Миньон Эберхарт
Белый какаду

Посвящается Нелли Ричмонд Эберхарт и Чарльзу Вейкфилду Кадману – с благодарностью за чудесные песни, и особенно за одну, ставшую моей собственной.

Глава 1

Пока я писал, попугай Пусси, которому было суждено сыграть важную роль в этой истории, приблизился ко мне и подозрительно поглядел на меня своим черным круглым глазом.

Я заполнил анкету, необходимую для каждого гостя, прибывшего в отель. Дата прибытия: 29 ноября 19… Фамилия: Сандин. Имя: Джим.

– Что касается пункта "Постоянное место жительства", то я заколебался, так как у меня нет постоянного адреса. Нью-Йорк, Чикаго. Денвер – одинаково могли претендовать на него. Но, чувствуя на себе подозрительные взгляды попугая, с одной стороны, и хозяина отеля – с другой, я написал: "Нью-Йорк, занятие – инженер. Прибыл из Берлина".

У попугая, казалось, был удовлетворенный вид, когда я вручил хозяину заполненный формуляр и вписал свое имя в книгу отеля. Страница, на которой я писал, была совершен" чистой, если не считать большой чернильной кляксы. Эта чистота служила доказательством того, что в ноябре в гостинице было очень мало гостей.

Стараясь не спускать глаз с попугая, хозяин посмотрел на мою подпись. Он был черноволосым толстяком низкого роста. На руке у него было четыре кольца с камнями разных цветов, и один из них – с бриллиантом необычного вида. С первого взгляда было трудно определить его национальность. Человек этот мог быть немцем, но с таким же успехом он мог оказаться и итальянцем. Его манера двигаться казалась типично французской, однако на лице имелись следы и еврейского происхождения: полные красные губы; черные, близко посаженные глаза и толстый загнутый нос. Поэтому я удивился, когда он поглядел на меня с улыбкой и, потирая свои толстые короткие пальцы, заявил:

– Я тоже американец.

Он протянул мне свою скользкую, потную руку и продолжал говорить о том, как он счастлив со мной познакомиться, прибавив, что сюда, чтобы посетить Историческую палату и Римские развалины, приезжает много туристов из Америки.

– Я из Чикаго, – продолжал он. – Меня зовут Ловсхайм, Марк Ловсхайм. У меня есть брат в Нью-Йорке, он занимается контрабандой алкогольных напитков. Дела у него идут отлично.

Невольно я задал себе вопрос: зачем этому американскому гражданину жить здесь, во французском городке, в роли владельца отеля? Здешние доходы должны быть ничтожными по сравнению с теми, что он мог бы получать, работая в Чикаго вместе со своим братом – контрабандистом.

Человек, очевидно, прочитал мой мысли и прежде, чем я успел прийти в себя от удивления, сказал:

– Вас удивляет то, что я здесь делаю, и вы задали себе вопрос: какого дьявола нужно этому американцу в отеле, который зимой почти пуст, в то время как он мог бы заработать хорошие деньги в Чикаго?

Он пожал плечами, погладил своего попугая рукой, унизанной кольцами, и продолжал:

– Такова жизнь, дорогой мой сэр. Это место мне предложили, и я был счастлив, что смог его получить.

Мне не хотелось пускаться с ним в дальнейшие разговоры, тем более что я был утомлен, голоден и озяб.

Я спросил его, могу ли я получить комнату с ванной. К моему удивлению, он ответил утвердительно. Несмотря на это, я ощутил странное желание как можно скорее уйти прочь из этого старого, мрачного и неприятного отеля; я успел даже взять в руки свой чемодан. Хозяин отнесся совершенно равнодушно к моему намерению уйти. И в то же время, когда я колебался, не зная, что делать, совершенно незначительное обстоятельство заставило меня изменить решение и остаться: до меня донесся вкусный запах печенья…

Хозяин объяснил, что моя комната находится в северной части здания, которая зимой из-за ветра бывает почти пустая. Затем он вышел в стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор отеля. Середина двора была вымощена камнем, вдоль стен и ограды вились виноградные лозы и росли разные кустарники. С трех сторон двор был закрыт отелем, а с четвертой – серая ограда с большими воротами для автомобилей. Северное крыло находилось напротив меня, оно выглядело холодным и почему-то таинственным.

Наконец, появился слуга с моими чемоданами. Мы прошли через холл, в котором не было ковра и находились лишь несколько плетеных кресел и анемичные пальмы. Лифт был невероятно мал, а сам отель – гораздо больше, чем я предполагал. Как оказалось, я не приметил и очень странной архитектуры этого здания.

Главный холл поднимался на высоту всего здания, и свет в него проникал через стеклянную крышу. Каждый этаж имел своеобразную галерею. Мы шли по скудно освещенным коридорам, удаляясь от главной части отеля, затем сошли вниз по пяти-шести ступенькам и после странных поворотов оказались, наконец, в северном крыле. Коридор резко сворачивал в сторону. Пришлось открыть еще одну дверь, затем пройти еще коридор, в котором было зверски холодно. С одной стороны этого коридора находились две комнаты, с другой – несколько окон, выходящих во двор.

В одной из этих комнат мне предстояло жить. В северном крыле царила полнейшая тишина. Слышались лишь наши шаги. Моя комната, по-старомодному роскошная, была большой и холодной.

Как только приготовили ванну, я выкупался и полчаса спустя отправился ужинать. Выйдя из своей комнаты, я на минутку остановился и через окно коридора увидел на противоположной стороне двора свет в холле.

В конце коридора были застекленные двери. Подстрекаемый любопытством, я отворил их и очутился на веранде. Узкие ступени выходили прямо во двор. Вся веранда заросла виноградными лозами, и, почувствовав потребность в свежем воздухе, я покинул затхлое помещение.

Сойдя по ступенькам во двор, несмотря на сильный ветер, я услышал голоса. Мне показалось, что Ловсхайм на грубом английском языке делает замечания своему слуге, так как за конторкой его не было видно. Он утверждал, что он не станет платить, "если это случится". Другой голос уверял, что "этого не случится".

– Вы уверены в этом? – спросил голос, казалось принадлежавший Ловсхайму.

– Уверен, совершенно уверен, так как я знаю это место.

– Только смотрите, никаких глупостей! Я этого больше не потерплю!

– Нет, будьте уверены.

– Тогда все в порядке, предоставляю вам свободу действий.

Ловсхайм замолчал, затем вдруг произнес одно слово по-испански: "Мапапа". Оно напомнило мне сделки с мексиканцами. Тот, другой, ответил тем же словом "Мапапа", и Ловсхайм вышел из-за кустов, пересек двор и вошел в полосу света, льющуюся из холла. Было видно, как он сел за свой письменный стол и стал гладить своего попугая. Другой человек таинственно исчез. Сильный ветер колыхал кусты и лозы, мне стало холодно, и я пошел ужинать.

Проще всего мне было пересечь двор и войти в холл, но я боялся, что Ловсхайм остановит меня и завяжет разговор. Но если бы я так поступил, события могли бы принять совершенно иной оборот.

Когда я вернулся в свой коридор, прошел его, то вскоре заблудился и вынужден был обратиться за помощью к горничной. Я попросил ее указать дорогу. Она не говорила по-английски, но довела меня до лифта. Холл был пуст, а в баре не горел свет. В ресторане я заметил того слугу, который принес мои вещи в номер, теперь он исполнял обязанности официанта. Он показал мне мой стол и подал меню. Кроме меня в зале сидело всего три человека…

Наискось от меня сидела женщина, походившая на лошадь. На ней было платье из блестящего шелка и много фальшивых драгоценностей. Поскольку она читала "Дейли Мейл", я принял ее за англичанку, но позже узнал, что ее имя миссис Бинг и она американка.

По сей день я не могу понять, зачем она приехала в этот уголок Франции, зачем задержалась в городке А… Она до конца осталась для меня загадочной фигурой.

В другом конце зала сидел священник. Он был молод и имел рыжую бороду. Его коротко подстриженные волосы каштанового цвета резко отличались от редкой и длинной бороды. Это придавало ему какой-то неприятный вид.

Пока официант обслуживал миссис Фелицию Бинг, продолжавшую читать свою "Дейли Мейл", я обратил свой взгляд на третью особу, находившуюся в ресторане.

Сначала я взглянул на нее без особого интереса, но, заметив дивную линию ее спины, стал рассматривать внимательнее. Мне казалось странным, что она была одета в нарядное платье в таком холодном, полном сквозняков помещении. На ней также была короткая накидка из бархата, подчеркивавшая белизну ее рук, прекрасную линию шеи обрамляли каштановые волосы с золотистым отливом. Ногти холеных рук были покрыты лаком кораллового цвета.

Разглядев ее внимательно, я пришел к заключению, что она американка. Проведя долгое время в качестве инженера в далеких странах Востока, я давно не имел возможности видеть красивую, стройную женщину, которая – не редкость в Америке. Дело не в том, что я питаю особое пристрастие к женскому полу, но я провел последние два года в России, где широченные плечи, топорные лодыжки и заскорузлые ладони – не редкое явление у женщин. Теперь же я любовался этой девушкой.

Инженер, которому приходится много путешествовать по разным странам, не имеет возможности избрать себе супругу. Профессия инженера несовместима с женитьбой, пока ему не удастся обосноваться на одном месте. К сожалению, мне этого до сих пор не удалось.

Итак, я описал трех человек, находившихся кроме меня в ресторане. В дальнейшем все мы оказались втянутыми в события, разыгравшиеся в этом отеле.

Слуга подал мне суп, и обед протекал спокойно, если не считать того, что миссис Фелиция Бинг на плохом французском языке настойчиво пыталась говорить со слугой, который прекрасно понимал по-английски. Она раздражалась из-за того, что ему не удавалось ее понять. Позже выяснилось, что ей требовалась лишь вода со льдом и о ее желании легко было догадаться. С сыром также произошел инцидент, который, как мне кажется, из всех присутствующих заметил я один.

Я сидел лицом к окнам, обращенным во двор. Они были загорожены примерно до высоты плеч кружевными занавесками, а поверх них кто-то повесил потертый коричневый велюр или бархат, видимо, пытаясь задержать таким образом приток холодного воздуха. Но, надо сказать, эта попытка оказалась совершенно безуспешной.

Наружные ставни были открыты, и я лениво глядел на черную блестящую поверхность окна, отражавшую хрустальную люстру, висящую в зале. Я подумал о том, что ветер усиливается, перерастая в шквал, о чем я мог судить по дрожащим ставням. Вдруг я заметил, что смотрю прямо в лицо человеку, и этим человеком был Ловсхайм. Из-за занавески мне была видна только верхняя часть его лица, но сомнений быть не могло.

Самым непонятным было то, что он со странным напряжением глядел на девушку, которой я недавно любовался. Он долго смотрел на нее, и его жирное лицо становилось все белее и отчетливее на фоне ночного мрака, а глаза делались темнее, меньше и блестели в темноте.

Я поставил стакан, который держал в руке, и это движение привлекло его внимание. Его взгляд блеснул в мою сторону, и в тот же миг он исчез. Он так поспешно исчез, а оконное стекло вновь стало черным и пустым, что казалось, будто его лицо было лишь призраком, мелькнувшим на одно мгновение и тотчас бесследно растаявшим.

Однако это был Ловсхайм во плоти и крови, я был в этом уверен. Впрочем, если человек пожелает смотреть через окно в свой собственный отель, я полагаю, что он имеет на это право, каким бы неприятным ни показался его взгляд.

Я помедлил немного, возясь с грушами, в надежде, что девушка с серебряными каблучками уйдет первой и я смогу взглянуть на ее лицо. Впрочем, это не имело особого значения, так как я заранее сказал себе, что ее лицо должно оказаться простым и лишенным всякой привлекательности. Она была так щедро награждена красотой тела, что казалось неразумным ожидать красоты ее лица. Но она не двинулась даже после того, как официант убрал со стола и скрылся.

В конце концов я встал, решив, что лучше оставить в памяти прекрасное видение неискаженным, не рискуя испытать разочарования, тем более что в зале становилось все холоднее. В холле никого не было и свет не горел. Я велел слуге затопить камин в моей комнате и подать мне туда кофе и бренди.

С приближением ночи непогода разыгралась уже вовсю. За то время, что я провел за обедом, ветер усилился, и мне казалось, что этот скрипящий старый дом каким-то странным образом стал частью ночной бури, разделяя ее мрачный натиск. Дом трясся и скрипел, жуткий ветер свирепствовал в коридорах. Когда я вошел в северное крыло и, наконец, открыл дверь, ведущую в свой коридор, струя холодного воздуха бросилась мне в лицо, подобно какому-то испуганному существу, вырвавшемуся на свободу. Я ощутил радость, увидев слугу, пришедшего несколькими минутами позже.

