Линда Фрэнсис Ли
Голубой вальс

Майклу, побудившему меня воплотить в жизнь давнишние мечты

Глава 1

1893 год

Бостон

Звуки музыки за стеной возобновились.

Приближалась зима… В небе висели сумрачные тучи. Дождь с беспощадной настойчивостью барабанил по сводчатым окнам. Холодные, унылые дни тянулись бесконечно долго.

Она стояла, прижимаясь щекой к прохладной штукатурке, мучительно мерзла, и согревала ее, словно объятия возлюбленного, только музыка, доносившаяся из-за стены.

Повернув голову, она прижалась к стене другой щекой. Штукатурка была шероховатая, в сети мелких трещин и больно царапала щеку. Музыка проникала в душу, создавая иллюзию полноты жизни, которой ей так недоставало в последнее время.

На ее приоткрытых губах блуждала слабая улыбка. С почти чувственным наслаждением она гладила мягкий бархат своего платья. Она купила его сразу же по приезде в Бостон. Приятно было чувствовать на теле и гладкое шелковое нижнее белье. Что до корсета, то она никогда его не носила. Более того, лишь после переезда в Бостон, впервые побывав у портнихи, она узнала о существовании подобных ухищрений, придававших фигуре особую стройность.

Музыка зазвучала громче, и она поняла, что ее сосед открыл окно или стеклянные двери, чтобы гости могли вдохнуть свежего воздуха. Итак, они танцуют, скорее всего парами, держа друг друга в объятиях.

Она часто пыталась представить себе танцующих – как они выглядят, длинные или короткие у них волосы, белоснежная или смуглая кожа, счастливы они или нет? И каждый раз по-разному. То как величественных джентльменов с благородными, затянутыми в корсеты дамами, то как презираемых пуританскими соседями сектантов, исполняющих свои необузданные языческие пляски. Забавно: почему-то набедренные повязки и развевающиеся перья интриговали воображение куда больше, чем изысканность и благопристойность.

Вот-вот зазвучит особенно любимая ею часть мелодии, под которую она иногда позволяет себе потанцевать. Тихо и медленно, осваивая азы танца.

А что ей остается делать, пока он не появится?

От волнения ее сердце тревожно билось. С первого дня в Бостоне она убеждала себя, что уже недолго ждать его появления. А что, если он так и не появится?

Иногда ее охватывали жгучие опасения, и она чувствовала себя опустошенной и одинокой.

Она покачивалась и приседала так, что длинная юбка расстилалась по полу. Затем снова и снова кружилась, хотя и не так быстро и плавно, как хотелось бы. А музыка, проникавшая сквозь стену и окна, куда ее заносил прохладный осенний ветер, звучала необыкновенно мелодично и страстно, согревая ее:

Отвезу тебя в Бостон,

Голубой мой Колокольчик…

Неожиданно она резко остановилась и сделала глубокий вдох. Музыка зазвучала громче. Она оглядела комнату. Высокие потолки, паркетные полы, многочисленные окна, позволявшие днем видеть окружающий мир, а ночью – широко распахнутые небеса. Много лет назад она убедилась, что без этого просто не может существовать.

Лишь взглянув на особняк, она сразу же поняла, что он создан для нее. Это жилище подходило ей как никакое другое. Она сказала нанятому ею агенту, чтобы тот договорился с владельцем. Напрасно маклер возражал, что дом не продается, ничто не могло заставить ее отказаться от своего намерения. Она решила купить этот дом, чего бы это ей ни стоило.

Мы с тобой станцуем, крошка,

В День святого Валентина…

Она вздрогнула. Эти слова проникли в самые темные тайники ее души, растревожив воспоминания. – Нет! – вскрикнула она…В зале светлом и просторном…

Ее взгляд скользнул от зубчатой лепнины к резным дверям, от них к мраморным колоннам – она не хотела ничего вспоминать, не хотела и никогда не захочет. Ей нужно, чтобы он наконец вернулся и выполнил свои обещания. Этот дом на Арлингтон-стрит воплощает в себе все, о чем он только мог мечтать. Здесь все готово к его приходу.

В зале, где с хрустальных люстр
Капают большие слезы…

Она отошла к стене, задев по пути кожаной туфелькой за край обюссонского ковра, и вновь стала вслушиваться в музыку.

Все танцующие вдруг
Остановятся, любуясь
Красотой твоею дивной…

– Нет! – Она зажала уши ладонями.

Волосы твои струятся
Шоколадными волнами…

Дальше она стала подпевать:

И до боли ослепляет
Глаз твоих голубизна…

Она подпевала все громче:

Твой наряд – лиловый шелк.
В волосах твоих – цветы…

Тут она запнулась и тяжело оперлась о стену. Музыка продолжала играть, обволакивая ее своим незримым покрывалом, вызывая легкое головокружение:

Ты, любимая моя.
Поплывешь со мною рядом,
Словно королева бала…

– Лжец! – закричала она, схватила лежавшую на полу трость и принялась колотить в стену. – Прекратите этот шум, глупцы! Немедленно прекратите!

Музыка оборвалась, пронзительно взвизгнули скрипки и виолончели. Танцующие остановились. Смех сменился невнятным гамом.

– Кажется, ваша соседка, вдова Брэкстон, опять принялась за старое? – со смешком заметил молодой джентльмен.

– Похоже, что так, Льюис. – Медленно покачав головой, Адам Сент-Джеймс уставился на стену, разделявшую дом. На лоб ему лениво упала прядь белокурых волос, затенив голубые глаза, утонченный разрез которых свидетельствовал о том, что он потомок бостонских аристократов.

Адам чуть не застонал от досады. «Господи, чем я провинился перед тобой?» – сокрушенно подумал он, жалея, что поддался на уговоры маленького, с похожими на бусинки глазками агента и продал этой женщине половину дома. Но он был не из тех, кто любит заниматься самобичеванием. Что сделано, то сделано. Изменить уже ничего нельзя. Хорошо хоть, он оставил за собой эту часть дома. Правда, теперь Сент-Джеймс сильно сомневался, что сумеет долго здесь прожить.

Убрав волосы со лба, он повернулся к гостям, с кривой улыбкой поднял бокал и провозгласил тост:

– За вдову Брэкстон! Пусть ее милый характер приносит ей только радость и счастье!

– И еще за то, чтобы слух у нее был не такой острый.

Гости, развеселившись, большими бокалами пили изысканное французское шампанское. Музыканты зачехлили инструменты, зная, что танцев в этот вечер больше не будет.

К Адаму подплыла женщина, одетая в платье из тафты и кружев. На шее и в ушах ее сверкали бриллианты, отражавшие свет хрустальных люстр:

– Как она объясняет свое поведение?

В голубых глазах Адама заплясали насмешливые искорки. Некоторые называли эту женщину разбогатевшей выскочкой. Он знал, что если бы ей сказали об этом прямо в глаза, она, ничуть не смутившись, ответила бы: «А что тут плохого? Слава Богу, что я богата». Передавали, что она не раз высмеивала пуритан за то, что те подражают жителям страны, откуда некогда бежали, рискуя жизнью. В этом Адам был с ней полностью согласен.

– Ничего, Кларисса. Она ничего не объясняет, – просто ответил он и хотел уже отойти, но та схватила его за руку.

– Так ничего и не отвечает?

Адам опустил глаза на маленькую ручку, унизанную кольцами, которая выглядела такой хрупкой и бледной на рукаве его черного фрака. Кларисса, несомненно, была красива и, что еще важнее, богата. У него мелькнула мысль: а не жениться ли на ней? Она воспользуется его благородным именем, а он – ее деньгами. Сделка может оказаться выгодной. С помощью этой женитьбы он решит свои проблемы. И все же Адам не мог представить себя женатым на Клариссе Уэбстер.

– Вы хотите сказать, что вечером она колотит в стену, а днем делает вид, будто ничего не произошло? – настойчиво допытывалась она.

Кто-то завел граммофон. Звучал он, конечно, не так впечатляюще, как оркестр, но зато куда тише, так что можно было не опасаться гнева вдовы Брэкстон.

– Делает вид, будто ничего не произошло? – Адам посмотрел на стену. – Возможно, да, а возможно, и нет. Понятия не имею. Я никогда не разговаривал с этой женщиной.

Кое-кто из гостей выразил свое недоверие. Большинство, потеряв интерес к разговорам, снова начали танцевать.

– Как это может быть? – полюбопытствовал низенький человечек, которого звали Уильям Генри.

– Но вы же продали ей свой дом? – недоуменно произнес Льюис. – Как же так получилось, что вы с ней даже не разговаривали?

– Скоро три месяца, как вы живете с ней рядом? Адам посмотрел на гостей, уделяя больше внимания медленно танцующим парам, нежели тем, кто досаждал ему вопросами.

– Не все ли равно, сколько времени прошло: три месяца или целая жизнь? Я никогда не встречал и не видел ее, а если и видел, то не знал, что это она. Эта женщина не хочет вступать в добрососедские отношения: когда я зашел извиниться за шум, вдова даже не приняла меня. – Он пожал своими широкими плечами. – В конце концов, не навязываться же мне!

– Очевидно, она еще не слышала о вашем прославленном обаянии? – насмешливо сказал Льюис.

– Как только вдова о нем узнает, сразу же начнет стучать в парадную дверь, а не в стену! – воскликнул Уильям.

Все, кроме Клариссы, рассмеялись.

– Стало быть, ее не видела ни одна живая душа, кроме моего агента? – спросила она.

– И моего тоже, – добавил Адам, осушая свой бокал.

– И что он говорит о ней? – спросил кто-то.

– Она старая и толстая?

– Старая и жадная?

– Старая и безобразная?

– Вообще-то, – ответил Адам, – он ни слова не сказал о ее внешности, хотя у меня и сложилось впечатление, что она не такая уж старая. Я только понял, что у нее полно денег, не знаю только, где она их хранит: в банке или матрасе. – Он поднял бокал, любуясь игрой света. – Должен сказать, что в то время я ничем иным и не интересовался.

– Она, должно быть, на редкость уродлива, раз никого не принимает? – заметила Кларисса. – Я совершенно точно знаю, что ее приглашали в лучшие дома. Похоже, самые достойные бостонцы, – сузив глаза, добавила она, – готовы принять ее с распростертыми объятиями.

– Многим денежным мешкам приходится долго добиваться доступа в аристократические гостиные и клубы. Не знаю, уродлива она или нет, – продолжил Льюис, – но, по всей видимости, богата, как Крез…

– И совершенно безумна! – сгоряча добавила Кларисса.

– О ком это вы говорите? – Простой вопрос, произнесенный низким, хорошо поставленным голосом, положил конец веселью.

Гости один за другим поворачивались к двери. Все застыли на месте, и только мягкие звуки граммофона нарушали повисшую тишину.

– Стивен! – растерянно выпалил Адам. У него разом пропала вся самоуверенность, бокал едва не выскользнул из пальцев. – Что ты здесь делаешь? – нервно спросил он.

В бальный зал вошел Стивен Сент-Джеймс, высокий, элегантный мужчина с зачесанными назад черными волосами и пытливыми черными глазами, которые внимательно изучали собравшихся. Единственным изъяном на его холодном, суровом лице был небольшой шрам в виде полумесяца, видневшийся под левым глазом.

Наконец он повернулся к Адаму:

– Мне помнится, я здесь живу…

В зале послышалось обеспокоенное перешептывание. Уильям смотрел то себе под ноги, то на хозяина, видимо, не зная, на что решиться. Даже Кларисса проявляла некоторую нервозность. Льюис, однако, стоял, скрестив руки на груди, насмешливо наблюдая за происходящим.

Стивен, сжимая черные лайковые перчатки, не сводил глаз с растерянного Адама.

– Уместнее, пожалуй, был бы вопрос: что здесь делаешь ты?

Медленно опуская бокал на стол, Адам старался вернуть себе самообладание:

– Ты удивляешься, что я здесь делаю? Я тебе объясню – в свое время, конечно, в свое время. Но почему ты так быстро вернулся из Лондона, брат? Я ожидал тебя не раньше чем через два-три месяца.

– Так, все ясно. – Стивен выудил бутылку с шампанским из ведерка со льдом.

Адам побледнел.

– Из моего погреба, разумеется, – констатировал Стивен, опуская бутылку обратно.

– Я куплю другую взамен. Завтра же.

Стивен повернулся к брату. Было заметно, что он едва сдерживается. Гости переминались с ноги на ногу, нервно поглядывая на дверь.

– Пора расходиться… – нарушил неловкое молчание Льюис.

Не успел он поставить свой бокал, как остальные последовали его примеру и поспешили к выходу. В Бостоне хорошо знали, что противоречить Стивену Сент-Джеймсу равносильно самоубийству. Это означало поставить на карту не только свое общественное, но и финансовое положение.

Адам провожал их задумчивым, чуть лукавым взглядом.

– Кто это совершенно безумен? – вновь спросил Стивен обманчиво мягким голосом.

Адам попытался подыскать отговорку. Не найдя ничего подходящего, он вынужден был признаться:

– Твоя новая соседка.

Стивену хватило одного мгновения, чтобы понять суть сказанного. Его и без того хмурая физиономия помрачнела еще сильнее.

Район Бэк-Бэй, в котором располагалась Арлингтон-стрит, был одним из наиболее респектабельных. Некогда особняк Сент-Джеймсов занимал собой целый квартал. Но потом глава семьи разделил его на два дома: один – поменьше, другой – побольше, где и жил Стивен. Его соседом должен был оставаться Адам.

– Если я тебя правильно понял, – сказал Стивен, – в нашем доме кто-то поселился? Вариантов не так уж много. – Несколько мгновений он стоял совершенно спокойно, не произнося ни слова. – Либо ты сдал свой дом, либо женился. – Отвернувшись, Стивен шагнул по направлению к стене. – Либо ты продал единственное ценное имущество, которым владел. – Он оглянулся. – Скажи мне, что ты женился. Отвечай же, Адам! – потребовал Стивен.

Выпятив губы, Адам пожал плечами и улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой:

– Мне было бы очень приятно обрадовать тебя, но тогда рано или поздно пришлось бы показать свою жену, а это нереально.

– Почему бы тебе не жениться на одной из тех милых богатых женщин, что так и падают к твоим ногам?

Представив себе одну из таких «милых богатых женщин», Адам вздрогнул от отвращения:

– Уверен, ты преувеличиваешь. А почему бы тебе самому этого не сделать, дорогой брат? Хотел бы я посмотреть, как ты женишься. – Не обращая внимания на плотно сжатые челюсти Стивена, Адам решительно заявил: – Хочу, однако, заметить, что если я покину это теплое и сравнительно безопасное, – он посмотрел на брата, – прибежище, то окажусь на улице. Поэтому я должен признаться, что… как бы это сказать… продал свой дом.

– Продал свой дом?! – Голос Стивена звучал как туго натянутая басовая струна. – Я плохо понимаю, как это можно, так сказать, продать свой дом?.. Дом, который ты выпрашивал у меня так долго!

Наклонив голову, Адам раздраженно усмехнулся:

– Видимо, я очень страдал от одиночества.

– Страдал от одиночества? – Стивен с угрожающим видом шагнул вперед.

