# Ведич

Василий Васильевич Головачев

Судьба человечества вновь решается в России! Посвящение Сергия, призванного стать Объединителем и Хранителем славянского Рода, должно произойти в священном месте выхода Светлых Сил. Найти и уничтожить ученика Волхвов – последняя возможность для Синклита Черных конунгов изменить ситуацию в свою пользу и окончательно подчинить Россию и весь мир своей воле. Но на пути врага, заслоняя собой Серебряного мальчика, встают старые боевые товарищи: Егор Крутов, Ираклий Федотов, Глеб Тарасов. Очищение Земли от сил Зла продолжается…

## Глава 1. НЕ БЕГИ ОТ МИРА

Пришёл я в Мир и огорчился: ложь, обман и подлость растут повсюду как сорняки.

Искал я Правду в Мире, долго и тщательно, и находил лишь робкие ростки Её, забитые сорняками. Но я не отчаялся, так как зов Возвышенного увлекал меня к поиску Истины и Красоты и давал надежду. Зов Возвышенного поддерживал меня и помогал найти дорогу во Тьме. И однажды пришли слова:

– Если не можешь отыскать Правду на Земле и открыть людям, найди её в самом себе!

И я ушел из Мира в Природу, которая дала мне животворящий огнь Познания, свет Понимания и терпение Восхождения.

Вошёл я в глубины Мироздания внутри себя, отделив Тьму от Света, открылся мне Трон Тайн Возвышенного, взошёл я на него и увидел Свет Истины и вспомнил всё…


Глаза Егора открылись.

Сном его состояние назвать было трудно.

Он уже давно знал, что существуют семь уровней сна, соответствующих познанию семи уровней Бытия, и научился от «нормальных» состояний: физического сна – состояния «здесь и сейчас», эфирного сна – мысленного путешествия в пространстве – переходить к высшим переживаниям, через астральное, ментальное, духовное – к снам Я-сознания. Но «сон Вечности», соответствующий состоянию «нирваны», давался редко. Прыжок в Ничто, в Пустоту и Небытие, где нет ни форм, ни символов, ни движения и звука, абсолютное безмолвие и блаженство, всё ещё был недоступен.

Егор вспомнил последнее Посвящение, состоящее из трёх ступеней.

Первая ступень предполагала полное отвержение себя, отрицание личных желаний и удовольствий, уход из мира, отказ от богатства, славы, почестей, приобретённых знаний, всех порядков и правил, привязанностей и волеизъявлений – кроме духовного поиска и смирения. С этим Егор Крутов, бывший полковник спецназа ГРУ, «осветенный» волхв, то есть человек, достигший высот магического знания не по наследственной линии, не родившийся волхвом, справился достаточно легко. Тем более что жена понимала и принимала его устремления.

На вторую ступень – полный отказ от самого духовного подвижничества, достигаемого усилием воли, от постов и медитационных размышлений – Крутов поднялся за три года, сосредоточившись на исследованиях, которые он начал под влиянием раскрывшихся возможностей организма. Пришлось уйти из всех общественных движений, забыть о друзьях, отказаться от участия в делах Общины «Родолюбие» и запереть сознание в «могиле себя», чтобы услышать в своем сердце «безмолвный глас» Вещего Бога – Рода, который должен был повести ветлужского отшельника через Калинов мост реалий к новому возрождению.

Однако одолеть третью ступень, проникнуть ещё глубже в познаниеоснов Бытия, стать «мёртвым среди живых и живым среди мёртвых», то есть Бером– оборотнем, быть в миру, но не от мира, Крутов не смог. Человеческое в человеке оказалось сильнее. И всё же он ещё раздумывал, идти ли ему дальше по намеченному пути или остановиться на грани естественного любопытства, за которым начиналось любопытство иное – чисто интеллектуальное, оторванное от сердца и души.

Внезапно какой-то звук вторгся в безмолвное ничто, окружавшее волхва.

Крутов повернулся «сам в себе», пытаясь определить источник звука.

Впрочем, это был не звук – мысленный посыл, отражавший древний сензарский язык – птичий, тайный язык волхвов и магов. На сензарском разговаривали гиперборейцы, прямые предки русского Рода, а «птичьим» его назвали потому, что на этом языке пела свои песни вещая птица Гамаюн и разговаривал бог древних египтян Птах. На нём же можно было «пропеть» всю гамму человеческих чувств, тонко выразить эмоциональное состояние человека. По сути, он являлся универсальным языком Космоса и был понятен всем существам Вселенной.

«Внемли, отшельник, – услышал Крутов невыразимый никакими словами вызов. – Тебе хочу я передать Весть, ибо навсегда ухожу из Яви в Навь».

«Зимогор? – ответил удивлённый Крутов, определив личность нашедшего его «во сне Я-сознания». – Почему ты уходишь?»

«Пришло время, – мысленно усмехнулся старый волхв. – Я долго шёл по стезе поиска, но вижу, что не достигну конца пути и не начну сначала. Теперь твой черёд».

«Почему ты обратился ко мне?»

«Ты ещё не испорчен. Идея всечеловеческого блага, всеобщей пользы и равенства, ставшая самой холодной и неправильной религией среди людей, тебя не подмяла. Выходи на свет».

«Я не закончил… свой поиск».

«Этот процесс бесконечен. Я знаю, что ты освоил базовую информационную матрицу, чем начинал заниматься ещё мой ученик Петя Гаряев, то есть генетико-метаболическую волновую память организма, и можешь теперь жить долго молодым. Используй это во благо. Я же хочу передать тебе свойсветимец».

«Для этого нужно решение иерархов… твой интенсионал изменит мою сущность…»

«Не беги от мира, но ищи в нём любовь».

«Мне надо подумать…»

«Прощай, волхв. Теперь ты –Владыко».

Луч странного света сверкнул в бездне тьмы, пронзил Крутова, преломляясь в нём как в друзе кристаллов хрусталя, высветил все закоулки его сознания и памяти, заставил сверкать кристаллики забытого и драгоценные камни новогознания. Спустя мгновение внутри Крутова развернулась целая вселенная чужого опыта, касающегося едва ли не всех областей человеческого знания. Если бы не собственный опыт и багаж познанного, Крутов мог бы буквально захлебнуться в этом невидимом и неощутимом на уровне семи чувств океане. Но он выстоял!

Луч погас.

Океан иного опыта сжался в веретено светящегося «тумана», заставившее трепетать энергетические центры организма, чакры – на языке эзотериков, – и это «веретено» тихо растворилось в голове.

Крутов опечалился, продолжая оставаться на уровне «нирванического» сна, понимая, что волхв Зимогор умер. Но успел передать человеку, которому доверял всецело,светимец, или интенсионал – на языке науки, то есть энергоинформационный «пакет».

На душе стало светло, жарко и одновременно – темно и холодно.

Повеялосмертью. Хотя Крутов и относился к ней иначе, нежели простой человек. Однако к переходу в Навь он готов не был.

Страх!

Страх небытия вдруг вновь отключил его от Я-сознания, подобного сну, создающему индивидуальное пространство-время. Крутов «выпал» сначала в сон духовного тела, выходящий за пределы телесной оболочки и барьеры времени, затем в сон ментальный, несущий информацию о будущем, в астральный – сон прошлых времён и действий, перескочил через эфирный и физический сны и вышел в ясном сознании в своём кабинете, на диване, где часто оставался один.

Кто-то ещё присутствовал здесь, мягкий и покорный, как глина под пальцами творца.

Егор повернул голову, увидел сидящую на краешке дивана жену. Некоторое время смотрел на неё, не двигаясь.

– Лизавета…

Женщина улыбнулась, кутаясь в тёплую шаль.

– Ты светился…

– Я был… далеко отсюда…

– Не пора ли возвращаться?

Он сел на диване, одетый в домашний халат.

Показалось, что Елизавета говорит чужими словами, словами Зимогора, словно тоже получила от умершего волхва некое магическое послание.

– Почему ты не спишь?

– Не хочу, – улыбнулась женщина с той же мудрой печалью. – Детей хочу. Жить хочу. Понимаешь? Мне уже сорок. А что я видела и пережила?