– Вы полагаете, они будут гореть? – спросил я, наблюдая, как он складывает дрова.

Он поглядел с сомнением на дымоход, затем пожал плечами и подтянул книзу губы, сделав прекрасный" французский жест, означавший, что он полностью снимает с себя всякую ответственность за дальнейшее. Он ясно говорил этим: "Вы просили огонь. Вы его получите. Но дует мистраль, и нельзя предвидеть, что произойдет. Что бы ни случилось, это уже ваша забота".

Он сложил небольшую кучку дров и зажег спичку.

– Много ли гостей сейчас в отеле? – спросил я.

– Нет, месье. Сейчас не сезон. У нас теперь живут только мисс Телли, миссис Бинг, отец Роберт и вы. Вот и все.

Он энергично подул на маленькое пламя, начинавшее разгораться. Видимо, он старательно зачесывал то небольшое количество волос, которое у него оставалось. Черными, влажными нитями они проходили над лысиной и теперь блестели, отражая огонь камина. Его энергичное смуглое лицо стало красным в свете вспыхнувшего пламени. Он перевел дух и сел на корточки. В его черных глазах теперь играли отблески огня, а белый фартук свисал с его колен.

– Мисс Телли (он отчетливо произнес слово "мисс") – это та красивая леди, которая сегодня вечером была в ресторане в красных туфельках с серебряными каблучками. А миссис Бинг – это… – Он поколебался в нерешительности, затем просто добавил: – …а это та, другая.

Итак, она была красива. Услышав это, я почувствовал некоторое удовлетворение. Конечно, у этого слуги представление о красоте могло отличаться от моего. Однако он сделал все возможное, чтобы быть вежливым по отношению к миссис Бинг. Понятно, это не имело ни малейшего значения, но мне почему-то было приятно, что мисс Телли все же была красивой.

Ставни хлопнули, слуга, выпрямившись, подошел к высокому окну и открыл его. Пока он пытался более надежно закрепить ставни, в комнату ворвался неистовый ветер, заставивший пуститься в дикий пляс языки пламени и вызвавший страшный дым в комнате. Я подозреваю, что слуге ничего не удалось сделать, так как он бросил свое занятие и, пожав плечами, закрыл окно и задернул его толстой шторой.

Когда он подложил в камин дрова и удалился, я сел к огню и стал лениво нежиться. Огонь горел довольно хорошо, но слегка неровно из-за ветра. Я протянул ноги и с комфортом отдыхал. Возможно, здесь было несколько безлюдно и слишком тихо, если не принимать в расчет ветра, но все же было неплохо.

Мои глаза лениво блуждали по комнате. Я разглядел толстый потертый красный ковер, старые кресла в атласных чехлах, фантастическую хрустальную люстру, огромный мрачный шкаф, зеркало в золоченой раме над камином и веселые французские часы на камине. Мое внимание привлекли не столько сами часы, сколько тщательно выполненная подставка к ним, в виде отлитой из бронзы фигуры человека на коне.

Вероятно, именно тогда я задремал, потому что последним запомнившимся мне предметом была эта бронзовая фигура. Она отчетливо запечатлелась в моем сознании: лошадиная грива, развевающийся хвост, а также шляпа и плащ всадника, откинутые назад, даже его рука в перчатке и длинная шпага, которую он держал.

* * *

Все это я запомнил до мельчайших подробностей. Помню, я подумал, как безобразна и громоздка эта фигура в качестве украшения для часов. Одна шпага была не менее 12-15 сантиметров длиной, и все остальное было выполнено в соответственных пропорциях. Это все я помнил, когда внезапно проснулся, осознав, что ветер бешено гонит дым по трубе в мою комнату, ставни отчаянно стучат по окну, а я окончательно замерз и окоченел.

Я встал, зевнул и понял, что спал. Время было уже за полночь, и я решил лечь в кровать. Однако в наполненной дымом комнате спать было невозможно.

Недогоревшие дрова, видимо, еще тлели, и порывы ветра гнали в комнату клубы голубого дыма. Надеясь, что ветер скоро переменит направление, я открыл дверь, чтобы выпустить дым, и вышел в коридор, бросив взгляд во двор.

Была подходящая ночь для ведьм. Право, можно было поклясться, что они уже были здесь, носясь по двору в дикой пляске, яростно празднуя шабаш.

Под входной аркой мерцал свет, черные тени казались гротескными. Густые кусты и виноградные лозы ожили и бешено колыхались. Окна в коридоре скрипели. На другой стороне двора холл был погружен во мрак, и через ставни окон не пробивалась ни одна полоска света. Лишь над входной аркой мерцал тусклый свет.

Я вдруг остро почувствовал сожаление, что выбрал такое уединенное и ветреное место. Инстинкт всегда проявляется отчетливее, когда находишься в полусонном состоянии: мне был не по душе этот старый отель и особенно не нравился этот двор с пляшущими в нем ведьмами. Он уже казался зловещим: Это не было преувеличением, право же, я не был человеком, подверженным фантазиям или наделенным излишним воображением. Это было единственное подходящее определение – место было зловещим, оно угрожало.

Вдруг ветер стал завывать еще громче. Он выл и стонал над моим ухом. Нет, он как будто говорил:

– Впустите меня. О, пожалуйста, дайте мне войти!

Глава 2

Она стучалась в мою дверь и плакала. Я приоткрыл дверь и увидел бледное лицо, темные, расширенные глаза и развевающиеся волосы. Она снова заколотила кулачками по двери и опять заплакала:

– О, впустите меня!

Я распахнул дверь, и она ворвалась в комнату. Она устремилась к свету, подобно ребенку, убегающему от мрака. Я застал ее на коленях перед камином, протянувшей к огню свои красивые руки, а ее серебряные каблучки проступали яркими пятнами на фоне ковра. Когда я встретился с ней взглядом, в ее глазах был неподдельный ужас и, задыхаясь, она сказала:

– Закройте дверь!

Я закрыл плотнее дверь, выходящую в коридор. Когда у тебя нет больших денег, то имеется одно преимущество: ты лишен подозрительности. Когда я вновь повернулся к ней, она все еще держала руки у огня. К счастью, дрова теперь хорошо горели, и свет пламени отражался, отливая золотом, в ее пышных волосах, на ее лице и зажигал искорки на бархатной пелерине. Ее лоб был широк и прекрасен, носик маленький, прямой и немного вызывающий. Ее губы дрожали, но подбородок был тверд.

У меня осталось немного бренди, и я дал ей выпить. Потом подставил стул и стал ждать. Наконец, она перестала порывисто дышать, и губы стали дрожать меньше.

Она повернулась ко мне и неуверенно улыбнулась.

– Я очень сожалею, – сказала она. – Но, видите ли, меня только что похитили.

Ее темные глаза на мгновение задержались на моих, затем она вновь повернулась к огню, будто уже сказала все, что хотела.

Я постарался взять себя в руки.

– Вы это серьезно говорите?

Она обернулась, поглядела на меня, и мне сразу стало ясно, что она не шутит.

– Хотите, я вызову полицию?

– Полицию? О, нет. Я не думаю, что полиция может чем-либо помочь. Во всяком случае, я спаслась. Совершенно… – ее голос задрожал, но она овладела собой и закончила твердым голосом: – совершенно невредимой.

– Но я должен что-то предпринять. Полиция…

Она сделала решительный жест рукой.

– О, конечно, я не вызову полицию, если вы не хотите. Но ведь что-то следует предпринять. Это может…

Я чуть было не сказал, что это может повториться, но вовремя остановился, видя ее испуг.

Я сразу поверил, что она говорила правду, у меня просто не возникло ни малейших сомнений.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас? Может быть, позвать горничную или управляющего отелем? Разве нельзя что-нибудь сделать?

Я направился к звонку, но она, должно быть, решила, что я иду к двери, так как резко повернулась, вновь задыхаясь и дрожа от страха:

– Пожалуйста, не уходите. Подождите одну или две минуты. Видите ли, я задыхаюсь, потому что мне пришлось бежать. Он преследовал меня.

Что-то заставило меня броситься к двери и выйти в коридор. Это не был голос моего рассудка или воли, так как я не имел ни малейшего желания быть замешанным в дело с похищением. Почти одновременно со мной она добежала до двери, ведущей на лестницу, и обеими руками ухватилась за мою руку. Видимо, она была испугана, лицо ее снова побледнело, и она в ужасе глядела через стекло двери, продолжая умолять меня вернуться.

– Поверьте мне. Пожалуйста, поверьте мне. Он ушел. Наверное, он ушел сейчас же, как вы открыли дверь и впустили меня. Он не стал бы дожидаться, чтобы его поймали. Кроме того, я не могу взвалить это дело на ваши плечи.

Я ощущал на своем лице ее теплое и приятное дыхание, ее плечо нежно прикасалось ко мне, точно пытаясь увлечь меня обратно, помимо моей воли. Руки у нее были маленькие, холодные и сильные; она употребляла какие-то духи, напоминавшие запах гардений. Я сказал: "Глупости", – снял ее руки и не очень-то нежно отстранил ее, но она была сильная и решительная, несмотря на свою хрупкость.

Но когда я распахнул дверь и ветер ударил нам в лицо, она вновь схватила меня за руку и закричала, почти приложив губы к моему уху, чтобы я мог расслышать ее, несмотря на вой ветра и стук ставней и окон:

– Разве вы не понимаете, наконец? Я попаду в очень трудное положение, если вы это сделаете!

Я внимательно поглядел на лестницу. Мне было видно пространство лишь до первого поворота, и то неясно. Конечно, там никого не было, а во дворе двигались только тени. В конце концов, если она так к этому относилась, решение зависело от нее. Она стояла очень близко, и я чувствовал, как ее тело дрожит от холода.

– Возвращайтесь в мою комнату и постарайтесь согреться.

Так как она колебалась, я прибавил:

– О, я сделаю все, как вы хотите.

Этот ответ удовлетворил ее. Бросив на меня пытливый взгляд, стараясь отыскать в темноте мои глаза, она пошла обратно к огню и свету, в то время как я закрыл дверь, ведущую на лестницу.

Когда я вернулся, она, как прежде, сидела на полу у огня, протянув руки к камину, она казалась очаровательной в своих маленьких красных туфельках с поблескивающими серебряными каблучками и развевающимися блестящими волосами.

– Пожалуйста, не считайте меня нарушительницей закона. Я не знаю, как объяснить вам. Все это покажется вам странным. Но вы должны понять, что я не могу втягивать вас в это дело. И, в конце концов, – неожиданно добавила она, – если человека похищают – это его частное дело.

– Обстоятельства сложились удачно, и вы можете теперь так рассуждать.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Не сочтите меня дерзкой. Я… я очень испугана. Может быть, минутой позже я буду в состоянии выразить вам свою благодарность. Но сейчас мне хочется прийти в себя и согреться у вашего замечательного камина. Если я согреюсь, мне будет легче пройти через эти длинные холодные коридоры в свою комнату. Не странно ли, что, когда вам холодно, вас покидает мужество?

Она вдруг замолчала, будто эта тема была слишком опасной, затем поспешно добавила:

– Меня зовут Сю Телли. Я живу в этом отеле. А вы прибыли сегодня, не так ли? Садитесь, пожалуйста. И курите, если вам хочется. Я ворвалась самым непростительным образом и помешала вам. Мне хочется, чтобы вам было удобно.

Я хотел сказать ей, что она вовсе не помешала мне. Хотел сказать, что, глядя на нее, я насыщаю свои изголодавшиеся глаза чудесным видением. Мне хотелось сказать ей, что она была маленькой дурочкой, мешая мне вызвать полицию или отправиться самому в погоню за тем типом.

Но вместо этого я сообщил, что меня зовут Джимом Сандином, и предложил ей сигарету. Она отказалась и смотрела, как я зажигаю свою. Слегка принюхавшись своим маленьким носиком, она сказала не без удовольствия:

– Да ведь это американская сигарета!

Я подтвердил это:

– Вы не поверите, как мне было трудно достать их. Здесь во Франции это легко, хотя довольно дорого, но в России достать их практически невозможно.

– Вы только что оттуда?

Ее лицо смягчилось, оно стало менее напряженным и не таким бледным от ужаса, точно разговор на обыденные темы помогал ей восстановить душевное равновесие.