– Но, Бог свидетель, я очень дорожил этим домом, по-настоящему его любил, – меланхолично бормотал Адам, убеждая скорее себя, нежели брата. – Но дела обстоят не так уж плохо. Тебя, очевидно, насторожило чье-то утверждение, будто эта женщина совершенно безумна. Я, во всяком случае, уверен, что это – преувеличение. Поверь, она будет очень хорошей соседкой – приятной, обходительной. И уж, конечно, не доставит никаких хлопот. Во всяком случае, она будет лучше меня. – Он принужденно рассмеялся. – И так как у тебя никогда не бывает приемов с танцами, всегда тихо, я уверен, что она не будет барабанить тебе в стену.

Стивен зажмурился:

– Барабанить в стену?

– Только когда музыка играет слишком громко, – объяснил Адам, с сосредоточенным видом вытаскивая обрывок нитки из рукава своего фрака.

Стивен застонал, его гнев испарился, когда он внимательно посмотрел на младшего брата:

– Господи, что ты наделал! Ты хоть понимаешь, что натворил?

Адам опустил руку, забыв о нитке.

– Я очень не хотел продавать его, – наконец признался он. – Честное слово, не хотел!

– Тогда зачем же продал? Почему продал то, чем так сильно дорожил?! – Вздохнув, Стивен провел сильной рукой по волосам. – На что тебе в этот раз понадобились деньги? – сухо спросил он.

Стеклянные двери, выходившие на балкон, все еще были открыты. Через них в бальный зал врывался холодный осенний ветер. Пока гости танцевали, он приносил с собой желанную прохладу. Теперь же стало очень холодно.

Адам подошел к дверям и стал закрывать их одну за другой. Казалось, он мог бы уже привыкнуть к тому, что часто разочаровывает брата. И все же Адам всегда переживал это так же болезненно, как в первый раз. На протяжении многих лет он старался во всем подражать Стивену, но в конце концов убедился, что это совершенно бесполезное занятие. И Адам знал, что брат не может смириться с этим.

– Я предпочел бы прекратить разговор.

– Тебе не удастся увильнуть! – выкрикнул Стивен. – Итак, зачем тебе потребовались деньги? Может быть, на починку сломанной оси экипажа, как это уже было однажды? Или на уплату карточных долгов? Или у тебя неприятности с женщинами? А ну-ка вспомни, как ты оправдывался в последний раз?.. Сказал, что вложил деньги в какое-то дело, а оно лопнуло. Теперь уже Адам не на шутку разозлился:

– Прекратим этот разговор, Стивен!

– И не подумаю. Мне до смерти надоело вытаскивать тебя из всяких передряг!

Адам вздохнул, глядя, как на улице сгущается темнота.

– Ты мне об этом уже говорил, – ответил он. Стивен поднял глаза к потолку, словно ожидая наставления свыше:

– Ну почему ты все время попадаешь в дурацкие ситуации, Адам? Неужели я так плохо о тебе забочусь?

Адам повернулся к нему, собираясь объясниться, но прежде чем он успел заговорить, откуда-то снизу послышался грохот, затем раздались громкие крики.

Забыв о досаде и гневе, оба брата повернулись к двери и услышали, как кто-то шумно поднимается по лестнице.

– Какого дьявола?..

– А… вот ты где! – вскричал пьяный человек с пистолетом в руке, появляясь в дверях, и грозно уставился на Адама.

Стивен хотел было вмешаться, но незваный гость направил на него пистолет.

– А ты кто такой? – сплюнув, крикнул он.

– Послушай, Том, – попробовал увещевать его Адам. – Оставь его в покое.

Человек по имени Том повернулся к нему.

– Ты прав, ублюдок! – прошипел он. – Если у меня на кого и есть зуб, так это на тебя. Я не тот человек, с которым тебе стоило связываться, Сент-Джеймс! На этот раз ты от меня не откупишься. – Все мышцы его лица напряглись. – Ты не посмеешь так поступить со мной!

– Том, – спокойно повторил Адам, – отдай мне пистолет. А потом мы с тобой поговорим.

– Нам не о чем разговаривать, понятно? На этот раз тебе не отделаться от меня.

– Послушай же, Том, – повторил Адам, делая попытку приблизиться.

– Адам! – попробовал остановить его Стивен. Тот, однако, не обратил на брата никакого внимания.

– Отдай мне пистолет, Том! – умоляюще повторил он.

Ярость в глазах Тома улеглась, складка на лбу разгладилась.

– Ты не должен был так поступать, – прошептал он.

И тогда Адам бросился к нему.

Глаза Тома расширились, и его палец нажал на спусковой крючок.

Однако Стивен успел опередить брата, и ему досталась выпущенная из пистолета пуля.

Время будто остановилось, в воздухе висел пороховой дым. В полной растерянности Адам тщетно пытался собраться с мыслями.

Он не сводил глаз с брата и даже не заметил, как ускользнул Том. Стивен стоял, прислонившись к стене.

Сквозь пальцы, которые он прижимал к груди, капала кровь.

– Боже, какое несчастье! – воскликнул Адам. Он протянул руку и тут же, почувствовав тепло крови, отдернул ее. Только теперь он осознал случившееся. – И почему пуля не выбрала меня!.. Я это заслужил.

Когда Стивен попробовал пошевелиться, изо рта его вырвался тонкий свист.

– Не говори так, – прошептал он. И, глотнув воздуха, добавил: – Не забывай, что ты – Сент-Джеймс, Адам. Сент-Джеймс!

Адам зажмурился, Стивен же, обагрив кровью стену, сполз на пол.

Глава 2

Безмолвие. Долгие тихие вечера – ни музыки, ни шарканья ног танцующих. И длится это уже три недели – с тех пор как она услышала оглушительный выстрел, который никак не может забыть.

Белл Брэкстон рассерженно отошла от стены. С минуту она стояла неподвижно, затем решительно взглянула на старинные часы и, стиснув зубы, слегка поклонилась и начала танцевать. Раз, два, три – как можно старательнее. Раз, два, три – как можно изящнее и грациознее. Легкие шаги по паркетному полу, скольжение. Но никакого ощущения легкости, только тяжкое бремя на душе.

Она с досадой остановилась. Все ее усилия бесполезны. Музыки больше нет. А как танцевать без нее?

Если бы она не услышала выстрела, ничего не заметила бы. В газетах не упоминалось ни о каком происшествии, слуги помалкивали.

Пылавший в камине огонь озарял комнату золотистым светом. Она ходила взад-вперед. Безмолвие нарушалось только колоколами церкви на Арлингтон-стрит, которые громко и мелодично отбивали время. Вот уже несколько недель у нее болит нога, приходится опираться на трость. Но Белл потратила так много лет, привыкая обходиться без нее, что не может позволить себе пользоваться ею из-за не очень сильной боли. Она должна все время двигаться. Погода стоит холодная. Она не выходила на улицу, потому-то и нога стала снова отниматься. Но улицы переполнены прохожими и экипажами, и она боится даже соваться в такую толчею.

Белл поглядела на сводчатые окна, похожие в эту пору на темные зеркала. Трудно даже представить, что в мире существует такое бесчисленное множество людей!

Белл бросила взгляд на кипу приглашений. А может быть, стоит принять одно или два?.. Нельзя же все время сидеть дома! В конце концов прибытия отца можно ожидать и в гостях, за обеденным столом или беседуя с окружающими.

В свои двадцать девять лет она уже вдова. Пять лет назад ее муж умер от тяжелой формы ревматизма. У нее теперь было столько денег, что она даже не знала, что с ними делать. Оставив родной Ренвилл, Белл переехала в Бостон, благо, тот находился совсем рядом, в шестидесяти милях, чтобы купить дом, о котором мечтал ее отец: с литыми и лепными украшениями и резными мраморными колоннами.

Пытаясь заглушить знакомую боль в сердце, она уверяла себя, что сюда-то, в этот город, который он всегда так любил, отец непременно приедет.

Ветер усиливался, с силой налетая на окна и возвещая о надвигающейся буре. Несмотря на шум, Белл все же улавливала приглушенное позвякивание кастрюль и сковородок двумя этажами ниже, в полуподвальной кухне.

Сегодня четверг, а это значит, что на ужин ей подадут жаркое с картофелем. Проведя пальцами по каминной доске, Белл вздохнула. Ей опостылело есть одни и те же блюда в определенные дни недели. Точно так же, как опостылело ждать.

Ей неожиданно захотелось цыпленка и яблочный пудинг. И еще ей захотелось, чтобы небеса прояснились и в них засверкали бесчисленные мириады звезд. Захотелось новой жизни – самой обыкновенной, такой, какую ведут, например, молодые девушки, у которых в голове нет ничего, кроме предстоящих приемов и вечеринок. Жизни, в которой нет места мечтам, бесконечному ожиданию, а главное, отсутствуют тягостные воспоминания.

Боль и тоска захлестнули ее. Она давно бы покинула этот город, если бы не надеялась на приезд отца. Воспоминания точно стремятся отомстить ей за то, что она пытается от них избавиться. Но Белл упорно сопротивлялась. Нет, она не допустит, чтобы прошлое испортило и этот вечер!

Не обращая внимания на боль в ноге, Белл подошла к двери и распахнула ее, затем спустилась по лестнице на первый этаж.

Из кухни появился ее дворецкий. Гастингс выглядел не так безупречно, как обычно: он был без фрака, на руке у него висело полотенце.

– Куда вы собираетесь, мадам?

Белл надела новый черный плащ, подбитый мехом. Она свысока взирала на дворецкого. Она была выше Гастингса, и это, казалось, давало ей преимущество.

Белл с легкой улыбкой посмотрела на полотенце: таким же пользовалась ее мать – с синими и красными полосками на белом фоне.

– Извините, – смущенно начал Гастингс, – я… помогал мисс Мэй готовить ужин.

Белл с трудом сосредоточилась на Гастингсе. Она улыбнулась и пожала ему руку:

– Очень хорошо, Гастингс. Она, конечно, этого заслуживает.

Пожатие повергло дворецкого в явное замешательство.

– Простите, Гастингс. Я забыла один из главных уроков: никакой фамильярности со слугами. Ну, ничего, я скоро все усвою, способности у меня отличные. – В ее глазах вспыхивали насмешливые искорки. – С таким учителем, как вы, я далеко пойду: перестану замечать и вас, и Мэй, и Роуз.

Гастингс выпрямился, расправил плечи и даже без фрака, с полотенцем в руках превратился в образцового дворецкого:

– Вы совершенно правы, мадам.

Белл едва не поморщилась, глядя на этого человека: почему он не чувствует себя оскорбленным? По-настоящему Гастингс задет был всего один раз: когда она вела себя не так, как подобает хозяйке дома.

– Ну что ж, – Белл накинула капюшон, – я пошла.

– На улицу, мадам?

– Да, Гастингс. Мне давно пора подышать свежим воздухом.

– Но погода портится! – напомнил он.

Белл открыла дверь. Вместе с потоком воздуха внутрь влетели сухие листья. Она постояла неподвижно, чувствуя, как ветер играет ее волосами. А что, если он так и не приедет?

– Ты слышишь эти голоса, Гастингс? – прошептала Белл, не поворачивая головы.

Невилл Гастингс придвинулся ближе:

– Какие голоса, мадам?

Она вздрогнула, и эта дрожь странным образом передалась дворецкому.

Белл с облегчением рассмеялась.

– Ну и хороши же мы с вами! – воскликнула она, покачав головой. – Вы прислушиваетесь к голосам благопристойности, а я – к диким голосам ветра. Как вы думаете, почему так происходит?

Покосившись на хозяйку, Гастингс переступил с ноги на ногу. В этот момент из кухни прибежала низенькая толстушка, седоволосая и розовощекая.

– Что тут происходит? – спросила женщина с сильным ирландским акцентом.

– Я иду гулять, Мэй!.. – с усмешкой объяснила Белл.

– Гулять?

– Да, на улицу.

– Но ведь ужин почти готов!

Белл посмотрела на нее с сожалением. Она полюбила Мэй с того самого дня, когда агент прислал ей повариху и дворецкого с рекомендательными письмами.

– Мне очень жаль, дорогая, но я поужинаю сегодня где-нибудь в ресторане.

– В ресторане? Одна? Но ведь это неприлично! – неодобрительно произнесла Мэй. – Разве я не права, мистер Гастингс? Это просто неприлично. За всю свою жизнь я не слышала ни о чем подобном!

– А теперь услышали. Я иду ужинать – и ни вам, ни Гастингсу, ни этой надвигающейся буре не остановить меня.

Ветер был очень сильный, но Белл почти не обращала на него внимания. По прибытии в Бостон она обошла все улицы в Бэк-Бэе в поисках подходящего дома. Белл ходила целыми днями, не замечая, что прохожие как-то странно на нее поглядывают, а дети откровенно потешаются над ее неуклюжей походкой. К концу шестидесятимильного переезда из Ренвилля в Бостон она возненавидела тесный экипаж, мчавшийся с невообразимой скоростью, поэтому предпочитала бродить по городу пешком.

Этим вечером, однако, она почти не видела ни людей, ни экипажей. Улицы были пустынны. Пригибаясь под напором ветра, она шла по Арлингтон-стрит. Справа от нее лежал городской парк. Его литая чугунная ограда, унизанная острыми наконечниками, производила неприятное и даже угрожающее впечатление.

Она направлялась к Чарлз-стрит. Там, как она узнала от отца еще в детстве, находился ресторан «Снегирь» – внушительный, величественный и элегантный.

Белл глубоко вздохнула. Она чувствовала, как в ней пульсирует жизнь, и ей это нравилось. Волнение улеглось.

Она никогда еще не бывала в ресторане. Главное для нее сегодня было выбраться из дома, но тут Белл задумалась. А как входят в ресторан? Что при этом полагается говорить? Тяжелая деревянная дверь выглядела так же неприветливо, как и чугунная ограда парка. Может быть, отложить посещение? Но тогда ей придется есть именно то, от чего она решила в этот вечер отказаться!

Прежде чем ее смелость иссякла, Белл открыла дверь и вошла.

– Разрешите вам помочь, мадам? Оглядевшись в тускло освещенном вестибюле, Белл различила человека в ливрее, видимо, француза. Его лицо выражало явное неодобрение. Заглянув внутрь ресторана, она не заметила там ни одной дамы без сопровождающего.

– Разрешите вам помочь, – раздраженно повторил человек в ливрее.

– Да. – Она выпрямилась. – Подыщите мне место!

При этих словах его густые кустистые брови приподнялись, но прежде чем он успел возразить, Белл высокомерно бросила:

– Что-нибудь не так?

Этот тон она усвоила во время пребывания в отеле «Вандом», дожидаясь, пока съедет хозяин дома. Сидя в вестибюле, среди статуй и горшков с цветами, Белл наблюдала за важными особами, мужчинами и женщинами. Она была наблюдательна и скоро поняла, как люди добиваются желаемого независимо от того, заслуживают они этого или нет. Зрелище было не слишком приятное, но поучительное.

Белл было отвернулась, испытывая отвращение к себе, но тут же решительно заглушила голос совести. Нет, она во что бы то ни стало добьется, чтобы ее впустили: ведь она надеется, что кулинарные изыски даруют ей короткое забвение.

– Послушай, любезный, – сказала Белл, расправляя плечи, – ты, кажется, не понимаешь, кто я такая!..