Крутов вспомнил слова Зимогора: «Не беги от мира, но ищи в нём любовь». Душу вдруг охватил стыд. Его верная подруга, принявшая безоговорочно его образ жизни, была и оставалась красивой женщиной, мечтавшей о простом человеческом счастье. Он же обрёк её на вечное ожидание, на тихое угасание, не понимая, что творится в её душе. Стоят ли такого самоотречения все его попытки овладеть магией волхвования, иливолшбой, как говорят сами волхвы? Так ли это необходимо человеку для мистического восхождения, для подготовки встречи с Возвышенным?

– Ты… хочешь… ребёнка?

– Хочу.

– Ты мне никогда раньше об этом не говорила.

– Думала, догадаешься сам.

Егор, не сводя глаз с лица жены, сел напротив, очень близко, положил руки на плечи.

– Любимая моя женщина… я спал…

– Я знаю.

– Прости меня!

Она покачала головой, зажмурилась.

– Я сама приняла твой план бытия. Но дальше так…

Он прижал палец к её губам, потом поцеловал.

Поцелуй был коротким и странным – как со статуей.

Тогда он поцеловал жену снова и целовал до тех пор, пока не почувствовал ответ.

И тогда Возвышенное сошло на них неощутимой мягкой глыбойжелания, и оба перестали думать о чём-то другом, растворяясь в страстной необходимости любить…


Елизавета уснула раньше.

Крутов полежал рядом, прислушиваясь к затихающему гулу крови в жилах, расслабленно сосредоточился на сердечной чакре, но не довёл медитацию до конца – уснул. Не опустошённый, а счастливый!

Проснулся с первыми лучами солнца.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, поднялся, принял душ, вернулся в кабинет.

Лиза спала, удивительно красивая и близкая.

В душе Крутова снова шевельнулось желание.

И тотчас же Лиза проснулась, повернула к нему голову, словно знала, что муж рядом. Впрочем, она тоже умела предвидеть опасность и удачу, даже не будучи ведьмой, но главное, что она до сих пор хранила дар берегини, реагируя на любоедвижение мужа.

Егор потянулся к ней.

Елизавета, внезапно застеснявшись, накрылась простынёй, но рука нашла её, простыня слетела на пол, и они обнялись, снова притянутые силой, которой не хотелось сопротивляться…

Потом Лиза упорхнула в ванную, Егор полежал, расслабленный, безмерно довольный, прислушиваясь к своим ощущениям и улыбаясь. Услышал зовущий голос жены, тоже направился в ванную. Привёл себя в порядок. Вернулся в кабинет, походил вокруг деревянного кресла, поглядывая на капию – корону универсальной энергоинформационной матрицы, дающую «вход в прошлое». Но решительно отмёл все поползновения ума заняться расшифровкой переданного Зимогором интенсионала и сел за компьютер.

Первым делом он бегло просмотрел утренние выпуски новостей по всем каналам телевидения, прочитал информационные сообщения газет. Затем связался с обозревателем средств массовых коммуникаций Общины «Родолюбие», удивив его своим появлением, и полчаса беседовал с ним, с интересом выслушав анализ обстановки в стране и в мире.

Елизавета позвала мужа на завтрак, он хотел отказаться, но вспомнил о перемене своих «революционных» устремлений и с удовольствием позавтракал, ощутив зверский аппетит.

Поговорил с женой, которая, как оказалось, была в курсе многих событий, вернулся в кабинет и продолжил информационные изыскания. К двенадцати часам дня Крутов насытился новостями и сел в «кресло истин» размышлять о положении «магического реализма» в России, двигающего властными структурами и целыми народами.

Первый вывод, сделанный им после размышлений, оказался неутешительным: страна была чуть ли не смертельно больна коррупцией на всех уровнях! Прорезались метастазы. И никакие «жёсткие меры», предложенные Генеральной прокуратурой, положения не спасали. Бодрые заявления правительства «об улучшении жизни народа» являлись лишь средством успокоения масс. Не добавляли оптимизма ни деятельность Объединённой Думы, ни самого президента Союза России и Белоруссии, которым стал «старый» президент России Прямушин. Высшей ценностью государства по-прежнему признавались экономика и пресловутый «институт снижения инфляции», а не интересы сохранения народа и природы России. По-прежнему все благие начинания достойнейших представителей народа вязли в инертной массе властных структур и реализовывались с точностью до наоборот.

Но самое плохое крылось в том, что Кремль опирался на Центр стратегических инициатив (ЦСИ), преемника Новой революционной инициативы, и страной фактически правила Федеральная антитеррористическая служба – ФАС, напрямую подчинявшаяся Синклиту конунгов – чёрных магов. Храмы БЕСа – Братства Единой Свободы – перестали строиться повсеместно, но взамен этого конунги начали внедрять своих агентов в православные храмы и церкви, пытаясь перехватить управление ими изнутри, отчего война Катарсиса и Синклита перешла в иную форму – в пространство замыслов и намерений. Несмотря на то что Православие подчинилось христианству, по сути признавшему равноправие добра и зла, высшие иерархи Русской Православной Церкви понимали пагубность этого явления и усилили контрпропаганду. Кроме этого, им приходилось бороться против восточных учений, утверждавших, что жизнь несущественна, всех ждут перевоплощения и «райская» жизнь, а чувства людей не заслуживают внимания. Поэтому против Новой Идеологии Стабилизации попы оказались бессильны.

Сохранила своё положение и СССР – Система социальной стабилизации реальности, за которой также стояли агенты влияния Синклита. Управлял же этой Системой Харитон Кобяга, чёрный маг, уцелевший в последней битве с Витязями Сопротивления – Вечевой службы Рода.

Катарсисом же в настоящее время руководил бывший полковник военной контрразведки, соратник и друг Крутова Ираклий Федотов, ставший Витязем Рода.

Егор представил его абсолютно голый череп (Ираклий потерял шевелюру в последнем бою с конунгами) и улыбнулся. Федотов мог бы вырастить себе любые волосы, но не стал этого делать, так как его жена Мария сказала, что любит его и такого.

– Любовь – великая сила… – пробормотал Крутов сам для себя с шутливой интонацией. Но в глубине души он знал, что это правда. Законы волшбы опирались именно на неё.

Сколько же лет их сыну? – попытался вспомнить Крутов возраст Сергея, сына Ираклия и Марии. Лет десять? Или больше?

Егор покачал головой.

Годы пролетели незаметно. Лиза назвала странное число – сорок. Ей исполнилось сорок лет! В таком случае живут они вместе уже пятнадцать лет. А это значит, что сыну Ираклия должно исполниться тринадцать, столько же, сколько Сергию, будущемуустроителю России.

Сердце сжала тревога.

Где он сейчас? Зимогор не сказал ни слова, передаваясветимец, только назначил Крутова своим преемником. Теперь Егор – Владыко, Белый волхв, и теперь на нём лежит ответственность за судьбы дорогих ему людей. А главное – за судьбу всего Рода.

Крутов выключил компьютер, начал собираться.

В кабинет вошла Елизавета, одетая в лёгкий летний сарафан. Улыбнулась.

Он невольно залюбовался ею.

– Куда наметился? – спросила женщина, пытаясь скрыть смущение; на щеках выступил румянец, а глаза сияли, и Егор мимолётно подумал, что такой он не видел жену давно.

– Навещу Ираклия, – ответил он. – Поговорить надо. Зимогор передал мне полномочия координатора сопротивления, надо начинать дело.

– Ты… согласился?!

– Если честно, я об этом ещё не думал всерьёз. – Он лукаво прищурился; Лиза снова порозовела, как девочка, под его взглядом. – Кое-кто совсем вскружил мне голову. Выясню, что делается вокруг, и приму решение.

Лиза шагнула к мужу, обняла.

Они постояли несколько мгновений, прижимаясь друг к другу, как только что встретившиеся после долгой разлуки, потом Крутов мягко отстранил жену, проговорил:

– Я скоро вернусь.

