в светлой гостиной, однако почувствовала себя среди них легко и уверенно. Она услышала язык родной страны и тут же вообразила себя в художественном салоне, пережившем пору революции, террора и множество исторических перемен от Директории до Консульства. Прошлой ночью она грезила о Париже и сейчас вновь мысленно перенеслась в него.

– Как я рада, что вы наконец добрались до меня, крошка, – ласково проговорила хозяйка дома, обращаясь к Розали.

Некогда, на вершине славы, мадемуазель Паризо пользовалась в Лондоне скандальной известностью. Ее обожали зрители и клеймило духовенство, возмущенное слишком откровенными нарядами, открывавшими ее прелести. После брака с богатым мистером Хьюзом она оставила сцену, но улыбалась так же часто, как и на подмостках Королевского театра.

– Джеймс д'Эгвилль только что спрашивал о вас. Посмотрите, как он взволнован встречей с вами! – Миссис Хьюз указала на смуглого элегантно одетого господина, двинувшегося им навстречу. У него были волнистые волосы и длинные бакенбарды, а дугообразные брови придавали его лицу удивленное выражение.

– Я обещала вам, что она придет! – торжественно заявила бывшая танцовщица.

Розали протянула руку Джеймсу д'Эгвиллю.

– Как поживете, сэр?

– Куда важнее знать, – грубовато отозвался он, – как поживаете вы?

– Tres bien, merci[1].

– У нее задрожала правая лодыжка, но она поняла, что упоминать о своей боли бывшему или будущему работодателю никак нельзя.

– Pauvre petite[2], – вздохнула хозяйка, прижав руку к своей прославленной груди. – Мне хочется плакать, зная, что вы танцуете для этих каналий, завсегдатаев Седлерз-Уэллз. Дельфина никогда бы этого не позволила.

– Вы забываете, Паризо, что я работал балетмейстером в Уэллз, – вмешался в их разговор д'Эгвилль. – Хотя я разделяю ваше убеждение и также считаю, что Розали достойна лучшей участи. Каковы ваши планы, дорогая? Не собираетесь ли вы перейти в зимнем сезоне в театр Эстли на Уэллклоуз-сквер?

Розали покачала головой.

– Я хочу попытать удачи в новом театре на Тотнем-стрит.

– Но почему не в оперном? – Миссис Хьюз сжала руку д'Эгвилля. – Вы просто обязаны убедить синьора Росси принять ее в труппу, я вас очень прошу.

Джеймс д'Эгвилль пристально посмотрел на Розали, и его брови поднялись еще выше.

– Вы этого хотите?

– Вопрос решен! – воскликнула миссис Хьюз. – Вы обязаны познакомиться с синьором, крошка, и я вас сейчас ему представлю, maintenant[3]. Он не столь умелый и блестящий постановщик, как наш дорогой Джеймс, и я слышала жалобы, что он предпочитает всем прочим итальянских танцоров, но не обращайте на это внимания. По крайней мере, вы будете выступать перед зрителями с хорошим вкусом и чувством стиля, а для артиста остальное несущественно. Идемте за мной.

Искоса взглянув на д'Эгвилля, Розали позволила хозяйке взять ее за руку и направиться в другую половину гостиной. У окна стояли трое: господин средних лет с яркой брюнеткой и крепкий молодой человек, скучающее лицо которого тотчас оживилось, когда он заметил Розали.

Он бросился к ней и, взяв обе ее руки в свои, поднес их к губам и в знак почтения опустился перед ней на колено.

– Ma belle, я не льщу себя надеждой, что вы меня помните, но я не забыл свою первую партнершу. Сколько лет прошло с тех пор?

– Больше, чем хотелось бы, – отозвалась она с легкой улыбкой. – Вы не изменились, Арман Вестрис. В годы нашего учения вы уже прославились и вашей galanterie, и ваши grands jetes[4].

Она обратила внимание,как в черных глазах брюнетки мелькнули ревнивые искорки, очередное свидетельство того, что французы по-прежнему выбирают себе любовниц на один сезон.

Поднявшись, Арман посмотрел на нахмурившуюся даму и мягко произнес:

– Фортуната, вам не о чем беспокоиться. Она никогда не была моей возлюбленной. У нее даже не хватало смелости пройтись со мной под руку, хотя я неоднократно просил ее об этом. Для нее главным была работа, работа, работа. Розали, позвольте представить вам синьорину Анджолини, ведущую танцовщицу оперно-балетного театра. – Повернувшись к мужчине, он пояснил: – Я был знаком с мадемуазель де Барант еще в Париже. Она училась у mоn рérе[5] и у Доберваля.

Балетмейстер поклонился.

– Мне известно это имя.

– Bien sur[6], вы, должно быть, знали ее мать, Дельфину де Барант?

– Si, si, – откликнулся итальянец, присмотревшись к Розали попристальнее, с пробудившимся интересом. – Вы танцовщица, о которой мне часто говаривал д'Эгвилль, многообещающая исполнительница вторых ролей.

Однако балетмейстер не стал вступать с ней в разговор. Обратившись к своей соотечественнице по-итальянски, он повел ее к ближайшей софе, оставив Розали и Армана наедине.

– Всю зиму и весну, да и весь последний год, мы с Фортунатой танцевали вместе в оперном театре, – сообщил он ей. – Вы нас видели?

– Боюсь, что билет мне не по карману, – искренне призналась она. – Хотя иногда я читала в газетах о ваших спектаклях.

Критики поначалу неприязненно отнеслись к французу, но ему удалось покорить их атлетической силой своего танца, мощным прыжком и вращением.

– Когда Паризо сказала, что ваши родители умерли, мне стало вас очень жаль.

– Я живу без мамы уже пять лет.

– В прошлом сезоне ко мне за кулисы зашел один француз и спросил, был ли я знаком с La Belle Delphine. Я думаю, он следил за ее выступлениями в Париже и был tres desole[7] когда заговорил о ней. Не могу припомнить его фамилию. Ремерсье? Нет, как-то иначе. – Немного помолчав, он пожал плечами. – Ну да это не имеет значения. Скажите мне, mа belle, почему вы не танцуете в оперном театре?

– Я покинула его вместе с д'Эгвиллем, когда он перешел в Седлерз-Уэллз, а вернуться его не приглашали. Надеюсь, что он отрекомендует меня Росси. В труппе в будущем сезоне должно освободиться место. И Оскар Берн, вероятно, поручится за меня, если я его попрошу.

– Я тоже могу замолвить за вас слово синьору, – пообещал ей Арман. – И вы смело можете положиться на Дешайе.

– А разве его жена не ушла из труппы? – Арман подтвердил это, кивнув головой. Она невольно заставила его посплетничать.

– Я была намертво прикована к Айлингтону и почти не слышала новостей из Королевского театра. Правда ли, что месье Буанжерар открыл балетную студию для детей?

– Да, это так, но les enfants terribles[8] были изгнаны со сцены вскоре после первого своего появления. Англичанам не нравится, когда маленькие дети так поздно ложатся спать.

– Тут ничего не изменилось, и зрителям по-прежнему не по душе, когда д'Эгвилль включает в состав труппы своих учеников, – вздохнула Розали. – Странно, но никто не возражал, когда я девочкой танцевала на сцене.

– В Париже, – надменно заявил Арман, – лучше ценят истинное искусство. В Королевском театре зрители привыкли разговаривать во время оперы, они свистят, когда им не нравятся исполнители, и прерывают их хлопками в самое неподходящее время. lis sont betes sauvages![9]

Розали рассмеялась и сказала:

– Боюсь, что зрители в Седлерз-Уэллз раздражали бы вас еще больше. Кроме того, жалованье...

– Возвращайтесь в мой театр, cherie, и скоро вам хватит денег на шелковые платья и украшения, идущие к вашим глазам, – не без изящества заметил Арман. – Паризо ко времени ухода со сцены скопила двенадцать тысяч фунтов, и не все от любовников. Постановщики будут вам хорошо платить, по меньшей мере, триста фунтов за первый год.