Начало, пожалуй, было не слишком удачным. В конце концов, кого волнует, кто она такая? В этом городе полно важных особ.

– На этот раз я закрою глаза на ваше дерзкое поведение, – сухо продолжала она. – Вечер такой ненастный, что вы, вероятно, предпочли бы сидеть дома. Но предупреждаю: впредь держите себя в руках.

Выпрямившись, с бьющимся сердцем, Белл повернулась в сторону главного зала:

– Вот этот столик мне подойдет, любезный.

Она бросила ему плащ и пошла вперед медленной и, как она надеялась, величественной походкой. После того как к ней подошел официант и отодвинул для нее стул, Белл наконец свободно вздохнула.

В меню перечислялись блюда, о которых она никогда ничего не слышала:

«Голубь по-корнуэльски, с рисовым гарниром.

Пирог с мандаринами.

Кальмар под сливочным соусом…»

Господи, насколько лучше жаркое и картофель!

Наконец она заказала луковый суп, зимний салат с цикорием, еще что-то под названием пате де фуа гра[1]. Блюдо было, несомненно, французское и, следовательно, очень вкусное. Французские повара ценятся во всем мире.

Ужин подали поразительно быстро. Белл подозревала, что это объяснялось не столько слаженной работой, сколько стремлением как можно скорее избавиться от нежелательной посетительницы.

Суп был неплох, салат вполне съедобен, что до пате де фуа гра… Жаркое с картофелем, вероятно, было бы куда вкуснее. По-настоящему ей понравились только булочки.

Со вздохом Белл подняла салфетку, прикрывавшую серебряную хлебницу, и заглянула внутрь. Как она и ожидала, там не осталось ни одной булочки. И ни одного официанта поблизости. Откинувшись на спинку стула, Белл задумчиво огляделась и заметила на соседнем столике, совсем рядом, полную хлебницу. За столиком, спиной к ней, сидел посетитель. Он был поглощен чтением лежавшей на столе газеты «Бостон глоуб».

– Извините, – сказала Белл.

Посетитель даже не шевельнулся.

– Извините, – повторила она, слегка нагибаясь в его сторону.

Он чуть-чуть приподнял голову. Белл испугалась, что он возвратится к своей газете и сделает вид, будто ничего не слышал. Но не успела она что-либо предпринять, как посетитель медленно повернулся.

Это был крупный импозантный мужчина с темными волосами. Присмотревшись, Белл заметила у него под левым глазом небольшой шрам в виде полумесяца. Не произнося ни слова, она прямо и открыто изучала его.

Осанка у него была спокойная и уверенная, – чувствовалось, что этот человек привык всегда добиваться своего. Чутье подсказало ей, что он не из тех, кому можно перечить. Человек опасный, такого лучше избегать. В голову ей почему-то пришла мысль, что именно он мог бы убедить ее изменить свою жизнь.

Испугавшись, она резко повернулась и чуть было не упала со стула.

Мужчина вовремя поддержал ее:

– С вами все в порядке?

Его голос удивил Белл. Ровный, низкий и неотразимо чарующий. В таком голосе можно утонуть, как в реке, и никогда не выбраться на поверхность.

На какой-то миг Белл забыла, зачем обратилась к нему и что от него лучше держаться подальше. Ею владело лишь желание, чтобы он продолжал говорить.

– Какой у вас красивый голос! – заметила она. – Вам кто-нибудь говорил об этом?

Ее слова застали врасплох этого темноволосого, чем-то смахивавшего на пирата человека. Страшно довольная, Белл рассмеялась.

– Ваш ответ был бы отрицательным? – продолжила она, видя, что он молчит. – Вам не доставляет удовольствия, что кто-то находит вас красивым?

Он слегка вскинул бровь, но ничего не ответил.

– Но вы не похожи на человека, прислушивающегося к мнению о себе. – Она принялась изучать его одежду: – Черный сюртук, черные брюки, черные ботинки. Исключительно черный, ничем не смягченный цвет. В нем есть что-то зловещее, – решила она, забыв о своих опасениях. – И, по-видимому, это продуманный эффект. – Она слегка выпятила губы. – У меня есть книга о моде, где обсуждаются достоинства и недостатки черного цвета одежды. Что там говорится? Это суровый, отталкивающий, зловещий цвет. – Она рассмеялась. – Правда, я не уверена, что можно считать достоинствами, а что недостатками.

Мужчина откинулся на спинку стула. В свете свечей его точеное лицо выглядело особенно рельефно.

– Вы привлекли мое внимание только для того, чтобы покритиковать мою одежду, или потому, что я могу вам чем-то помочь?

Ее радость сразу же как рукой сняло. По выражению его лица она не могла судить о его настроении. «Вероятно, он рассержен», – подумала она, вспомнив наконец, зачем обратилась к этому человеку. Но просить булочку ей расхотелось. Однако когда она, извинившись, хотела было вновь приступить к пате де фуа гра, их глаза встретились.

Сердце ее замерло. А тяжелое чувство, тайно угнетавшее душу, рассеялось. Впечатление было такое, будто она наконец возвратилась к себе домой. Вокруг слышались приглушенные голоса, мягко позвякивало столовое серебро. Белл никак не могла понять, чем вызвано подобное впечатление, и внимательно смотрела на своего соседа, пытаясь найти объяснение. Она вновь отметила самоуверенность, неизбежную в людях такого типа. Но было и еще что-то, ускользавшее от ее внимания. Что-то удивительно знакомое. Белл была уверена, что не знает его. И в то же время ей казалось, что если хорошенько подумать, то может оказаться, что они встречались.

Но Белл тут же осадила себя: ведь она никого не знает в Бостоне!

– Почему вы привлекли к себе мое внимание? – вновь повторил он. У него был такой вид, будто и он пытается вспомнить, знакомы они или нет.

– Хотела попросить у вас булочек, – не задумываясь ответила Белл.

На лбу у него обозначилась складка.

– Булочек? – повторил он.

– Да, булочек. Вы спросили, чем можете мне помочь. – Белл взглянула на хлебницу. – Вероятно, это глупо, но я подумала, что вы могли бы поделиться со мной.

Он тоже бросил взгляд на хлебницу и, повернувшись, долго, казалось, целую вечность, изучал ее лицо.

Белл почувствовала, что краснеет. За все двадцать девять лет жизни, ни во время замужества, ни в последующие годы, никто никогда не смотрел на нее таким взглядом – откровенным, даже бесстыдным, пронизывающим и как будто раздевающим.

Она уже хотела отвернуться, проклиная себя за импульсивность, которая не в первый раз ставила ее в неприятное положение.

Но тут мужчина предложил:

– Угощайтесь.

Его голос отвлек ее от невеселых мыслей. Она едва не отшатнулась, когда он протянул ей хлебницу:

– Если хотите, можете забрать все.

И только тогда Белл увидела, что одна рука его покоится на перевязи. Аккуратной и черной, как и вся его одежда, но тем не менее на перевязи.

Этот человек был ранен.

И тут Белл поняла, почему он кажется ей таким знакомым, почему у нее такое чувство, будто они знакомы.

Потому что он покалечен, так же как и она.

В какой-то степени она действительно его знает. Может быть, и не самого человека, а то особое выражение в глазах, которое указывает на то, что он пережил нечто столь значительное, что оно, несомненно, изменит его жизнь. Всего одно происшествие – не целый ряд, а всего одно, – и ты уже видишь мир в другом свете, да и мир по-иному смотрит на тебя.

Белл не знала, имеет ли перевязь какое-то отношение к случившемуся. Но где-то когда-то что-то произошло. Какой-то неожиданный поворот судьбы, и все переменилось. Она глубоко вздохнула. Все это ей хорошо знакомо. Она узнает отчаяние, прикрытое маской равнодушия, которое видит, разглядывая себя в зеркале.

Тяжело дыша, Белл стала напевать – медленно-медленно, тихо-тихо.

Помнит ли он тот момент, когда произошла перемена? Может ли как-то определить, назвать его? Хранит ли в своей памяти? Белл запела громче, отбивая пальцами такт по белой льняной скатерти.

– С вами что-то случилось? – спросил мужчина.

Его низкий голос окутывал ее, словно теплым одеялом. Впечатление было такое, будто он в самом деле беспокоится за нее. У Белл перехватило дыхание. Она ничего не ответила. Да и что сказать? Ей надо выбраться на свежий воздух. Здесь она просто задохнется!

Белл попробовала отодвинуть стул, но руки плохо повиновались ей, точно она была неуклюжей школьницей, и стул упал. Несколько голов повернулись в ее сторону. Сосед-пират стал подниматься.

– Со мной все в порядке, – с трудом выдавила она, вынимая из сумки несколько монет и бросая их на стол. – Все в полном порядке.

Незаметно подошел метрдотель. Когда он притронулся к ее локтю, Белл обернулась с широко раскрытыми глазами.

– Я должна идти, – с запинкой пробормотала она. Повернувшись, Белл поспешно, насколько позволяла хромота, направилась к выходу.

Она выбежала в ночную тьму. Ветер завывал сильнее, чем прежде. С неба обрушивались тяжелые струи ледяного дождя. А она забыла взять свой плащ, даже не подумала о нем.

Воспоминания терзали мозг. Она пошла быстрее, с трудом волоча больную ногу. Вместо того чтобы направиться к Арлингтон-стрит через Бикон-стрит, она свернула в ворота в чугунной ограде и пошла через парк по тропе, которая, как она знала, выводит к ее дому.

Холодные струи дождя секли ее по лицу. По распущенным волосам сбегали ручейки. Тем временем боль в ноге стала нестерпимой. Деревья и скамьи казались одинаковыми, дорожки перепутались. Двигаясь наугад, Белл словно блуждала по лабиринту.

Люблю тебя, мой Колокольчик.

Воспоминания разрывали ей сердце.

Люблю тебя, дорогая дочурка.

– О папа, папа!.. – бормотала она. И ветер тут же подхватывал и уносил ее слова.

Она не чувствовала, как стучат зубы, как дрожь охватывает все тело, не замечала, что всего в пятидесяти ярдах от нее светятся огни ее дома.

Люблю тебя, мой милый Колокольчик.

– О папа!.. – закричала она.

Ее нога зацепилась за торчащий из земли корень. Белл протянула руки в тщетной надежде за что-нибудь ухватиться, колени у нее подкосились, и она рухнула наземь.

– Папа, – шептала Белл, лежа в грязи. – Где ты, папа?..

Глава 3

1870 год

Ренвилл

– Наконец-то я дома!..

Захлопнувшись, дверь поставила заслон на пути холодного февральского ветра. Маленький бревенчатый домик вздрогнул от этого удара.

– Мама, мама, папа приехал! – закричала маленькая Белл.

Торопливо семеня маленькими ножками, она подбежала по грубо отесанному полу, кое-где прикрытому лоскутными ковриками, к отцу и обвила его ногу своими ручонками.

Отец у нее был большой, крупный человек – настоящий медведь, – с густыми, жесткими каштановыми волосами и серыми глазами. Он шутливо говорил, что некогда они были у него такими же голубыми, как у Белл, но потемнели от частого купания в прудах.

– А вот и мой Голубой Колокольчик, – сказал он, снимая тяжелые кожаные рукавицы и гладя девочку по голове.

Рука у него была большая, заскорузлая и цеплялась за ее волосы. Но Белл это даже нравилось. Как и прикосновение к щеке грубых шерстяных брюк, и запах сена.

Откинув голову, отец принюхался:

– Гм, попахивает недурно. Что там твоя мама приготовила на ужин?

– Ты знаешь! Хорошо знаешь. Это твое любимое кушанье.

Его губы чуть приоткрылись в дразнящей улыбке.

– Неужели тушеная говядина…

– …С лучком, – добавила Белл.

– Верно, малышка. После тебя и мамы я больше всего люблю тушеную говядину с густой подливой…

– С морковкой и картошкой.

Отец бережно взял девочку за плечики и отодвинул, а затем, нагнувшись, посмотрел ей прямо в глаза.

– И почему у нас сегодня такое вкусное угощение? – Казалось, он был в недоумении.

– А ты разве не помнишь, папа? – чуть слышно выдохнула она.

– Дай-ка я подумаю, – проговорил он с серьезным видом. – Наверное, у нас сегодня гости?

– Нет, – нерешительно ответила Белл. Отец поджал губы:

– Неужели сегодня воскресенье, а я запамятовал?

– Сегодня среда, папа. Среда, четырнадцатое февраля.

– Четырнадцатое февраля, родненькая! – со смешком повторил он. – Стало быть, – отец зажал ее подбородочек между большим и указательным пальцами, – стало быть, сегодня твой день рождения?..

– Да, – закричала она, подпрыгивая. – Ты вспомнил! Вспомнил!

– Я вспомнил и еще кое-что. – Выпрямившись, отец сунул руку в карман пальто. Когда он вот так выпрямлялся, его взъерошенные волосы почти касались потолка.

Широко открыв глаза, Белл наблюдала, как он спрятал обе руки за спиной. Она просто умирала от любопытства, когда, словно фокусник, отец вытащил из-за спины два кулака.

– Какую руку выбираешь? – спросил он, возвышаясь над дочерью, точно сказочный великан.

Белл внимательно осмотрела оба кулака.

– Вот эту, – выпалила она, указывая на левую руку. С насмешливой улыбкой отец раскрыл пальцы:

– Пусто.

Наморщив нос, девочка перевела взгляд на другую руку. Отец, запрокинув голову, рассмеялся:

– Какая ты у меня милашка, Голубой Колокольчик! Он разжал пальцы другой руки.

– Мятная конфета! – взвизгнула она, выхватывая лакомство, а затем обнимая отца.

– Броунинг Холли, зачем ты даешь ребенку сладкое перед ужином? Это может испортить ей аппетит, – сказала Мадлен Холли, появившись в дверях кухни. Однако улыбка на ее лице никак не вязалась с суровым тоном. У нее были темно-каштановые волосы и голубые глаза. Глядя на нее, сразу можно было определить, что девочка – вылитая мать.

Белл тут же кинулась к ней:

– Мама, мама, посмотри!

Мадлен, нагнувшись, погладила тыльной стороной испачканной в муке руки щечку дочери:

– Да, дочка, это вкусная вещь – мятная конфета. Съешь ее после ужина. – Выпрямившись, Мадлен встретилась взглядом с мужем. – Ну и хитрец же ты, Броунинг Холли, – с улыбкой произнесла она.

– Как я могу отказать хоть в чем-нибудь моей дочурке с такими же большими голубыми глазами и такой же милой улыбкой, как у ее матери? – плутовато улыбаясь, спросил он. – Особенно в день ее рождения. К тому же я кое-что припас и для тебя, любовь моя.

Одна ее бровь изящно изогнулась.

– Ты знаешь, что не можешь подкупить меня конфетами, муженек.

Рассмеявшись, Броунинг снял пальто и повесил его на крючок возле двери.

– Значит, мне придется выбросить подарок?

– Отдай его мне, отдай его мне! – подпрыгивая, закричала Белл.

– Нет, Колокольчик, – ответил он, с нежностью глядя на жену. – Этот подарок – только для твоей матери. Может быть, позднее она согласится его принять.

Глаза Мадлен вспыхнули, отвернувшись, она направилась к кухоньке в глубине дома.