И исчез – волхв, умеющий преодолевать пространство и «выходить за угол времени».

Елизавета повела рукой, как бы провожая ушедшего, и с пальцев женщины сорвалось колечко «обережного» света, растаявшее в воздухе без следа.

## Глава 2. УЧЕНЬЕ – СВЕТ. Брянская губерния

Бориславу Тихоновичу Шерстневу исполнилось пятьдесят шесть лет.

Родился он в селе Аховое Нижегородской губернии, жил и учился сперва в Нижнем Новгороде, затем его отец, подполковник зенитно-ракетных войск ПВО страны, переехал с семьёй в Тросну, небольшое село в Брянской губернии, и заканчивал среднюю школу Борислав Тихонович в Жуковке, районном центре Брянщины, куда переезжали многие из постепенно исчезающих деревень района.

Учился Шерстнев после окончания школы в Брянске, в местном машиностроительном институте, потом в Москве и в Минске, закончив еще два высших учебных заведения – Физтех и Академию педагогических наук.

В сорок два года он вернулся на Брянщину и поселился в Жуковке, где женился и прожил три года. Затем вступил в Общину «Родолюбие» и переехал в деревню Фошня Жуковского района, где создал первую Школу Шерстнева, воспитывающую детей на основе древнеславянских практик и учения о Родочеловеке.

Община потихоньку росла, укрепляя свои позиции в общеславянском движении, и Школы Шерстнева начали создаваться в других регионах Брянщины, в Дятькове, Навле, а также в Нижегородской, Ярославской, Суздальской губерниях, в Краснодарском крае, Тюмени, на Дальнем Востоке.

Ученики этих Школ творили чудеса, в двенадцать-тринадцать лет сдавая экстерном экзамены за весь курс обычной средней школы, заканчивая гимназии в возрасте четырнадцати лет, а институты – в шестнадцать-восемнадцать. Естественно, все эти дети оставались членами Общины, несмотря на разделяющие их расстояния. Община «Родолюбие» была образованием социальным, а не территориальным, хотя многие её обитатели предпочитали селиться вместе, в новых посёлках и городках, созданных на деньги частных предпринимателей. На окраине Фошни тоже появилась Славянская слобода, построенная по замыслу архитектора Сундакова-младшего, где проживали более ста человек.

Борислав Тихонович жил отдельно, имея дом в самой Фошне, однако Школа его располагалась в Слободе, и он большую часть времени проводил там.

Двадцать пятого августа Шерстнев приехал в Школу рано утром, собираясь поработать с документами строгой отчётности, которые требовала от него, как от директора, местная сельская Комиссия по образованию. Но уже в девять к нему пришли двое молодых родителей, муж и жена, проживающие не в Фошне, а в соседних Ковалях. Мужчина назвался Глебом, а его жену звали Натальей.

– Мы детей хотим отдать в вашу Школу, – начал Глеб; судя по виду, ему еще не было и тридцати лет. – У нас мальчик и девочка.

– Веселинке семь лет, – добавила робко Наталья; у неё круглился животик, что говорило о скором прибавлении семейства. – А Фёдору шесть.

Шерстнев улыбнулся, кивнул на живот женщины:

– Третьего ждёте?

Гости переглянулись.

Глеб пригладил вихры, кивнул:

– Так ведь известно, чтоб род не пресёкся… ещё парня хочу.

– А дети у нас хорошие, послушные, – сказала Наталья и улыбнулась. – Помогают по дому, буквы знают, читать умеют.

– Это хорошо, – благожелательно сказал Борислав Тихонович, размышляя над просьбой: Школа у него была небольшая, всего на четыре класса, и все они были заполнены. – Хотя никакой беды не было бы, если бы они читать не умели. У нас учатся разные детки. Что ж, давайте попробуем, пусть приходят третьего сентября.

– А вы их тестировать не будете? – поднял брови Глеб. – Не надо экзамены сдавать?

– Экзамены сдавать не надо, – засмеялся Шерстнев. – А посмотреть можно. Приводите их завтра, покажут, что умеют.

– Они с нами…

– Так что же вы медлите? Пригласите обоих.

Наталья заспешила из кабинета директора, представлявшего самую настоящую кунсткамеру: все стены были увешаны картинами на бересте, а шкафы ломились от поделок из камня, дерева, глины, капа, сосновой коры и лещины. Поделки были выполнены учениками Школы, и некоторые из них являлись уникальными по мастерству исполнения. Через минуту Наталья вернулась и ввела в помещение двоих детишек. Дети стеснительно поздоровались:

– Здрасьте…

Веселина была старше брата на год, но казалась совсем маленькой; соломенного цвета волосы девочки были заплетены в косу.

Фёдор казался большим и серьёзным, только в серо-зелёных глазах мальчика прыгали бесенятки. Было видно, что ему всё любопытно, однако он сдерживал свой озорной характер.

Борислав Тихонович встретился с ним глазами, отмечая живость парня, кивнул ему, как давнему знакомому:

– Не рано ли тебе в школу, дружок?

– Не-е… – солидно ответил Фёдор и тут же абсолютно естественно добавил: – А сабля настоящая?

Шерстнев посмотрел на висящий на стене меч из пластилина, почти неотличимый от настоящего: у него даже лезвие отражало свет, как металлическое.

– Хочешь научиться делать такие сабли?

– Хочу.

– Тогда мы подружимся. Надеюсь, тебе у нас понравится. Ну, а ты чему хочешь научиться? – Борислав Тихонович посмотрел на девочку.

– Рисовать… – ответила Веселина, вскинув на директора большие голубые глаза.

– Она хорошо рисует, – вмешалась мать девочки. – Правда, больше небо да солнце. Там у неё люди живут.

– Они хорошие, – тем же тоном, но серьёзно сказала Веселина. – Добрые. И светятся по ночам.

– Ты их видишь?

– Ага… когда спать ложусь.

Борислав Тихонович улыбнулся:

– Когда я был маленьким, тоже видел во сне светящихся людей. И по небу летал.

– Там красиво, – мечтательно сказала Веселина.

Шерстнев задумчиво посмотрел на неё, на брата: их аура была чиста как слеза и гармонична, дети готовы были раскрыться и видеть Правь, у них имелись способности и силы, их любили и зачали по любви, что уже становилось редкостью в мире, и им был нуженучитель.

– Что ж, буду рад встречаться с вами.

Борислав Тихонович не удержался, погладил Фёдора по вихрастой головке, и родители повели оглядывающихся детей к выходу.

– Нас отговаривали, – признался на пороге их отец, – даже угрожали… но мы всё равно хотели, чтобы они у вас учились. Спасибо… Извините, если что не так.

Семейство покинуло кабинет.

Шерстнев нахмурился, помедлил, потом быстро догнал посетителей.

– Глеб, подождите минутку. Кто вам угрожал?

Молодой человек смутился, глянул вслед жене с детьми, пожал плечами.

– Да дурость это всё. Недели две назад приходили двое, я их не знаю… Один степенный такой, лицо каменное, второй совсем молодой, меня моложе. Я его потом встретил возле магазина в Ходиловичах, с дружками он был. Знаете, спортсмены эти, из Клуба.

Шерстнев кивнул.

В соседнем с Фошней селе Гришина Слобода год назад открылся Клуб спортивного совершенствования, быстро завоевал популярность среди молодёжи определённого толка, и теперь вся округа дрожала от страха, когда «спортсмены» выходили гулять, в том числе – по соседним деревням.

– Ничего, ерунда это, – заторопился Глеб. – Мы таких не слушаем. До свиданья.

– Что они говорили?

– Да ничего особенного. – Глеб почесал затылок. – Предложили отдать детей в православно-приходскую школу в Жуковке, потом добавили, чтоб мы к вам ни ногой, иначе кирдык.

Шерстнев покачал головой:

– Сурово!

Глеб махнул рукой, усмехнулся:

– Мы их не боимся. А про вашу школу только хорошее слышали.

Парень поспешил за своим семейством.