– Как исполнительнице вторых ролей?

– Mais non, вы будете солисткой!

Его слова пробудили воображение Розали. Сезон в опере длился с конца декабря до начала августа, то есть неполных восемь месяцев, и триста фунтов равнялось тройному окладу Розали за тот же срок в Седлерз-Уэллз. Возобновить свою прерванную карьеру танцовщицы оперы было ее заветной мечтой. Если она осуществится, Розали сможет переехать в красивый и уютный дом, желательно, неподалеку от театра. «И тогда прощайте, наемные экипажи», – с волнением думала она.

Она была окрылена новыми надеждами. Проходя мимо былых коллег, она молила Бога и судьбу, чтобы присоединиться к ним на сцене Королевского театра в Хеймаркет, и мысль о том, что ее будущее решится через несколько часов, не оставляла ее ни на минуту.

Когда настало время возвращаться в Айлингтон, она извинилась перед хозяйкой.

– Вы так быстро нас покидаете! – разочарованно проговорила миссис Хьюз, когда Розали поблагодарила ее за теплый прием.

– Я и правда не могу больше оставаться, мадам. Сегодня вечером я танцую.

– В таком случае не стану вас задерживать. Впрочем, подождите, я хочу вам кое-что показать. Идемте со мной в будуар.

Розали проследовала за приятельницей по лестнице в маленькую комнату. Здесь стоял туалетный столик, покрытый розовым шелком, на котором она заметила несколько французских безделушек в стиле рококо. На стене висела большая картина, написанная маслом, в тяжелой золоченой раме. На ней была изображена хрупкая женщина в цыганском костюме. Изящно выгнув руку, она подняла высоко над головой бубен, украшенный малиновыми лентами. Фоном для портрета послужила парижская улица, хорошо знакомая Розали.

– Я подумала, что вы с удовольствием встретитесь с ней вновь, – тихо сказала миссис Хьюз.

– Oui, – прошептала Розали, не отрывая взора от смеющегося лица матери. – Теперь, зная, что вы ее сохранили, я могу легко вздохнуть. Ведь столько ее картин разошлись по коллекциям.

– Разве она не продала их все?

– Мы оставили себе другого Фаргонара и большинство моих детских портретов кисти месье Греза. Мама относилась к ним с особой нежностью, а знатоки ценили их не слишком высоко.

– Вы не должны их никому отдавать. Берегите и другие вещи, доставшиеся вам от Дельфины. Любой предмет картина, или фарфоровый орнамент, или даже кусочек шелка – могут порадовать в трудную минуту.

– Я знаю.

– И никогда не забывайте, что вы можете доставить счастье людям своим талантом. Вспомните, с какой любовью вы слушали игру на скрипке вашего отца или наблюдали за танцем Дельфины! Они были так талантливы. И гордились вами, как и все мы. Они очень надеялись на ваш успех. Chere Розали, отказываться от драгоценного наследства нельзя.

– Я отнюдь не собираюсь, – обещала девушка.

В последний раз бросив взгляд на яркий холст, она добавила: – Да и не смогу.

3

Пошли, Природа, дочь свою скорей

Плясать на землю, покорять людей.

Уильям Каупер

Герцог Солуэй получил визитные карточки с приглашениями от владелиц знаменитых лондонских салонов, однако ему совсем не хотелось танцевать, и этим угрюмым поздним вечером он предпочел бы остаться дома.

Все же он принял несколько приглашений, с грустью представив, как ему придется стоять в переполненных залах и делать вид, будто его интересуют юные девушки из общества, изо всех сил старающиеся привлечь его внимание.

Теперь, отправив своего подопечного в Харроу, он наконец почувствовал мир в душе. Отныне он был свободен и мог с радостью посвятить себя в уединении любимым занятиям – чтению газет, писанию писем своему дворецкому в Хабердин и матери в Шропшир. Когда позволяла погода, он ехал в парк, а если у него не было никаких дел, отправлялся в один из клубов или обедал с близким другом, маркизом Элстоном.

Не прошло и недели, как лорд Свонборо прислал ему письмо. В мальчишеских каракулях угадывалось отчаяние.

«Харроу это тюрьма, – писал он, – надзиратели скоты, и меня уже дважды лупили без всяких причин».

Зная любовь Ниниана к провокациям, его опекун отнесся к такому сообщению без особого доверия, но решил отправиться в воскресенье в Харроу.

Отвечая Ниниану, он сообщил о своем намерении и получил короткую записку. Мальчик требовал, чтобы опекун привез с собой мадемуазель де Барант.

Эта детская влюбленность в танцовщицу привела Джерваса в замешательство и в то же время огорчила его. Он не знал, где она живет, не представлял, с какой стати ей откликаться на предложение нахального мальчишки, которого она и видела-то всего два раза в жизни. Но разочарованный Ниниан вполне мог устроить скандал, и Джервас подумал, что ему стоит разыскать Розали и уговорить ее поехать, а при случае и сломать ее сопротивление.

Отправив печальное объяснение лорду Элстону, с которым они договорились отправиться на бал, он послал лакея в Седлерз-Уэллз и велел ему заказать ложу. Джервас пришел к выводу, что балет – не слишком утомительное зрелище и смотреть его куда приятнее, чем беседовать с дамами, не сумевшими наставить рога своим мужьям прошлой весной.

Он еще не кончил одеваться для театра, когда Парри доложил ему о появлении лорда Элстона.

– Передай Тимоти, что экипаж должен быть готов через десять минут, – приказал он дворецкому, а потом спустился в холл к своему приятелю, собираясь выслушать его упреки за перемену планов.

Белокурый господин ждал его в зеленой гостиной и уже успел подкрепиться бокалом портвейна.

– Я убежден, что положение твоего нового друга упрочилось, – сказал он, – но мне жаль старого Ричарда.

Джервас взял графин и ответил:

– Моя мать нуждалась в нем больше, чем я, и мне не хотелось лишать ее столь преданного слуги. Ричард хорошо выучил Парри, и в доме все идет своим чередом. К тому же я ни с кем не желаю встречаться, кроме тебя.

– И, тем не менее, ты без всяких объявлений отверг мое общество. Может быть, у тебя свидание с какой-то юной особой?

– Я еду в Седлерз-Уэллз.

Это известие явно взволновало маркиза. Он вновь поддержал себя портвейном и промолвил:

– Наверное, ты шутишь?

– Вовсе нет. Я должен благодарить Ниниана, это он познакомил меня с актерами балета.

– Он слишком молод, ему рано повесничать, – возразил Дэмон Лоуэлл. – А раз у него перед глазами пример безукоризненного поведения, то ситуация становится просто непостижимой. По-моему, ты скоро утратишь интерес к разгульной жизни.

– Я никогда не собирался соперничать с тобой, и у меня не было такой тяги к женщинам, вину и прочим удовольствиям, – весело отозвался Джервас.

– Неужели? Удивительно. Мне кажется, причина твоего воздержания, скорее, в семейных привязанностях, а не в холодности. Хотя разочарования в любви тоже способствуют аскетизму, и, понятно, что ты чуть не превратился в монаха.

– Да каждая женщина в Шрусбери опровергнет это утверждение.

– Звучит интригующе. Неужели кто-то наконец вытеснил из твоего сердца Джорджиану?

Увидев, что герцог нахмурился, Дэмон произнес:

– Ладно, не будем говорить о ней, если ты против, хотя любопытно узнать, почему вы расстались?

– Полагаю, что мне нужно об этом рассказать, – проговорил Джервас. – Ты был с ней дружен. Собственно, ты нас когда-то и познакомил.

– В самом деле? Прости, я не думал причинить тебе боль. – Он взмахнул головой, и его светлые кудри упали на лоб. – Впрочем, ваш роман с самого начала был пустой тратой времени, – закончил маркиз.