От внезапного порыва ветра ставня резко стукнулась об окно. Она испуганно посмотрела на меня, побледнев от страха, и я поспешно сказал:

– Это всего лишь незакрепленная ставня, ничего страшного, Да, я недавно приехал из России, Я провел там безвыездно целых два года. Я инженер и был приглашен на работу. Это 6bwq тяжело. Я переписывался со своим старым другом Джеком Даннингом, и мы сговорились встретиться здесь, а потом отправиться в зимнее путешествие по Южной Испании. Но я приехал на неделю раньше времени.

Я был рад, что она выглядела более спокойной, и продолжал:

– Надеюсь, что в Южной Испании теплее, чем здесь, и не так ветрено.

– Здесь очень холодно от ветра. Это мистраль. Но летом здесь очень жарко и сухо. Летом сюда приезжают туристы большими группами. Кажется, что вся Америка бывает здесь. Сначала мне здесь нравилось. А теперь…

Я чувствовал, что она возненавидела это место, но она лишь сказала:

– А теперь мне здесь не нравится. А что вы думаете об этом отеле?

– Зимой он довольно просторный, не так ли? Гости должны трещать здесь от холода подобно земляным орехам.

– Мы и трещим. Особенно, когда распускают летний штат прислуги. Сейчас здесь находятся повар, слуга и горничная, затем управляющий и его жена – мадам Ловсхайм. Кроме того, живете вы, миссис Бинг и священник. Ну и я, конечно. Зимой здесь очень тихо и обычно безлюдно.

Вероятно, она прочла вопрос в моем взгляде, так как добавила:

– Я живу здесь около года. Видите ли, моя мать болела и умерла здесь. Мадам Ловсхайм и ее муж были очень добры ко мне и к моей матери.

Она не упомянула о своих родственниках и не сказала, где в Америке был ее дом. Как бы желая переменить тему, она встала, поглядела в зеркало и пригладила волосы. Они были довольно длинными и разделены на прямой пробор. Их кончики вились локонами чуть ниже ушей, придавая ей вид красивого средневекового пажа. Затем она стала рассказывать мне об отеле.

Оказалось, что раньше здесь была очень элегантная семейная резиденция. Потом дом был куплен вместе с обстановкой и превращен в отель, чем и объяснялось наличие красивой мебели.

– Конечно, – сказала она, – время от времени вносились некоторые изменения, обновлялось декоративное оформление.

Она подняла голову и посмотрела на стены.

– Например, менялись обои. Эти теперь выглядят подобно бредовым фрескам некоторых художников. Рядом с вашей комнатой имеется небольшой салон, стены которого обтянуты старинной атласной парчой. Эту комнату редко открывают, но, может быть, вам захочется ее посмотреть. В ней стоит рояль, огромный, словно амбар. Говорят, что когда-то, очень давно, сам Папа Римский исполнял на нем мессу. Впрочем, я сомневаюсь в этом.

Я издал какой-то звук, выражавший согласие, и она продолжала:

– Существует также предание о здешних многочисленных часах. Говорят, будто они были приобретены во время приготовлений к визиту Наполеона. Он ведь любил часы, вы знаете? Но в достоверности этого я тоже сомневаюсь: даже страстному любителю не нужно такое количество часов. О, у вас в комнате находятся часы со шпагой! Они единственные такие во всем доме!

Ее розовые пальцы дотронулись до маленькой шпаги и осторожно вынули ее из руки бронзового всадника. Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что, глядя на меня, она впервые рассмеялась, и лицо ее при этом расцвело.

– Разве вы не знали, что она вынимается? К тому же она очень острая.

Она дотронулась кончиком пальца до острия.

– Как кинжал!

Она стояла передо мной, держа игрушечную шпагу. Ее светлая голова наклонилась. Бархатная накидка была у самого подбородка. Юбка подчеркивала стройность ее талии и бедер, расходясь затем широкими длинными фалдами. Наш разговор вернул ей спокойствие, хотя это не меняло ситуации. Я подошел и встал возле нее, облокотившись на полку камина. К собственному удивлению, я услышал свой голос:

– Я хочу помочь вам. Вы позволите мне это? Она медленно вложила обратно маленькую шпагу.

– Вы уже помогли мне. Я не знаю, как благодарить вас. Думаю, что теперь мне опасность больше не угрожает.

В нерешительности она остановилась и посмотрела мне в лицо. Я до сих пор не могу определить точно значение ее взгляда, чем-то он приковывал внимание, и я чувствовал, что она хотела этим взглядом передать нечто важное.

Чуть позже, вероятно, спустя несколько секунд, она продолжала:

– Возможно, будет лучше, если я расскажу вам, что произошло сегодня вечером. Наверное, было около десяти часов, когда я вышла. Я чувствовала себя неспокойно и хотела перед сном прогуляться. О, я часто по вечерам хожу к мосту и подолгу смотрю на реку. Это всегда было совершенно безопасно. Но сегодня…

Она приложила руку к горлу, но тотчас продолжала твердым голосом.

– Сегодня проходившая мимо машина остановилась, и из нее вышел мужчина. Я хотела незаметно убежать, но он поймал меня. Обмотав что-то вокруг моей головы и связав мне руки, он толкнул меня в черную машину на заднее сиденье. Он действовал Поспешно и, кажется, с опаской. Я, конечно, сопротивлялась. Затем он сел за руль, и мы мчались, мчались… Я думала, что мы отъехали от А… на несколько километров. Я была в панике, но пыталась развязаться, что мне, в конце концов, и удалось. Мне показалось, что мы находились в пути около часа. Конечно, только показалось… Наконец, он остановил машину.

Она тоже остановилась и вздохнула полной грудью.

– Я придумала план действий. Когда мужчина выходил из машины, я выскочила в заднюю дверцу в другую сторону и бросилась бежать. Дул сильный ветер, и было темно, поэтому он не слышал, как я открыла дверцу, и прошло некоторое время, прежде чем он заметил мое отсутствие. Я бежала и старалась сохранить силы, чтобы крикнуть, когда увижу где-нибудь огонек. Наконец, я увидела свет, и это, по счастью, как ни странно, был вход в отель. Ворота были заперты, но я знала другой вход. Он гнался за мной.

Очевидно, при этих словах какой-то звук вырвался у меня, так как она остановилась, вопросительно поглядела на меня, затем продолжала:

– При слабом освещении он все же мог видеть меня. Он также, наверно, знал вход во двор. В отеле было темно, но я увидела свет у вас. Прячась в тени, я побежала вверх по лестнице. Я полагаю, что он потерял некоторое время на поиски меня во дворе. Не думаю, что он слышал, как я кричала вам: ветер шумел слишком сильно.

Но боюсь, что он увидел меня, когда я входила в освещенную дверь. Вот и все. Только я прошу вас не рассказывать этого никому, особенно Ловсхайму.

– Кто был этот человек?

– Не знаю.

– Вы когда-нибудь видели его раньше?

– Я не уверена. Мне не удалось разглядеть его.

– Это был не Ловсхайм?

– О, нет! – воскликнула она. – Это был не он. Он такой толстый, а этот человек не был толстым.

При этих словах я ясно представил себе все происходящее и ее ужас.

Она поспешно сказала:

– Не смотрите на меня так! Я же не получила ни малейших повреждений, только испугалась. И я спаслась!

Я сказал, что этого типа следовало убить. Кажется, я сказал, что с удовольствием сам сделал бы это. Я сказал много других вещей, столь же тривиальных и мелодраматических. В смущении я вспомнил, что когда впервые услышал об этом событии, то ограничился тем, что предложил вызвать полицию.

– Ну, я причинила вам достаточно беспокойства, – сказала она. – Не знаю, как мне благодарить вас. А теперь я ухожу.

– Но подождите же! Уверены ли вы, что теперь никакая опасность вам не угрожает?

– Теперь мне нечего бояться.

– Но это может повториться. Разрешите позвать мадам Ловсхайм?

– Нет, нет. Просто я больше не стану по ночам совершать прогулки к мосту. И совсем не нужно звать мадам Ловсхайм. Она не должна ни о чем знать. Я запру свою дверь на ключ.

На лице ее появилось выражение растерянности.

– Мой ключ! – воскликнула она. – Перед уходом я оставила его на доске у портье в холле.

– Я пойду и принесу его. Оставайтесь здесь. Какой номер вашей комнаты?

– Девятнадцатый. Но…

– Не выходите, пока я не вернусь.

Коридоры по-прежнему были тускло освещены. Я дошел до лестницы и лифта, когда вспомнил, что быстрее бы пройти через двор, но подумал, что в такое позднее время дверь, наверное, заперта. Заглянув с лестницы в холл, я увидел там полнейший мрак, а лестница чуть освещалась слабым светом из коридора. Держась за перила, я без особых трудностей сошел вниз и очутился в полнейшей темноте. Некоторое время я искал выключатель, слыша, как ветер продолжает оглушительно свистеть во дворе. Я никак не мог отыскать в кармане спичек. В поисках выключателя моя рука наткнулась на доску с ключами, но я не мог определить, какой из них был от № 19. Не знаю, сколько времени я провозился, наверное, несколько минут. Наконец, я нашел выключатель. Тотчас холл залился светом, показавшимся мне ослепительным, хотя, конечно же, это было не так. Несколько минут я разглядывал доску с ключами, пока не убедился, что № 19 отсутствовал.

Потом я выключил свет и через застекленную дверь выглянул во двор. По-прежнему он был погружен во мрак с пляшущими в нем тенями, но из двери моей комнаты виднелся свет. Дверь была открыта. В этот момент в освещенной двери промелькнул темный силуэт и исчез. Я успел лишь мельком уловить эту темную фигуру, но был уверен, что это была Сю Телли, так как заметил контуры ее накидки и широкой длинной юбки.

Видение было отчетливое, хотя оно мгновенно скрылось.

Дверь во двор была заперта, но ключ торчал в замке. Я открыл дверь и побежал через двор. Ветер затруднял дыхание, и сердце бешено колотилось, когда я добежал до маленькой винтовой лестницы. Ветки кустарников цеплялись за мою одежду, а перила были ледяные. Поднимаясь, я делал бесконечные круги и думал о том, что не встретил никакого преследователя. Наконец я добрался до площадки. Дверь была рядом.

На фоне света, падающего из моей комнаты, никого не было видно. Я сделал шаг вперед и споткнулся. На площадке что-то лежало. Я упал и, стоя на коленях, оттолкнул от себя невидимый предмет. Подняв руки, я посмотрел на них в тусклом полусвете. Они были мокрые и липкие, и я смутно различил, что они были окрашены чем-то темным.

Глава 3

Последующие несколько минут не вполне ясно запечатлелись в моей памяти. Мне удалось как-то открыть дверь и перетащить липкое тело в коридор, и там я уже мог ясно разглядеть его при свете, идущем из моей двери. Это был мужчина, он был мертв. Я понял это сразу. И он умер ужасной смертью, его закололи. Помню, я сказал себе:

– Не трогай ничего. Это убийство. Не прикасайся ни к чему!

Затем я пошел к себе в комнату. Там никого не было. Сю ушла. Я стал нажимать кнопку звонка. Потом, заметив, что белая кнопка окрасилась от моего пальца, я перестал звонить, поспешил в ванную и отмыл руки. Затем я вытер звонок краем полотенца и позвонил снова.

Пока я звонил, перед моими глазами было лицо убитого человека, выделяющееся на темном фоне коридора. Его глаза и рот были открыты, и мне казалось, будто он собирается со мной заговорить. Мне не приходилось видеть такого зрелища с 1918 года, и вместо того, чтобы относиться к этому спокойно, я осознал, что во мне пробуждаются давно забытые чувства.

Я продолжал нажимать кнопку звонка, не желая, чтобы мертвец так смотрел на меня, и в то же время ругал себя за излишнюю чувствительность. Вдруг я услышал, как открывается дверь внизу в северном коридоре. Перешагнув через руку мертвеца, я вышел в коридор. Вскоре из мрака вынырнул вполне одетый Ловсхайм. Увидев меня, он ускорил шаги, потом припустился бежать, очевидно, увидев фигуру, распростертую у моих ног.

С минуту он не спрашивал у меня ничего. Он лишь бросился на колени и, не отрываясь, глядел на мертвеца. Проверив его пульс и дотронувшись до его лица, он нагнулся еще ниже, желая убедиться, что в этой распростертой фигуре жизнь больше не теплилась. Я стоял, наблюдая за ним. Потом он поднялся и посмотрел на меня. Лицо его выражало панический ужас. Он несколько раз облизывал свои жирные губы, прежде чем смог что-либо сказать. Я помню, как блестел пот, выступивший на его испуганном лице. Его первый вопрос оказался для меня неожиданным.