Борислав Тихонович вернулся в кабинет, пребывая в сосредоточенности. Уже третий житель района, принявший решение отдать детей учиться в Школу Шерстнева, жаловался на угрозы со стороны неких лиц, явно не заинтересованных, чтобы количество учеников в Школе увеличивалось. И симптом этот был тревожным.

Походив по кабинету, потом по тихим коридорам здания школы, пахнущим новым линолеумом, Борислав Тихонович позвонил другу, носившему в Общине званиепестователя. Звали друга Онуфрием Павловичем, исполнилось ему уже семьдесят лет, работал он простым лесничим в Жуковском лесничестве, на самом же деле служил в Катарсисе и был близок к волхвам, основателям Общины «Родолюбие».

Онуфрий Павлович приехал к обеду, на стареньком велосипеде.

Жил он в соседней деревушке Велея, в семи километрах от Фошни. Высокий, седой, степенный, с короткой седоватой бородкой и умными живыми глазами с хитринкой, выглядел он на пятьдесят с небольшим. Одевался всегда просто, в соответствии с обычаями сельской местности, не выделяясь из общей моды. Август на Брянщине выдался жарким, хотя и не без дождей, и Онуфрий Павлович носил светлую льняную рубашку, холщовые штаны с кармашками и сандалии.

Прошлись по территории Школы, обмениваясь последними новостями, уселись в уютной учительской. Борислав Тихонович заварил чай, достал сухари с маком и баранки.

– Варенье есть, смородиновое, хочешь?

– Не откажусь, – кивнул Онуфрий Павлович, огладив бородку. – Умеет варить варенье твоя Алевтина. Где она, кстати?

– Уехала к родичам, – ответил Шерстнев; речь шла о его жене Алевтине Матвеевне. – Она же из оренбургских крестьян, все её родственники там окопались.

Выпили по чашке чаю.

– Говори, что там у тебя, – отодвинулся от стола пестователь Общины.

– Тучи надвигаются. – Шерстнев рассказал о визите молодой семьи, закончил: – Это уже третий случай попыток воздействия на людей в таком ключе. Кто-то очень не хочет, чтобы к нам вели детей.

Онуфрий Павлович снова огладил бородку.

– Понятное дело. Ты растишь не просто активных строителей социума, но по сути магов, радеющих за Русь, за Род, за мир без зла. При достижении критического порога численности Школ может образоваться – и мы этого добиваемся – эгрегор справедливого отношения к людям, и в особенности – к власть имущим. А терять власть им не хочется. Вот и зашевелились конунги.

– Думаешь, это их телодвижения?

– Ты давно не беседовал с Пашей Здановичем?

Шерстнев помолчал. Речь зашла о директоре филиала Школы в Челябинске.

– С мая.

– На него тоже наехала некая структура, затеяла перерегистрацию документов, объявила землю Школы своей. Да и с другими Школами неспокойно, проблемы появились. У Дмитрия Кулибина сестру убили, слышал?

Шерстнев кивнул.

– Думаешь, это не случайное событие?

– Кулибину и самому звонили, угрожали, предлагали посты в Москве, аж в Министерстве образования, лишь бы Школу закрыл. Родовые Ключи под Москвой чуть не сожгли. Учеников бьют. Это война, Борислав, и к ней надо готовиться. У нас пока тихо только потому, что мы в зоненепрогляда. Однако всё меняется, мы становимся силой, с которой придётся считаться, и реакция Синклита абсолютно понятна. Твоя Школа, по сути система экстенсивного воспитания, как бельмо на глазу у местной администрации. На всех олимпиадах первые места берут наши ученики. А «традиционных» методик ты не признаёшь.

– «Традиционные» методики ведут к вырождению образования.

– Ещё бы, – кивнул Онуфрий Павлович. – Взять хотя бы реформы языка и насильственное внедрение Единого государственного экзамена. Между прочим, в соседних школах снова ввели курс «Здоровое будущее детей». Официально одобрен Министерством образования, а продвигается с подачи Детского фонда ЮНИСЕФ.

– Которым управляет конунг Ван Хиддинк.

– Особенно умилительны антинаркотические установки курса и методики сексуальных привыканий.

– Знаю, читал, – поморщился Шерстнев. – Мерзость! Под видом профилактики антисоциальных явлений в сознание детей внедряется их доступность! Полная нравственная несостоятельность курса очевидна. Но он всё равно отвоёвывает позиции, несмотря на заявления родителей. Мы должны что-то противопоставить этому «светлому» движению, наши практики, к примеру.

– Вот поэтому конунги и начали превентивную обработку воспитательской среды. Не удивлюсь, что скоро нами займётся прокуратура, также находящаяся под влиянием Синклита.

– Неужели мы ничего не сможем им противопоставить?

– Сможем, – улыбнулся Онуфрий Павлович. – Работай, но посматривай по сторонам. Заразу надо лечить до её проявления. Если бы мы сработали вовремя тысячу лет назад, Православию не пришлось бы ради выживания подчиняться христианству, переиначивать наши родовые праздники и вымаливать прощение у чужого бога.

– Это верно, – слабо улыбнулся в ответ Шерстнев. – Библейское христианство – абсолютная зараза! Оно принципиально не согласуется со славянской и индоевропейской культурой, утверждая, что человек – раб по своей природе, что люди порочны и ничтожны в земных устремлениях. Что они должны бесконечно каяться перед высшим существом. Что, наконец, мир проклят и будет уничтожен, так как это угодно богу! Чушь несусветная!

Онуфрий Павлович поднял вверх палец.

– Именно поэтому бог христиан является богом социальной несправедливости! Если ты помнишь, ещё Фёдор Косой в шестнадцатом веке утверждал, что всякая вера хороша, а плотские отношения сами по себе чисты. Но мы отвлеклись. Скажи лучше, ты применяешь на своем приусадебном участке удобрения с добавками нанопродуктов?

– Нет, – качнул головой Шерстнев. – Только навоз. Соседи-фермеры давно используют нанотехнологии, видел бы ты их яблоки! Но я работаю по старинке, и дети это понимают. А что, ты советуешь перейти на последние разработки? Сам же внушаешь детям, что генетику человека нельзя менять. Могу купить для Школы ферму индивидуального пользования. Полностью автоматизированный сельскохозяйственный комплекс, умещается в морской контейнер, приносит урожай круглый год, способен производить сотни пучков салата, редиса, моркови каждый день. Их выпускает брянский «Механотех».

– Я советую ввести в Школе курс экологии нанофермерских хозяйств, чтобы дети понимали, куда движется прогресс. В обычных школах перенимается опыт Америки, давно использующей трансгенные продукты, а это неправильно. Америка никогда не знала, что такое деревня, потому и загибается сейчас. Город – это поверхность жизни, деревня же – глубина, её корень, её душа, если хочешь.

– Всё изменилось, Онуфрий, социальная система, нравственные критерии и ценности. Деревня умирает, уже не будет тех глубин, что были раньше, и мы должны с этим смириться. К этому надо привыкать, растить детей, любящих землю. Я уже много раз писал волхвам, тому же Зимогору, что пора создавать новые принципы жизненного уклада и сохранять деревню иными способами. Где ответ? Нету пока.

Онуфрий Павлович нахмурился, опустил голову:

– Зимогор умер.

– Как умер? – не понял Шерстнев. – Почему? Когда?!

– Два дня назад мне позвонил волхв Долгий. Зимогору исполнилось сто двадцать шесть лет, он устал.

– И кто же теперьВладыко, Белый волхв?

– Волхв Полынь.

– Не знаю такого.

– Мирское имя Егор Крутов, живёт в Ветлуге. Его мало кто знает. Хотя он, по слухам, родом из наших мест. Говорят также, он бывший отшельник, а ещё раньше служил полковником спецназа.

Борислав Тихонович усмехнулся:

– Странен выбор Зимогора… хотя ему видней было.

– Поживём – увидим. Понял я тебя, Борислав, прав ты: надвигаются тучи. Надо принимать меры.

Онуфрий Павлович поднялся.

И в этот момент брызнуло, разлетаясь на осколки, стекло учительской, в помещение влетел обломок кирпича, завёрнутый в бумагу, ударился о стул, упал на пол.

