Том Клэнси
Зеркальное отражение

Пролог

Пятница, 17.50, Санкт-Петербург

– Павел, – сказал Петр Володин. – Я ничего не понимаю.

Павел Одинцов, крепче стиснув руль микроавтобуса, неодобрительно посмотрел на мужчину, сидящего рядом с ним.

– Что ты не понимаешь, Петя?

– Ты прощаешь французов, – ответил Петр, теребя жесткие баки, – так почему же ты не можешь простить немцев? Ведь и те и другие вторгались в Россию.

Павел нахмурился:

– Если ты не видишь разницу, Петя, значит, ты полный дурак.

– Это не ответ, – вмешался Иван, один из четверых, сидевших сзади.

– Хоть это и соответствует действительности, – усмехнулся Эдуард, устроившийся рядом с ним, – но Иван прав. Это не ответ.

Павел переключил передачу. Этот отрезок ежедневной получасовой дороги до жилого квартала на проспекте Непокоренных неизменно вызывал у него наибольшую ненависть. Не успев отъехать от Эрмитажа, они уже через пару минут вынуждены были сбрасывать скорость, воткнувшись в вечно забитое машинами узкое горло Дворцовой набережной. Вот и сейчас они застряли в плотном транспортном потоке, а тем временем его политическая Немезида несется на полной скорости.

Павел достал из нагрудного кармана папиросу. Петр щелкнул зажигалкой.

– Спасибо.

– Ты мне так и не ответил, – напомнил Петр.

– Отвечу, – упрямо промолвил Павел, – когда заедем на мост. Я не могу одновременно думать и ругаться.

Павел резко выкрутил руль, перестраиваясь в левый ряд, и всех сидящих в микроавтобусе отбросило в противоположную сторону. Олег и Константин, успевшие заснуть сразу же после того, как сели в машину, встрепенувшись, проснулись.

– Ты слишком нетерпелив, Павел, – заметил Иван. – Зачем тебе так спешить домой? К жене? С каких это пор ты так торопишься возвращаться к ней?

– Очень смешно, – буркнул Павел. По правде сказать, он никуда не торопился. Он спешил удрать от давления, от приближающегося конечного срока, который вот уже несколько месяцев висел над ним дамокловым мечом. И сейчас, когда все уже почти закончено, Павел мечтал только о том, как бы поскорее вернуться на киностудию "Мосфильм", где он разрабатывал компьютерное программное обеспечение для мультипликационных фильмов.

Снова переключив передачу, Павел принялся лавировать в сплошном потоке крошечных "Запорожцев", нещадно тарахтящих своими сорокатрехсильными двигателями, и большими, пятиместными "Волгами". Изредка встречались и иномарки, однако на них ездили только правительственные чиновники и воротилы "черного рынка"; позволить себе подобную роскошь больше не мог никто. Павел и его товарищи были обязаны за этот микроавтобус руководству телестудии. Эта мощная машина швейцарского производства – единственное, чего ему будет недоставать.

"Нет, неправда", – подумал Павел, взглянув на запад, где на противоположном берегу Невы красовалась величественная Петропавловская крепость. Лучи заходящего солнца сверкали на ее высоком, изящном золоченом шпиле.

Он будет скучать по Петербургу. По красоте пламенеющих оранжевых закатов над Финским заливом, по спокойному течению голубых вод Невы, Фонтанки и Екатерингофки, по скромной простоте множества каналов. Хотя водные артерии, опутавшие густой сетью сердце этого древнего города, русской Венеции, до сих пор оставались грязными – наследие многих лет пренебрежения нормами экологии, чем славился коммунистический режим, – по крайней мере, теперь они не были покрыты толстой пленкой зловонных промышленных отходов. Павел подумал о том, что будет скучать по величию рубиново-красного дворца Белосельских-Белозерских на Фонтанке, по позолоте внутреннего убранства Александро-Невской лавры, куда он иногда ходил помолиться, по высоким позолоченным луковкам Екатерининского дворца, по умиротворенным лужайкам и каскадам фонтанов Петродворца, детища Петра Великого. Он будет скучать по изящным белым "Ракетам" на подводных крыльях, скользящим по Неве, подобно кораблям будущего из научно-фантастических романов Станислава Лема, и по могучим боевым кораблям, огромным по сравнению с этими малютками, подходящим к Нахимовскому военно-морскому училищу, расположенному на Аптекарском острове на Неве.