– Это вы убили его?

– Боже мой, нет конечно!

Он пристально, посмотрел на меня. На лице его, напоминавшем застывшую живую маску, блестели темные глаза.

– Что же тогда случилось? Он ведь не убил себя сам.

– Я нашел его на площадке. Перетащив его в коридор, я убедился, что он мертв, и позвонил.

Он недоверчиво поглядел на меня. Мы долгое время смотрели друг на друга. Ветер злобно завывал, и ведьмы бешено плясали во дворе. Казалось, они пришли в экстаз от зрелища на полу и устроили карнавал в честь лежащего безжизненного тела.

Наконец, он опустил глаза и протянул руку к маленькой разукрашенной рукоятке ножа и тотчас резко отдернул ее, будто его ужасало прикосновение ко всему этому. Потом он вновь протянул руку, и драгоценные камни на его пальцах зловеще блеснули. Я сказал:

– Будет лучше, если вы не станете ничего трогать. Это похоже на убийство. И полиция будет недовольна, если мы будем прикасаться к вещам.

Его руки бессильно опустились, и когда он повернулся ко мне, у него было позеленевшее лицо. Казалось, слово "полиция" вызвало у него больше страха, чем слово "убийство". После небольшой паузы он пробормотал: – Полиция! Но тогда я погиб! Я погиб! Не к чему звать полицию! Я не могу допустить, чтобы полицейские везде совали свои носы.

Вдруг он сообразил, что при мне говорит вслух, и замолчал, бросив на меня косой взгляд.

– Это убийство, – сказал я. – Вам придется вызвать полицию.

Сузив глаза, он окинул меня испытующим взглядом. Было неприятно смотреть на его вспотевшее от страха лицо и бегающие глаза.

Наконец он проговорил:

– Я думал об отеле. Такие истории очень плохо отражаются на репутации отелей. Вы знаете этого человека?

Я покачал головой.

– Я никогда его не видел.

Должно быть, это прозвучало убедительно. Еще с минуту он изучал меня таким взглядом, точно желая окончательно поверить мне, и сказал:

– Я тоже не знаю его. Я никогда раньше его не видел. Он, конечно, не имел никакого отношения к нашему отелю.

Если мои слова были правдивы, то его звучали явно фальшиво. Не знаю почему, но я точно знал, что он лгал, призвав на помощь все свои льстивые и вкрадчивые повадки. Я был в этом уверен. Моя нога находилась очень близко от его жирного зада, утолщенного из-за того, что он сидел на корточках над мертвецом. Я чуть не пнул его ногой за наглость его лживых слов. Затем мой взгляд снова упал на лицо убитого, и у меня пропало желание что-либо делать.

– В таком случае, будет лучше, если вы вызовете полицию, – сказал я.

Ловсхайм, удовлетворенный тем, что я, видимо, поверил его словам, опять нагнулся над трупом.

– О, посмотрите, кто-то ограбил его! Карманы пустые, нигде ничего нет.

Он больше не отдергивал рук. Наоборот, он быстро и старательно обшаривал труп, очевидно, рассчитывая что-то незаметно найти. Его попытки не увенчались успехом, и вскоре он снова посмотрел на меня. На этот раз его маленькие глаза были злые и порочные. Он спросил:

– Кто вы такой?

Позже я в недоумении размышлял над странностью этого дурацкого вопроса. Но в тот момент он привел меня в ярость. Я был зол, потрясен, утомлен, замерз и все еще находился под впечатлением кошмарных происшествий этой ночи.

– Вам отлично известно, кто я такой. Если вы невиновны в убийстве, немедленно вызовите полицию. Если вы этого не сделаете, вызову я! Не трогайте этого человека, руки прочь!

Я сказал это слишком поздно. Он уже успел вытащить из раны нож и поднести его к свету. Теперь мы оба могли его ясно разглядеть. Он был весь в крови, темная и густая капля висела на конце его. Но это был вовсе не нож. Это был маленький кинжал, напоминающий игрушечную шпагу, и я недавно видел точно такую. Ловсхайм тоже узнал ее. Он тяжело поднялся на ноги. Опередив его; я вбежал в свою комнату, и вскоре мы оба стояли перед камином, глядя на бронзовые часы. То, что было совершенно невероятным, оказалось правдой. Шпаги не было в руке маленького бронзового всадника, она находилась в жирной руке Ловсхайма. Или, подумал я, эта шпага была точно такая же, как та, которая была в часах. Но Ловсхайм немедленно разрушил эту вспыхнувшую во мне надежду. С отвратительным торжеством в голосе он заявил:

– В доме имеется только одна такая. Нет, мистер Сандин, это вы убили его. И вы сделали это очень глупо. Глупее, чем я ожидал от вас, потому что у вас лицо умного человека. Но вы убили его.

Бывают обстоятельства, которые так потрясают вас, что вы лишаетесь дара речи, точно на вас находит столбняк. Я сознавал, что стою у себя в спальне и смотрю в Жирное лицо Ловсхайма, выглядевшее теперь менее испуганным. Я сознавал, что он держит кинжал в своих жирных пальцах. Но его обвинение было нелепым и делало нереальной всю эту сцену.

– И вы еще хотите, чтобы я вызвал полицию? – прибавил он с выражением лица, близким к улыбке. – О, вы действительно очень глупый человек, если воображаете, что это поможет установить вашу невиновность.

Мне еще было трудно говорить. Но внезапно все вновь обрело реальный смысл. Память вернулась ко мне со всей освежающей силой, подобно потоку ледяной воды. Недавно Сю Телли стояла на месте Ловсхайма с той же шпагой в руке и, проводя пальцами по ее острию, говорила, что она подобна кинжалу.

Затем я оставил ее одну в комнате. Я пошел в холл подлинным коридорам, и когда я выглянул оттуда, то видел, как тень ее фигуры мелькнула через полосу света моей комнаты и скрылась во мраке коридоров… И тотчас после этого я нашел убитого человека около той же двери. Он был убит кинжалом, который я недавно видел в руках Сю Телли. Я не был больше ошеломлен. Все стало мучительно ясно и реально.

Но беда заключалась в том, что я не знал, что делать. Я не был находчивым и не умел быстро соображать. Я стоял, глядя на Ловсхайма, и молчал.

Я не испытывал удовлетворения от того, что мой взгляд раздражал Ловсхайма и, очевидно, смущал его. Но мне было приятно, что он сказал про это не без злобы:

– Вы, американцы, все таковы. Прямые взгляды, прямые носы, прямые подбородки. Как угадать, что вы думаете? У вас напыщенные лица, словно вы аршин проглотили, так мы говорим о вас. Полагаю, что вы гордитесь своими глупыми, напыщенными рожами. Ну, так как же, звать полицию?

На это можно было дать лишь один ответ.

– Вызывайте немедленно! Я не знаю, каким образом этот кинжал попал туда. Я не знаю, кто этот парень и кто убил его. Я ничего не знаю об этом. Я полагаю, вы будете обвинять меня, но все равно, вы хорошо сделаете, если немедленно вызовете полицию.

Он был явно обескуражен. Он смотрел на меня и, подойдя ближе, заглянул мне в лицо.

– Кто вы такой? – снова спросил он почти шепотом, и в голосе его чувствовалась тревожная напряженность. И опять этот вопрос почему-то пробудил мою ярость.

– Послушайте, Ловсхайм, я вам уже сказал однажды, кто я и что я не убивал этого человека.

Он отступил от меня на пару шагов, и в этот момент в коридоре пронзительно взвизгнул женский голос:

– Боже мой! Что это такое!

– Замолчи, Грета, тише!

Голос Ловсхайма помешал женщине вновь вскрикнуть. Я вздрогнул. Она уже стояла на коленях перед убитым человеком. Это была женщина в желтой шали с бахромой, которая спадала с ее плеч. Она подняла руку, чтобы удержать шаль и не дать ей выпачкаться в крови. Ее рыжие волосы были стянуты на шее в тугой узел. Она пристально смотрела на мертвеца, и губы ее шевелились. Ловсхайм все еще держал кинжал своими жирными пальцами. Он поспешно подошел к женщине, я последовал за ним. Она повернулась к нему с искаженным от ужаса лицом и прошептала:

– Все-таки ты убил его!

К этому времени он успел нагнуться к ней, и за его спиной мне не было ее видно. Однако я слышал его голос:

– Он был найден мертвым на площадке. Я не знаю, кто он, этого никто не знает, он не из числа гостей отеля. Я хочу сейчас вызвать полицию. Этот человек нашел его здесь.

Он обернулся ко мне.

– Раз вы настаиваете, моя жена может пойти и позвонить в полицию.

Значит, рыжеволосая женщина была мадам Ловсхайм. Когда она встала, я имел возможность рассмотреть ее как следует. Она была довольно красивой женщиной. Но лицо ее было искажено ужасом, это сильно старило ее, хотя ей не могло быть более сорока лет. Она прижимала к себе желтую шаль. Толстые складки шали обрисовывали ее полную грудь и тонкую талию. Даже в этот момент я почувствовал в ней какую-то привлекательность. Это не было шармом, словами это передать нельзя, и все же ее обаяние дошло до моего сознания, позже я вспомнил об этом.

Поднимаясь с колен, она заметила кинжал, зловеще окрашенный кровью. Ее сверкающие глаза смотрели на него, зрачки расширились. Затем она сказала:

– Он был убит этим.

Это было сказано тоном утверждения. Ловсхайм кивнул головой, а я издал какой-то звук, потому что она повернулась ко мне.

– Кто убил его?

– Он был убит этим кинжалом, – ответил Ловсхайм и продолжал, перейдя на косвенную речь: – Это сабля из часов, которые находятся в комнате этого человека. Но он утверждает, что нашел тело на площадке и ничего не знает об этом деле. Он настаивает, чтобы я вызвал полицию. Он говорит, – продолжал Ловсхайм, высказывая явившуюся у него задним числом мысль, – что его имя Сандин. Он зарегистрировался под этим именем.

В этой запоздалой идее был заложен какой-то тайный смысл, совершенно мне непонятный. Однако мадам Ловсхайм тотчас уловила его, вновь обернулась ко мне и стала разглядывать меня с тем же напряжением, что и ее муж. Ветер яростно завывал, и окно возле нас дрожало. Ее глаза блестели. Лицо ее уже не было искажено ужасом, бледность исчезла, оно стало замкнутым и задумчивым, губы были плотно сжаты. Она сказала резко:

– Ловсхайм, ты дурак.

И пока толстяк, смущенный этим тоном, что-то бормотал, стараясь сгладить неблагоприятное впечатление, она вновь отрезала, перебивая его бормотание:

– Ты дурак, – повторила она, и я почувствовал, что она с удовольствием дополнила бы это замечание другими эпитетами, так как взгляд ее был не очень-то нежный.

– Конечно, имя этого человека Сандин. И если он говорит, что не имеет никакого отношения к убийству, почему мы не должны этому верить? А что касается этой шпаги с часов – так можно найти с дюжину объяснений. Но беда в том, что полиция не поверит ни одному из них. Поэтому лучше, всего просто забыть об этой шпаге. Ну-ка, дай мне ее сюда.

Ловсхайм сделал протестующий жест, однако передал ей шпагу, и она спокойно взяла ее. Глядя на окровавленное оружие, она совершенно не обнаружила страха или неприязни и проявила хладнокровие, которое сделало бы честь даже Синей Бороде.

– Я просто отмою ее, положу на прежнее место, и никто не будет об этом знать.

Ловсхайм выглядел смущенным.

– Но так ведь совершенно не годится, – сказал он – Я не знаю, о чем ты…

– Ловсхайм, – резко сказала она. Ее глаза пронизывали его, и он стоял, глядя то на меня, то на нее, как бы стараясь получить от нее какое-то молчаливое объяснение насчет меня. И, вероятно, это так было в действительности. Я не видел ни малейшего основания для этого внезапного покровительства со стороны мадам Ловсхайм.

Более того, я не был уверен, что мне была нужна ее помощь. История с кинжалом могла обернуться двояко. Если бы я позволил ей сделать то, что она предлагала, то девушка, Сю Телли, не была бы замешана в это дело. Кроме того, что было очень существенно, значительно уменьшалась опасность обвинения Джима Сандина в убийстве. Но в то же время, если бы правда обнаружилась, что легко могло случиться, все обернулось бы гораздо хуже как для меня, так и для Сю Телли (как видите, я рассуждал об этом довольно трезво и вовсе не хотел жертвовать собой ради девушки, которую видел лишь дважды). Поэтому лучше было сказать правду и дать понять с самого начала, что мне нечего бояться. И, наконец, если бы я разрешил мадам Ловсхайм исполнить свое намерение, то дал бы этим супругам отвратительную власть над собой.