– А последняя выходка Джорджианы довершила все и поставила точку, – проговорил Джервас. – Я долгое время скрывал свою связь от родителей, а потом объявил им, что собираюсь жениться на дважды овдовевшей леди Титус, второй муж которой погиб на дуэли с одним из ее любовников. Они восприняли эту новость стоически, но я знаю, что разбил их сердца.

– Ты никогда не делал ей предложения, – мрачно произнес Дэмон.

– Судьба воспрепятствовала мне как раз в тот вечер, когда я на это решился. Мы должны были встретиться на балу, но я задержался и приехал гораздо позже, чем предполагал. Узнав, что моя возлюбленная покинула бал и предпочла другое общество, я немедленно отправился к ней домой на Клиффорд-стрит, но служанка не впустила меня. Мои худшие подозрения полностью оправдались. Я был так возмущен ее неверностью, что не стал возвращаться к себе и крепко напился. Это случилось более года назад, и, кажется, я сумел уже оправиться.

– Очевидно да, раз у тебя есть любовница в Шрусбери, и ты начал заигрывать с этой особой из Седлерз-Уэллз, – проговорил его друг. – Я всегда считал, что у тебя много общего с твоими предками Стюардами, а ты это отрицал. Карл II славился своими похождениями, и у него было множество любовниц-актрис.

– Я уже рассказывал тебе про мадемуазель де Барант. Она – мой друг, – Джервас застенчиво улыбнулся и добавил: – Можешь пойти вместе со мной и сам поглядеть на нее. Или, по-твоему, сидеть в толпе простолюдинов недостойно аристократа?

– Если танцовщица хороша собой, то вполне достойно, – откликнулся Дэмон и допил портвейн.

Зрители смеялись и болтали, ожидая начала спектакля. В партере и на галерке не было ни одного свободного места.

Джентльмены вошли в ложу мистера Гримальди, откуда открывался прекрасный вид на сцену и зрительный зал. Там они застали какого-то мужчину. Одетый с иголочки, крепко сбитый и грубоватый, он показался Джервасу воплощением преуспевающего буржуа. Его светлые волосы были завиты и напомажены по последней моде. От пестрого жилета рябило в глазах, золотую цепочку для часов оплетали более тонкие цепочки, а на толстых пальцах сверкали золотые кольца.

– А я-то уж было подумал, что просижу весь вечер один, – обратился к ним он. – Меня зовут Бенджамен Бекман. Как вам здесь нравится?

– Благодарю, тут все очень хорошо, – ответил Джервас.

Холодное молчание Дэмона и застывшее выражение его лица красноречиво свидетельствовали о том, что ему неприятно сидеть в одной ложе с человеком низкого происхождения.

– Я Марчант, а он Лоуэлл, – проговорил Джервас, назвав себя и друга по фамилии и намеренно утаив громкие титулы.

– Рад нашему знакомству, – отозвался мистер Бекман и тут же пустился в пространные рассуждения. Он принялся восхвалять постановщика в Седлерз-Уэллз, зрелища в подводном царстве и восхищаться мастерством клоуна Гримальди. – А танцы... ладно, друзья мои, подождите, вот выйдут на сцену девушки в коротких юбочках... – Он повернулся к Джервасу, и его лицо сделалось пунцово-красным. – Сознаюсь, я положил глаз на одну из них.

Затем он откровенно рассказал, что унаследовал после смерти отца немалое состояние. Джервас заключил, что он успел растратить его на дорогие забавы. Прекрасно понимая, что Дэмону претит разговор с вульгарным, болтливым молодым человеком, герцог Солуэй с облегчением вздохнул, когда поднялся занавес.

Зрители начали с одобрением перешептываться, увидев на открывшейся сцене увитую зеленую беседку, а за ней водопад. У небольшого белого замка сидела женщина в вечернем наряде. Она подняла руку, и оркестр заиграл.

Из-за кулис вылетели три балерины в пачках пастельных тонов. Их сопровождали танцоры в туниках и облегающих трико, движения которых были скорее атлетичны, чем грациозны. Хрупкий мальчик, одетый херувимом, присоединился к танцующим на подмостках девушкам. Последней на сцену вышла Розали де Барант. Она держала в руках букет розовых и белых роз и вручила их солистке. Ее вьющиеся волосы были распущены, а голову украшала диадема из цветов. Она танцевала в легком наряде бледно-зеленого цвета, расшитом листьями и цветами.

Когда она стала танцевать па-де-труа с двумя партнерами, мистер Бекман взял Джерваса за локоть.

– Это мадемуазель де Барант, она-то мне и нравится. Такая милашка, что пальчики оближешь.

Дэмон сидел поодаль и впервые вступил в разговор:

– Это просто ожившая «Весна» Боттичелли, Венера, Купидон, три Грации, Меркурий, Зефир и Флора. В кого из них влюбился молодой Свонборо?

– Во Флору, – прошептал Джервас.

Он боялся, что их поверхностное знакомство заставит его судить о ней слишком строго. Однако Розали танцевала превосходно. Ее красивые и плавные движения не могли не произвести впечатления. Казалось, она всецело жила музыкой. Танцуя, она выглядела радостной и свободной, ничуть не похожей на девушку, рассказавшую ему о своих невзгодах при их последней встрече.

Когда исполнители остановились, закончив танец, мистер Бекман громко зааплодировал. Он улыбнулся и сказал:

– Признаюсь, Марчант, она меня сразила. Какая фигурка, какие ноги!

Восторженные похвалы молодого человека утомили Джерваса. Дэмон прервал их и произнес:

– Очаровательная пастораль, вполне достойная балета в оперном театре. Жаль, что зрителей больше занимали костюмы танцоров, а не сами танцы.

Они ждали начала пантомимы. Джервас рассеянно слушал рассказ мистера Бекмана, а сам продолжал размышлять, когда сможет отыскать Розали де Барант и где ее найдет. Он поднялся и с извинениями вышел, стараясь не встречаться взглядом с суровыми голубыми глазами приятеля.

Теперь он хорошо знал театр и, покинув ложу, направился по коридору за сценой. Однако комната, где он впервые увидел Розали, оказалась пуста, и он разочарованно двинулся дальше. Упорство Джерваса было вознаграждено: он встретил привратника.

– Здравствуйте, сэр, – приветствовал тот Джерваса. – Вы пришли посмотреть пантомиму?

– На самом деле, мне нужно переговорить с мадемуазель де Барант. Вы не поможете мне ее отыскать?

– Мисс Роз? – с видом заговорщика присвистнул мистер Уилер. – Она хотела потренироваться, и я провел ее в уборную за сценой, хотя мистер Дибдин выгонит меня, если узнает. Подождите здесь, и я ее к вам приведу.

Через несколько минут к нему вышла Роз. Ее крадущаяся походка несколько насторожила Джерваса, но вскоре он заметил, что из-за пришитых к платью цветов ей нелегко идти. Тем не менее, встревоженный Джервас спросил, не упала ли она.

Оставив его вопрос без внимания, она спокойно проговорила:

– Вам не надо было сюда приходить. Мистер Дибдин не разрешает нам принимать посетителей за сценой. Нам даже запрещено разговаривать друг с другом во время спектаклей.

– Они вам ничего не скажут, – возразил он, понизив голос, – потому что вы сейчас либо кивнете головой в ответ, либо покачаете ею. Мой подопечный и я будем вам очень признательны, если вы согласитесь съездить в Харроу. Ниниан просто настаивает, чтобы вы сопровождали меня, когда я к нему отправлюсь. Вы сможете, или вам это неудобно и трудно?

Ее губы дрогнули в улыбке.

– Ваша светлость, вы задали мне столько вопросов, что ответить на все сразу – задача нелегкая. Да, – твердо произнесла она и кивнула. – Я поеду к нему. И нет, мне это совсем не трудно.

Джервас с облегчением рассмеялся.