И, разумеется, он будет скучать по несравненному Эрмитажу. Хотя им не разрешалось разгуливать по музею, Павлу всегда удавалось выкроить время и побродить по залам, когда полковник Росский был занят. Даже если кто-то и обращал внимание на то, что он здесь бывает каждый день, считалось, что он является сотрудником Эрмитажа. Никто не придавал этому значения. Кроме того, нельзя поместить человека верующего в окружение таких шедевров, как "Снятие с креста" Рембрандта[1] и «Святые жены у гроба Христа» Карраччи или «Святой Винсент в темнице» работы мастера школы Рибальта Франсиско, любимого полотна Павла, и ждать, что он не будет на них смотреть. Особенно если он ощущает родство с плененным, но полным решимости святым Винсентом.

Но он с радостью расстанется со своими компьютерами, отдохнет от стресса работы без выходных, под бдительным оком полковника Росского. Павлу довелось служить под началом этого ублюдка в Афганистане, и теперь он проклинал судьбу, которая снова свела их на последние полтора года.

Подъезжая к Кировскому мосту через Неву, ведущему в северные районы города, Павел, как обычно, перестроился в левый ряд, отделенный от встречной полосы невысоким бетонным ограждением. По этому ряду двигались самые бесстрашные водители. Павел облегченно вздохнул, вливаясь в поток быстро едущих машин.

– Вы хотите услышать ответ? – спросил он, делая глубокую затяжку.

– На который из вопросов? – сострил Иван. – Про твою жену?

Павел нахмурился.

– Я объясню разницу между немцами и французами. Французы пошли за Наполеоном, потому что были голодны. Они всегда ставили личные удобства выше моральных принципов.

– А как же движение Сопротивления? – спросил Петр.

– Причуда. Рефлекторное подрагивание трупа. Если бы французское Сопротивление обладало хоть каплей стойкости советских войск под Сталинградом, немцы никогда не вошли бы в Париж.

Павел надавил на педаль газа, не позволяя какому-то "Фольксвагену" подрезать его справа. Увидев за рулем легковушки угрюмую дамочку, он решил, что это спекулянтка. Бросив взгляд в зеркало заднего обзора, Павел отметил, как следом за микроавтобусом пристраивается выруливший из среднего ряда грузовик.

– Французы по природе своей не злые, – продолжал Павел. – А вот немцы последовали за Гитлером, потому что в сердце своем они по-прежнему остаются вандалами. Дайте им время, и их заводы снова станут выпускать танки и бомбардировщики, это я вам обещаю.

Петр покачал головой:

– А что насчет Японии?

– Тоже страна ублюдков, – ответил Павел. – Если Догин победит на выборах, он им покажет кузькину мать.

– Неужели мания преследования является достаточным основанием для того, чтобы голосовать за человека, претендующего на президентский пост?

– Относиться с опаской к давнишним врагам – это никакая не мания преследования. Это обыкновенная осторожность.

– Это ведь провокация! – воскликнул Петр. – Нельзя поддерживать человека, потому что он поклялся во всеуслышание при малейших же признаках ремилитаризации всыпать Германии по первое число.

– Это только одна из причин. – Дорога впереди стала свободной, и Павел увеличил скорость, въезжая на мост. Внизу показалась широкая полоса темной воды. Павел поднял стекло, спасаясь от пронизывающего ветра. – Догин обещает возродить космическую программу, а это укрепит всю российскую экономику. Он создаст еще много таких же студий, как наша, а строительство новых заводов вдоль Транссибирской железной дороги обеспечит страну дешевыми товарами и доступным жильем.