Броунинг в несколько шагов пересек разделявшее их расстояние, крепко обнял жену и потрепал ее по щеке:

– О Мадлен, любовь моя! Я так скучал по тебе сегодня.

Мадлен рассмеялась и стала хлопать его по рукам:

– Ведите себя как следует, мистер Холли. Ужин уже почти готов, – сказала она, но прежде чем отодвинуться, многообещающим жестом приложила палец к его губам.

– Подождем до наступления вечера, моя дорогая, – прошептал он.

Они сидели перед пылающим очагом. На столе дымился горшочек с тушеной говядиной, довольно редкое для них лакомство, манил густым духом свежеиспеченный хлеб. Так они праздновали шестой день рождения Белл. Небольшая семья радовалась и пела песни.

– Ну как, хорошо тебе работалось сегодня на ферме? – спросила Мадлен, держа в руке глиняную миску.

– Неплохо. Он почти не показывался. У него были дела в городе.

– Хотя бы он почаще уезжал в город! – неожиданно резким тоном заметила Мадлен. Броунинг потянулся к руке жены.

– Скоро, любимая, – сказал он, – скоро, как и обещал, я отвезу тебя в Бостон.

Белл озабоченно поглядела на отца:

– Тебе не нравится хозяин фермы, да, папа? Смущенно улыбнувшись, Броунинг потрепал дочку по голове:

– Это не твоего ума дело, малышка.

– Тогда расскажи мне о Бостоне, – попросила Белл. – Расскажи о мощеных улицах, длинных рядах высоких домов с большими бальными залами, где под потолком висят огромные лампы…

– Люстры, дорогая, – со смешком поправил Броунинг.

Мадлен покачала головой, слегка раздвинув губы в загадочной улыбке.

– И чем только ты забиваешь голову ребенку?

– Ты же знаешь, что я рассказываю ей правду.

Оживившись, Броунинг стал описывать своим слушательницам подробности жизни, которую они будут вести в Бостоне.

Рассказы у него были всегда одни и те же о поистине сказочной жизни. Белл слушала их с большим удовольствием, хотя и видела, что они нагоняют грусть на мать, слушавшую со странным мечтательным выражением лица.

В комнате пахло ароматными травами и свежим хлебом, потрескивали дрова в очаге. Все чувствовали себя так уютно и спокойно вдали от стужи, от ненавистного хозяина, который причинял столько неприятностей отцу и матери.

– Расскажи мне о доме, – попросила Белл, чувствуя, что запас историй начинает иссякать.

Он кинул взгляд на пылающий огонь, и на какое-то мгновение Белл ужасно испугалась, что отец не станет больше ничего рассказывать, а будет сидеть с грустным-прегрустным лицом, что всегда ее очень огорчало.

– Сейчас подумаю, – произнес он, моргая на огонь в очаге.

– Про лепные украшения.

– Хорошо, про лепные украшения. – Отец со вздохом повернулся к столу. – Про богато отделанные двери, резные мраморные колонны и огромный камин, над которым висит очень красивый портрет.

– И чей же это портрет? – как всегда, поинтересовалась Белл.

Его губы изогнулись в усмешке.

– Твоей матери, конечно.

– Нет, сэр, – как всегда, возразила мать. Ее нежное лицо с молочно-белой кожей светилось обожанием и гордостью. – Портрет твой, Броунинг Холли. Ты стоишь высокий и гордый, в роскошных одеждах. Любой может тебе позавидовать.

Белл инстинктивно чувствовала, что отец доволен словами матери.

Броунинг со смехом отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. Вытащил трубку, набил ее табаком, умял табак, зажег спичку и зажал чубук в зубах.

Белл очень нравился запах табака. Его богатый аромат странным образом успокаивал ее, внушая мысль, что в этом мире все в порядке. Нравилось ей и привычное продолжение рассказа:

– Мы будем получать приглашения от всех важных людей. Твоя мать станет наряжаться в лавандово-лиловые платья, золотые шарфы, очень идущие к ее нежному лицу, и тончайшие шелковые кружева.

Мадлен смущенно смеялась, Броунинг слегка пожимал ей руку.

– У нее будет бесчисленное множество шляпок с перьями и изысканной отделкой. Лучшие меховщики города захотят шить ей меховые шубки. – Задумчиво держась за чубук, он продолжил: – Такие же, какие у нее были до того, как она вышла за меня замуж.

– Все это у меня снова будет, – говорила Мадлен. – Я верю в тебя, Броунинг Холли. Верю с того самого дня, как мы повстречались.

Когда Броунинг смотрел на мать, Белл чувствовала, как сильно он ее любит. В сердце девочки закрадывался страх. Она обожала свою мать, но иногда ей было так грустно и одиноко: казалось, что отец любит мать сильнее, чем ее. Белл глубоко вздыхала, по опыту зная, что если не привлечет внимания, то останется одна за столом, заставленным пустыми тарелками, тогда как ее родители удалятся в свою комнату.

– Вы меня оставите одну? – с натянутой улыбкой спрашивала девочка.

Мать, краснея, хватала дочь за руку, но отец все еще продолжал смотреть только на нее. Когда Белл думала, что ей так и не удастся удержать родителей, из ее глаз начинали капать слезы.

Но тут лицо отца менялось, он улыбался.

Мы с тобой станцуем, крошка,
В День святого Валентина…

– напевал он, поворачиваясь к дочери. Белл вскакивала со стула и принималась танцевать, подпевая:

Весело кружась, кружась…
В день рожденья моего…
Все танцующие вдруг
Остановятся, любуясь
Красотой твоею дивной…

Раскинув руки, она быстро-быстро вертелась, и вокруг крошечных ног вздувались юбчонки. А отец продолжал:

Волосы твои струятся
Шоколадными волнами,
И до боли ослепляет
Глаз твоих голубизна.
Твой наряд – лиловый шелк,
В волосах твоих – цветы…

Она взбивала волосы и кружилась, изображая то, о чем пелось в песне.

Вставая из-за стола, отец восклицал:

Много кавалеров станет
Приглашать тебя на танец,
Но со мною только будешь
Танцевать весь вечер ты,
Голубой мой Колокольчик…

Несколько минут они кружились по комнате, затем отец опускал Белл на пол.

– Я тебе рассказал о Бостоне и даже спел с тобой песенку. А теперь, – он поворачивал дочь лицом к небольшой лесенке, которая вела на чердак, – отправляйтесь-ка спать, молодая леди.

– С днем рождения, дорогая!.. – с улыбкой и нежным поцелуем добавляла мама.

Белл удобно располагалась на соломенном матрасе, покрытом простыней, зарывалась в него поглубже и натягивала одеяло до самого подбородка. На чердаке у нее было небольшое слуховое окошко. Белл никогда не задергивала занавесок. В безоблачные ночи ей нравилось наблюдать за звездами и луной. А днем, приподнявшись на цыпочки, она могла видеть ферму, где работал отец.

Хотя Броунинг Холли и ворчал все время на старого фермера, однако признавал, что тот платит лучше других хозяев. Отец все же недолюбливал его, поэтому и Белл тоже думала о нем плохо. Но скоро они уедут в Бостон и больше не увидят этого ужасного человека.

А до того времени она могла радоваться их семейным вечерам. Летом, весной, зимой, осенью ли – вечера всегда проходили одинаково. Отец покуривал трубку у очага. Мама, с иголкой и нитками в руках, шила, штопала или просто слушала папины рассказы. А когда Белл ложилась спать, то слышала нежный голос мамы, напевавшей вальс, слышала шарканье ног: это ее родители танцевали на грубо отесанном полу. Вот так и она когда-нибудь будет танцевать вместе с отцом в большом танцевальном зале в Бостоне.

Глава 4

1893 год

Бостон

Зал опустел. Остальные посетители уже отужинали и ушли. Только Стивен все сидел за своим столом, медленно водя пальцем по краю серебряной хлебницы.

Его темные глаза уставились в тарелку, не замечая ее. Он сидел, упершись локтем в льняную скатерть. Стивен Сент-Джеймс чувствовал себя вполне удобно в своем идеально отглаженном черном фраке, брюках, накрахмаленной белой рубашке и строгом белом галстуке.

Перед ним стояла рюмка бренди, сбоку от нее лежала сигара. Это была самая приятная для него часть вечера. Смакуя бренди и сигару, он размышлял о прошедшем дне, прежде чем попрощаться с метрдотелем и выйти на улицу. Если погода была плохая, он садился в экипаж, если хорошая – шел домой пешком. К его приходу в доме все затихало, слуги – за исключением дворецкого Уэнделла – расходились по своим комнатам.

В этот вечер, однако, пока вокруг него кружил метрдотель Бертран, явно торопившийся домой, к своей семье, он думал не о спокойном уединении, а о женщине, нарушившей спокойное течение его ужина.

Как она хороша – настоящий ангел с темно-каштановыми, почти черными волосами, с белой кожей без следа пудры и с необыкновенными голубыми глазами! Их цвет напоминает послеполуденное небо.

Когда она появилась в зале, сопровождаемая обескураженным Бертраном, он забыл о тупой боли в плече, об Адаме и еще не задержанном человеке, стрелявшем в него. И только вспоминал, как она попросила – нет, потребовала у него хлеба. Какой гипнотизирующий взгляд был у нее при этом. Прошел уже целый час, с тех пор как она ушла, а Стивен все думал о поразительной красоте женщины, сидевшей за соседним столиком. И как она держалась! Даже Бертран не осмелился делать ей замечания.

Кто она такая, любопытно? Откуда приехала? Стивен пробовал расспросить Бертрана, но тот знал так же мало, как и он сам. Появилась женщина совершенно неожиданно, так же неожиданно исчезла, и никто не знает ни ее имени, ни кто она такая. Однако Стивен не был уверен, что хочет это знать. Все-таки есть что-то странное, если не сказать – подозрительное в том, что она дерзнула зайти в ресторан одна, без спутника. Нет-нет, пожалуй, лучше ничего не знать!

– Вам не нравится бренди, господин Сент-Джеймс? Стивен посмотрел куда-то между рюмкой бренди и озабоченно склонившимся над ним метрдотелем.

– Нет, Бертран. – Отодвинув стул, он встал. – Простите, что задержал вас.

– Нет-нет, я никуда не тороплюсь! Стивен устало улыбнулся:

– Конечно же, вы торопитесь, и несправедливо винить вас за это. Ведь у вас жена и пятеро детей.

Бертран гордо выпрямился:

– Какой вы добрый человек, все помните. Улыбка на лице Стивена тут же увяла.

– Нет, я не добрый, совсем не добрый, Бертран. Спросите хотя бы моего брата.

Выйдя из ресторана, Стивен приказал кучеру, чтобы тот ехал без него.

– Дождь прекратился, и мне полезно прогуляться.

– Как пожелаете, сэр, – ответил кучер, отъезжая прочь в черном, отделанном эмалью ландо. В ночной тьме какое-то время маячили два фонаря, а затем сгинули, как провалились в преисподнюю.

Застегнув шубу и надвинув поглубже цилиндр, Стивен прошел через ворота парка и зашагал по дорожке, ведущей к его дому. Дождь и в самом деле прекратился, тучи почти рассеялись, но было холодно для этого времени года. По черному небу мчались клубящиеся облака. Ветер пронизывал до костей. И как раз в тот момент, когда Стивен пожалел, что отпустил кучера с экипажем, он увидел ее. Она неподвижно лежала в грязи, как брошенная вещь. Всеми забытая, никому не нужная.

Стивен был уверен, что это она. Можно было подумать, что он даже ожидал найти ее тут. Что-то подсказывало ему, что она так и не смогла добраться домой. В полутемном ресторане незнакомка казалась сильной – и в то же время слабой, гордой и недоступной, но удивительно ранимой. Теперь от ее сил ничего не осталось.

Стивен опустился рядом с ней на колено:

– Мадам!

Никакого ответа не последовало. Ничего, кроме приглушенного шелеста длинных, стройных ветвей ив.

– Мадам. – Здоровой рукой Стивен схватил ее за плечо и потряс. Видя, что женщина не шевелится, он выругался и позвал на помощь. Он не сможет с больной рукой дотащить ее до дома. – Мадам!..

Ее веки затрепетали, но глаза так и не открылись.

– Мадам, очнитесь, пожалуйста. – Стивен снова потряс ее – на этот раз с отчаянием, близким к панике. Какой-то абсурд! Ведь он никогда не позволяет себе впадать в панику, тем более из-за женщины. – Мадам!

Чуть слышно застонав, она шевельнулась. Затем ее глаза приоткрылись. Прошло несколько мгновений, затем она загадочно улыбнулась, словно покоилась в чистой постели, а не лежала в грязи.

– Здравствуй, пират! – пролепетала она.

Брови Стивена хмуро сдвинулись, и он почти забыл, в каком трудном положении они находятся.

– Вы не пострадали?

– Пострадала? – Женщина попыталась приподняться и болезненно сморщилась. – Кто из нас не пострадал в этой жизни, мой пират!

Поколебавшись, Стивен взглянул на нее с любопытством.

– Вы сможете стоять с моей помощью? – спросил он.

– Конечно, смогу. – Она снова улыбнулась, но трепещущие веки сомкнулись.

– Мадам, пожалуйста. Вы должны мне помочь. Одному мне не справиться.

Глаза чуть-чуть приоткрылись.

– Помочь вам? Как я могу вам помочь?

– Вы должны встать, назвать свое имя и сказать, куда вас отвести.

Налетевший порыв ветра сорвал с его головы цилиндр. Но Стивен этого даже не заметил.

– Ветер унес ваш цилиндр, – тихо прошептала женщина.

– Ничего страшного! Назовите мне ваше имя. Ее улыбка стала загадочно-мечтательной.

– М-м. Мое имя? Разве вы его не знаете?

– Конечно, нет. – Стивен оглянулся, но парк был совершенно пуст. – Назовите же мне ваше имя, мадам.

– Голубой Колокольчик. – Она попыталась вытащить руку из грязи, но у нее ничего не получилось.

– Голубой Колокольчик? В самом деле? – «Но это же не имя, а скорее прозвище», – подумал он.

– Да, – повторила она. – Голубой Колокольчик. Так называет меня отец. Холли Голубой Колокольчик. Правда, красивое имя?

Стивен порылся в памяти, пытаясь припомнить кого-нибудь, кого звали бы Холли. Но так и не вспомнил, хотя и знал в городе всех.

– Где вы живете? Куда мне вас отвести?

– В Бостоне. Туда меня и отведите – в Бэк-Бэй. – Закатив глаза, женщина добавила: – Где просторны и светлы танцевальные залы, где все дома стоят, как часовые вдоль улиц. – Она хихикнула: – Только представьте себе, все дома – как солдаты… Правда, поэтично?

Стивен застонал. Если бы он не видел, что она ничего не пила в ресторане, то мог бы поклясться, что незнакомка совершенно пьяна.

– А где именно в Бэк-Бэе? – спросил он с растущим беспокойством.

Женщина перестала хихикать, ее губы совсем посинели. Когда он назвал ее по имени, она не ответила. И как Стивен ее ни тряс, не шевелилась. И все же надо вытащить ее из холодной грязи – и как можно скорее! Зная, что ему неоткуда ждать помощи, Стивен обхватил ее здоровой рукой за плечи. Боль была так остра, что он стиснул зубы. Человек более слабый и не такой волевой вряд ли смог бы что-нибудь сделать, но Стивену было не занимать ни сил, ни воли. В семнадцать лет он стал самостоятельным мужчиной.