– Я рад.

– Не представляю, зачем я понадобилась лорду Свонборо? Я думала, его интересует только вода в бассейне.

– Признаться, я и сам удивлен, – сказал Джервас. – Как правило, он не слишком общителен.

– А вы не против моей поездки?

– Помилуйте, почему?

– Потому что... Ну ладно, потому что я актриса, и, наверное, отнюдь не все женщины в семье его светлости придут в восторг от нашей дружбы.

– Знаете, – твердо проговорил он, и его серые глаза заблестели, – мне никогда не приходило в голову, что вы можете на него плохо повлиять. Скорее, наоборот, это Ниниан способен вас испортить.

Она снова засмеялась.

– За этим я как-нибудь прослежу. – Она бросила взгляд через плечо и торопливо добавила: – Нас заметил мистер Дибдин. Я не могу здесь больше оставаться, а не то он уволит меня за разговоры. – Розали повернулась, собираясь уйти, потом вновь посмотрела на Джерваса и склонила голову. – Когда я должна быть готова в воскресенье?

– Я собираюсь выехать в полдень. Где мы встретимся?

– В моих меблированных комнатах в Оуэнз-Рау, – прошептала она. – Пятый дом от угла, внизу.

Когда он вернулся в ложу и занял свое место, пантомима «Ударить, или Лучший арлекин» уже шла полным ходом. Дэмон с любопытством взглянул на него. Джервас загадочно улыбнулся в ответ и сразу же сосредоточил внимание на сцене.

Хотя он и его друг были членами «Клуба возничих», оба остались равнодушными к насмешкам над модными экипажами. А вот мистер Бекман громко хохотал над гримасами и ужимками мистера Гримальди, возбужденно похлопывая себя по коленям.

Клоун вышел на сцену в шапочке, скрывавшей лысину, пестрой короткой тунике и ярких широких панталонах. Из-под них виднелись блуза, пятнистые брюки в обтяжку и белые бриджи, привязанные к коленям лентами. Его оживленные глаза постоянно подмигивали, и это облегчало ему труд. Все начинали смеяться, стоило ему сморщить набеленное лицо.

Зрители развеселились, когда он запел «Тиннети – уитчет», популярную песенку, сочиненную для него мистером Дибдином.

Такое утро славное,
А мне нехорошо,
Но к чаю бренди – главное.
Налить еще, еще.

Он изобразил пьяную икоту и высоким голосом затянул следующий куплет:

А вот теперь я спать хочу,
Я спозаранку встал
И всех простить меня прошу
За то, что здесь зевал.

Вынув из кармана таблетку, он показал ее залу.

Но стоп, болтать не должен я,
Башка моя трещит.
Лишь понюшка ирландского
Здоровье облегчит.

Он сделал вид, что нюхает табак, глубоко затянулся и немедленно чихнул. Спел еще два куплета, поклонился публике и скрылся за сценой.

Джервас, успешно выполнивший поручение, тоже решил подняться и покинуть театр, но Дэмон уговорил его остаться и посмотреть драму в подводном царстве.

– В конце концов, – заметил он, – Седлерз-Уэллз прославился именно этими зрелищами.

В первой картине изображалось вращение планет, и обитатель Луны превращался в арлекина. Новое появление клоуна вызвало гром аплодисментов. Он выпрыгнул на сцену и принялся скакать по ней, шутя и заигрывая с другими актерами. Преодолевая напускную лень, он вступил в разговор с астрологом.

– Ой! – крикнул Гримальди зрителям после того, как мудрец предложил составить его гороскоп. – Он намерен предсказать мою судьбу.

– Поскольку вы родились под покровительством Меркурия, – объявил астролог, – то благодаря расположению планет вы прирожденный вор.

– Кого это вы назвали вором? – осведомился Гримальди, и в его глазах сверкнул гнев.

– Вы не родились под знаками Тельца, или Льва, или Девы, или Весов?

– То есть мне надо идти взвеситься? – переспросил клоун, вдоволь посмешив зрителей.

– Над вами не властны Водолей и Козерог, равно как Скорпион, Стрелец или Рыбы.

– Рыба? Я с удовольствием ее ем. – Мистер Бекман затрясся от хохота, а лицо лорда Элстона смягчилось легкой усмешкой.

Группа танцоров, и среди них Розали де Барант, вновь ненадолго появилась на сцене. Деревянную платформу подняли, занавес опустили, и перед зрителями возник ярко освещенный замок. Он словно парил над водой.

– Тебе стоит предупредить молодого Ниниана, что у него появился соперник, – посоветовал Джервасу Дэмон, выйдя из театра.

– Ты имеешь в виду этого разряженного гриба? – спросил он.

– Я бы назвал его раздувшимся мешком, но не будем спорить об именах, твое вполне подходит. После твоего таинственного исчезновения он принялся делиться со мной планами, как ему соблазнить эту девушку. Он мечтает сделать ее своей любовницей.

– У него нет шансов завоевать ее расположение, это очевидно.

– Твоя уверенность вызывает любопытство. Не уверен, что ты равнодушен к ней, – неторопливо произнес Дэмон. – Интересно узнать, отправляешься ты в Седлерз-Уэллз по просьбе молодого Свонборо или по собственной воле?

Раздраженный бесцеремонностью приятели, Джервас ничего не ответил.

– На кого похож Наполеон? – поинтересовался лорд Свонборо, поднося ко рту вилку с куском мясного пирога. – Вы его часто встречали?

– Впервые я увидела его маленькой девочкой, а он тогда был молодым генералом, – ответила Розали.

Едва они приехали, юный лорд повел гостей в «Кингз Хед», таверну на Хай-стрит. Розали успела разглядеть в Харроу лишь университетские здания и сомневалась, удастся ли ей увидеть больше. Граф ясно дал понять, что занятия в школе ему отвратительны.

– А где вы его встречали?

– В доме моей крестной матери. Она была владелицей известного театра – весь литературный и театральный Париж собирался в ее салоне над кафе де Шартр. У нее бывали знаменитые политики: Дантон, Робеспьер, Марат. Бонапарт и его друг Баррас восхищались трагиком Тальма. Он был так же знаменит во Франции, как мистер Кембл здесь. Они знали, что могут встретить его у мадам Монтансье. В то время император был худ, бледен, неуклюж. С тех пор он сильно пополнел, да и вообще изменился, но волосы у него по-прежнему темные, а глаза черные как угли.

Ниниан поднял голову.

– Когда это было?

– В тысяча восемьсот первом году, за год до моего отъезда в Англию. В тот сезон я танцевала в Парижской опере, и вышло так, что он с женой посетил несколько-спектаклей. – Розали взяла у герцога кувшин со сливками и, последовав его примеру, налила сливок и себе.

– Расскажите мне о жене Наполеона.

– Ниниан, вы должны позволить мадемуазель де Барант съесть десерт.

Розали заверила герцога, что ее совсем не утомили расспросы молодого лорда.

– Жозефина, как и ее муж, не отличалась красотой. У нее были смуглая кожа и плохие зубы. Но она великолепно одевалась. Все парижанки пытались ей подражать, но это почти никому не удавалось.

– Вы не собираетесь вернуться во Францию?

До Розали мгновенно дошел смысл вопроса графа, и она пожала плечами.

– Не могу сказать. В Париже у меня нет ни родственников, ни друзей, большинство танцоров Оперы сейчас живут в Англии. Полагаю, что я вернусь домой, если наступит Реставрация, хотя это маловероятно.

Ниниан нагнулся над столом и взял тарелку с пирожными.

– Кузен Эдгар сражается в Испании и считает, что Бони скоро разгромят.

– Мой брат служит в войсках лорда Веллингтона, – пояснил Джервас.

– Какой вы счастливый, у вас есть семья, – сказала она.

– Неужели? – Он с грустью взглянул в глаза своему подопечному.