Таким образом, желая помешать мадам Ловсхайм выполнить ее намерения, я не проявил большой смелости.

Она уже шла в ванную, небрежно держа в руке кинжал, когда я все же остановил ее.

– Нет, – сказал я, – мы вызовем полицию и сообщим все, как было, в том числе и про кинжал. Я не убивал его. Мне нечего бояться.

Она остановилась и поглядела на меня, не веря своим ушам. Я заметил, что глаза у нее были зеленые и ясные, но в них был затаенный отблеск, как у кошек. Оглядев меня с ног до головы, она улыбнулась и придвинулась ко мне ближе.

– Не боитесь, – довольно мягко сказала она. – Вы американец, не так ли? И недурны собой, к тому же. Высокий, с решительным видом, каштановые волосы, красивая голова, серо-голубые глаза – сколько я видела людей вашего типа! Ваше лицо точно выточено на станке, не правда ли? Брови, глаза и рот четкие, прямые и нос с подбородком тоже точеные. Я полагаю, вы привыкли своевольно поступать как с мужчинами, так и с женщинами?

– Вы слишком добры, мадам. Но прошу вас, оставьте кинжал в том положении, в каком он был. И мы с вашим мужем подождем здесь, пока вы позвоните в полицию.

– Я не сделаю ничего подобного, – ответила она и направилась в ванную, но я поймал ее за руку и повел обратно к трупу, около которого стоял ее муж, глядя на нас. Его лицо все еще казалось смущенным, лишь маленькие глазки проявляли большую активность. Она не пыталась вырваться и даже не протестовала, когда я сказал ей, чтобы она положила кинжал на грудь убитого, но я не выпустил ее руки, пока она этого не сделала. Ее глаза блестели, как у кошки, которую внезапно ярко осветили.

Однако она мне ничего не сказала. Бросив на мужа взгляд, полный презрения и ярости, она произнесла спокойным, полным самообладания голосом, что, раз мистер Сандин так желает этого, им нетрудно вызвать полицию.

– Отлично, – рассеянно сказал Ловсхайм, точно его мысли внезапно погрузились в какую-то глубокую трясину. – Вызови полицию.

Она поглядела на него с нетерпеливым презрением, слегка пожала плечами, затем огляделась кругом.

– Отец Роберт! – внезапно воскликнула она. – О, конечно, отец Роберт! Я позову его немедленно. Над умершим нужно сейчас же прочитать молитву во спасение его души.

Я смотрел на нее в недоумении, желая разгадать ее новые замыслы. Вскоре ее зеленые глаза встретились с моими, и в них была отчетливо видна злая насмешка и коварство. Она сказала:

– Необходимо немедленно прочитать молитву. Насильственная смерть без отпущения грехов! Ведь он мог быть очень плохим, грешным человеком. Кто знает? Кроме того, неплохо создать более набожную обстановку, так ведь?

Складки ее желтой шали заколыхались и исчезли во мраке длинного коридора. Тени преследовали ее, ветер что-то нашептывал, затем этот шепот перерос в бурный прорыв, и весь дом затрещал, подобно сухим костям мертвеца.

Я сказал себе: это кошмар. Все происходящее – кошмар. Подобные вещи не случаются в действительности.

Кошмар начался с того момента, когда ветер заплакал за моей дверью, белевшей сейчас над трупом, и потом оказалось, что это не ветер, а Сю. С того момента, когда во мраке появилась Сю, кошмар стал прекрасным сном. Я сказал себе: сейчас я закрою глаза, затем открою их и посмотрю прямо на часы на камине. Шпага будет там, на своем месте, и выяснится, что все это мне приснилось.

Но на часах, конечно, шпаги не оказалось. Она лежала, обагренная кровью, на груди мертвеца, и лицо его также выглядело вполне реальным.

Ловсхайм молча стоял передо мной, его взгляд тоже был устремлен на труп. Он все еще был погружен в свои мысли, и его жирное лицо выглядело скорее встревоженным и озабоченным, чем испуганным.

А я своими мыслями обратился к Сю Телли. Теперь ее рассказ показался мне неправдоподобным. Один факт был неумолимо очевиден: она не назвала мне причину своего похищения, но должна была знать ее. Она не объяснила мне, почему я мог поставить ее в трудное положение, если бы пошел за ее преследователем. Она просила меня, даже заставила обещать ей не рассказывать никому об этом деле, особенно Ловсхаймам. Но в то же время из ее слов можно было понять, что Ловсхаймы были ее хорошими друзьями. Трудно было поверить, что ее похититель долго кружил по местности и потом приехал обратно к отелю. Притворяясь откровенной, она, по существу, сказала мне очень немного, и в ее словах было много несоответствий. Да, весь рассказ был неправдоподобен. Здравый смысл подсказывал мне это.

Но самым любопытным во всей этой истории было то, что я поверил ей. Конечно, мне было приятно, когда она сидела здесь, у огня, со своими яркими волосами, в черной накидке и маленьких красных туфельках с серебряными каблучками. Я вспомнил ее красивые руки и темные глаза, с их живым, приковывающим к себе взглядом.

Думая о ее глазах, я вдруг вспомнил историю с ключом. Это потрясло меня. Она послала меня за ключом, и его не оказалось на указанном ею месте. И пока я ходил за ключом, здесь произошло убийство. Я вспомнил, как Сю разглядывала шпагу от часов и сказала, что она острая, как кинжал. Потом я видел, как ее фигура проскользнула через полосу света из моей комнаты, дверь была открыта, а кинжал оказался в груди убитого.

Самым нелепым было то, что я продолжал ей верить. У меня имелись все факты, говорящие против нее. И, возможно, этот уродливый тип с тупым лицом, что лежит у моих ног, настиг ее во время моего отсутствия, а она в страхе и отчаянии убила его шпагой от часов. Я понимал, что это могло быть вполне оправданным действием с ее стороны.

Но я чувствовал себя отвратительно и предпочел бы, чтобы ветер не завывал так дико и не колыхал все предметы, чтобы голова мертвеца не лежала так небрежно и беспомощно, а глаза и рот его были закрыты.

Я собирался уже что-то сказать Ловсхайму, чтобы, как-то разрядить эту удручающую обстановку, как вдруг услышал шаги в коридоре. Вскоре появилась желтая шаль мадам Ловсхайм, за которой последовала черная сутана священника. Уголком глаз я заметил, что Ловсхайм вытирает лоб, и тотчас понял, что и он переживал неприятные минуты.

Мадам Ловсхайм подвела священника к человеку, лежащему у наших ног. Мы оба немного посторонились, и в полосе света блеснула рыжая борода священника. Подобно нам, он вначале нагнулся и внимательно поглядел на мертвеца. Он казался неуклюжим и озадаченным, похоже было, что он толком не знает, чего, собственно, от него ожидает мадам Ловсхайм. Однако он опустился на колени, достал свое распятие и четки и стал перебирать их пальцами.

Мне не было видно его лица, я видел лишь наклоненную голову и довольно узкие худые плечи в тщательно застегнутой на пуговицы сутане и его крупные ступни, торчавшие из-под складок одежды. Он был моложе, чем показался мне на первый взгляд: его шея была без морщин, в его волосах мышиного цвета не было заметно седины, и фигура была довольно стройная. Меня удивили его американские ботинки. Это показалось мне настолько странным, что я стал внимательно их разглядывать. Да, они несомненно были американскими. Священник продолжал бормотать молитвы. Ловсхайм озабоченно глядел в усеянный тенями двор, а мадам Ловсхайм приняла набожную мину, но глаза ее блестели, глядя на меня с выражением, близким к коварной насмешке. И я подозревал, что под личиной этой набожности ее мозг бешено работал.

Священник продолжал бормотать. Мне нравилось, что он не задавал никаких вопросов по поводу убийства, которое было слишком очевидным, не предлагал отпущения грехов и не давал никаких советов. Мне пришло в голову, что из-за своей молодости он, возможно, чувствовал некоторую неуверенность и что это событие в его практике, вероятно, было беспрецедентным.

Ловсхайм немного отступил, я и мадам Ловсхайм тоже сделали какие-то движения. Я устал, и мне хотелось скорее покончить с этим делом. Я сказал:

– А теперь, мадам, вызывайте полицию!

– Пойди, Грета, – сказал Ловсхайм каким-то обалдевшим тоном. – Скажи то, что сочтешь нужным.

На этот раз она согласилась. Бросив кругом беглый взгляд и задержав его с явным удовольствием на коленопреклоненной фигуре священника, она удалилась.

Ловсхайм и я опять остались в ожидании. Ловсхайм все еще был погружен в какие-то темные и беспокойные мысли, а я стоял рядом, мечтая поскорее покончить со всей этой суетой и предстоящими отвратительными вопросами. Теперь уже я чувствовал страшную усталость. Но я знал, что следует иметь наготове свой рассказ. Рассказ, в котором не должно быть несоответствий, потому что мне придется придерживаться одной версии и повторять ее позже на неизбежном официальном следствии. Самым слабым местом было мое хождение в холл. Как я мог объяснить его, не сказав ни слова о Сю?

Через оконные стекла я глядел на тени во дворе. Если ветер прекратится, все будет казаться в лучшем свете. Но, вместо ожидаемого мною затишья, в этот момент налетел новый жестокий порыв, который в бешеной ярости набросился на двор и старый дом. Тени неистово заплясали, а лампочка над входной аркой отчаянно закачалась. Ее размахи были настолько велики, что колеблющиеся лучи внезапно упали на окно в противоположной стороне двора. Занавеска этого окна не была задернута, и на нас смотрело лицо. Человек, наблюдавший за нами из окружающего мрака, мог отчетливо видеть нас на освещенном фоне. В свете, упавшем на него, лицо казалось бледным и страшно измученным.

Ясно виделось, что, кто бы ни был этот наблюдатель, он необычайно интересовался сценой, на которую смотрел.

Но это лицо… это было лицо девушки, и оно было обрамлено волосами, низко спускавшимися на ее щеки, как у средневекового пажа.

Глава 4

Это была Сю Телли. Нет, не она. Нет, это была Сю Телли! Я говорил себе, что ошибся, уверял себя, что вспышка света была слишком кратковременной и осветила лицо на одно мгновение, слишком короткое, чтобы я мог узнать чье-либо лицо. Я уговаривал себя, что не могу даже поклясться, что это было женское лицо, так как, сколько я ни думал, я не мог вспомнить ни одной определенной черты, а поэтому неразумно было бы утверждать, что это была Сю Телли. Но я продолжал, не отрываясь, смотреть на это темное окно с раскрытыми ставнями, пытаясь угадать, кто стоит за этими мрачными стеклами, и меня не покидало ощущение сходства этого лица с Сю Телли.

Но даже если это и была она, что из этого? При неестественном свете, в этой мгновенной вспышке, каждое лицо показалось бы странным, искаженным и бледным.

И тут я увидел, что Ловсхайм в достаточной мере вышел из своего задумчивого состояния, чтобы перехватить мой взгляд и последовать моему примеру. Взглянув на него, я заметил, что он также смотрит в это окно с открытыми ставнями, и на его лице явно отражалось беспокойство. У меня создалось впечатление, что, погрузившись всем существом в мрачные проблемы, которые ставило перед ним это убийство, он все же упустил какой-то важный и срочный аспект этой проблемы. Это впечатление подтвердилось, когда он, порывисто вздохнув, бросил быстрый косой взгляд и неожиданно сказал:

– Ну, я должен идти. Грете понадобится моя помощь в некоторых делах, а вы и отец Роберт можете остаться около… него.

Он показал глазами на труп.

– Подождите, – сказал я. – Что это за комната напротив, наискось отсюда? Какой ее номер? Та, с открытыми ставнями.

Его глаза были затуманены какой-то мыслью, и в то же время в них проявилось некоторое беспокойство, связанное с моим вопросом.

– Вы имеете в виду ту комнату напротив? Какой ее номер?! Тридцать четвертый или тридцать пятый, не помню точно. Почему это вас интересует?

Значит, это не комната № 19!

– Она никем не занята?

– Нет! – без малейшего колебания ответил он.

– Я только что видел лицо в этом окне.

– Нет, нет, вы ошиблись. Там никого нет. Он облизнул губы и добавил:

– Если только кто-либо не вошел туда случайно, по ошибке. Может быть, мадам Бинг или кто-нибудь из прислуги.