Прижимая к себе незнакомку одной рукой, он донес ее до Арлингтон-стрит, а затем и до своего дома. Едва Стивен стукнул ногой в дверь, как ее тут же отворили. Дворецкий Уэнделл, ни о чем не спрашивая, взял женщину на руки и позвал на помощь. Тут же появились служанки в ночных чепцах. Они отнесли женщину наверх, развели огонь, принесли горячей воды и принялись за дело. Туда же вслед за служанками поднялся и Стивен.

Когда Уэнделл попробовал соблазнить его бренди и пылающим камином, он только покачал головой и вышел из комнаты, увидев, что служанки принялись раздевать незнакомку. Затем они почистили снятую одежду и повесили сушиться у огромной плиты в кухне. Через несколько минут, которые показались Стивену часами, он остался один в отделанном деревянными панелями коридоре, куда выходили спальни для гостей. Не обращая внимания на боль в плече и боку, он вернулся в комнату, чтобы удостовериться, все ли сделано как следует и не надо ли вызвать врача.

Женщина, назвавшаяся Холли Голубой Колокольчик, лежала на широкой, большой кровати с четырьмя столбиками для балдахина. Она свернулась клубком под одеялами и простынями. После того как с нее смыли грязь, лицо незнакомки приятно порозовело. Чувствовалось, что с Голубым Колокольчиком все в порядке, доктор не понадобится.

В доме воцарилась тишина. Лишь изредка снизу из кухни доносились приглушенные голоса или звон посуды. Прислонившись к стене, Стивен молча стоял словно зачарованный. Сердце сильно стучало, его пронизывало острое томление.

Он знал, что ему следует воспользоваться предложением Уэнделла пойти к себе, выпить бренди и погреться у пылающего камина. Но вместо этого, как жаждущий при виде воды, он сделал шаг вперед.

Стивен и сам не понимал, что притягивало его к этой женщине. Во всяком случае, не красота: он знавал женщин, справедливо считавшихся первыми красавицами. И конечно же, не ее манеры: Господи, он никогда еще не встречал такой странной женщины! «Тогда что же так влечет меня?» – недоумевал он, разглядывая скрытую под одеялом фигуру.

Глядя на эту незнакомку, так неожиданно вторгшуюся в его жизнь, Стивен ощущал непонятное посасывание под ложечкой. Он медленно, как бы нехотя стал приближаться к ней. Дышала она ровно и неглубоко. И казалось, не собиралась покидать это прибежище.

В стороне стоял позолоченный стул, обитый красной парчой. Стивен подвинул его поближе к кровати. Пожалуй, даже слишком близко. Но ведь он хочет разглядеть ее получше, прежде чем она проснется и покинет его дом. Ведь он никогда больше ее не увидит.

Никогда больше не увидит.

В этой мысли было что-то успокаивающее. Никогда ее больше не увидит, но предварительно узнает, что именно так интригует его в этой женщине, выяснит ее адрес и отошлет домой. Тайна наконец разъяснится. И все встанет на свои места. Да, в этой мысли и в самом деле есть что-то успокаивающее.

Теперь на ее губах не осталось синевы. Глаза были по-прежнему закрыты. Она что-то бормотала и шевелилась во сне. А когда повернулась, одеяло слегка откинулось, и Стивен смог увидеть белоснежную кожу.

Он решил, что должен поправить одеяло и уйти. Но прежде чем Стивен успел это сделать, она повернулась, во сне отбросив одеяло.

Он задышал часто и прерывисто. Груди у нее были круглые и упругие, с розовыми бутонами сосков. На него нахлынуло неожиданное желание поласкать их, чтобы они поднялись как налитые. И все же его остановило необъяснимое уважение к этой женщине, даже благоговение перед ней.

Долг повелевал ему немедленно уйти и позвать служанку. Но Стивен этого не сделал. Знал, что поступает плохо. Никогда в жизни не делал ничего подобного. А ведь он свободно может обладать любой женщиной, но он не хотел сейчас никакой другой женщины, хотел только эту.

Если бы так поступил какой-нибудь другой мужчина, он бы сурово осудил его. Но так поступил он сам. А ведь он хорошо знал, что не должен вести себя подобным образом!

Незнакомка продолжала бормотать и шевелиться, и одеяло обнажило необыкновенно красивый изгиб бедра. Стивену отчаянно захотелось притронуться к ее атласной гладкой коже, ущипнуть, припасть губами.

Он медленно, с робостью школьника протянул руку, отчетливо понимая, что нарушает кодекс поведения джентльмена, и его рука повисла в воздухе. Но тут она перекатилась на спину, и его рука неожиданно оказалась на треугольнике темных волос между ее ногами. Все его тело бурно отозвалось на это прикосновение. Никогда еще ни одна женщина так не притягивала его! Все поблекло, покрылось туманной дымкой и отодвинулось куда-то прочь.

Он хотел ее. Язык стремился познать тайны ее влажного нёба, ощутить вкус губ. Чтобы побороть это желание, Стивен крепко стиснул челюсти. Все его существо стремилось утолить вспыхнувшую в нем страсть, проникнуть в ее сокровенное лоно. Говоря проще, он хотел обладать ею. Мечтал разбудить ее. Заглянуть в необыкновенные голубые глаза и внушить ей ту же страсть, какую испытывал сам.

Но тут одеяло съехало на пол.

– О нет! – выдохнул он. И в его обычно бесстрастных глазах отразилось необъяснимое чувство, охватившее его.

Она лежала перед ним, словно изваянная из мрамора, но живая, дышащая, идеально прекрасная – если бы не ее нога.

Что-то крепко стиснуло ему горло, больно кольнуло глаза. И только тогда Стивен решился притронуться к изуродованной и так и не залеченной ноге.

По всему его телу прокатилась волна горького сострадания. Осторожно, даже ласково он провел ладонью по неровной поверхности. Как сильно отличалась эта нога от другой – безупречно красивой формы!

Чувство стыда и вины вытеснило сострадание. Он оглянулся, удивленный, что находится в этой комнате. И что незнакомка тоже находится здесь. Узнав о красоте ее тела, он сожалел о его несовершенстве.

Он собрался было уйти, чтобы избавиться от обуревавших его чувств, но ее пальцы неожиданно обвились вокруг его запястья. Веки, затрепетав, разомкнулись.

– Не оставляйте меня, – прошептала она. – Пожалуйста, не уходите!..

Стивен посмотрел на их сплетенные руки и, расслабившись, снова опустился на стул.

В комнате было тихо и спокойно. Пламя в камине отбрасывало на стены причудливые тени.

Стало быть, она не отпускает его. С усилием Стивен высвободил свою руку и стал поднимать с пола простыни. Сделать это одной рукой оказалось не так-то просто. Но даже после того как он укрыл ее, она продолжала горько стонать. Посмотрев на женщину, Стивен покорно вздохнул. Или, может быть, это была не покорность, а страх: что, если он никогда не сможет с ней расстаться? «Да нет, глупо даже предполагать такое», – сказал он себе, снова беря ее за руку.

Женщина мгновенно вцепилась в него. Ее хватка была на удивление сильной, она держалась за него так, как будто от этого зависела ее жизнь. И глядя на нее, Стивен подумал, что, может быть, так оно и есть.

Только после того как он откинулся на мягкий подголовник, оставив свою руку в ее руке, она немножко успокоилась.

Кто эта женщина – Холли Голубой Колокольчик? У нее и впрямь лицо небесного ангела. Можно подумать, что, позавидовав красоте своего творения, боги намеренно покалечили ее ногу. Что все-таки с ней случилось? Она упала с лошади? Свалилась с дерева? «Нет, – шепнул он, обращаясь к пламени в камине, – все было не так просто. Совсем не просто».

Глава 5

Белл неожиданно проснулась. Она почувствовала, что замерзла. Часы тем временем отбивали полночь.

Нахмурившись, она огляделась и поняла, что находится в незнакомом месте. Где ее натюрморты с цветами, рисунки деревьев? Где ее пышное кресло?

Быстро повернув голову, она увидела, что на стуле у ее кровати дремлет какой-то мужчина. Присмотревшись, она узнала того самого господина, который разговаривал с ней в ресторане. Только на этот раз его волосы были взлохмачены, суровый, даже беспощадный рот странно смягчился, даже стал привлекательным; пронзительные глаза были закрыты.

Белл откинулась на подушку и зажмурилась. «Боже милостивый, – взмолилась она, – сделай так, чтобы это было сном». Но когда она вновь открыла глаза, то обнаружила, что мужчина продолжает спать на том же месте.

Белл попыталась сосредоточиться, вспомнить, что же именно произошло. Однако в ее голове мелькали лишь отрывочные воспоминания. Она куда-то бежит. Холодно. Просто невыносимо! Почему она не может вспомнить? Появляется этот джентльмен, склоняется над ней, пытается согреть.

Поняв, что ничего больше не может вспомнить, она застонала. Но этот стон перешел в тревожный возглас, когда Белл заметила, что лежит совершенно обнаженная. Боже, что она натворила? Что произошло в этой странной комнате между ней и этим практически незнакомым ей человеком?

Поразмыслив, она немного успокоилась. Если бы и в самом деле произошло нечто, что она отказывается назвать словами, она бы помнила. Как можно забыть незабываемое? Причины, по которым она находится здесь, возможно, и не соответствуют правилам приличий, но ведь ты же не… «Боже милостивый, ты взрослая женщина, Белл Брэкстон, так называй же вещи своими именами… Так вот, никто тебя не насиловал. Это ясно как Божий день».

Но тут Белл подумала, что могло произойти нечто худшее, чем простое… совокупление. Что, если он видел ее ногу? Все поплыло у нее перед глазами. Наверное, потому-то она так уверена, что не произошло ничего выходящего за рамки пристойности. Они могли быть уже на пути к вершинам греховного экстаза, могли упиваться порочными наслаждениями, стонать от запретного восторга, и тут он увидел ее ногу. И все сразу закончилось. На собственном опыте она знала, что такое зрелище может сразу же испортить настроение, задуть все свечи желания, как если бы они никогда и не горели.

Белл посмотрела на сидящего на стуле мужчину и вспомнила, с какой благопристойной чинностью он вел себя в ресторане. Она попросила у него хлеба – сущий, казалось бы, пустяк, – но его это покоробило. Можно представить, как бы он оскорбился, предложи она ему разделить с ней постель. При этой мысли Белл чуть не рассмеялась. Вряд ли этот человек видел ее ногу или какую-нибудь другую часть тела. Несомненно, он сидит здесь, охраняя свои драгоценные владения. Раздела ее наверняка служанка, хотя и непонятно, зачем она это сделала. Но в конце концов какое это имеет значение? Ей надо как-то выбраться отсюда.

Белл сделала глубокий вдох-выдох, стараясь, однако, не разбудить спящего. Она должна незаметно покинуть эту комнату, этот дом, – желательно тайком от хозяина, даже если ей придется уйти, завернувшись в простыню.

Тихо-тихо, с ловкостью, которая могла бы сделать честь детективу из какого-нибудь десятицентового романа, Белл соскользнула с кровати. На цыпочках прошла по комнате, натянула платье, прямо на голое тело, надела туфельки, подхватила под мышку свои высохшие вещи, принесенные служанкой с кухни, и направилась к выходу. Миновав полутемный коридор, спустилась по длинной лестнице. Если кто ее и видел, то только изображения на портретах. Лишь после того как, повернув ручку, она открыла массивную парадную дверь, Белл вспомнила о том, что легко одета, а ведь она и понятия не имела, где находится. Но когда Белл пошла по красивой, мощенной битым кирпичом дорожке, она поняла, что все это время провела в доме человека, который постоянно устраивает многолюдные вечеринки с танцами.

Боже правый, оказывается, она, неизвестно почему, спала обнаженная в доме темноволосого, мрачного пирата – своего соседа.

Глава 6

– Тебе следовало бы лучше беречь руку, Стивен!

Сент-Джеймс выглянул из окна комнаты, расположенной рядом с вестибюлем. Окно выходило на Арлингтон-стрит и парк. Большинство людей разместили бы здесь свою приемную. Стивен же превратил ее в кабинет с плотными красными занавесками, восточными коврами, темными деревянными панелями и бесконечными рядами книг в кожаных переплетах.

Рядом с массивным, превосходной работы письменным столом красного дерева стоял его доктор.

– Тебе в самом деле следует беречь руку. Стивен не стал убеждать доктора в том, что неукоснительно соблюдал его предписания вплоть до последней ночи.

– Я уже слышал это, Гаролд.

– Если ты не будешь осторожен, твое плечо никогда не заживет.

– Я не спрашиваю, заживет оно или нет, а хочу знать, смогу ли когда-нибудь двигать рукой.

Доктор со смущенным видом начал собирать свои инструменты в черную кожаную сумку.

– Гаролд!..

Доктор погрузился в размышления. Его и без того морщинистое лицо сморщилось еще сильнее. Гаролд Мейфилд был домашним врачом Стивена и Адама с раннего детства. Лечил он и их отца. Именно Гаролд двадцать лет назад известил мальчиков о смерти родителей.

Беда случилась в морозную зимнюю ночь. Старый деревянный мост покрылся скользкой коркой льда. Разъезжаясь с встречной каретой, экипаж родителей ударился о деревянные перила и, проломив их, рухнул с моста.

Стивену было тогда семнадцать лет. И он помнил, какого труда ему стоило понять, что родители никогда не вернутся.

Адаму тогда было двенадцать. Случившееся неузнаваемо изменило его.

Управление всеми делами вместо отца взял на себя Стивен. Но и в семнадцать, и в двадцать семь, и сейчас, в тридцать семь, он знал, что не со всем справился достаточно хорошо. Особенно в том, что касалось Адама.

Джон Сент-Джеймс, или, как все его звали, Джек, был рослым благодушным человеком, который знал всех по имени, общался со множеством людей. Он любил жизнь, и та отвечала ему взаимностью, по крайней мере до того дня, когда удача изменила ему. Даже сейчас, по прошествии двадцати лет, Стивен тосковал по отцу, может быть, даже сильнее, чем в первые дни.

Закрыв наконец свою сумку, Гаролд вздохнул:

– Если говорить откровенно, Стивен, я не думаю, что рука сможет полностью восстановить свою работоспособность. Во всяком случае, так, как ты себе это представляешь. Но ты свыкнешься со своим положением. Тело приспосабливается. Живет же собака на трех ногах и даже не очень страдает от своего увечья.

Стивен посмотрел на него с каменным лицом. Гаролд, видимо, понял, что сравнение с трехногим псом никак нельзя назвать обнадеживающим.

Хмыкнув, он сказал:

– Ты должен радоваться, что уцелел, сынок. Двумя дюймами ниже, и пуля прошла бы прямо через сердце. – Он покачал головой. – Поэтому нечего жаловаться, что не можешь двигать рукой. Благодари Бога, что остался жив!..

Стивен рассеянно выслушал его слова, не желая мириться с горькой реальностью. Привыкнет ли он когда-нибудь жить, пользуясь одной рукой?

– Стивен!