Борислав Тихонович замер.

Онуфрий Павлович тенью переместился к окну и успел заметить мелькнувшую за оградой Школы спину метателя.

– Кто? – метнулся к нему Шерстнев.

– Мальчишка совсем, лет четырнадцати. Таких легко уговорить на любой поступок.

Онуфрий Павлович поднял обломок кирпича, развернул бумагу. На грязном белом листе из обыкновенной школьной тетради в клеточку были накорябаны слова: «Уберайтись вон! А то сожгём школу! Диривенския зашытники».

– Зашытники, – повторил, усмехнувшись, пестователь. – Хорошо их грамоте учили – восемь ошибок в восьми словах!

– Их кто-то науськал.

– Разумеется, смысл-то понятен. Узнать бы, кто подбил пацана на эту пакость. – Онуфрий Павлович спрятал бумажку в карман, сунул директору ладонь. – Будь осторожен, Борислав, не случилось бы беды до начала учебного года. Я поговорю с кем надо, Школу подстрахуют. А ты пока стекло вставь и поглядывай по сторонам.

Они вышли через центральный вестибюль здания, никого вокруг не увидели. Онуфрий Павлович оседлал велосипед и, махнув рукой, уехал.

Борислав Тихонович вызвал сторожа, вдвоём они вставили разбитое стекло учительской.

– Отродясь бандитов у нас не было, – проворчал сторож Иван Клавдиевич, отставник-офицер, вернувшийся недавно на родину. – Узнаю, кто это сделал, уши оборву!

– Не надо ничего обрывать, – вздохнул Шерстнев. – Проблема лежит глубже, ушами не обойдёшься..

Сторож поворчал ещё немного и ушёл делать обход территории Школы, сказав, что на ночь сядет в засаду.

Борислав Тихонович улыбнулся. Засадами уберечь Школу от будущих потрясений было нельзя. Подул злой холодный ветер, солнце зашло за тучи, и этой «метеорологией» должны были заняться компетентные органы Вечевой службы Рода.

Зазвонил телефон.

Шерстнев посмотрел на него с лёгким удивлением, снял трубку.

– Это директор? – заговорил в трубке звонкий юношеский голос.

– Слушаю вас.

– Сегодня тебе было предупреждение. Закрывай свою школу к е…ни матери! Понял?!

– Кто звонит? – кротко осведомился Борислав Тихонович.

– Х… в пальто! Больше предупреждений не жди! У тебя есть сын, племяшка, да и жена ещё ничего, – в трубке хихикнули, – сойдёт на пару раз. Усёк?

– Усёк. – Борислав Тихонович положил трубку.

В голову пришло старое шутливое изречение: ученье – свет, а неучёных – тьма.

Тот, кто опёрся на местных бандитов, неучёным не был. Он точно знал, что нужно делать, добиваясь своей цели.

– Не закрою! – вслух пообещал Шерстнев неизвестно кому.

## Глава 3. ВЗЯТЬ ЕГО! Жуковский район

Семён Блющев появился в селе Гришина Слобода аккурат в тот год, когда здесь открылось первое на весь район медицинское училище.

Псих – кличка прилипла не сразу – его назвали год спустя, при задержании после первой попытки изнасилования. Но просидел он в СИЗО всего несколько дней, получил медицинское свидетельство «больного на голову». А до этого молодой человек считался выходцем из добропорядочной семьи, культурным и высоконравственным человеком, закончил Ростовский госуниверситет на «четыре» и «пять». Занимался спортом – получил звание кандидата в мастера по боксу. Вёл здоровый образ жизни, не пил, не курил и сплачивал вокруг себя коллектив из боксёров, каратэков и прочих суровых парней. От армии ему каким-то образом удалось отвертеться, и после окончания экономического факультета университета Блющев сначала устроился в Брянске, а потом переехал на родину, в Гришину Слободу.

Здесь он поработал в сельской администрации инспектором по экологическому надзору: родственники помогли, занимавшие немалые посты в районном чиновничестве, но вскоре создал Клуб спортивного совершенствования, став его президентом, добился постройки комплекса, и Гришина Слобода, начавшая было развиваться как городок, затаила дыхание.

Сначала стали жаловаться на приставания «спортсменов» девушки медучилища. Потом ученики местного ПТУ, которые попытались дать отпор «спортсменам».

Милиция бездействовала, случаи нападений, угроз и расправ множились, заявления изнасилованных девушек исчезали бесследно, и училище начало пустеть: испуганные произволом девушки переставали учиться, уезжали в другие города области, а новых заявлений на поступление в училище появлялось все меньше и меньше.

Блющева задержали ещё раз, и снова он вышел на свободу: во-первых, подвергшаяся его «ухаживаниям» девушка забрала заявление из милиции, во-вторых, ему снова дали справку с диагнозом «шизофреническое расстройство». Вот тогда местные деревни и поняли, что такое власть отморозков, опирающихся на местную официальную власть. По сути, созданный Блющевым Клуб стал обыкновенным прикрытием банды, терроризирующей население района, и обуздать её не спешили ни в милиции, ни в прокуратуре, где сидели родственники самого Психа и его «спортсменов».

Двадцать седьмого августа домой к Семёну – жил он в новом кирпичном доме на окраине Гришиной Слободы, на берегу речки Ветьмы – заявился гость.

Они были знакомы уже полгода, и всегда гость приходил не ради пустопорожнего времяпровождения в Клубе или местном ресторане, принадлежащем двоюродному дяде Семёна, Евгению Косогазову, прозванному Косоглазым. Звали гостя Зиновием (фамилию его Псих не знал), и был он дьяконом в Велейской церкви Кирилла и Мефодия. Свои задания Семёну, командующему «спортсменами», он всегда щедро оплачивал, а что стояло за этим человеком, Псих не задумывался.

Зиновий на вид выглядел сорокалетним мужчиной во цвете сил, носил волосы по плечи и бородку клинышком. Церковные одежды он надевал только на службе, а вне её передвигался исключительно в гражданском и только на автомобиле; у него был «Фольксваген Пассат» последней модели.

Блющев принял гостя в кабинете президента Клуба, на втором этаже добротного, хорошо спланированного комплекса, где имелись комнаты для занятий борьбой, боксом, рукопашным боем, а также спортивный зал, где можно было играть в баскетбол и волейбол, небольшое кафе и игровой зал с автоматами и рулеткой. Никто не догадывался, на какие деньги был построен в небольшом селе этот комплекс, достойный крупных городов. Лишь Блющев знал, от каких господ из Москвы он получил «социальный заказ» на строительство сооружения.

– Мы его предупредили, – сказал Семён, усадив гостя в кресло. – Но он не внял. Пацаны узнали, что к нему в Школу записались еще трое детей.

Зиновий окинул плотную фигуру Психа оценивающим взглядом, сделал жёсткое лицо.

– Плохо предупреждали! Сам он редко показывается на людях, поэтому займитесь его родственниками – женой и племянницей. Объяснить, что нужно сделать?

– Не надо, – криво улыбнулся Блющев. – Сколько?

Он имел в виду оплату заказа.

– Как обычно, – пожал плечами Зиновий, беря с блюда яблоко. – Хотя ты мне ещё должен за прошлый раз. Не доделал дело до конца.

– Я вам ничего не должен…

– Ошибаешься, дружок, я многое тебе позволял, да и с Клубом помог, иначе он никогда бы не открылся. – Зиновий захрустел яблоком. – Так что ты уж постарайся, докажи, что мы не зря тебя выручали, ксиву психушечную доставали. Обойдись пока без мокрухи, но устрой директору Школы хороший джихад.

– Понял, – хмуро кивнул Псих.

Зиновий ловко бросил огрызок яблока в вазу на столе, поднялся и вышел, не прощаясь.

Тотчас же в кабинет президента заглянул мощного телосложения молодой человек с шапкой курчавых волос на голове.

– Чего ему было надо?

– Работа есть, – рассеянно сказал Блющев. – Ты племянницу Шерстнева знаешь?