– Там несомненно было сейчас чье-то лицо, Ловсхайм.

Мне показалось, что он почувствовал некоторое облегчение от намека на то, что я не узнал этого лица. Я сказал несколько слов священнику, который ответил, не повернув головы. Ловсхайм вышел. В коридоре он встретил маленького слугу, остановился, чтобы переброситься с ним парой слов, затем исчез за углом, а слуга поспешил к нам.

Очевидно, слуге уже было кое-что известно об убийстве, потому что он поглядел внимательно на мертвеца, перекрестился, но не задал ни одного вопроса, хотя его светлые глаза горели от возбуждения, и он бросал нервные взгляды на окружающие нас тени.

Он сказал, задыхаясь, что мадам вызвала его и велела оставаться с нами, пока мсье будет помогать ей.

Я подумал, что, наверно, Ловсхайм ушел, чтобы строить козни вместе с женой. Интересно было, какие каверзы замышляли они во мраке комнат этого старого отеля, по которым гулял ветер. Возможно, они изобретали средства и методы, чтобы отвратить от себя опасность. Меня не устраивало стоять здесь в бесплодном ожидании в то время, как полиция должна была быть уже в пути и самым вероятным кандидатом на арест был, несомненно, я. И все-таки я почти ничего не мог сделать, чтобы воспрепятствовать этому. Впрочем, я мог пойти и взглянуть на площадку, на которой я споткнулся об мертвое тело, и стоило бы еще раз осмотреть этот подозрительный двор.

Войдя в свою комнату, я набросил на плечи пальто и вынул из чемодана карманный фонарик. Маленький слуга с тревогой следил за мной, и, выходя, я сказал ему.

– Я хочу осмотреть двор. Вернусь через минуту.

Мои слова, казалось, мало успокоили его, но, конечно, он ничего не возразил на них. Священник быстро и монотонно бормотал слова, которые я принимал за молитву, и не обернулся, когда я открыл дверь на площадку. Ветер резко подул, вздымая складки его сутаны, шевеля волосы на голове слуги и распахивая пальто на мертвеце, возвращая ему на мгновение гротескное сходство с живым существом.

Заметив блестящие глаза слуги, следившего за мной, я закрыл дверь, вышел и зажег карманный фонарик. Он образовал мелькающий круг тусклого света на каменном полу площадки.

Нигде не было видно следов борьбы, но я и не ожидал их найти. Не было и следов грязных ног, так как все вокруг было сухо и подметено холодным ветром. Я не увидел ни окурков, ни пуговиц от пальто. Ничего, кроме маленького темного пятна в том месте, где лежал труп.

Наклонившись над истертыми плитами, я смотрел во все стороны, поворачивая свой фонарик, и, наконец, нашел маленький кусочек красного цвета из материала, похожего на твердую резину или воск. По величине он был примерно с двухфранковую монету и имел форму неправильного полукруга. Его назначение было мне непонятно. Я опустил его в карман лишь по той причине, что это был единственный предмет, найденный мной на площадке, если не считать темного пятна на каменной плите и сухого пожелтевшего листа. Именно в этот момент ветер внезапно стих, все кругом погрузилось в мертвую тишину, и я услышал громкие шаги внизу на лестнице. Действительно, это были шаги, и я могу смело заявить, что, если бы ветер не прекратился именно в эту минуту, меня теперь не было бы в живых. Но услышав шаги, я отодвинулся в сторону, чтобы поглядеть через перила на поворот лестницы. В этот момент раздалось два револьверных выстрела, фонарь выпал у меня из руки и покатился куда-то вниз. Со страшным шумом вновь налетел порыв ветра, и все огни в отеле внезапно погасли.

Моя рука дрожала, но я не был ранен.

Ветер бешено дул мне в уши, но нигде больше не было пляшущих теней, так как все погрузилось во мрак. Сам отель казался огромной черной глыбой, выступавшей на фоне окружающей его тьмы, а двор был подобен глубокому колодцу, темному и таинственному.

Света не было даже в коридоре, где священник читал молитву над мертвецом. Не было слышно никаких звуков, кроме завывания ветра. Держась за перила, я побежал вниз по лестнице. Это было совсем неблагоразумно с моей стороны, это было величайшей глупостью. У меня не было оружия, место было темное, точно погреб, и я не знал его расположения. Я сделал это в каком-то безотчетном порыве.

На лестнице я никого не встретил. На последних ступеньках я сжал предмет, скользнувший по моей руке, но обнаружил, что это был густой куст. Я зашел за него и стал ждать, когда стихнет очередной порыв ветра. Был сильный шум, и я напрягал слух, стараясь различить сквозь бушевание ветра какой-либо другой звук, шаги или движение, но ничего не слышал. Однако порывы ветра не прекращались, и я стал осторожно пробираться к стене двора.

Если в меня стрелял Ловсхайм – а я считал это возможным, – он, вероятно, либо последует за мной, чтобы завершить дело, либо поспешит войти в отель. Конечно, он не пойдет туда по винтовой лестнице и коридору, где находятся слуга и священник. Если я осторожно пройду вдоль стены мимо больших чугунных ворот и входной двери, а затем заверну за угол, то могу поймать его у двери в холл.

К этому времени я немного успокоился, и мои движения стали более размеренными и осторожными, но я жалел, что у меня нет никакого оружия. Однако Ловсхайм был жирный и неуклюжий. Если бы мне удалось напасть на него раньше, чем он успеет пустить в ход свой револьвер…

Я вновь задел что-то рукой, но на этот раз я был уверен, что это не куст. Это был чей-то рукав из грубой материи, и я ясно ощутил чью-то руку. Я отступил немного набросился на невидимого субъекта. Мне удалось лишь схватить край пальто, который тотчас выскользнул из моих рук. Потеряв равновесие, я упал на каменную плиту двора. В тот же момент раздались три выстрела, затем, словно эхо, прозвучали удары о стену.

Я был рад, что лежу на земле, в этом положении я чувствовал себя в сравнительной безопасности. Я выждал еще минуту. Кругом царил мрак, и больше ничего не было слышно.

Где сейчас мой противник? Подкарауливает ли он меня? Мне стало ясно, что я поступил как дурак, напав на вооруженного человека, не имея при себе никакого оружия.

Если у входа зажгут свет, мой силуэт будет ясно виден, и тотчас я окажусь прекрасной мишенью. Поэтому я решил убраться отсюда как можно скорее. Поспешно встав, я сделал несколько больших шагов, использовав момент, когда ветер дул изо всей силы.

Я слышал выстрелы слева от себя. Это доказывало, что мой противник стоял вблизи двери холла. Мне не оставалось ничего другого, как выбрать какое-нибудь укрытие и ждать там дальнейшего развития событий.

Я примостился у стены в том месте, где росли густые кусты, и стал выжидать. Однако, простояв несколько минут, я почувствовал, что с меня хватит всего этого, и осторожно двинулся к дверям холла. Насколько мне было известно, имелось два пути, которыми можно войти в отель, – железные ступени, ведущие в северное крыло здания, и двери холла. Поскольку атаковавший меня не осмелится воспользоваться первой возможностью, ему остается эта, вторая.

Я ничего не слышал, никого не встретил, но, когда я достиг стеклянных дверей, неожиданно зажегся свет. Наступил момент, когда мой противник должен был напасть на меня, если только он не скрылся. Я заметил, что ворота были заперты на висячий замок, значит, туда пройти он не мог.

Взбешенный тем, что дал себя так легко победить, я открыл двери холла. Хозяйка сидела за конторкой портье. Она поглядела на меня своими зелеными глазами, а ее попугай издал пронзительный крик.

– Ваш муж прошел через эту дверь, – сказал я. – Где он теперь?

– Никто не проходил через эту дверь, – ответила она хриплым голосом и принялась унимать попугая, продолжавшего кричать. Я вышел во двор, резко хлопнув дверью. Когда я подошел к лестнице, мне пришла на ум мысль собрать осколки моего карманного фонаря, чтобы я мог показать их полиции в качестве доказательства. Я поспешно поднялся по железным ступеням и когда открыл дверь в коридор, слуга так на меня поглядел, что по этому взгляду я сразу понял, насколько он рад вновь видеть меня рядом с собой.

Интересно, слышал ли он револьверные выстрелы? Но он ни словом не обмолвился об этом. Возможно, по-прежнему бушевавшая буря приглушала все звуки со двора. Я пришел к заключению, что револьвер был малого калибра и, возможно, его короткие резкие звуки небыли слышны.

Священник куда-то исчез, а слуга, казалось, был чем-то испуган, и около него стояла Сю. Она отчужденно глядела на меня, и, когда я вошел, из ее уст вырвалось только "ах!". Она тоже имела испуганный вид.

Носок ее красной туфли почти касался трупа, и создалось впечатление, что до моего прихода она его разглядывала.

Я спросил слугу, где отец Роберт, и он ответил, что не знает, так как священник ушел сразу после меня. Я спросил его:

– Значит, вы один оставались здесь?

– Да.

Я поверил ему, так как, отвечая мне, он задрожал.

Значит, священник и слуга были порознь, пока я находился во дворе. Я задал себе вопрос – мог ли один из них пробежать через все коридоры, лестницу и через холл и попасть во двор раньше меня и начать стрельбу. После краткого размышления я совершенно исключил возможность этого. Между тем, нужно было выяснить, кто стрелял в меня: священник, слуга или Ловсхайм.

Я решил, что последний из них.

– Да, сэр, – продолжал слуга. – Я все время был один, пока не пришла мисс Телли.

– А почему внезапно погас свет?

Он пожал плечами и развел руками.

– Понятия не имею, мне самому было страшно в темноте одному. Мне чудилось, будто мертвец двигается.

В ответ на эти слова Сю вздрогнула и сказала, порывисто дыша:

– Несомненно, это был ветер.

Мне хотелось на минуту удалить слугу, и я сказал ему:

– Будьте любезны, принесите дрова в мою комнату. Огонь почти угас, а сейчас придет полиция и будет нас допрашивать.

По выражению его лица я видел, что он понял мое желание остаться наедине с девушкой. Когда он ушел, я повернулся к Сю.

– Вы знаете этого человека?

– Нет, – ответила она, немного отпрянув назад.

– Не пугайтесь. Я хочу помочь вам. Скажите мне откровенно, вы когда-нибудь видели его?

Она нагнулась и стала внимательно разглядывать труп. Вопреки моему ожиданию, это нисколько не взволновало ее. Затем она подняла голову и сказала тихим и серьезным: голосом фразу, которую я часто потом вспоминал:

– Насколько я помню, я никогда не видела этого человека.

– Это не тот тип, который хотел вас похитить?

Этот вопрос, казалось, поколебал ее уверенность.

– Как же я могла бы его узнать? Ведь я в темноте не видела, как он выглядел.

Она была смертельно бледна, и на лице ее был страх.

– Почему вы вышли из моей комнаты, не дождавшись меня?

– Я испугалась. Когда вы ушли, меня охватил панический ужас. Я вышла вслед за вами, надеясь застать вас еще в коридоре. Но когда я подошла к своей двери, то заметила, что ключ находится в замочной скважине. Я задала себе вопрос, почему я вам сказала, что ключ висит на доске у портье.

Мне не понравилось, что она таким образом пыталась объяснить мне выдумку насчет ключа, хотя я не спрашивал ее об этом. Ее слова звучали фальшиво.

Сознавая это, я не хотел смотреть на нее, так как знал, что стоит мне сделать это, как я тотчас же поверю ей. Однако обстоятельства вынуждали меня быть осторожным.

– Я не могла ждать вас в комнате, – повторила она.

– А сколько времени вы меня дожидались?

– Не больше минуты или двух.

– За это время мог ли я уже успеть дойти до холла?

– Ах, нет, – ответила она. – Я ушла гораздо раньше. – А затем, после минутного размышления, добавила: – По правде говоря, когда на меня нападает страх, я всегда начинаю считать. Так и на этот раз: я хотела сосчитать до ста, затем повторить это два или три раза, пока вы не возвратитесь. Но только я успела закончить первую сотню, как меня обуял страх. Я бросилась бежать со всех ног.

Задыхаясь, она замолчала, но тотчас продолжала более уверенным тоном:

– Я прекрасно понимаю, что глупо так пугаться.

Мне хотелось ей верить, но я не мог. Весь этот рассказ о страхе и о счете звучал чистым вымыслом. Кроме того, я отлично помнил, что видел ее тень, промелькнувшую по коридору, а промежуток времени между моим уходом к ее побегом был больше, чем она говорила.