Сосредоточившись, он увидел, что доктор пристально смотрит на него.

– Спасибо за откровенность, Гаролд, – сдержанно произнес он. – А теперь, если ты не против, я бы хотел заняться делами.

Гаролд не обиделся, пожав плечами, взял сумку и вышел.

Стивен повернулся к окну. День стоял ясный и холодный. Зима уже вошла в свои права. Отныне не будет осенних дней, поддразнивающих возвращением тепла. До апреля – и это в лучшем случае – в городе будет царить лютый холод. Он наблюдал, как доктор сел в свой древний одноконный экипаж, кучер взмахнул кнутом, и коляска, подпрыгивая, покатила по булыжной мостовой. Стивен уже хотел вернуться к делам, как подъехал наемный экипаж. Из него вышел Адам, расплатился, рассмешил возницу какой-то шуткой и направился к двери.

После злополучного инцидента со стрельбой Стивен редко видел Адама, во всяком случае, того никогда не оказывалось дома, если Стивен собирался побеседовать с ним.

Тихо открыв дверь и так же тихо затворив ее, Адам направился к лестнице, стремясь, видимо, избежать встречи с братом.

– Адам! – крикнул Стивен. На этот раз железное самообладание изменило ему, и в его голосе послышалось раздражение.

Нехотя остановившись у подножия лестницы, Адам со вздохом повернулся и пошел к кабинету. В несколько неспешных шагов он пересек мраморный вестибюль и вошел в дверь. Глядя на его растрепанные белокурые волосы, можно было подумать, что Адам причесывал их пальцами, а не расческой. Он устало улыбнулся и небрежно развалился на кожаном диване:

– У тебя что, новый диван? Удобный.

– Что у тебя за вид?

– Должен сказать, что и ты выглядишь не лучшим образом, дорогой брат. – Едва Адам произнес эти слова, как тут же раскаялся и пожалел, что не может взять их обратно.

– Возможно, ты и прав! – резко рассмеялся Стивен.

– Извини, – повинился Адам. – Мне не следовало так говорить: нет ничего удивительного в том, что ты выглядишь…

– Расскажи мне лучше, как обстоят дела с нашим домом? – перебил его Стивен, не желая обсуждать последствия ранения. – Уже две недели я жду подробностей о заключенной тобой сделке.

Адам вздохнул и запустил пальцы в волосы:

– Но с этим покончено, Стивен! Сделка заключена и подписана. Забудь о ней наконец.

– Нет, я о ней не забуду. – В словах Стивена прозвучала стальная решимость. – Почему ты продал свою половину дома?

Казалось, что Адам сейчас просто вскочит с дивана и уйдет. Вместо этого он провел пальцем по шву подушки.

– Мне нужны были деньги.

– Опять?

– Да, черт возьми, опять! – Адам встал и подошел вплотную к брату. – Мне нужны были деньги. Опять! Ты знаешь, деньги нужны всегда.

Стивен зажмурил глаза, его чувственные губы вытянулись в ниточку.

– Кто составил бумаги? Адам с проклятием отшатнулся:

– Почему ты не хочешь оставить все как есть?

– Мы оба знаем ответ на этот вопрос.

Адам стоял неподвижно, в тишине было слышно, как стучат часы. Наконец он вздохнул:

– Документы составлял ее агент.

– Как его зовут?

– Уилкинс. Или, может быть, Уокер. – Адам мрачно пожал плечами. – Черт его знает, как его зовут!

С трудом сдерживаясь, Стивен сжал кулак здоровой руки:

– А кто помогал тебе при совершении сделки? Натан?

– Твой помощник не назовет мне который час! – фыркнул Адам. – А уж тем более не станет помогать с продажей дома.

– Потому что знает мое неодобрительное отношение к твоим забавам.

– Ну уж который час, он мог бы сказать.

– Не ждешь ли ты, что я одобрю твою дерзость?

– А ты никогда этого не одобрял! – огрызнулся Адам.

Чтобы успокоиться, Стивен провел рукой по волосам.

– Скажи мне, кто представлял твои интересы?

– Ну что ты привязался ко мне, Стивен? Оставь все как есть!

– Кто представлял твои интересы? – скрипнув зубами, повторил Стивен.

– Питер Мейбри, – понурившись, ответил Адам.

– Питер Мейбри? Но он же мошенник!

На лице Адама появилась скептическая улыбка.

– Такие мне и нравятся.

Стивен поджал губы: ему было крайне неприятно, что всякий раз общение с братом, его единственным родственником, кончалось таким неутешительным образом. Но он уже давно усвоил, что досада – плохой помощник.

– Я попрошу, чтобы Натан занялся этим делом. Нет такого контракта, который нельзя было бы расторгнуть. А уж Мейбри прославился своей никчемностью. – Повернувшись, Стивен подошел к своему столу.

– Это все? – дерзким тоном осведомился Адам. – Разрешите идти, сэр?

Обернувшись, Стивен пристально посмотрел на брата.

– Да, – наконец произнес он, не зная, что сказать. Но когда Адам подошел к двери, Стивен примирительно добавил:

– Когда ты отправляешься на прием к Эбботам? Мы могли бы поехать вместе.

– Я не собирался туда ехать, – не оборачиваясь, отозвался Адам.

– Как это? Элден и Луиза – наши друзья детства. Их родители были друзьями наших родителей, дружили и наши деды, и бабушки. Боюсь, что я тебя не понимаю.

– Чего именно ты не понимаешь? – Голос Адама был полон сарказма.

– Да что с тобой? – взорвался Стивен.

На лице Адама отразилось изумление, тут же сменившееся выражением покорности судьбе.

– Чего ты от меня хочешь, Стивен?

– Я хочу, чтобы ты стал достойным нашего имени, только и всего.

– В этом-то и проблема, дорогой брат. Я не тот человек, который может командовать флотилией судов или торговать недвижимостью. Все, на что я способен, – это прожить доставшееся мне наследство, а затем выпрашивать помощь у своего куда более умного старшего брата. Между тем, кого ты хочешь видеть во мне, и тем, кто я есть на самом деле, – большая разница. Когда ты наконец смиришься с этим?

– Никогда, слышишь? Никогда! Я никогда не смирюсь с тем, что ты вырос ленивым, никчемным, расточительным человеком, который не питает уважения к своему происхождению и пренебрегает обязательствами, налагаемыми его положением!

– Тогда ты никогда не обретешь покоя. Пойми: я такой, каким ты меня описываешь, и даже хуже.

В окно струился тусклый зимний свет, но Стивену казалось, что на дворе ночь. Одна из тех ночей, когда в ожидании рассвета он мучился томительной бессонницей, а в его мыслях не было обычной стройности.

– Что с тобой? Ты ведь не был таким равнодушным. Чего же ты все-таки хочешь от жизни?

– То, чего я хочу, не имеет ничего общего с честью или долгом, тут ты просто не в состоянии меня понять. Увы, я не такой идеальный человек, как ты. Все, что я делаю, не в ладах с благопристойностью, не говоря уже о чести.

Совершенно неожиданно для себя Стивен мысленно представил полоску обнаженной белой кожи. Кожа была шелковистая, гладкая, необыкновенно нежная. На какой-то миг в комнате воцарилась гнетущая тишина.

– Неужели ты никогда не мечтал сделать что-нибудь, что не отвечало бы твоим строгим понятиям о пристойности и чести?

Стивен как будто бы ничего не слышал. Смотрел на брата, но не замечал его. Он видел самого себя, сидящего у кровати, на которой покоилась нагая женщина. Стивен тяжело вздохнул.

– Ты такой образец благопристойности, что о тебе можно написать книгу.

В своем воображении Стивен видел, как порывается погладить молочно-белую кожу.

– Ни один человек не мог бы оправдать твоих ожиданий, – говорил брат.

А Стивен тем временем представлял себе полные груди, стройную талию, округлые бедра. И ощущал обжигающее до боли желание.

– И меньше всех я.

Как она хороша, если не считать искалеченной ноги. Стивен зажмурился и отвернулся к столу. Открыв глаза, он увидел красную ленту, найденную им на полу спальни для гостей… Проснулся Стивен одеревеневший и растерянный. Сначала он не мог даже понять, почему сидит на стуле с высокой спинкой в комнате, о существовании которой даже не вспоминал долгие годы? Но увидев смятые простыни, все вспомнил. Голубой Колокольчик! Холли Голубой Колокольчик – с такими голубыми глазами, что в них даже больно заглянуть.

Соскочив со стула, Стивен принялся ее искать. Возможно, она стоит у окна или свернулась клубком в кресле и ждет его пробуждения. Но никто не смотрел на парк из окна, и кресло было пусто. Незнакомка исчезла.

Его душу пронизал жестокий холод. Много лет он жил замкнуто, но никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. «Да нет, это просто смешно!» – убеждал он себя. Холодно ему потому, что огонь в камине погас, что же до одиночества, то он ощущает его так остро потому, что слуги еще не проснулись. Стивен должен радоваться, что эта женщина незаметно ускользнула и ему не придется встретиться с ней утром. Да он и радуется. Ведь он не хочет иметь ничего общего с Холли Голубым Колокольчиком. Ему нет до нее дела.

Стивен схватил ленту со стола и скомкал ее, собираясь бросить в камин, когда Адам вдруг с силой ударил кулаком по столу:

– Когда ты наконец смиришься? Когда поймешь, что все старания напрасны: я никогда не стану твоей копией!

Стивен устремил взгляд на брата. Он с трудом вспоминал, о чем они беседовали.

– Я говорил тебе, что принял меры для установления личности человека, стрелявшего в меня из пистолета?

Адам широко открыл глаза и весь как-то подобрался:

– О чем ты? Я думал, ты не собираешься давать делу ход.

– Почему у тебя сложилось такое впечатление?

– Мы до сих пор ничего не сообщали властям. Никаких публикаций в газетах!

– Я не хотел посвящать в наши проблемы весь город. Не хватало еще, чтобы бостонцы обсуждали то, что у нас произошло, за послеполуденным чаем. Я не хочу давать повод для пересудов. Но я нанял человека, который займется розыском. Сведений у него, конечно, мало, – тут он с подозрением посмотрел на брата, – если, конечно, кроме его имени, ты не сообщишь еще что-нибудь. Остальное он сможет выяснить сам. Ты и в самом деле плохо знаешь того человека?

– Я уже говорил тебе, – глухим голосом ответил Адам, – что познакомился с ним в таверне. Все, что я знаю, это его имя – Том. Мы повздорили за картами.

– А я думал, это было на скачках. Мужчины в упор смотрели друг на друга.

– Пусть все остается как есть! – Голос Адама был полон суровой решимости. – Оставь все как есть. Все необходимые меры приняты.

– Кто-то врывается в мой дом, пытается тебя убить, вместо этого ранит меня, а я должен прикидываться, будто ничего не произошло?

– Оставь все как есть, – повторил Адам.

– Черта с два!

– А я говорю тебе: оставь все как есть! – На этот раз выдержка изменила Адаму. – Пусть я ничтожество, но я не остановлюсь ни перед чем, чтобы предотвратить твое вмешательство!

Темная бровь взметнулась ввысь.

– Уж не угроза ли это, брат?

С громким проклятием Адам отвернулся:

– Иногда я даже жалею, что мы – родственники. Ты как будто неживой, Стивен. Лишен каких бы то ни было чувств. Холоден, суров, беспощаден. Ничего не знаешь о реальной жизни, в сущности, не любишь людей. Единственное, что тебя волнует, – это благопристойность.

Слова брата больно ранили Стивена. Случись это в какой-нибудь другой день, он бы, вероятно, сильно рассердился. Сколько раз он пытался втолковать Адаму, что ему нет дела до приличий, главное для него – ответственность. Но сегодня в его голове перемешалось столько противоречивых чувств, что Стивен не стал затевать спор. На него вдруг навалилась страшная усталость. Что бы там ни считал Адам, Стивен не мог уклониться от своих обязанностей и выполнял их по мере сил.

Сквозь густые тучи пробился слабый, неяркий луч солнца. Упав в лужу под окном, он засверкал всеми цветами радуги. И Стивен почему-то вспомнил о радугах, горшках с золотыми монетами и кладах с драгоценностями. Он давным-давно перестал верить, что такие находки случаются. Но ведь было время, когда верил.

– А ты помнишь холм Саттера? – громким, но спокойным голосом спросил он брата.

– Холм Саттера? – удивленно откликнулся Адам.

– Ну да, ты знаешь…

– На земле старого Уилбера?

– Да, на земле старого Уилбера. – Стивен засмеялся: – Это был скупец, каких свет не видывал!

Адам слегка улыбнулся:

– Ты называл его старым пнем. Стивен искренне расхохотался:

– Я? Неужели я мог такое сказать?

– Да, ты, – ответил Адам.

– А ты помнишь, – спокойно продолжил Стивен, – как мы однажды вскарабкались на дерево старого Уилбера?

Адам пожал плечами и скорчил гримасу:

– Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, у меня начинает болеть задница.

– А я не мог сидеть целую неделю! – со смехом отозвался Стивен. – До чего же он взбесился, когда мы принялись швырять в него ягодами!

– Он бы ни о чем не догадался, если бы с дерева не свалилась та проклятая корзинка.

Братья тихо рассмеялись. Но их веселый смех оборвался, когда они вспомнили, как стояли на крыльце своего дома, а старый Уилбер грязными пальцами крепко держал их за уши.

Стивен скривился:

– Все это показалось нашему отцу не очень смешным.

– Да, но знаешь ли… – Адам подумал, затем добавил: – Мне кажется, мама была довольна этой нашей выходкой.

– Не может быть! – с сомнением произнес Стивен. – В самом деле?

– Да. А как ты думаешь, кто подал мне мысль нарвать ягод?

– Мама? – недоверчиво спросил Стивен. Адам кивнул.

– Она подсказала, чтобы мы закидали ягодами старого Уилбера?

– Нет, так прямо она не говорила. Просто рассказала, как делала это, когда была девочкой. – Адам нахмурил брови. – Я думаю, что ее жертвой был старый Кэбот. Однако ее не поймали, а если и поймали, то, во всяком случае, она умолчала о последствиях.

– Что-то мне не верится… – Стивен покачал головой.

– А ты помнишь, что после того как папа нас высек и ушел в контору, она велела повару приготовить для нас какао со взбитыми сливками?

В голове Стивена замелькали воспоминания. В частности, он вспомнил, как мать сперва причесала его, Стивена, а затем Адама, потом поставила перед ними чашки с какао. Тогда Стивен не задумался над этим. Он только сильно переживал, что разочаровал отца. Но теперь, оглядываясь на прошлое, Стивен вспомнил, как лукаво улыбалась мать, угощая их какао со взбитыми сливками.

Адам всегда был ближе к матери. Ничего удивительного, что она рассказывала ему о своем детстве. Стивен почувствовал сожаление: его воспоминания об отце до сих пор сохраняли живость, а вот о матери он почти ничего не помнил. Отец был главной силой, управлявшей его жизнью, тогда как мать всегда стояла в стороне.

– Кажется, я вспомнил, – наконец произнес Стивен.

– А помнишь, как мы разыгрывали разные пьески?

– Как я могу забыть? – воскликнул Стивен. На самом же деле он забыл, а вспомнил только сейчас.