– На кой она мне?

– Ей пятнадцать лет, худовата, правда, но тощие – самые активные. Надо её отловить и целку сломать. Сделаешь?

Курчавый ухмыльнулся:

– Сломать – не проблема, только он ведь директор.

– Закроет Школу и уедет. Готовь пацанов. Я тоже пойду.

Курчавый пожал плечами, достал мобильный телефон.


Утром двадцать восьмого августа Ксения Ромашкина встала рано – собралась с подружкой съездить в Брянск. Надо было купить себе кое-что из одежды на осень, походить по книжным магазинам: отец Ксюши собирал старые книги прошлого века, будучи заядлым библиофилом, – а ещё девушке или, скорее, девочке очень хотелось сходить в кино, в настоящий кинотеатр. Что смотреть – было не важно, главное – вдохнуть атмосферу «настоящей цивилизации», технологии которой настойчиво стучались в жизнь и захватывали воображение. К тому же кинотеатр в Жуковке до сих пор занимал частный клуб с рестораном, а новый строился уже три года и никак не хотел достраиваться.

Договорились сходить на недавно запущенный в прокат кинохит сезона «Логово зверя».

В шесть утра Ксеня с Леной, соседской девчонкой, которой исполнилось столько же лет, сколько и самой Ксюше: обе перешли на второй курс медучилища, – уже сидели в маршрутном такси, за полчаса доставившем обеих на Жуковский железнодорожный вокзал. Без пятнадцати семь девочки сели в электричку, а в восемь пятнадцать сошли с неё на Брянском вокзале, весь путь посвятив обсуждению своих девчоночьих проблем.

Естественно, речь зашла и о парнях, которым симпатизировали будущие медсестры. Обе сошлись на мнении, что парни из Гришинослободского Клуба спортивного совершенствования, конечно, ничего себе, но слишком наглые и бесцеремонные, а их начальник Сёма Блющев и вовсе полный отморозок.

Девочки так и не заметили, что за ними в четыре глаза смотрят как раз те самые парни, о которых они судачили всё время. Причём эти молодые люди поехали за ними и дальше, сопровождая по городу, но так, чтобы объект слежки их не увидел.

День закончился хорошо.

Ксюша и Лена объездили кучу магазинов, купили себе всё, что хотели, побродили по книжному рынку и сходили в кино. Фильм понравился, о чём они долго потом рассуждали, вспоминая эпизоды.

В Жуковку девочки приехали в семь часов вечера, встретили подружку, поболтали и сели в последнюю маршрутку, идущую через Фошню в Дубраву. Кроме них в машине оказались две пожилые женщины, старик с двумя плетёными котомками, семья из четырех человек: папа, мама и двое мальчиков, не желавших сидеть смирно, – а также двое парней, то и дело обменивающихся кривыми полуулыбками.

К Фошне подъехали, когда уже стемнело.

Однако парни не стали ждать остановки на центральной площади села. Как только впереди появились огни окраины, один из них наклонился вперед и приставил к шее водителя нож:

– Останови!

Водитель, пожилой армянин, охнул, остановил такси.

Приятель парня с ножом достал второй тесак, направил на Ксюшу:

– Выходи! Быстро!

– Зачем?! – удивилась Ксения.

– Прокатимся, – ухмыльнулся парень; его Ксения не знала, он был не из местных.

– Оставьте её в покое! – возмутилась Лена.

Парень направил нож на неё:

– Заткнись! Проткну как шарик!

Лена, побледнев, откинулась на сиденье, прижав к груди сумочку.

Пожилые женщины и старик зароптали, но тут же замолчали, когда парень зыркнул на них по-волчьи:

– Тихо, деревня! Ничего с ней не случится! Погуляем и вернём. Нравится она одному хорошему человеку. Выходи, медичка!

Ксюша подхватила пакет с покупками, покорно вылезла из маршрутки.

Тотчас же из-за поворота вывернулся чёрный «Фольксваген Пассат», остановился в пяти шагах. Открылась дверца, на дорогу вышел накачанный молодец с курчавыми волосами, поманил Ксюшу пальцем:

– Иди сюда.

– Не пойду! – вздёрнула голову девушка.

Парень с ножом, вылезший следом за ней из маршрутки, толкнул её в спину:

– Иди, дура!

– А ты езжай! – приказал второй налётчик водителю маршрутки.

– Ксеня! – крикнула Лена, прижав лицо к стеклу.

Дверь маршрутки захлопнулась. Машина тронулась с места, медленно покатила к деревне.

Курчавый спортсмен приблизился к замершей Ксении расхлябанной походкой, оглядел её, стоящую в лучах фар «Фольксвагена», покачал головой:

– Селёдка… у меня на таких не стоит… пошли поговорим. – Он грубо ухватил Ксению за локоть.

Она вдруг вырвала локоть и бросилась бежать.

– Ловите, кретины! – заорал кто-то из машины, и на дорогу выпрыгнул Семён Блющев в спортивном костюме.

Двое парней погнались за девушкой, настигли, повалили на землю. Она закричала. Ей заткнули рот ладонью. Она укусила курчавого за руку. Тот заорал, ударил Ксению наотмашь по лицу. Девушка замолчала. Возня продолжалась ещё какое-то время. Наконец парни справились с девушкой, держа её за ноги и за руки, один разорвал блузку, второй начал стаскивать трусики.

Подошёл Блющев с ещё одним «спортсменом», ухмыльнулся, разглядывая тело Ксении.

– Ну, кто первый?

– Давай я, – вызвался курчавый, облизнув губы.

– Не, я первый, – качнул головой Псих. – Не такая уж она и худая. Держите крепче.

Он начал снимать штаны.

И в этот момент рядом возникла смутная тень.

Ойкнул, падая, курчавый.

За ним начали падать остальные парни.

Ксения, освободившись от захвата, вскочила, загораживаясь руками.

Блющев сообразил, что происходит нечто странное, подсмыкнул штаны, бросился бежать, но ушёл недалеко.

Тень настигла его. Раздался удар, и Псих полетел вперёд по воздуху как птица, ударился головой о капот «Фольксвагена», сполз на дорогу.

Стало тихо.

Тень сгустилась, обретая форму человека. Раздался негромкий хрипловатый голос:

– Успокойся, девочка, свои. Добежишь до дома?

Ксения судорожно кивнула, пытаясь запахнуть на груди разорванную блузку.

– Иди и ничего больше не бойся. С этого момента они не будут хулиганить и бандитствовать, обещаю.

Лица говорившего не было видно, но чувствовалось, что он улыбается.

– К-кто вы?

– Этого тебе знать не положено. Зови меня Неизвестным. Если придёт милиция, скажешь, что я из ЧК.

– Откуда?

– ЧК – это Чрезвычайная Комиссия, которая вскоре наведёт здесь порядок. Теперь иди.

Ксения кивнула, послушно направилась к деревне, спотыкаясь, оглядываясь на лежащие тела «спортсменов», на машину с горящими фарами. Когда исчез человек из ЧК, она не заметила. Его просто не стало, и всё.

Однако не успела девушка отойти от места происшествия на сто метров, как послышался шум машин, и на дороге показалась маршрутка и за ней дядина «Лада Калина». Машины остановились. Из маршрутки с визгом выскочила Лена, бросилась к подруге:

– Ой, ты живая! Ой, ты ещё здесь! Ой, как хорошо! Ой, что там такое?!

Из «Калины» выбрался Шерстнев, за ним отец Ксении. Оба подбежали к заплакавшей девушке. Отец прижал её к себе, начал гладить по волосам. Шерстнев двинулся к «Фольксвагену», оглядываясь по сторонам, наткнулся на «спортсменов», начавших шевелиться, приходить в себя.

Лишь Семён Блющев не подавал признаков жизни, скорчившись под бампером своей машины. Через несколько минут стало ясно, что Псих мёртв.

## Глава 4. ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ. Жуковка

Бывшему капитану спецназа ГРУ Глебу Евдокимовичу Тарасову по кличке Старый пошёл сорок второй год.