Я хотел задать ей еще много вопросов, но наши взгляды встретились. И я не мог произнести ни слова. Все мои сомнения мгновенно рассеялись. Я взял ее за руку, и мне стало стыдно, что я могу усомниться в ее искренности. Мы молча стояли, и в это время до нас со двора донеслись голоса.

Полицейские в темно-голубых формах шныряя взад и вперед, создавая впечатление, что их гораздо больше, чем было в действительности. Теперь они поднимались по лестнице в сопровождении Ловсхайма и его жены.

Сю Телли и я ушли в комнату. Несколькими минутами позже весь отель был заполнен полицейскими. Осмотр трупа длился очень недолго, и вскоре Ловсхайм и двое полицейских вошли в мою комнату, в которой было теплее и светлее. Начался разговор, и я оказался в незавидном положении, так как знал всего несколько французских слов. Мадам Грета на это рассчитывала и использовала в своих целях мое незнание языка. И я это понял, хотя не знал, о чем она говорила.

В этот вечер полицейские задали мне немного вопросов. Они лишь расспросили меня, как я нашел труп и каково было его положение. Вопросы мне задавал очень молодой офицер, худой, с живыми глазами и ловкими движениями. Он очень медленно говорил по-английски, но грамматически вполне правильно строил предложения. Мои ответы он переводил комиссару полиции, старику с седыми усами.

В начале допроса зеленые глаза Греты выражали удовлетворение человека, который много знает. Однако их выражение совершенно изменилось, когда я начал рассказывать полицейским, как в меня кто-то стрелял во дворе.

Она была так взволнована, что Ловсхайм, который до этого предоставлял право говорить своей жене, теперь ввязался в разговор.

– Но вы ошибаетесь, мистер Сандин, – воскликнул он. – Вас ввел в заблуждение ветер. Во дворе никого не могло быть. Когда приехала полиция, ворота все еще были заперты. В отеле никого нет, кроме отца Роберта, Марселя, – он указал на слугу, который пришел с дровами и теперь разжигал камин. – Марселя и меня!

– Черт возьми! Неужели я не смогу распознать, когда в меня стреляют?!

Я вынул из кармана фонарик и показал им, как он был поломан.

– Ветер не мог бы сделать этого. Не более четверти часа назад во дворе был кто-то. У этого человека был револьвер, и он дважды выстрелил в меня на лестнице, тогда-то он и угодил в фонарик, и позже – три раза во дворе.

Я услышал, как Сю Телли слегка вскрикнула. Казалось, мои слова произвели впечатление и на молодого полицейского.

– Если ворота были еще заперты до нашего прихода, то он должен быть где-то здесь, в отеле.

Я все еще полагал, что стрелял Ловсхайм, но неплохо было бы как следует обыскать весь дом.

Молодой офицер повернулся к комиссару, последовал оживленный разговор на французском. Комиссар поспешно дал какой-то приказ, и один человек быстро ушел в заднюю часть здания, а мадам Грета наградила меня очень неприятным взглядом своих зеленых глаз.

– Где отец Роберт? – спросила она Марселя.

– Он ушел, мадам. В то время, когда мсье был внизу. Я оставался один с… с ним.

– Он ушел?

Ее узкие брови сдвинулись, а глаза стали настороженными. Очевидно, поведение священника и мое упрямство раздражали ее. Я ожидал, что из чувства мести она немедленно расскажет историю с кинжалом. Однако она, быстро говоря по-французски (насколько я уловил), рассказала лишь, как она немедленно послала за священником, чтобы он прочитал молитву над умершим.

Последовав ее примеру, Ловсхайм тоже пустился в длинный рассказ, и мы с Сю были временно забыты. Она стояла совсем близко, и я спросил ее вполголоса:

– Что они говорят?

Она с удивлением поглядела на меня.

– А! Вы не понимаете их! Ловсхайм говорит, что не знает этого человека и никогда его раньше не видел.

Она говорила очень тихо, но отчетливо, и я различал каждое ее слово в потоке французской речи, часто переходящей в восклицания и выкрики. Были моменты, когда бородатый офицер, мадам Грета и Ловсхайм принимались одновременно что-то визгливо выкрикивать, пересыпая свою речь марсельским жаргоном.

– …Ловсхайм утверждает, что человек был убит не в отеле, а подброшен сюда, чтобы отвести подозрение от убийцы. Они обсуждают эту возможность. Но молодого офицера беспокоите вы и ваш фонарь. Он говорит, что убийца должен находиться здесь, в отеле. Ловсхайм утверждает, – она, казалось, была возмущена, этим, – что вы, вероятно, испугались ветра и уронили его. Он говорит, что никто не смог бы войти в отель. Комиссар – тот, который постарше, говорит, что, если вы сказали правду, они найдут преступника.

– Что они говорят о кинжале?

Она сразу не ответила. Было странно: вначале я чувствовал ее дружеское расположение, а теперь она отвернулась. Она не смотрела на меня, а наблюдала за возбужденными собеседниками. Волосы мадам Ловсхайм имели красный оттенок в резком свете хрустальной люстры. Две голубые офицерские каски заслоняли от меня коридор и лежащего там мертвеца. Лицо Ловсхайма было мрачно и лоснилось от пота, он жестикулировал жирными руками, на которых блестели драгоценные камни. Маленький Марсель следил за происходящим своими живыми глазами, не сознавая, что его лысина обнажилась, а темные жидкие волосы были в беспорядке. Ветер все еще завывал, но казался теперь более отдаленным и приглушенным, как будто бурные эмоции обитателей этого старого отеля одержали, наконец, верх над яростью ночной бури.

– Они ничего не говорили о кинжале, – настороженно сказала Сю, не сводя глаз с мадам Греты, точно желая убедиться, что та не слышит ее. В этот момент молодой офицер обратился ко мне. Он очень вежливо спросил:

– Не будете ли вы любезны, мсье, ответить мне на вопрос, почему вы так поздно ночью оказались в холле отеля?

Почему я там был? Как я мог объяснить это, не упоминая о Сю Телли? Внезапно я вспомнил: она говорила, что хотела запереться в моей комнате, дожидаясь моего возвращения, но ключа в замке не нашла. Не осмелившись взглянуть на дверь, чтобы убедиться в этом, я ответил:

– Я отправился в холл за ключом. В моем замке не оказалось ключа.

Молодой офицер поднял брови, но перевел мой ответ комиссару. Я не прибавил больше ни слова, хотя жаждал сказать многое: иногда объяснения бывают опаснее, чем молчание.

– Мсье предпочитает, чтобы ночью дверь была заперта? – спросил молодой офицер.

– Ну конечно, – ответил я.

Они недоверчиво поглядели на меня.

– Может быть, у мсье есть враги?

– Нет. Но так принято в Америке.

Это разрядило обстановку. Существует невысказанное мнение, что от американца можно ожидать всего.

После этой короткой разрядки все четверо снова принялись что-то горячо обсуждать. Сю сказала мне почти шепотом:

– Они обсуждают, как было совершено убийство, и собираются еще раз посмотреть на труп.

Она казалась испуганной.

– Не пройдет ли мсье сюда? – вежливо спросил молодой офицер. – Будьте добры, взгляните на убитого.

Я вышел с ними в коридор. Ловсхайм отступил, давая мне пройти, и я заметил встревоженный взгляд мадам Греты.

– Подойдите ближе, мсье, – сказал молодой офицер.

По его знаку все отошли, и свет падал на убитого.

– Теперь скажите, мсье, когда вы обнаружили тело, все ли было в точно таком положении? Ничего не изменилось? В его карманах было пусто? Паспорта не было? Было ли какое-либо оружие?

Глава 5

Оружия не было. Исчез кинжал, к которому я так старательно избегал прикасаться, боясь оставить на нем отпечатки пальцев. Я заставил мадам Грету бросить его на грудь убитого. Но к тому времени, когда прибыла полиция, очевидно, его уже там не было. Был ли он на месте, когда я вернулся со двора? Я помню, что лишь мельком взглянул на труп. Кто же мог взять его? Священник? Марсель? Сю Телли? Не потому ли она так неохотно говорила со мной на эту тему? А если так, то, возможно, испуганная девушка схватила кинжал, всадила в грудь своему преследователю и знала теперь его мрачное значение как важной улики? Мысль, конечно, была отвратительной, но от нее трудно было избавиться. И она, несомненно, оказала влияние на то, что произошло дальше.

Я выпрямился.

– Конечно, оружие было, – сказал я. – Это был маленький стальной кинжал. Его рукоятка торчала из раны. Ловсхайм вытащил его, чтобы посмотреть, и мы убедились, что это была маленькая шпага, служившая украшением для часов, стоящих на камине. Но кто-то взял ее.

– От часов, которые находятся в вашей комнате? – воскликнул молодой офицер, еще не переводя моих слов комиссару.

– Да.

– И вы ничего об этом не знали?

– Когда я выходил во двор, он лежал на груди убитого, а теперь его там нет.

Он повернулся и стал говорить со своим начальником по-французски, остальные же с волнением прислушивались.

– Кто оставался у трупа во время вашего отсутствия?

– Слуга и священник.

– Где священник? Вмешалась мадам.

– Вероятно, он в своей комнате. Ваши люди найдут его там.

Молодой офицер повернулся к Марселю. Он задал ему несколько беглых вопросов и затем снова обратился ко мне.

– Слуга говорит, что он ничего об этом не знает, он не видел, кто взял кинжал. Он не знал, что его нет на месте. Но он говорит, что свет не горел примерно десять минут.

– Это правда.

Неожиданно Сю сказала:

– Она там! Шпага опять находится на часах!

Все сразу стали туда смотреть. Я бросил на нее взгляд. Это был очень беглый взгляд, но я понял. Я сразу понял, что оказался прав! Она сама вымыла этот кинжал и вернула его на прежнее место, а когда не оставалось другого выхода, – привлекла к нему внимание.

Она нерешительно посмотрела на меня, и я поспешно отвернулся, чтобы не встретить ее взгляда. В этот момент над моим ухом раздался звон, и я посмотрел на часы. Маленький бронзовый солдат снова держал в руке свою стальную шпагу, которая, обагрившись кровью, получила, наконец, боевое крещение. Лицо мадам Греты не выражало никаких чувств, лицо Ловсхайма оставалось лоснящейся маской, а глаза Марселя горели. Опять полилась французская речь, и я напряг слух в поиске знакомых слов.

Вскоре молодой офицер вновь обратился ко мне:

– Мсье должен остаться здесь, чтобы быть в распоряжении полиции. Будет проводиться следствие.

Комиссар знал это слово по-английски, и оно нравилось ему. Он подхватил его и повторил зловещим тоном:

– Ха! Следствие! Да, мсье! Да, мсье, следствие!

Его взгляд, обращенный на меня, не предвещал ничего хорошего.

– Вы понимаете? – добавил он по-французски. – Дознание.

Я кратко ответил, что понял. В конечном счете они не собирались запереть меня в тюрьму на основании одного подозрения. А это, насколько мне известно, было в правилах французской полиции.

Молодой офицер взял шпагу из руки солдата и старательно завернул ее в носовой платок. В это время в коридоре послышался шум. Он усиливался, Марсель и молодой офицер пошли к дверям, чтобы узнать, в чем дело. Затем они посторонились и пропустили в комнату нескольких полицейских, маленькую темноволосую горничную, горько плачущую, отца Роберта и, наконец, груду шалей. Поверх них торчал какой-то предмет, который я принял за кочан подгнившей капусты. Я спросил:

– Бог мой, неужели вы хотите провести судебное следствие здесь, в моей спальне? Разве во Франции человек лишен права на уединение? Сначала у моей двери происходит убийство, затем покушение на мою жизнь, а теперь…

– Tc-c – сказала Сю Телли. – Не ожесточайте их. Голоса и возня заглушали ее шепот.

– Они настроены к вам благожелательно из-за того, что вы рассказали о кинжале. Правда, один из них думает, что это просто хитрый ход с вашей стороны с целью вызвать должный эффект. Но они все еще сомневаются. Вам следует быть осторожнее. Я знаю Францию лучше вас.

– …подняли меня с кровати и поволокли по холодным коридорам. Я требую объяснения этим странным действиям. Мадам, что это значит?

Груда шалей оказалась миссис Бинг, а кочан капусты был огромным кружевным чепцом, надвинутым почти до ее густых черных бровей. Ее нос имел еще более воинственный вид, чем всегда, голос перекрывал голоса остальных, и она явно находилась в настроении, не допускавшем ни малейших вольностей. Маленькая темноволосая горничная давилась от рыданий. Отец Роберт, с его высокой фигурой в черной сутане и ярко-рыжей бородой, казался необычным представителем своего сана. Миссис Бинг кричала:

– В ночной одежде подняли меня с постели! Что делают здесь эти люди?