– Весело мы жили, – сказал Адам.

– Пока отец и мать не умерли. Адам вздохнул:

– Наши жизни как бы разделены надвое: до их смерти и после нее.

Они не смотрели друг на друга, только на улицу и парк. Они стояли близко, плечо к плечу, и при всей их несхожести никто бы не усомнился, что они родственники.

– Ну так пойдешь ты или нет на прием к Эбботам? – наконец спросил Стивен.

Широкие плечи Адама на какой-то миг опустились, затем он грустно улыбнулся:

– Постараюсь там быть.

– Хорошо, – живо отозвался Стивен. Он хотел бы о многом поговорить с братом, да не знал, с чего начать.

В этот момент каминные часы пробили полдень.

– Я очень устал, – сказал Адам, отворачиваясь от окна. – Думаю, мне надо немного отдохнуть. – Он засмеялся, чувствуя, как к нему возвращается обычное расположение духа. – Я должен отдохнуть, если мне предстоит провести вечер с Луизой Эббот и ее подругами.

Стивен ничего не ответил, молча проводив брата взглядом. Внезапно перспектива провести вечер в обществе таких, как Луиза Эббот, показалась ему столь же малоприятной, какой она, очевидно, представлялась и Адаму. Стивен чуть не засмеялся. Как странно, что в этом отношении он полностью согласен с братом! Однако дело было, пожалуй, в том, что он вновь задумался об этой странной женщине – Холли Голубом Колокольчике.

Где она сейчас? Что с ней случилось? А самое любопытное, увидит ли он ее когда-нибудь опять?..

Глава 7

Платье выглядит просто потрясающе, решила Белл, идеально для приема у Эбботов. Платье было из роскошного атласа цвета лаванды, с длинными рукавами-буфами, с узким, хорошо подогнанным корсажем и широкой юбкой. Красиво поблескивал пояс с золотой пряжкой и ниспадающей бахромой.

Белл с трудом узнавала себя. Неужели женщина в зеркале – это и есть она? Протянув руку, Белл коснулась своего отражения. Провела тыльной стороной ладони от щеки до шеи. Итак, она идет на прием в платье, которое иначе, как потрясающим, не назовешь.

Нагнувшись вперед, Белл прижалась щекой к зеркалу, наблюдая, как ее дыхание затуманивает серебристую поверхность стекла. Когда ее отец наконец появится, он будет гордиться ею. Да, когда он появится. Чтобы они станцевали вместе в День святого Валентина, как он и обещал.

Ее охватило возбуждение. Сперва дом, потом платье и наконец этот прием. Отдельные моменты ее жизни сегодня соединились вместе. Она плывет по морским волнам, избегая подводных рифов.

В комнату вошли Роуз и Мэй. Насколько Роуз была высокой и стройной, настолько Мэй – приземистой и толстой.

При виде платья хозяйки глаза Роуз расширились. Мэй громко ахнула.

– Это то самое платье, которое принесли сегодня? – спросила она.

– То самое. Красивое, правда?

– Красивое? – Роуз снисходительно усмехнулась: – О да, по-своему, оно очень красивое!

– Я объяснила очень подробно, чего хочу. Господи, можно подумать, эта швея никогда не держала в руках иглу!

– Вы поручили кому-то сшить это платье? – недоверчиво переспросила Мэй.

– Да, конечно. Я подробно описала все – от высокого ворота до широкой колышущейся юбки. Понимаете, колышущейся. – Она тряхнула головой. – Я хотела, чтобы швея поняла меня правильно. И все же кое-какие сомнения у меня оставались. Я говорю ей «полная юбка», а она ошеломленно таращит на меня глаза и только тупо повторяет мои слова. Швея, похоже, совершенно не разбирается в моде. – Белл рассмеялась. – Я тоже не очень то разбираюсь в таких вещах, честно сказать, совсем не разбираюсь. Но о таком платье я мечтала с самого детства.

– Но мисси… – начала Мэй – так с некоторых пор она называла свою нанимательницу, – дело в том, что платье… как бы вам сказать…

– Ну говори же, Мэй, прямо, без обиняков. Ты же всегда говоришь то, что думаешь.

– Дело в том… – вмешалась Роуз.

– Видите ли, дело в том, что платье, может быть, и красивое, – перебила Мэй, – но этот фасон давно вышел из моды.

Белл удивленно повернулась к зеркалу:

– Этот фасон вышел из моды?

– Да, мисси, потому-то швея так и удивилась. Вот уже двадцать лет, как такие платья никто не носит.

– Тридцать, – покачав головой, поправила Роуз.

– Тридцать лет?

– Да, дорогая.

– Не может быть!

– Но это так, – настаивала Роуз.

– Это невозможно!..

– Спросите мистера Гастингса, – предложила Роуз.

– Хорошая мысль! – подхватила Мэй. И, работая руками, как паровозными рычагами, кинулась вниз по лестнице.

– Мистер Гастингс! Мистер Гастингс! – вопила она. Скоро она вернулась:

– Сейчас он прибежит.

Через минуту-другую в комнате появился запыхавшийся, взлохмаченный дворецкий:

– Что случилось?

Белл сморщилась и посмотрела на него в зеркало:

– Как по-вашему, это платье вышло из моды, Гастингс?

– Что?

– Я спрашиваю о платье, Гастингс. Оно немодное? Невилл Гастингс перевел взгляд со своей хозяйки на Роуз, затем на Мэй. На его лице отражалось крайнее недоумение. К его чести, однако, он не стал лгать. Пригладил волосы, внимательно оглядел платье и сказал:

– Да, мадам, платье безнадежно устарело.

Белл пренебрежительно фыркнула и еще раз повернулась перед зеркалом. Затем, склонив голову набок, пожала плечами.

– Это платье вне времени. Оно никогда не выйдет из моды, потому что очень красиво, – убежденно произнесла она.

Роуз, Мэй и Гастингс переглянулись.

– Мисси, – нерешительно начала Мэй, – это платье слегка коротковато спереди.

– Я хочу, чтобы все видели мои туфельки.

– Да, конечно, они будут хорошо видны, но…

– Что еще, Мэй?

– Если бы вы сняли несколько нижних юбок… При этих словах Гастингс насторожился, откашлялся, повернулся и направился к двери:

– Извините, но у меня много работы. Женщины проводили его взглядами.

– Бедняга, – с нежностью сказала Мэй. – Очевидно, чувствует себя неловко среди женщин.

– Вероятно, не привык к женскому обществу, – перебила Роуз. – Но даже слепец заметит, что он хотел бы сойтись с вами поближе, Мэй.

Пожилая женщина замахала руками. Забыв о платье, Белл с интересом воззрилась на служанку:

– Мэй, так вы с Гастингсом?..

– Ничего подобного, мисси Белл. Он такой видный мужчина, а я просто коротышка – смотреть не на что! Я никогда не посмею положить глаз на дворецкого. Я всего-навсего повариха и знаю свое место.

Белл посмотрела на Роуз, затем на Мэй:

– Никакая ты не пигалица. Не знаю, как насчет тебя, а вот Гастингсу ты точно нравишься. Иначе зачем бы наш образцовый дворецкий стал помогать тебе на кухне?

– Так вы думаете… – быстро начала Мэй и тут же, спохватившись, невозмутимо добавила: – Чепуха! Если бы на вас было меньше нижних юбок, подол касался бы пола. Как это и шьется…

Белл и Роуз обменялись понимающими взглядами, затем Белл с улыбкой наклонилась и осмотрела свои туфельки.

– Мэй права, мисси Белл. Платье выглядело бы еще красивее, будь оно чуточку длиннее.

– Гм. Ты так думаешь?

– Да, – дружно ответили обе служанки. Белл посмотрелась в зеркало.

– Может быть, вы и правы, – неохотно согласилась она. – Хотя, я думаю, нижние юбки не имеют большого значения.

Не очень-то считаясь с мнением госпожи, Мэй и Роуз в одно мгновение сняли с нее три из четырех нижних юбок. Глядя на результаты их стараний, Белл криво усмехнулась.

Роуз принялась причесывать хозяйку, а Мэй ушла. У подножия лестницы ее встретил Гастингс.

– Ну как все прошло? – поинтересовался он. Мэй пожала плечами:

– Без этих дурацких юбок она выглядит довольно сносно.

– Да благословит ее Бог! – прошептал дворецкий.

– Что и говорить, странная она женщина, – отозвалась Мэй. – Но я люблю ее, как родную дочь.

Поколебавшись, Гастингс обернулся и посмотрел на дверь комнаты Белл, его обычно суровое лицо смягчилось. Затем, не произнеся больше ни слова, он повернулся и пошел по своим делам. На его губах, помимо воли, играла нежная улыбка.

Насколько хватало глаз, Коммонс-авеню заполнили экипажи. Одноконные брогамы[2], ландо с пятью окнами, кларенсы[3], легкие рокэвеи[4] ожидали высадки пассажиров у величественного портика особняка Элдена Эббота, где должен был состояться званый ужин на восемьдесят персон. И хотя погода была на диво хороша, ни один человек не подошел к особняку пешком. Только Белл прошлась вдоль экипажей и уже стояла в холле перед лакеем в ливрее.

Надо сказать, Белл слегка нервничала. Радость смешивалась в ее сердце с беспокойством. Она не могла не заметить, что, как и предсказывали Мэй и Роуз, ее платье сильно отличалось от одежды окружающих. Но она тут же успокоила себя мыслью, что нет ничего плохого в том, чтобы отличаться от других.

Ей было совершенно безразлично, что о ней подумают люди.

Лакей осведомился о том, как ее зовут.

– Белл Брэкстон? – переспросил он, внимательно изучая список. – Вы миссис Гершел Брэкстон?

Белл удивилась, когда лакей назвал это имя. Сделав резкий вдох, она почти прикрыла глаза. Не возвратиться ли домой? Как давно ее звали миссис Гершел Брэкстон?

– Мадам, так вы миссис Гершел Брэкстон или нет? Ее мысли прояснились, и Белл посмотрела на лакея в упор.

– Да, именно так меня и зовут, – ответила она, вручая ему плащ с капюшоном, который Гастингс, не задавая лишних вопросов, привез из ресторана.

На ее счастье, вновь прибывшие медленно двигались вверх по длинной, с изгибами лестнице, сооруженной из гладкого твердого мрамора. Ей было удобно держаться за перила из того же мрамора. На самом верху ее приветствовали хозяин и хозяйка.

– Миссис Брэкстон! – радостно воскликнула Луиза Эббот. Голос ее прозвучал чересчур громко. – Как любезно с вашей стороны, что вы нашли время поприсутствовать на нашем маленьком приеме, – добавила она.

«Ничего себе маленький прием», – подумала Белл, представляя, какая длинная вереница гостей тянется за ней.

– Спасибо за ваше любезное приглашение, миссис Эббот.

– Луиза, пожалуйста, зовите меня Луизой.

– Хорошо, – ответила Белл. – А вы зовите меня Белл.

– Великолепно, просто великолепно! Я чувствую, что мы с вами подружимся.

Белл изумленно уставилась на нее:

– Откуда вы знаете?

Улыбка Луизы на миг потускнела, она смутилась, но тут же рассмеялась:

– Да у вас чудесное чувство юмора. Вы еще не познакомились с моим мужем Элденом? Конечно же, нет.

Белл представили мистеру Эбботу, и тут же поток гостей увлек ее в красиво убранную гостиную. В самом ли деле они станут подругами? Белл подумала, что это было бы, пожалуй, неплохо.

Гости стояли вокруг нее небольшими группками, весело разговаривали и смеялись. Мужчины выглядели довольно одинаково: все в черных брюках, жилетах и сюртуках, в белых галстуках, манишках и перчатках, подтянутые, холеные и элегантные. Женщины же разительно отличались от своих спутников. Такого количества оборок, бантов и драгоценностей Белл никогда не видела. «И как им удалось во всем этом подняться по лестнице?» – с удивлением думала она.

Никто не заговаривал с Белл, хотя некоторые и поглядывали в ее сторону. Но она радовалась, что может спокойно наблюдать за происходящим.

Минута, однако, бежала за минутой, и скоро все уже знали, кто она такая.

– Это Белл Брэкстон, – передавали из уст в уста. Заодно стало известно и то, что это – ее первое появление в обществе.

– Каким образом Луизе удалось залучить ее сюда? – поинтересовалась какая-то приземистая дама.

– Она не приняла ни одного приглашения с тех пор, как поселилась в нашем городе.

– Никому еще не удавалось вытащить ее из дома. Дама рассмеялась:

– Трудно сказать, насколько все эти слухи верны.

Стивен и Адам поднялись по ступеням особняка на Коммонс-авеню. Они запаздывали, и к моменту их прибытия гостиная уже была полна. Элден развлекал гостей, Луиза тоже собиралась присоединиться к мужу, когда вдруг увидела братьев Сент-Джеймс.

– Стивен! – радостно воскликнула она. – Как замечательно, что вы пришли! – Она пожала ему руку и приблизилась к Адаму. – Ах ты проказник! С каждым днем становишься все красивее. Повезет той женщине, которая сумеет окрутить тебя. Пожалуй, мне пора уже подыскать тебе пару.

Адам улыбнулся одними глазами:

– Не думаю. Ради Бога, не вздумай хлопотать за меня, Луиза!

– У Адама от женщин отбоя нет, Луиза, – вмешался Стивен, внимательно разглядывая толпу. – Стоит ему покорить женщину, как он тут же теряет к ней интерес.

Луиза засмеялась. Затем посерьезнела и заговорщическим тоном добавила:

– Ваша соседка тоже здесь.

– Соседка? – сузив глаза, переспросил Адам.

– Да, вдова Брэкстон.

– В самом деле? – изумленно протянул Адам.

– Да. И все о ней судачат.

– И что же они говорят?

– Вообще-то ничего нового. Достоверно лишь одно: она очень богата.

– Это я знаю, – сухо сказал Адам.

– Мы уже слышали об этой злополучной истории с продажей дома.

– Да, – заметил Стивен, – неудивительно, что все о ней слышали.

– Спасибо, дорогой брат, что ты с таким оживлением поддерживаешь нашу беседу. Но скажи, Луиза, откуда у этой женщины такие деньги?

Стивен стоял рядом, прислушиваясь.

– Видишь ли, – начала Луиза, – говорят, что ее муж – благочестивый пуританин из Ренвилла – обладал большим состоянием, кажется, у него был деревообрабатывающий завод. Все это перешло к ней после его смерти.

Адам присвистнул:

– Стало быть, это правда?

Луиза опять засмеялась:

– Вдова она или нет, тебе следовало бы жениться на ней, Адам.

– Так по крайней мере ты смог бы вернуть свой дом, – сухо заметил Стивен.

Адам стиснул зубы.

– Не надо затевать ссору, примирительно сказала Луиза. – Я знаю, какие вы оба гордецы! Я не должна была начинать этот разговор. Как бы то ни было, почему бы Адаму и не жениться, на ней? Она красива, богата, хорошего происхождения – принадлежит к семье Лэндфордов.

– Лэндфордов?

– Да, Адам, с материнской стороны она их ближайшая родственница. Если верить слухам, то ее мать бежала с садовником. Никогда не слышала его имени – произошло это невесть когда, – но кое-что в моей памяти сохранилось. Я была моложе, чем дочь Лэндфорда, но скандал постарались замять, чтобы никто ничего не узнал.