До вступления в Общину «Родолюбие» он успел послужить в группе «Хорс», принадлежащей Службе безопасности президента, постиг тайны древних славянских боевых искусств – суева и боливака, помог Витязям Рода уберечь от расправы Сергия, мальчишку, способного стать будущим объединителем России, а также вступить в схватку с чёрными магами и достичь уровня Витязя.

Посвящение в сан Витязя он получил уже после боя с конунгами, когда наступили холода, приняв из рук белого волхва, Хранителя Рода, талисман Силы – колечко из нечернеющей меди с выгравированной на нём семилучевой звездой.

Год спустя Тарасов женился на Софье, сестре Дмитрия Булавина, президента Вологодской школы выживания «Белояр», с которым ему довелось бок о бок сражаться с носителями чёрных замыслов. После этого Тарасов и Софья, забрав дочерей, переехали из Москвы в Жуковку, Брянской губернии, где и остались жить в старом доме Клавдии, тётки Софьи.

Софья устроилась учителем русского языка в Жуковской средней школе, сам же Тарасов основал филиал школы «Белояр» и стал его руководителем, одновременно постигая тайны древнейшей системы самозащитыжива, обучая своему мастерству десятки мальчишек и молодых парней со всей округи. Школа в течение последующих лет и стала основой местной Общины «Родолюбие», несмотря на давление местных властей и влиятельных лиц ортодоксальной Православной церкви в Брянске.

Молодой батюшка, основатель Новой жуковской церкви, сначала отнёсся к появлению притягательного для местной молодежи центра с настороженностью, несколько раз внимательно наблюдал за играми и занятиями в Школе, затем понял, что ничего плохого это движение не несёт, и проповеди «о нехорошем соседстве» пастве читать не стал. А вот брянские священники учуяли ослабление собственного влияния на деревенские массы и предприняли множество нападок на школу «Белояр» и её руководителя, пока не получили совет из Москвы, от людей из администрации президента, школу не трогать. И отступились на время.

Лишь сам Тарасов знал, что это поработалипестователи Общины, оберегающие подобного рода общественные движения, имеющие своих людей в высших эшелонах власти. Правда, и у них были могущественные враги, не желавшие скорого возрождения России, а тем более – подъёма славянства.

Девочки, Акулина и Оленька, первая – от первой жены Тарасова, вторая – от первого мужа Софьи, – закончили пятый класс средней школы, и Глеб решил отдать их в Школу Шерстнева, с которым не был связан лично, однако знал об этом Учителе по связям Общины. Что территориально Школа располагалась не в Жуковке, а в Фошне, его не волновало. Он мог отвозить девочек туда и обратно на машине, а мог оставить их на полный недельный пансион, как это делали многие родители из сёл и городков Жуковского района. Это поощрялось, так как дети учились в Школе по методикам, недоступным обычным учебным заведениям, и усваивали материал не по дням, а по часам.

В июне к Тарасовым заглянул сам Дмитрий Булавин и привёз Сергия, по рождению – Световида, которому прочили славу Объединителя и Светителя Русского Рода. Мальчику тоже исполнилось тринадцать лет, он закончил девятый класс в Ладославле и одновременно – филиал Школы Шерстнева, и теперь ему надо было за год подготовиться к поступлению в институт; парень хотел учиться в Московском физтехе. Лучшим же учебным заведением для подобного рода процессов по-прежнему считалась Школа Шерстнева, и волхвы Рода не нашли выхода лучше, нежели отдать парня доучиваться к самому Учителю.

Впрочем, это была не единственная причина, по какой Сергия решили вывезти из Ладославля. Как бы ни была искусна защита Серебряного мальчика на его родине, чёрные маги всё-таки начали догадываться, где он живёт, и руководители Катарсиса поспешили удалить его от мест, по которым поползла змеиная разведка Синклита.

– Хорошо, – сказал Тарасов, обрадованный появлением друга. – Без проблем. Пусть остаётся. Будет жить с нами и учиться в Школе вместе с девочками. Один вопрос: охрана?

– Будет, – успокоил его Булавин, раздавшийся вширь за последние годы и напоминавший обличьем богатыря. – Пока я тут с вами пару недель поживу, а потом здесь поселится кто-нибудь из Витязей тебе в помощь.

Булавин уехал домой в конце июня, однако никто ему на замену не явился, и Тарасов решил, что задание по охране Сергия выдано лично ему. Пришлось провести анализ положения Школы и включения Сергия в существующую систему местных общественных связей. Надо было уберечь мальчишку от случайных знакомств, а тем более встреч с агентами конунгов, которыми могли стать обычные люди или, что было более реально, чиновники местных хозяйственных и правоохранительных служб района.

В принципе Тарасову, как Витязю, уже не раз приходилось рассчитывать уровни выживания того или иного субъекта защиты; Софья не знала подробностей служебных обязанностей мужа, хотя догадывалась о роде его занятий, но никогда не напоминала о себе и ни в чем не упрекала; она была идеальной женой, посвятившей себя воспитанию дочерей и работе учителя словесности.

Сначала Тарасов рассчитал самый низкий уровень общественного воздействия на Сергия – уровень физического пространства малого городка Жуковка.

Здесь почти никто не знал семью Тарасовых, поселившуюся на краю городка, на улице Гомонова. Соседи оказались милыми людьми, быстро познакомились с переселенцами, и их внуки, внучки и племянницы с удовольствием устраивали общие игры, вместе ходили в школу или ездили с Тарасовыми отдыхать на реку Десну. С их стороны каких-либо козней можно было не ждать.

Школа также хорошо приняла девочек Тарасова, отличавшихся уступчивостью и старанием, и могла бы принять и Сергия, если бы не тот факт, что он своё среднее образование уже закончил, несмотря на совсем юный возраст.

Окружение самого Глеба Евдокимовича, сложившееся за несколько лет упорной работы, подбиралось им в соответствии с тем характером, каким обладал он сам, поэтому всё это были люди честные, работящие и совестливые. Подступиться к ним агентам конунгов, если таковые и окопались в Жуковке, было непросто. Компромата на них не существовало. И все они сразу дали бы знать руководителю школы об интересе, проявленном к нему лично и к его семье со стороны незнакомых людей.

Таким образом, в Жуковке Сергию пока ничего не грозило, и он мог спокойно заниматься в Школе Шерстнева и одновременно в «Белояре»: мальчик с увлечением постигал азы боевых искусств, не чураясь детских игр и занятий русским языком с «мамой» Софьей.

Затем Тарасов проанализировал состояние природной матрицы на уровнях губернии, всей страны и мирового сообщества, нашёл целую сеть «чёрных паутинок» – интересов Синклита, свившего гнездо в Брянске, и понял, что долго жить в покое и довольствии ему не дадут. В районе начались странные социальные подвижки, окреп бандитский Клуб спортивного совершенствования в Гришиной Слободе, появились удивительные секты типа Новой Истинной Веры, рядящейся в псевдославянские одежды, милиция окончательно попала под влияние коррумпированных властных структур, и ждать каких-то перемен осталось недолго.

Тем не менее Тарасов посоветовался кое с кем из тех достойных деятелей, кто помогал ему в становлении «Белояра», и на основе анализа разработал план действий, представляющий по сути план превентивных мер на случай появления скрытых или явных угроз. Таким образом Сергий стал для всех окружающих сыном Тарасова, обучавшимся где-то на родине, в Ярославской губернии, а теперь вернувшимся в семью.

Мальчик прижился быстро. Он вообще рос покладистым, всегда готовым помочь, открытым и дружелюбным. Любил заниматься в саду, задумчиво рассматривать цветы, возиться с растениями, мастерил планеры, но особенно ему нравилось ходить в лес по грибы, что весьма радовало Глеба Евдокимовича, заядлого грибника. Дочери к этому занятию относились с прохладцей. Да и жена почему-то побаивалась леса, хотя с мужем иногда совершала прогулки по ближайшим грибным местам, отступившим от Жуковки из-за отсутствия хорошей службы лесничества и замусоренности лесов.