– Я всегда мечтала иметь братьев, сестер и племянников. Кроме Армана Вестри и других учеников нашего балетного училища, у меня не было ни друзей, ни знакомых ровесников. Занятия отнимали все время, и на развлечения ничего не оставалось.

– Как же вы отдыхали? – полюбопытствовал Ниниан.

– Мы считали отдыхом танцы. Когда выдавались свободное время и хорошая погода, мы, отправлялись в сад Тюильри. Иногда по вечерам собирались всей компанией и шли в сады Тиволи, они вроде вашего Воксхолла. Известный художник месье Грез был мне другом, а в сущности, дедом. Я сопровождала его на прогулках. Мы часто бывали в Лувре и в Пале Рояль. Я надевала лучшее платье, а он обычно ходил в черном камзоле с щегольским золотым шитьем. Нам нравилось кафе Фраскати, там всегда подавали очень вкусное мороженое, а после он покупал для меня книги и очень тщательно их отбирал.

– Я ненавижу читать, – злобно проговорил ее юный мучитель.

– Вот почему тебе так плохо даются латынь и греческий, – вмешался в разговор Джервас.

– А какие книги вы любите, мадемуазель?

Она покраснела и в замешательстве отодвинула в сторону крем и масло, но потом вновь поставила их на место.

– В присутствии вашего опекуна мне об этом лучше не говорить.

– Значит, вы предпочитаете непристойные книжки?

– Да, французские, – ответила она, стараясь не встречаться взглядом с изумленным герцогом. – Романы и стихи. – Розали тут же перевела разговор на другую тему и спросила лорда Свонборо о его увлечениях.

– Я с удовольствием катаюсь на лодке и запускаю в воду миниатюрный корабль «Викториус». Летом я купаюсь в пруду рядом с Хабердином, а зимой катаюсь на коньках. Разумеется, когда лед достаточно твердый.

– А что такое Хабердин?

– Это замок Джера в Нортхемптоншире. У меня тоже есть родовое имение, – гордо сообщил ей Ниниан. – Оно называется аббатство Свонборо. Джер распоряжается моим состоянием и следит за сворой гончих собак. Мне по душе охота, но за собственную яхту я бы отдал дюжину лошадей! Не будь я графом, я бы отправился в дальнее плавание, и никто бы меня не нашел.

– Если бы вы хоть раз пересекли пролив, вам бы это не понравилось, – убежденно проговорила Розали.

Джервас увидел, что его племянник ждет от девушки разъяснений, и прервал его:

– Полагаю, что мадемуазель незачем обсуждать с тобой прошлое, оно у нее было нелегким.

– А почему так случилось?

– Ну, – начала Розали, поборов смущение, – не очень-то приятно, когда волны вздымаются и хлещут, а корабль может в любую минуту сбиться с курса. Ни мне, ни моим родителям путешествие из Кале в Дувр удовольствия не доставило.

Вскоре вся троица покинула «Кингз Хед». Герцог извинился и объявил, что должен переговорить с директором школы; Ниниан пригласил Розали в комнату четвертого класса, где ученики обычно вырезали свои инициалы на деревянных панельных стенах и спинках скамей.

– Сколько здесь учеников? – поинтересовалась девушка.

– Не знаю, – неуверенно отозвался он. – Двести или триста.

– У вас должны быть друзья.

– Моих лучших друзей выгнали отсюда два года назад. Мы организовали настоящее восстание. Я украл ключ у сторожа Пичи, мы смогли открыть березовый шкаф, достать оттуда розги, которыми нас секли, и сжечь их. Ребята постарше выстроили баррикады на дороге к Лондону. Ни одна почтовая карета не смогла подъехать к школе, и учителя несколько дней ничего не писали родителям. Но когда порядок восстановился, они крепко взяли нас в оборот. Они запретили нам подбрасывать других ребят на одеялах или швырять куски хлеба в новичков, когда у тех хватало смелости войти в зал. Там был наш клуб, мы плели заговоры против учителей и шутили. Можно мне рассказать вам анекдот, который я там услышал?

Она кивнула головой.

– Что за мужчина пользуется бритвой чаще десяти раз в день?

Розали задумалась.

– Даже представить себе не могу.

– Парикмахер! – ликующе объявил Ниниан и стал ждать, когда она засмеется. Заметив, что Розали развеселилась, он продолжил: – А интересно, как вы решите эту загадку. Человек стоит на берегу реки, а рядом с ним волк, коза и капуста. Он хочет перевезти их с собой, но лодка слишком мала, и в ней, кроме него самого, может поместиться лишь кто-то один или что-то одно. У него есть возможность перевезти их по одному и так, чтобы волк не сожрал козу, а она, в свою очередь, не съела капусту. Что он должен сделать?

– Ради Бога, – беспомощно откликнулась она. – У меня разболится голова от этих размышлений. Боюсь, что я просто не умна.

– Можно мне вам рассказать? Первым делом он перевозит козу. Затем возвращается и берет волка, переезжает с ним, а козу отвозит назад и забирает капусту. Потом возвращается снова и привозит назад козу. Таким образом, волк ни на секунду не остается с козой, а коза – с капустой.

Внезапно он решил показать Розали озеро, ему захотелось поиграть с ней в поле, и это спасло ее от дальнейших неприятностей. К счастью, целый день ее не мучали боли в лодыжке, и во время прогулки она себя хорошо чувствовала. Она стала теплее относиться к заносчивому юноше-аристократу, и все же он казался ей не столь обаятельным, как Джо Гримальди, прилежный и хорошо воспитанный сын знаменитого комика. Настроение лорда Свонборо постоянно менялось, а Джо всегда был ровен в общении. На берегу озера играли в мяч несколько подростков. Они помахали ему руками, но он не обратил на них внимания.

– Это первоклашки, – сообщил он Розали, презрительно задрав подбородок. – Малышня! Вечно просятся домой к мамам и нянькам и хнычут.

– Что же вы им делаете, раз они хнычут?

– То же, что делали мне большие мальчишки, когда я впервые оказался здесь.

– Вы и ваши друзья просто задиры, – неодобрительно заметила она.

– Нет, настоящие звери – это учителя, – возразил ей Ниниан, и в его голубых глазах сверкнул гнев. – В Харроу есть один чужак, Джем Мартин. Он помогает нам и придумывает для нас всякие хитрые штуки. Он сможет отыскать лошадь, если кто-нибудь захочет поехать поохотиться.

Ниниан провел Розали в маленький домик, где лежали биты для крикета, футбольные мячи и множество удочек. Посередине на невыметенном полу они увидели деревянную лодку. Она поблескивала свежей голубой краской.

– Когда вы приедете в следующий раз, я покажу вам озеро, – пообещал Ниниан. Он не скрывал своей радости, ведь теперь она могла восхищаться его любимыми вещами.

Герцог ждал их у входа в красный кирпичный особняк, где жил Ниниан. Карета была уже запряжена, и кучер в ливрее держал наготове четверку серых лошадей.

Джервас вручил своему воспитаннику полгинеи, но при этом сурово проговорил:

– Твой директор обрушился на тебя с проклятиями, а доктор Батлер так недоволен тобой, что прочел мне целую лекцию. Если ты ненавидишь нравоучения, Нин, то советую тебе следовать определенным правилам и подчиняться дисциплине. Ты обязан вести себя иначе, а не то мне придется забрать тебя отсюда и передать прежнему строгому наставнику. Сомневаюсь, что ты придешь от этого в восторг.

– Это само собой, – огрызнулся Ниниан. – Ты ничего не скажешь тетушке Элизабет о разговоре с доктором Батлером?

– Еще не решил.

Герцог протянул руку Розали и, когда она устроилась в карете, попрощался с лордом Свонборо.

– Я буду ждать вашего приезда, мадемуазель! – крикнул мальчик, когда экипаж тронулся в путь.

Они спустились с крутого холма, на котором высилось здание школы. Джервас спросил:

– Надеюсь, он не утомил вас своей болтовней?