– В самом деле? – Лицо Адама озарилось дьявольской улыбкой. – У вдовы куча денег, благородное имя, и это, видимо, позволяет забыть о том, что ее мать убежала с садовником, а ее муж – разбогатевший фермер.

– Адам, она действительно принадлежит к знатной семье Лэндфордов. Что я, по-твоему, должна делать? – сконфуженно спросила Луиза. – Если бы ты не был моим близким другом, я восприняла бы твое недоверие как оскорбление.

Адам обнял ее за плечи:

– Я никогда не решусь оскорбить тебя. Луиза. К тому же я отнюдь не корю тебя за то, что ты пригласила вдову Брэкстон. – Он рассмеялся. – Сейчас, когда все промышленные и банковские капиталы притягивает к себе Нью-Йорк, когда музеям требуются новые помещения и так много денег уходит на поддержание старых домов, никто не станет обращать внимание на то, что репутация этой женщины подмочена, а ее муж не только никогда не вращался в высшем обществе, но навряд ли знал, как правильно написать это слово.

– Ты забываешь, Адам, – к удивлению своих собеседников, произнес Стивен, – что бостонское общество состоит отнюдь не из чистокровных аристократов, которые привезли свои фамильные гербы из-за океана, и даже не из благородных паломников, как нам хочется верить, а из трудолюбивых, умеющих наживать деньги авантюристов, которые сумели отвоевать себе место на этом берегу. – Он посмотрел на своего брата и хозяйку с иронической улыбкой: – Если уж говорить откровенно, то мы потомки пиратов.

– Стивен! – негодующе воскликнула Луиза. Он ответил ей обаятельной улыбкой:

– Вы знаете, что это правда. Или вы забыли о недавнем происшествии с печально известной Мэри Бейкер Эдди?

– Основательницей общества ученых-христиан?

– Вот именно.

Луиза растерянно посмотрела на него.

– Она присвоила себе шотландский герб.

– Так было принято в то время, – не преминула заметить Луиза.

– Да, но в отличие от остальных добрых людей, которые придумывали себе гербы, она воспользовалась подлинным гербом шотландского клана, который один имеет на него право и не поленился прислать своих представителей из Шотландии, чтобы те соскоблили герб с ее двери, что они и сделали.

Луиза что-то пробормотала. Адам громко расхохотался.

– Стивен, – предостерег Адам, насмешливо глядя на брата, – зачем ты конфузишь нашу хозяйку?

– Извините, я просто хотел доказать, что у вдовы Брэкстон такое же право принадлежать к высшему обществу, как и у нас. – Стивен сам поражался своим высказываниям. Конечно, это было правдой. Но он удивился, осознав, что заботится о репутации женщины, которую собирается выставить из своего дома. Законным образом, разумеется. Это не означало, что он выдворит ее на улицу. По его поручению, Натан сначала аннулирует контракт, а затем подберет вдове подходящий дом. В Бэк-Бэе множество домов, хозяева которых не прочь расстаться с ними за приличную цену. В крайнем случае он построит для нее новый дом на подходящем участке.

Стивен повернулся к гостям, изучая собравшихся.

Но тут дома, вдовы, незаконно присвоенные гербы в один миг вылетели у него из головы. Он увидел женщину, которая все это время занимала его мысли. Она была именно такой, какой сохранилась в его памяти.

– Голубой Колокольчик!.. – прошептал Стивен.

– Что ты сказал, дорогой? – спросила Луиза.

В голове у него шумело. Стало быть, она здесь! А он-то думал, что она находится где-то далеко. Предполагал, что она дочь многочисленного семейства в Норт-Энде или дочь ирландца из Саут-Энда. Ей следовало находиться где угодно, но только не здесь.

– Стивен, – допытывалась Луиза, – что с тобой?

– Вон та молодая дама, – Стивен кивнул головой в сторону женщины, с которой встретился в ресторане, – кто она?

Луиза повернулась к гостям:

– Кто, Стивен?

Адам постарался проследить за направлением ее взгляда:

– Да, кто она?

– Кто эта женщина, стоящая в сторонке? В светло-лиловом с золотой отделкой платье?

Луиза отыскала глазами женщину, о которой спрашивал Стивен, и воскликнула:

– Господи Боже, да это же вдова Брэкстон, Стивен! Твоя соседка!..

Глава 8

Стивен оторопел. Неужели Холли Голубой Колокольчик – это и есть безумная, как говорят, вдова Брэкстон? Луиза засмеялась, прижав свой веер к груди: – Ты и правда ни разу не видел ее, дорогой?

– Вот так красотка! – выдохнул Адам. – Не ожидал.

– Я тоже считаю, что она очень хороша собой, – отозвалась Луиза. – Как и все собравшиеся здесь мужчины. Даже женщины вынуждены признать, что вдова Брэкстон красива. После всех тех слухов, что ходили о ней, можете представить наше изумление.

Стивен почти не слушал. Он и без того знал, что молодая женщина очень хороша собой, что ее глаза обладают магической силой, а губы могут довести до потери рассудка. Он только не знал, что она солгала, называя свое имя. Какой уж там Голубой Колокольчик!

– Ну и сюрприз, Луиза! – сказал Адам. – Она в самом деле дочь Лэндфорд и садовника?

– Управляющего имением, дорогой! Это существенная разница.

– Конечно, конечно! – Адам не отрывал глаз от вдовы. – Скажи, что еще тебе о ней известно?

Луиза оглянулась, видимо, раздумывая, имеет ли право разглашать чужие тайны, затем сказала:

– Как я уже говорила, скандал постарались замять. Можете себе представить, как горько пожалел Раймонд Лэндфорд о том, что нанял этого человека. Вскоре после бегства дочери мистер Лэндфорд умер, жена последовала за ним. – Луиза покачала головой. – Печальная история. Ни дочь Лэндфорда, ни управляющего больше не видели, но несколько месяцев назад неожиданно объявилась их дочь – Белл.

Стивен вздрогнул.

– Белл – Колокольчик, – прошептал он. – С такими голубыми глазами, что они просто ослепляют.

Голубой Колокольчик, да-да, Голубой Колокольчик! Так оно и есть.

– О чем ты, Стивен? – спросил Адам. Стивен, казалось, удивился, обнаружив, что брат стоит рядом.

– О чем ты?..

– Да ни о чем. Просто так, бормотал про себя.

В этот момент окружающие расступились, и Стивен вновь увидел ее. Значит, она все же не солгала, называя свое имя. Как ни странно, это его обрадовало.

Он внимательно наблюдал за ней. Белл мягко улыбалась, держалась совершенно непринужденно. Казалось, ей доставляет удовольствие то, что никто ей не досаждает. Но тут дама, чье имя Стивен никак не мог вспомнить, хотя и знал ее целую вечность, подошла к Белл и, оживленно жестикулируя, начала с ней беседовать.

Стивен увидел, как улыбка сошла с ее лица, а все тело напряглось. По-видимому, она чувствовала себя загнанной в угол. До сих пор Белл держалась безукоризненно, как будто была неотъемлемым членом этого общества. Теперь Стивен понял, что ошибался. Как и в тот вечер, когда впервые встретился с ней. Она выглядела неприступной и в то же время удивительно слабой. И как тогда, им овладело неожиданное желание подойти к ней и защитить. Но прежде чем Стивен успел сделать хотя бы шаг, их глаза встретились. Они стояли неподвижно, пристально глядя друг на друга.

Стивен ожидал, что Белл почувствует вину, смущение, страх или потрясение. Ведь она выскользнула из его дома, как простая служанка. И он был совершенно неподготовлен к тому, что она одарит его ослепительной улыбкой. Никакого чувства вины или смущения, только удивление и, пожалуй, удовольствие от неожиданной встречи с ним.

– Луиза, – сказал Стивен, не отводя глаз от Белл, точно боялся, что та опять исчезнет, – познакомь меня, пожалуйста, с моей соседкой.

– Прекрасная мысль! – подхватил Адам. – Я бы тоже хотел познакомиться с нашей соседкой.

Стивен исподтишка взглянул на брата, пытаясь разгадать его побуждения.

Неужели из всех женщин Адаму понравилась именно эта? Возможно ли, что она – та единственная женщина, которая сможет разжечь его воображение и сделать счастливым, – та же самая, что не выходит у Стивена из головы? Неужели Адам очарован, как и он?

– Пойдемте, господа. Забавная история! Я буду представлять двух лучших женихов Бостона самой интригующей леди в городе. Представляю, что сейчас творится с девушками.

Подходя к Белл, Стивен пристально смотрел на нее. Она стояла не шевелясь, на ее лице не было даже намека на улыбку. Здравый смысл подсказывал Стивену, что она, вероятно, нервничает. Но ему предстояло узнать, что здравый смысл – плохой помощник, когда имеешь дело с этой женщиной.

– Дорогая Белл, – начала Луиза, – я имею честь представить вам братьев – Стивена и Адама Сент-Джеймсов.

Не дожидаясь Стивена, Адам вышел вперед:

– Миссис Брэкстон, я – Адам Сент-Джеймс. Белл протянула руку с ласковой, дружелюбной улыбкой:

– Рада познакомиться с вами, мистер Сент-Джеймс.

– А это его брат – Стивен, – добавила Луиза. Белл повернулась, и их взгляды снова встретились.

Стивен смотрел на нее своими темными пронизывающими глазами.

– Миссис Брэкстон, – просто произнес он, чуть наклонив голову.

Она перестала улыбаться, но затем, быстро справившись с собой, протянула ему руку:

– Рада познакомиться, мистер Сент-Джеймс.

Как будто они никогда прежде не встречались.

Стивен задержал ее руку чуть дольше, чем позволяли приличия, и Белл освободила ее со спокойной улыбкой, в которой не было и следа ранимости, скорее насмешка. Можно было подумать, что эта сцена забавляет ее. Стивен сжал зубы. Подумать только: она насмехается над ним! Кашлянув, Луиза нервно усмехнулась, затем взяла Белл за руку.

– Пора идти ужинать. Адам, проводите, пожалуйста, Белл в столовую. Я отвела ей место между вами и Стивеном.

Гости расселись за восемью круглыми столами, а не за одним большим, как предполагала Белл. По обеим сторонам от нее сидели братья Сент-Джеймс, далее располагались пожилая вдова Роберта Хатуэй, достопочтенный Пол Филдинг и мистер Уильям Смит с женами.

– Скажите мне, миссис Брэкстон… – начал Адам.

– Зовите меня Белл, пожалуйста.

– Хорошо, Белл. Скажите, как вам нравится Бостон? Все сидящие за столом обернулись к ней в ожидании ответа. Семь пар внимательных глаз. Все звуки умолкли, и в голове у нее воцарилась странная тишина.

– Белл?

Она вздрогнула и повернулась к Адаму:

– Город мне нравится. Хотя в своем воображении я представляла его себе иначе.

– Сильно он отличается от Ренвилла? – спросила Жозефина Филдинг.

Белл напряглась и покачала головой:

– Я вижу, здесь не существует тайн.

Все сидели молча. Тишину нарушила вдова Хатуэй, сидевшая рядом со Стивеном. Наклонившись в сторону Белл, она сказала:

– Здесь и впрямь не существует тайн, дорогая. Люди живут скученно, и все всё про всех знают. Это ужасно раздражает. – И она хлопнула по столу с такой силой, что серебряная посуда зазвенела. – Но такова жизнь!

Белл она сразу же понравилась.

– В этом отношении Ренвилл не слишком-то отличается от Бостона. – Она посмотрела на миссис Филдинг: – Вы меня очень удивили. Я никому не говорила, откуда приехала! И, естественно, меня неприятно удивило то, что все об этом знают.

Жозефина заерзала на стуле, видимо, подыскивая ответ.

Не дожидаясь, пока она наконец заговорит, Белл повернулась к Стивену:

– Вы не скажете мне, мистер Сент-Джеймс, почему прекратились ваши вечерние увеселения?

Стивен небрежно откинулся на спинку стула, прижав к груди руку на черной перевязи:

– Какие увеселения?

– Почему вы прикидываетесь непонимающим? – спросила Белл с укоризной.

– Но у меня…

– Стивен, – смущенно проговорил Адам, – она имеет в виду вечеринки.

Только тогда Стивен понял:

– Ах, вечеринки! Вечеринки моего брата Адама. Я был в отъезде и поэтому ничего о них не знаю. Уверяю вас, что больше они не повторятся.

Рассмеявшись, Белл взглянула на Адама:

– А я-то ломала голову, недоумевая, как это ваш такой респектабельный брат устраивает вечеринки с танцами?

– Вы его знаете? – спросил Адам.

Вопрос удивил Белл. Она бросила взгляд на Стивена. Да, конечно, они встречались. Мало сказать, встречались. Этот темноволосый, с наружностью пирата человек спас ее от жестокой простуды.

Отвернувшись, Белл принужденно улыбнулась. Она получила возможность не отвечать, так как появились лакеи и поставили на стол дымящиеся чашки с супом.

– Суп, вероятно, очень вкусный, – пробормотала она вместо ответа.

– Так вы познакомились? – продолжал допытываться Адам.

Стивен смотрел на Белл, как будто тоже ожидал ответа.

– Восхитительный суп! – пробормотала она, попробовав. – Что это такое?

Все одновременно посмотрели в свои чашки.

– Я думаю, это консоме, – нерешительно предположила миссис Смит.

Миссис Филдинг сделала глоток:

– Я думаю, это консоме брюнуа.

– Откуда вы знаете? – спросила Белл, наклоняясь вперед.

Миссис Филдинг откинулась на стуле:

– Я просто догадываюсь. Консоме брюнуа отличается от других супов наличием в нем репы и купыря.

– Как бы я хотела уметь готовить такие блюда! – вздохнула Белл.

Жозефина задержала на ней внимательный взгляд:

– Но у вас, конечно же, есть повар или кухарка?

– Есть, конечно. Мэй удивительно готовит. И все же я была бы счастлива, если бы могла приготовить что-нибудь подобное. Или хотя бы узнавать вкус репы, купыря и других трав.

– Стивен, ты никогда мне не говорил, что встречался с нашей соседкой! – все не унимался Адам, поглядывая то на брата, то на Белл.

Нагнувшись вперед, Стивен подобрал круглую ложку, лежавшую справа от длинного ряда ножей.

– В то время я еще не знал, кто она такая.

Белл взглянула на него с улыбкой:

– А если бы знали, это имело бы какое-нибудь значение?

Ложка Стивена повисла на полпути ко рту. Затем, кашлянув, он принялся за еду.

– А вот и следующее блюдо! – негромко воскликнула вдова Хатуэй.

Едва унесли пустые чашки, как перед ними поставили тарелки с ростбифом, сервированным луком, картофелем и красной капустой. Второе блюдо принесло с собой ощутимое напряжение.

Белл сразу же уловила его. Жозефина Филдинг нервно кашляла. Даже Адам, казалось, пребывал в нерешительности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гусиный паштет (фр.)

Вернуться

2

Брогам – небольшой четырехколесный экипаж.

Вернуться

3

Кларенс – закрытая четырехместная карета.

Вернуться

4

Рокэвей – легкий, закрытый сверху экипаж.

Вернуться