Радовало Тарасова и рвение Сергия к учёбе. По сути, мальчик был уже готов к поступлению в Физтех и даже мог бы, наверное, сдать экзамены за первый курс. Во всяком случае он привёз с собой кучу пособий, учебников, а главное – ноутбук и специальные программы для занятий в Интернете, и пользовался каждой свободной минутой для пополнения знаний. При этом Сергий не увлекался играми и совсем не интересовался каналами для получения «дурного опыта», как сказал Дима Булавин. Ни «эротика», ни «приятные знакомства», ни «ню-шоу» мальчика не волновали.

До конца августа Сергий окончательно стал своим в семье Тарасовых, ни разу не дав Глебу Евдокимовичу пожалеть о своём решении.

А поздно вечером двадцать восьмого августа к нему вдруг постучался гость, которого он совсем не ждал.

Гость был гладко брит, причём везде; то есть круглая голова его не имела волос и в свете уличного фонаря бросала блики, как полированная кость. Поэтому Тарасов не сразу признал в нём старого друга.

– Никифор? Хмель?!

– Он самый, – усмехнулся бывший майор спецгруппы «Тайфун».

– Вот уж кого не ждал! Заходи.

Они прошли в дом.

Тарасов зажёг свет в кухне, плотно задёрнул занавески, с любопытством оглядел соратника по войне с конунгами.

– Что, изменился? – снова усмехнулся скупо Хмель.

– Есть немного. С волосами ты смотрелся иначе.

– Каждому времени свои волосы. Зато ты практически не изменился. Сколько мы не виделись? Лет пять?

– Что-то около того. Какими ветрами тебя занесло в наши края?

– Криминальными.

– Ты по-прежнему работаешь в команде по перевоспитанию чиновников?

– Нет. КОП расформирована, президентские структуры почти полностью попали под влияние агентуры Синклита. – Хмель бросил взгляд на графин с водой. – Нам пришлось реанимировать ЧК.

– Есть хочешь? – спохватился Глеб Евдокимович; он был в майке и шортах.

– Скорее пить, – ответил Никифор, одетый в джинсы и серую рубашку с погончиками; в руках у него ничего не было, лишь на поясе висел пенальчик с мобильным телефоном.

– Мои спят…

– Не вздумай будить, пусть спят. Я у тебя прокантуюсь до утра, а в шесть уеду в Брянск. Где тут у тебя можно тихо помыться?

– Залезай в ванну.

Пока гость мылся, Тарасов включил чайник, сварганил бутерброды с сыром, порезал овощи, выставил вазу с яблоками.

Хмель вышел посвежевший, вытирая мускулистый торс полотенцем, пригладил череп ладонями, уселся за стол.

– Кайф после жары!

– Пьёшь? Могу предложить местную водку, вино, пиво.

– Разве что пиво, особенно если холодное. Позволяю себе изредка, знаешь ли, когда жарко. Остальное – лишнее. Сам-то потребляешь?

– Нет.

– Жена смотрит косо?

Глеб Евдокимович улыбнулся:

– Софья не может смотреть на меня косо. Мы понимаем друг друга с полуслова. Твоя как? Дети есть?

– А как же. – Взгляд Никифора потеплел. – Двое, все пацаны. Шарифа в норме, работает в комиссии МЧС, часто в командировках, так что я больше один, чем с ней. Зато потом встречи получаются…

– Понимаю. Ладно, ешь и рассказывай. Наших кого-нибудь видел?

– С Ираклием встречался зимой, такой же лысый, как и я. Мы с ним смотримся как братья.

– У него всё нормально с Марией?

– Похоже, она наконец поняла, что он единственный, кто любит её по-настоящему. Живут душа в душу. Сыну Сергею уже тринадцать, вымахал под метр восемьдесят, учится в местной Школе Шерстнева. Слышал о такой?

Тарасов наметил улыбку, уловив косой взгляд гостя.

– Можешь не проверять, у нас тут рядом, в Фошне, такая же Школа располагается. Мои с сентября начнут там учиться.

– Я тут из-за неё.

– Это интересно. Имеешь право поделиться?

– Мы в одной лодке, Витязь, ты обязан знать, что творится вокруг. Кстати, что в стране делается, знаешь?

– Сделал недавно структурно-социальный анализ, хреновые дела, если честно.

– У меня по этому параметру собрана вся информация, в особенности что касается общего состояния преступности. После распада Союза в начале девяностых преступность в России представляла некоторое количество бандформирований, кучкующихся по территориальному признаку.

– «Солнцевские», «таганские»…

– «Тамбовские», «краснодарские», «владивостокские» и прочие. В основном – «творческие союзы» бывших спортсменов и уголовников.

– В Гришиной Слободе у нас родился такой такой союз – Клуб спортивного совершенствования.

– Да знаю, – поморщился Хмель. – Из-за него меня и направили сюда, хотя я отвечаю за другой регион. Тебя не стали вовлекать в это дело, ты на виду, и на тебе Серебряный мальчик.

– Поподробней, пожалуйста.

– Ну, если ты делал соцанализ, должен сам всё сообразить. Закончу мысль. Когда в конце девяностых у бандитов появились деньги, они стали подкупать сотрудников правоохранительных органов и чиновников.

– Что происходит и сегодня сплошь и рядом.

– Силовики занялись «крышеванием» бандитских структур. Затем после приватизации появилисьочень большие деньги, и оргпреступность слилась в экстазе с новыми хозяевами жизни. Что это породило?

– Начался процесс ассимиляции.

– Точно! Бандиты ринулись в коммерцию, превратились в «уважаемых бизнесменов», подались в политику, пересели в машины с мигалками, да ещё и с милицейской охраной…

– А силовики вместо них начали ездить на «стрелки»…

– И решать другие вопросы с помощью отстрела мешающих. Друг мой Егор, преступность продолжает расти! Её уже не уничтожишь на среднем уровне, только сверху! Надо нейтрализовать высшие властные структуры, вплоть до Генпрокурора и выше! Конунги это понимают и прибирают к рукам все нужные посты в государстве.

– К чему это ты?

– К тому, что меня, Витязя, направляют разбираться не на тот уровень, какого я достоин. Клуб спортсменов в Гришиной Слободе – мелкая проблемка, с которой должны управляться наши люди на местах. А я с трудом успел уберечь одну девочку… – Никифор замолчал, сунул в рот бутерброд.

– Какую? – не дождался продолжения Тарасов.

– Племянницу Шерстнева. В Катарсисе узнали, что его хотят припугнуть, заставить сократить численность Школы, которая превращается в эгрегор светлых сил. Пришлось мчаться к вам, вспоминать былые навыки.

– Успел?

– Только что из Фошни. Завтра в газетах или по телику новости узнаешь. Но это только полдела. Ниточки Замысла тянутся к местной Новой церкви и в Брянск. Буду заниматься ими какое-то время.

– Давай я помогу.

– Не шебуршись, Старый, у тебя другие заботы. Береги Сергия. С государственной мафией и повязанными ею по рукам и ногам чиновниками будет бороться другая команда.

– Ты же сказал, КОП распущена.

– Зато создан «Овёс».

– Что?

Хмель улыбнулся:

– Особый отряд по восстановлению справедливости, сокращенно «Овёс». Так ласково его прозвали члены отряда.

– Ты тоже в этом отряде?

– Нет, я чекист, на мне лежат задачи аварийного плана, когда требуется быстрое и прямое воздействие на ситуацию. Обычно же наша превентивная служба рассчитывает вектор воздействия на десяток ходов вперёд, чтобы само воздействие выглядело как случайность.

– Д-трафик… неужели работает?

– Милый мой, война нынче ведётся сначала в пространстве планов, замыслов и намерений, а уж потом на физическом уровне. Наш враг силён, умён и могуч, и справиться с ним можно, только переняв, изучив и применив его же хитрости и умения. А рассчитывать трафики он умеет. Возникновение Клуба спортивного совершенствования практически рядом со Школой Шерстнева и является по сути трафиком. Местные деятели Катарсиса этого почему-то не учли. Что очень странно. Приеду домой, поделюсь с начальством своими соображениями по этому поводу.