– Ни в коей мере, – отозвалась она. Розали увидела, что герцог расстроен, и у нее исчезло желание расспрашивать его о беседе с директором школы. У Джерваса было такое мрачное лицо, что она испугалась, как бы недовольство воспитанником не перешло на нее. Розали сложила руки на коленях и стала ждать, когда он заговорит снова. Ей не хотелось прерывать ход его размышлений.

До сих пор он был с ней безукоризненно любезен и держался просто и естественно. Розали полагала, что ему присуща именно такая манера, ведь в прошлые встречи он вел себя с ней на редкость великодушно и доброжелательно.

Не знай девушка его имени и титула, она никогда не подумала бы о его знатном происхождении и социальном превосходстве. И сейчас, впервые ощутив различие в их положении и образе жизни, она порадовалась, что в его обществе ей удается чувствовать себя легко.

Большую часть пути они проехали молча. Наконец он произнес:

– Ниниан ни с кем не привык считаться, и так было всегда. После смерти своего отца и переезда матери в Шропшир у него не осталось никаких авторитетов.

– А когда он осиротел?

– В сущности, его нельзя назвать сиротой, – пояснил герцог, взглянув на Розали. – Его мать жива, но, несмотря на это, после смерти его отца Ниниана воспитывали мои родители. После его рождения у леди Свонборо начала развиваться душевная болезнь, и она долго лечилась на водах под наблюдением знаменитого врача. И хотя впоследствии ее здоровье существенно улучшилось, она так и не вернулась в имение и не стала заботиться о себе или о сыне. Моя кузина Миранда вышла замуж за виконта Кавендера в начале этого года. Она, как и прежде, преданна своему брату, но у нее своя жизнь, и, честно признаться, мальчик не виноват в том, что новобрачные счастливы и ждут своего первенца.

– Он странный мальчик, – заметила Розали.

– Ниниан всегда был таким. Родители воспитывали меня, Эдгара и наших сестер очень строго, а его почему-то испортили. Я стал его опекуном прошлой весной и на первых порах верил, что сумею с ним справиться, отучить от дурных привычек и неуместной откровенности с незнакомыми людьми, но так этого и не добился. Он продолжает делать все что хочет. Как вы видели, он умеет заставить других с этим смириться. – Джервас отвернулся, и она сказала:

– Но, по-моему, вас не так-то легко заставить.

– Нелегко, но, увы, возможно, – вздохнул он. – Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

Она с сожалением покачала головой и ответила:

– У меня не было ни братьев, ни сестер, и мой опыт общения с мальчиками ограничивается Джо Гримальди, а он очень милый и покладистый. Я плохо знаю детей мистера Дибдина, – мрачно добавила она, – да и не хочу с ними знакомиться. Они такие крикливые и неприятные. Я стараюсь их избегать. Скорее бы они пошли в школу.

– От Ниниана я состарюсь раньше времени, – признался он. – Если он не в силах ужиться в Харроу, то что же он начнет выкидывать в Оксфорде или Кембридже!

Джервас высадил Розали у ее дома на Оуэне-Pay, и она спохватилась, что не пожелала ему счастливого пути. «Впрочем, – думала она, – какое ему дело до меня!» Его кузен внес в ее жизнь столь необходимое разнообразие, а сам герцог истинный джентльмен. Такие ей в Англии еще не встречались.

Может быть, им доведется снова увидеться, хотя вряд ли это вероятно. Она представила эту случайную встречу в театре, после какого-нибудь блистательного спектакля с ее участием. Восторженные зрители с букетами цветов восхваляют ее талант, но его появление за кулисами станет для нее самым дорогим подарком. Волна поклонников постепенно отхлынет, и он сможет до нее дотронуться... Тут она опомнилась и поняла, что ее честолюбивые грезы попросту несбыточны.

Ей никогда не суждено стать знаменитой или популярной танцовщицей. Она не унаследовала таланта своей матери. Возможно, у нее хорошенькое личико и неплохая фигура, но она отнюдь не красавица и едва ли способна покорить герцога. Но даже если подобное случится, она понимает, что ей не оправдать его ожиданий.

4

Чудесный призрак украшает

Миг бытия, но сам не знает...

Уильям Вордсворт

Ведущие артисты Седлерз-Уэллз очень любили традиционный последний спектакль в конце сезона. Полученная прибыль существенно пополняла их жалованье. В октябре самые популярные постановки сезона повторялись, и доходы мистера Гримальди, мистера Риджуэя и четы Дибдин росли. Розали дружила с двумя артистами и надеялась, что их выступления пройдут с успехом; к постановщику же ее сердце не лежало.

Как-то Розали отпустили с репетиции, потому что вечером ей предстояло выступить с новым танцем. С ней заговорил ведущий комик труппы, которого один из критиков назвал живой книгой шуток.

– Мисс Роз, надеюсь, вы позволите пригласить вас в гости. Заодно поболтаете с моей женой. Я обещал ей это еще неделю назад, но почему-то никак не получалось.

От постоянных улыбок вокруг его рта и носа обозначились резкие морщины. Они сделались особенно заметны, когда он спокойно и серьезно добавил:

– На репетициях наши пути почти не пересекались, а после окончания спектаклей мне всегда нужно было спешить в театр Ковент-Гарден.

– Вам надо беречь силы, а не то вы быстро надорветесь, сэр.

– Вот и моя Мери того же мнения, хотя и у нее дел хватает: она воспитывает нашего маленького Джо, да к тому же играет небольшие роли в Друри-Лейн.

Розали с радостью приняла приглашение посетить миссис Гримальди. Во время их долгого пути Джозеф Гримальди не пытался ее развлечь. Судя по всему, он очень устал, как, впрочем, и сама Розали, но старался не показать вида.

За тридцать два года в его жизни было немало трагедий. Он лишился своей первой, любимой жены Марии, умершей при родах. Его, сходившего с ума от горя, утешила актриса Мери Бристоу, теперешняя хозяйка их скромного, но уютного дома в Бейнз-Рау. Хотя многие считали Джозефа скупцом, и он, и его вторая жена, миссис Гримальди, жили на пределе возможностей. Их жалованье, получаемое из трех театров – Седлерз-Уэллз, Друри-Лейн и Ковент-Гарден, – с трудом покрывало расходы на городской дом, сельскую усадьбу, лошадь, кабриолет и обучение единственного сына.

Мери провела мужа и гостью в гостиную и приказала подать на стол закуски и вино. Их сын, маленький Джо, уменьшенная копия отца, обменялся с Розали вежливым рукопожатием. Он был невысок для своих лет, темноволос, но быстр в движениях и смышлен.

Розали, не без зависти, оценила шелковое платье своей новой знакомой, но, утешившись мыслью, что та еще не расплатилась с портнихой, отметила, что хозяйке дома платье очень к лицу.

Вскоре был подан чай на подносе. Розали привыкла есть в одиночестве и с удовольствием слушала шутки и веселый обмен репликами четы Гримальди. Комик вскоре встал, извинился и вышел в комнату, где хранилась его коллекция бабочек, а Джо, по требованию матери, отвели в детскую. Женщины остались одни, посвятив добрых полчаса театральным сплетням.

После того как обе признались в неприязни к Дибдинам, Мери сказала:

– Джо уже сообщил вам, что его пригласили выступить в следующем месяце в театре Бирмингема? Боюсь, он пропустит день рождения сына, ему должно исполниться восемь лет. Похоже, его просто не отпустят. А вы не придете на день рождения Джо?

– Конечно. Вы смело можете рассчитывать на мою помощь.

– Благодарю вас. Я этого не забуду. Ну что же, могу сказать, провинциальных зрителей порадуют выступления моего мужа. Вдобавок нам нужны деньги. И еще мне хочется узнать, что нового у моей сестры Луизы. Она в этом сезоне играет в Бирмингеме.