– А где твой Догин возьмет деньги на все эти чудеса? – спросил Петр. – Наше маленькое гнездышко здесь обошлось в двадцать пять миллиардов рублей! Неужели ты действительно веришь, что, если Догин одержит победу на выборах, он срежет жирок с правительственных чиновников и с иностранных предпринимателей?

Выпустив дым, Павел кивнул.

Нахмурившись, Петр ткнул большим пальцем через плечо.

– Я услышал там совсем другое. Номер два говорил со своим помощником о ворах в законе. Вот где он собирается доставать деньги, а это очень опасный путь...

"Фольксваген" резко дернулся, перегораживая микроавтобусу дорогу. Павел инстинктивно, что есть силы, нажал на тормоз и выкрутил руль вправо. В этот самый момент послышался глухой хлопок, и из-под приборной панели повалил густой зеленый дым.

– В чем дело?.. – закашлялся Петр.

– Опустите стекло! – задыхаясь, крикнул один из сидящих сзади.

Но Павел уже повалился на рулевое колесо, теряя сознание. В неуправляемый микроавтобус сзади врезался грузовик.

Навалившись на него всей своей массой, грузовик швырнул микроавтобус на "Фольксваген", успевший перестроиться в правый ряд. Микроавтобус зацепил легковушку левым краем переднего бампера, царапая ей правый бок и высекая искры. Развернувшись поперек моста, он наскочил на невысокое бетонное ограждение и вздыбился вверх, подчиняясь неумолимому давлению грузовика. Правая покрышка взорвалась, ось перепрыгнула через ограждение, и микроавтобус повалился передом вниз, в покрытую рябью реку.

Упав в воду, микроавтобус простоял довольно долгое время вертикально, затем с громким шипением завалился на крышу. Из всех щелей вырвались потоки пара и пузырьков воздуха, смешиваясь с редеющим зеленым дымом. Некоторое время перевернутый вверх колесами микроавтобус держался на поверхности, но в салоне уже вовсю хозяйничала вода.

Коренастый водитель грузовика и молодая блондинка, сидевшая за рулем "Фольксвагена", были первыми, кто подбежал к сломанному ограждению. К ним присоединились другие водители, выскочившие из своих машин.

Ни коренастый мужчина, ни женщина не сказали друг другу ни слова. Они лишь проводили взглядом микроавтобус, уплывающий на юго-запад. Его медленно кружило течением; пузырьки воздуха редели, а от дыма осталась лишь едва различимая пелена. Машину уже отнесло слишком далеко, так что нырять в реку и искать оставшихся в живых было бесполезно. Мужчина и женщина заверили всех, что с ними все в порядке. Затем вернулись к своим машинам и стали ждать приезда ГАИ.

Никто не заметил, что водитель грузовика, отходя от края моста, бросил в реку маленькую прямоугольную коробочку.

Глава 1

Суббота, 10.00, Москва

Высокий, широкоплечий и мускулистый министр внутренних дел Николай Догин сидел за дубовым письменным столом, насчитывающим несколько сотен лет, в своем рабочем кабинете в Кремле. Середину массивной, потемневшей от времени столешницы занимал компьютер. Справа стоял черный телефон, слева – маленькая фотография родителей в рамке. Выцветший снимок был пересечен горизонтальным рубцом. Отец Догина, сложив пополам, проносил его в нагрудном кармане гимнастерки всю войну.

Серебристо-седые волосы Догина были зачесаны назад. Щеки его впали, глаза выглядели усталыми. Простой коричневый костюм, купленный в ГУМе, был помят, а у светло-коричневых ботинок сбились носы: эта тщательная, старательно поддерживаемая неопрятность верой и правдой служила Догину уже много лет.

"Так было до этой недели", – с горечью подумал он.