Я задал себе вопрос, неужели она имеет привычку спать, закутавшись в пять или шесть шерстяных шалей, и решил, что это возможно. А мадам Грета резко сказала:

– Это полиция, мадам!

Молодой офицер подошел к ней и, взяв ее под руку, повернул лицом к коридору. Непонятным образом она не заметила трупа, который все еще лежал там. Возможно, кочаноподобный чепец заслонил от нее это зрелище. Однако теперь труп был хорошо освещен и она его увидела.

Зрелище, действительно, было неприятное. Даже мне было не по себе, когда я смотрел на труп и удивлялся, почему до сих пор его не убрали. Но на миссис Бинг оно произвело потрясающий эффект. Мне не было видно ее лица. Я видел только, как ее шали опрокинулись назад, причем речь ее внезапно прервалась, точно ей заткнули рот. Затем она издала отчаянный вопль и повернулась. Своими одетыми во фланель руками она крепко обхватила шею комиссара и упала на его грудь.

Я злорадствовал. У меня появилось идиотское желание пристально посмотреть комиссару в глаза и сказать: "Ха! Будет следствие, дознание!"

Комиссар побагровел, его брови шевелились, одной рукой он коснулся шали с видом человека, дотронувшегося до горячей плиты, другой он бессильно размахивал. Глаза его в ярости метали молнии поверх колыхавшегося кочана. Молодой офицер тоже покраснел, но отнюдь не от злости. Рядом я отчетливо слышал хихиканье Марселя. Однако, когда я оглянулся, лицо его застыло в серьезной мине.

– Вам лучше уложить ее, – сказала Сю.

– Только не на мою постель, – вмешался я.

Сю подошла к шалям. Молодой офицер, едва сдерживающийся, чтобы не прыснуть от смеха, помог своему начальнику освободиться от объятий миссис Бинг. Общими усилиями кое-как удалось вывести ее в коридор, причем молодому офицеру ситуация показалась куда менее забавной, когда рука во фланели обвилась вокруг его шеи. Мадам Ловсхайм и Сю поддерживали ее сзади, маленькая горничная побежала за горячей водой, а миссис Бинг по временам издавала слабые стоны.

Комиссар вытер лоб платком. Теперь он выглядел уже не гак напыщенно, и я мысленно благодарил миссис Бинг, так как комиссар внезапно решил поскорее закончить это предварительное дознание. Он задал священнику ряд коротких вопросов, и отец Роберт без запинки ответил на них, к явному удовлетворению всех присутствующих. Откуда-то появился человек небольшого роста, в штатском (очевидно, врач). Он бегло осмотрел тело. Затем труп унесли, и раньше, чем я успел опомниться и поверить в свою удачу, все стали уходить. Правда, комиссар уже из коридора обернулся и, посмотрев на меня угрожающе, сказал: "Следствие! Дознание!" Однако это был пустяк по сравнению с тем, что я мог ожидать. Потом, к моему удивлению, коридор опустел. Внизу во дворе виднелось несколько фигур в касках, свет горел в холле и нескольких занавешенных окнах, но моя комната и коридор были пусты.

Вздохнув с облегчением, я обнаружил в своей комнате Марселя, который, помешав дрова в камине, поднялся с колен.

– Я пойду теперь, – сказал он. – Мсье ничего не желает?

– Ничего, Марсель, только уснуть и спокойно провести остаток ночи. Но скажи, кто взял кинжал с груди мертвеца и вложил его в часы?

Его блестящие черные глаза скрывали многое, в этом я был уверен.

– Я не знаю, мсье, – ответил он любезнейшим тоном. Но дойдя до двери, он обернулся и серьезно посмотрел на меня.

– Мсье, – медленно сказал он, – отважный, но очень глупый человек.

С этим ласковым замечанием он оставил меня одного.

– Наконец-то один! – утомленно подумал я. Я надеялся, что уже никто больше не помешает мне, и хотел запереть свою дверь. Однако Сю оказалась права: не было ни ключа, ни задвижки. Поглядев на опустевшую руку бронзового солдата, я пожалел, что не смогу запереться. Вплотную к двери я пододвинул стол, надеясь, что проснусь от шума, если кто-либо попытается войти.

Затем я лег в постель. Смутно помню, как подумал, что утро уже почти наступило, и посмотрел на часы. Убедившись, что минуло только три, я удивился, но не надеялся заснуть. Я ожидал, что ужасные, невероятные события этой ночи будут безумно витать в моем сознании, оживляя тысячи мелочей. Мне казалось, что я буду до утра обдумывать линию своего поведения и искать выход из своего сложного положения. Но от усталости я быстро заснул.

Проснувшись, я тотчас вспомнил, где я нахожусь и что произошло. Где-то, в этом пустующем крыле дома, послышались звуки, и, вероятно, в тот момент я снова заснул, так как утром у меня сохранилось об этом лишь смутное воспоминание.

Утро было холодное, и все еще дул ветер. Я встал поздно. Позвонил и, когда Марсель принес кофе, спросил его о новостях.

– Ничего, мсье, – ответил он. Выглядел он утомленным, под глазами были круги, но в глазах все еще горело возбуждение.

– Полицейские снова приходили, но уже ушли. Они ведут дознание.

– Установили, кто убитый?

– Нет, мсье, еще нет. Это очень скверная история.

– Скажите, Марсель, кто запирает на ночь ворота?

– Я. Это моя обязанность.

– Когда?

– Каждый вечер в одно и то же время: в одиннадцать часов.

– А вчера вы их заперли?

– Ну, конечно, мсье. Я хорошо это помню.

– А есть ли другой вход в отель? Он пожал плечами.

– Задняя дверь из кухни. Но она тоже запирается на задвижку. Когда повар Поль уходит, я запираю ее.

Поль ночует в своем доме.

– А окна?

– Они все со ставнями и на ночь запираются. Мсье желает, чтобы я развел огонь?

Это был странный день. Спустившись вниз, я увидел только Ловсхайма с его попугаем. Последний приветствовал меня криком и с любопытством смотрел на сигарету в моей руке, а Ловсхайм елейным тоном пожелал мне доброго утра. Он сразу дал понять, что наши довольно напряженные отношения минувшей ночью для него были забытым эпизодом.

– Хочу немного подышать свежим воздухом, – сказал я. – Есть ли какие-нибудь новости?

Он ответил, что новостей нет. При ярком дневном освещении он выглядел плохо, точно страдающий болезнью печени, но по-прежнему был учтив.

– Хорошо ли вы спали? – осведомился он слишком любезным тоном. Мне показалось при этом, будто он подобострастно потирает руки. Однако впечатление оказалось ошибочным: он этого вовсе не делал, лишь поглаживал белую шею попугая.

Пусси внимательно следил за моей рукой, как бы размышляя о вкусе сигарет и о том, что неплохо бы поклевать их. Убрав руку, я ответил кратко и правдиво, что спал хорошо. Такой ответ, видимо, разочаровал непоследовательного Ловсхайма.

– Американцы! – сказал он, забыв, что сам причислял себя к этой нации. – Вы подобны англичанам. Вы флегматичны. У вас нет нервов, нет чувствительности. А я – это комок нервов, хоть, глядя на меня, это трудно представить. Вы не поверите, какой я нервный. Я совсем не спал. Я не мог.

Я подумал про себя, что нечистая совесть обычно так и влияет на сон, и вышел во двор.

Днем двор не выглядел лучше. Он казался оголенным и холодным, и было удивительно, как могли уцелеть эти деревья и кусты, истерзанные ветром. Высокие чугунные ворота теперь были открыты, среди виноградных лоз виднелась маленькая винтовая лестница, а неподалеку стоял отец Роберт. Ветер трепал его рыжую бороду, вздымал широкие поля его шляпы. Он посмотрел на меня своими странными светлыми глазами.

Я сказал: "Доброе утро", он что-то пробормотал в ответ, и я вышел из ворот на светлую узенькую улицу.

Маленький городок был совершенно мне незнаком, однако осматривать его не хотелось. Я прошел по улице до моста через реку и на середине его нашел защищенное от ветра место. Облокотившись на перила, я стоял, смотрел на текущую реку, на городок, на его белую стену, построенную еще римлянами, на красные крыши со множеством шпилей. Я курил и пытался разобраться в ужасных загадках минувшей ночи.

Я не пришел к определенным заключениям. Несомненным было лишь то, что я нашел убитого человека, что кто-то стрелял в меня, притом очень настойчиво, и в глазах закона я находился в незавидном положении. Все остальное было только предположениями.

Постояв на мосту, я еще немного погулял и, будучи погружен в свои мысли, не заметил ничего особенного. Но когда приблизилось время ленча и я пошел обратно к отелю, то, обернувшись, обнаружил на почтительном расстоянии фигуру в голубой форме. Не знаю, как долго она следовала за мной, но должен признаться, что от этого открытия я ощутил неприятный холодок в спине.

И у меня несколько испортился аппетит, когда я обнаружил, что в мое отсутствие комната и мои чемоданы подверглись тщательному обыску. В комнате был беспорядок, а это означало действия полиции.

Марсель подал мне поистине прекрасный ленч, но в ледяной столовой я сидел один. Очевидно, отец Роберт уже поел, так как с его стола было убрано. Миссис Бинг, должно быть, еще не оправилась после своего припадка, а Сю Телли не показывалась. Я помедлил немного, испытывая вполне естественное желание увидеть ее снова. Ей была отведена такая большая и важная роль в сети моих домыслов и предположений, что мне очень хотелось видеть ее в бесстрастном и спокойном свете дня. Однако это случилось лишь перед вечером, когда она была в обществе Дэвида Лорна.

Дэвид Лорн прибыл днем. Мне надоело курить, сидя в пустом холле, смотреть журналы трехмесячной давности и думать о мучительных подробностях этого дела, в которое я оказался втянут. Я устал от полиции (она нанесла второй продолжительный визит сразу же после ленча) и от своей вынужденной бездеятельности. Вероятно, поэтому я с интересом наблюдал за прибытием Лорна, его регистрацией и шествием через холл в сопровождении Марселя. При других обстоятельствах я не уделил бы ему такого внимания. У меня, конечно, не было предчувствия, что ему предстоит быть активной и важной фигурой в поистине отвратительном деле, которое (если бы мы знали это!) только начиналось.

Это был человек, на которого при обычных обстоятельствах не обращают внимания с первого взгляда. Он был среднего роста, средней полноты, волосы имел каштанового цвета, лицо его было обыкновенное, и одет он был в обычный дорожный костюм из твида. Его чемоданы не имели никаких особых отличий – вообще в этом человеке не было ничего примечательного. Разве только его подбородок был меньше, чем можно было ожидать, судя по его носу и лбу. И мне показалось, что в его темных глазах была настороженность и скрытность. Когда он поднялся в маленьком лифте, я пошел посмотреть в регистрационном журнале имя этого незнакомца, осмелившегося остановиться в отеле, в котором только что произошло убийство.

Мадам Ловсхайм, невозмутимая и довольно красивая в облегающем ее фигуру зеленом платье, с качающимися в ушах круглыми серьгами, сидела за конторкой и следила, как я перелистывал регистрационный журнал. Попугай тоже следил за мной, и я чувствовал на себе взгляд его мудрых глаз.

Имя прибывшего стояло под моим. Остальная часть страницы была чистая. Его имя было Дэвид Лорн, место жительства – Нью-Йорк. Из этого я заключил, что он, вероятно, был американцем. Теперь, когда все осталось позади, я с удивлением вспоминаю, как много подлинных и мнимых американцев собралось в этом старом отеле в А… Все мы оказались втянутыми в сумасшедшую и ужасную борьбу, которая велась вокруг Сю Телли и до самого последнего момента оставалась такой беспощадной, загадочной и мрачной.

Моя собственная роль в ней была чисто случайной, так же как роль бедного маленького Марселя. Однако никому не удалось избежать участия в этой борьбе.

Казалось, мадам была склонна поговорить, но я не имел такого желания и вновь поднялся по лестнице. Взглянув вниз, я увидел, что мадам Грета стоит в дверях холла и следит за мной. Ее зеленые глаза слегка улыбались, а белый какаду сидел на ее плече. Я направился в свою комнату, понимая, что ничего не могу сделать и должен остаться здесь. Если не считать обыска, полиция оставила меня в покое до следующего дня. Во всем отеле царила тишина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.