– Она ушла из Уэллза, – проговорила Розали. – Причина проста: она оказалась лучшей Коломбиной, чем миссис Дибдин, и очаровала Арлекина, причем не только на сцене. Как вы думаете, мисс Бристоу и Джек Болонья поженятся?

Хозяйка дома пожала плечами.

– Мне самой хотелось бы знать, я мечтаю, чтобы она вышла замуж. Да и вам, Розали, тоже пора; я вижу, как вы одиноки, и мне это больно. Но, по-моему, у вас все в жизни может измениться в лучшую сторону. Я уже слышала, что к вам за кулисы зачастили блестящие джентльмены.

Розали покачала головой и ответила:

– Это преувеличенные слухи. Есть один джентльмен, но он слишком знатен для меня, а его кузен лишь на несколько лет старше вашего Джо.

Не желая хвастать недавним лестным знакомством, она никому не говорила про герцога Солуэй и лорда Свонборо и впредь не собиралась этого делать. Она сознавала, что их новая встреча едва ли состоится. Интерес юного лорда к ее театру был удовлетворен, а в школе его ждали другие развлечения. К тому же спектакли в Седлерз-Уэллз не слишком изобретательны и изящны. Становиться завсегдатаем театра его опекуну не с чего.

Они снова обратились к театру, и Мери спросила:

– Где вы будете танцевать этой зимой?

– Я уже подыскала себе место в Новом театре на Тотнем-стрит и начну репетировать там через две недели. А сегодня вечером мне надо быть на примерке у мадам Феррье. Я танцую в «Играх Флоры», – пасторали вроде тех, что были этой осенью в Уэллзе.

– Так, значит, вы не покинете Айлингтон?

– Очевидно, нет. Я до сих пор не получила вызова от синьора Росси, и д'Эгвилль не сказал мне ни слова о возвращении в Королевский театр. И потому вам не надо искать для Джо новую учительницу французского, – весело добавила Розали, желая скрыть свое разочарование. – Как его успехи, он заметно продвинулся?

Заговорив об успехах сына, Мери Гримальди засияла от гордости.

– Да, ему хорошо дается язык, и он любит ходить в школу. В ней когда-то учился и его отец. Он часто вспоминает, как вы приехали к нам в усадьбу в Финчли и разговаривали по-французски. Он надеется, что вы вновь у нас побываете. Вы не знаете, что теперь мы называем наш летний дом Типпери-Хаус? Это пошло с легкой руки Джо, помните его песенку? Я надеюсь, что нам удастся сохранить поместье, он в нем так хорошо себя чувствует, да и мы тоже.

Пообещав вскоре вновь навестить ее, Розали отправилась с Бейнз-Рау к пожилой портнихе. Когда она добралась до ветхого дома мадам Феррье на Пентонвилль-Рау, на улице уже стемнело. В доме жил, в основном, рабочий люд, комнаты были тусклыми и неуютными, как и у Розали.

Француженка, некогда костюмерша в Оперном театре, помогла Розали раздеться и примерить почти законченное платье для сцены из бледно-зеленого муслина с корсажем и изумрудными кантами по швам.

Взметнув широкими юбками, Розали заметила:

– Скромное балетное платье. Я не привыкла к стольким нижним юбкам и старомодному декольте.

– Разве вы хотели не этого, мадемуазель?

– Absolument[10], – заверила она швею. – Ведь зрители в театре на Тотнем-стрит не привыкли к обнаженным рукам и ногам или открытой груди.

– Ах, – вздохнула француженка, – я хорошо помню платье, которые шила для вас в Королевском театре. Тонкая ткань позволяла разглядеть le corps et les jambes[11] и приоткрывала грудь. – Она провела рукой по талии Розали и подколола складку. – А вы похудели.

– Неужели?

Портниха медленно подняла седую голову.

– Да. Я шила по вашим весенним меркам. Как нам лучше украсить это платье? Может быть, взять золотые кружева и отделать ими воротник?

– Я думаю, сюда больше подойдет маленький букет из шелковых цветов, – проговорила Розали, указав на верх лифа.

– Bon. – Мадам ловкими пальцами принялась расшнуровывать корсаж.

– Когда оно будет готово? – поинтересовалась Розали, снимая платье через голову.

– Подождите еще дня два. Не хотите ли бокал вина на дорогу, мадемуазель?

Она отказалась и с извинениями пояснила:

– Сегодня у меня трудный день. Je vous assure[12], я останусь подольше, когда приеду за своим платьем.

Возвращаясь домой в одиночестве, она осознала, что герцог Солуэй по-прежнему занимает ее мысли. Так случалось и прежде, когда она уставала и была не в силах думать о своей работе или неясном будущем. Ее привлекли не только его красота и знатность, но и доброжелательность, столь редкая для французских аристократов. Его отношение к ней, очевидно, не было флиртом или стремлением покорить бедную девушку. Он видел в ней прежде всего разумное существо с неожиданным для танцовщицы чувством собственного достоинства. Похоже, что английские аристократы демократичнее низвергнутой французской знати, их титулы и состояния не столь древни. Современное поколение пэров отвергло жесткий социальный кодекс своих отцов и дедов. Знатные джентльмены водят дружбу с актерами, общаются с боксерами, одеваются, как грумы, и восторгаются радикальными политиками. Отдаленно это напоминало поведение золотой молодежи времен Директории, законодателей новых, эксцентричных мод и завсегдатаев парижских театров в годы, когда патриотический пыл пробудил у знати любовь к искусству.

Мысли о герцоге невольно дотянули за собой воспоминания об отце – музыканте. Он приучил ее к уважению прав человека в годы, когда его новая родина, единственная из европейских государств, боролась за них. Но последние восемь лет она жила в его Англии – мирной, богатой и непоследовательной в своей политике.

Англичанине восхищались французскими модами, мебелью и искусством, однако французам не доверяли и смеялись над ними. И хотя ее больше не задевали карикатуры и пасквили на правителя Франции, она так и не смогла побороть в себе чувство вины и – национальной гордости. Ей надолго врезалось в память печальное и тревожное лицо Марии-Антуанетты. И вслед за этим лицом вспомнилось третье – матери, горько заплакавшей в день казни королевы.

В годы революции погибло множество людей, и когда страшная эпоха сменилась еще более отвратительной порой террора, Розали решила, что конец света неминуем. Душой и сердцем она была предана королевской власти, хотя на сцене Парижской оперы часто изображала республиканок. Немногие истинные артисты, и среди них ее мать, процветали в то время балеты, опера, драма, живопись успешно дополняли политические идеи и разговоры. Все, у кого хватило ума и способностей следовать за партией власти, могли жить и работать без особых трудностей. Поэтому Розали и ее родителям удалось выжить.

Обстоятельства вынуждали ее лицемерить, и Розали не была уверена, сможет ли при случае сделать правильный выбор и не изменить ему до конца. Проходя по Уотерхаус Филд, она помянула в душе погибших. Они заплатили за свои убеждения жизнью. Розали боялась, что ее неудачливость разочарует привлекательного герцога с умными серыми глазами.

– Какого дьявола ты здесь и что ты делаешь? – гневно обратился Джервас к стоявшему на пороге его кабинета.

– Я плавал в Серпентайне, – ответствовал Ниниан, больше похожий на жертву кораблекрушения, чем на юного пэра. Промокший с головы до ног, он был укутан в темно-синий сюртук лакея особняка Солуэй.

– В октябре?

Мальчик пожал плечами, и сюртук упал. Снова накинув его, Ниниан произнес:

– Вода не такая холодная, как может показаться. Когда «Викториус» опрокинулся, я его спас, а доплыть до берега не составило труда...

Джервас перевел взгляд на лакея Роберта, сопровождавшего Ниниана в Гайд-парк.

– Когда молодой лорд переоденется, ты объяснишь мне, как это случилось.

– Он не виноват! – воскликнул Ниниан и с гордым видом удалился.

Исключение лорда Свонборо из Харроу стало для Джерваса своего рода знаком недели, едва ли не самой унылой и безнадежной за последнее время. Он не дописал письма его матери, не зная, как ей все лучше объяснить. Теперь скандалы в его доме сделались постоянным явлением – Ниниан успел обидеть повара, перепугал экономку и устроил безобразную сцену в книжном магазине. А теперь этот последний спектакль в Гайд-парке!

– Ваша светлость, я бы никогда не поплыл в лодке, если бы молодой лорд не решил искупаться. И только услышав крики женщин, понял, что произошло. Они подумали, что он тонет. Одной из них стало плохо, и она упала в обморок на траву. Сторож в парке пытался вытащить графа из воды, я тоже бросился ему на помощь, но, как известно вашей светлости...

– Я знаю, – мрачно отозвался Джервас. – Убежден, вы сделали все, что смогли, Роберт.

– Да, ваша светлость, в следующий раз я не допущу подобной оплошности.

– Не сомневаюсь в ваши добрых намерениях, но искренне надеюсь, что следующего раза не будет.

Лакей с удрученным видом вышел из комнаты.

Размышляя, как ему следует поступить со своим подопечным, Джервас понимал, что Ниниана нужно основательно подготовить к поступлению в университет, а значит, необходимо нанять репетитора. Основа его знаний была заложена в Харроу, но за короткое время своего пребывания в школе он преуспел лишь в одном – испортил одноклассников, заразив их своей вздорностью и эгоизмом. Он с отвращением относился к занятиям и упорно сопротивлялся любым попыткам обучить его латыни и греческому, считая эти знания бесчестьем для мальчика своих лет. Ни в истории, ни в математике он также не преуспел и теперь должен был наверстывать упущенное с удвоенной силой и стараниями.

– Где бы я мог найти хорошего репетитора? – спросил Джервас у лорда Элстона, когда вечером они встретились в Уайт-Клубе в Сент-Джеймс.

– Не имею ни малейшего представления, – с готовностью откликнулся маркиз, направляясь к столику в кафе. – Полагаю, что тебе следует дать объявление. Но вряд ли какой-нибудь бедный проповедник справится с молодым Свонборо лучше тебя. По-моему, он безнадежен, и это ясно. Почему бы тебе не отправить его в Итон?

– Я уже думал об этом, – признался Джервас. – Но в таком случае мне больше покоя не видать. К тому же я сам кончил Итон и не желаю отдавать Ниниана в мою школу.

– Ну а как быть с женитьбой? – Джервас изумленно поглядел на друга.

– Какой женитьбой?

– Твоей, конечно. Я понимаю, это решительный шаг, но женщины вносят в нашу жизнь порядок и приучают к дисциплине. Я могу судить об этом по наблюдениям.

– Я полагаю, что ты не занимаешься сватовством после того, как выдал замуж мою кузину Миранду за своего кузена Джастина, – подчеркнуто равнодушно заметил Джервас.

– Я не предлагаю тебе в жены какую-нибудь известную нам юную леди. Уверен, ты и сам знаешь, кто тебе подходит.

Джервас усмехнулся.

– Я просто не осмелюсь надолго оставить Ниниана без присмотра и заняться поисками жены. Притом я не уверен, что он одобрит мой выбор. За это время ему понравилась одна-единственная женщина, эта танцовщица, мадемуазель де Барант. Он постоянно говорит о ней. Он упорно отказывался учиться чему-либо полезному или необходимому, но вдруг принялся заниматься французским. Утверждает, что хочет говорить с ней на ее родном языке, чтобы она не чувствовала себя оторванной от Франции и одинокой. Разумеется, это восхитительно, но в равной степени и не нужно, ведь она почти десять лет живет в Англии.

– Для человека, не интересующегося женщинами, ты весьма неплохо осведомлен, – заметил Дэмон.

Джервас покачал головой и сказал:

– Я почти ничего не знаю о ней. Мне известно лишь, что она и ее мать танцевали в Парижской опере. Она сохранила фамилию матери и не стала брать отцовскую, то есть английскую. Похоже, что она незаконнорожденная.

Маркиз нахмурился, и Джервас с легким вызовом произнес:

– Но она в этом, не виновата.

– Совершенно согласен.

– В таком случае, чем же ты недоволен?

– Я вспомнил, как ты повез меня в Айлингтон, не отдавая себе отчета в сути этого поступка. А со стороны все выглядело очень зловеще.

– Я и не подозревал, что это подействовало тебе на нервы, – отпарировал Джервас. – Ты же сказал, что балет очень хорош и не уступает спектаклям в Королевском театре.

– Он почти так же хорош, – поправил его Дэмон. – Мы могли бы лучше провести время, если бы не этот тип Бекман. Вспомни, как он болтал без умолку.

– Кстати, вот и еще одна причина нанять репетитора. Он будет ходить в театр вместе с Нинианом. Ты дашь мне знать, если услышишь о ком-либо подходящем?

– Можешь не сомневаться, – дружелюбно откликнулся маркиз.

Однако отличного кандидата подыскал не он, а Миранда, она же леди Кавендер. Джервас сообщил ей в письме о последнем скандале и вскоре получил ответ. Леди писала, что сын местного викария готов взяться за эту работу. У него блестящее образование, но после смерти отца никаких шансов на продвижение нет. У виконта Кавендера нет другого прихода, и она считает, что способный молодой человек мог бы стать секретарем или библиотекарем герцога.

Джервас пригласил мистера Джаспера Даффилда, предварительно попросив Миранду предупредить его о характере и недостатках лорда Свонборо, и предложил ему банковский чек для покрытия расходов на поездку из Уайльтшира в Лондон.

Теперь Джервас чувствовал большое облегчение и провел отличный вечер в Уайт, пообедав, выпив и поболтав со знакомыми, охотно принявшими его в свой круг. Он был среди равных, хотя нашел их общество скучноватым, а разговоры однообразными.

Герцог покинул Сент-Джеймс и вернулся в особняк Солуэй около полуночи. Он с удивлением обнаружил в холле всех слуг. Очевидно, они ждали его с нетерпением. Отдав цилиндр и перчатки Роберту, он заметил, что у того трясутся руки. Правда, Парри держался спокойно – скрывать свои чувства он умел и прежде.

– Ваша светлость, – невозмутимо произнес дворецкий, – я глубоко сожалею, что вынужден сообщить вам неприятные новости.

Беспокойство Джерваса, утихшее за несколько часов, вновь дало о себе знать.

– Что сейчас делает лорд Свонборо?

– Он убежал, ваша светлость. – Парри смерил суровым взором засмеявшихся лакеев и горничных. Они столпились на лестнице и наблюдали оттуда за хозяином.

– Когда вы обнаружили, что он исчез? – спросил Джервас.

– После обеда молодой лорд направился к себе в комнату и взял с собой газету вашей светлости. Горничная Сьюзен ждала его, а через час пришла ко мне и доложила, что несколько раз стучала в его дверь, но ей никто не открыл. Она сама хотела отпереть и убрать его кровать. Потом она и Роберт обыскали все комнаты наверху. Но граф не прятался ни в подвалах, ни в тайниках. Его вообще нигде не было. Боюсь, что он выбежал из дома, пока слуги обедали, и отправился куда-то пешком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спасибо, хорошо (фр.).

Вернуться

2

Бедняжка (фр.).

Вернуться

3

Сейчас (фр.).

Вернуться

4

Обходительностью... высокими прыжками (фр.).

Вернуться

5

Мой отец (фр.).

Вернуться

6

Конечно (фр.).

Вернуться

7

Безутешен (фр.).

Вернуться

8

Ужасные, невыносимые дети (фр.).

Вернуться

9

Это дикие животные (фр.).

Вернуться

10

Именно этого (фр.).

Вернуться

11

Тело и ноги (фр.).

Вернуться

12

Обещаю (фр.).

Вернуться