Впервые за тридцать лет работы на государственной службе облик простого человека из народа его подвел. Со свойственной ему страстностью Догин обещал своему народу национальное возрождение, о чем народ, как уверяли его советники, давно мечтал. Он призывал снова начать гордиться своей армией и раздувал подозрительность в отношении прежних врагов. Однако народ от него отвернулся.

И Догин, разумеется, понимал, почему это произошло. Его соперник Кирилл Жанин в последний раз закинул дырявые, залатанные сети, вылавливая золотую рыбку из сказки, способную выполнить любое желание.

Капитализм.

В ожидании помощника Догин окинул взглядом сидящих перед ним семерых человек, однако смотрел он не на них, а на стены у них за спиной, на которых были собраны свидетельства многовековой истории торжества тоталитаризма.

Как и от письменного стола министра, от этих стен буквально исходил аромат древности. Они были увешаны картами в дорогих, красивых рамах, самые старые из которых насчитывали уже несколько столетий. Это были карты Российского государства при различных царях, начиная с Ивана Третьего. Догин устало обвел взглядом все карты, от выцветшего пергамента, изображение на котором, по преданию, было выполнено кровью тевтонских рыцарей, взятых в плен после Ледового побоища, до плана Кремля, выполненного на подкладочной ткани брюк обезвреженного германского убийцы.

"Мир такой, каким он был", – подумал Догин, задерживая взгляд на карте Советского Союза, которая в августе 1961 года побывала в космосе вместе с космонавтом номер два Германом Титовым. Мир, каким он станет снова.

Семеро мужчин, рассевшихся на диване и в креслах, также несли на себе следы возраста. Всем им уже было далеко за пятьдесят, кое-кто разменял седьмой десяток. Почти все были в костюмах, двое в военной форме. Все молчали. Тишину нарушал лишь шум вентилятора в корпусе компьютера. Наконец раздался стук в дверь.

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошел молодой мужчина со свежим лицом. У Догина в груди все оборвалось. Глаза помощника были наполнены бесконечным огорчением, и министр сразу же догадался, что это означает.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

– Я очень сожалею, – тихо произнес молодой мужчина, – но это уже официальные данные. Я сам проверил цифры.

Догин кивнул.

– Благодарю вас.

– Мне отдать необходимые распоряжения?

Догин снова молча кивнул, и молодой мужчина, пятясь, вышел из кабинета и тихо закрыл за собой дверь.

Наконец Догин посмотрел на собравшихся. Как и он сам эти люди внешне никак не отреагировали на известие.

– Этого следовало ожидать, – произнес министр внутренних дел. Пододвинув фотографию родителей ближе, он провел по стеклу кончиками пальцев. Казалось, он обращается к ним. – Победу на выборах одержал министр иностранных дел Жанин. Сами понимаете, такое сейчас время. Все опьянены свободой, однако это свобода без ответственности, вседозволенность без здравого смысла, экспериментирование без осторожности. Россия выбрала президента, который хочет пустить в обращение новую валюту, заставить нашу экономику рабски и беспрекословно подчиняться тому, что можно продавать за границу. Этот человек собирается ликвидировать "черный рынок", полностью обесценив вращающиеся на нем деньги и товары. Ликвидировать политических соперников, лишив их возможности сместить его с поста без катастрофического обвала на всех международных рынках. Ликвидировать армию, как своего главного противника, выплачивая генералам огромные деньги не за то, чтобы они защищали Родину-мать, а за то, чтобы они прислуживали ему лично. "Подобно Германии и Японии, – говорит он нам, – сильная в экономическом плане Россия не должна бояться никаких врагов". – Прищурившись, Догин всмотрелся в лицо отца на фотографии. – На протяжении семидесяти лет мы не боялись абсолютно никого. Наш герой Сталин правил не только Россией – он правил всем миром! Недаром его фамилия происходит от слова "сталь". И наш народ в то время был выкован из стали. И подчинялся только силе и власти. А сегодня люди думают только о личном комфорте и верят пустым обещаниям.

– Добро пожаловать в демократию, дорогой мой Николай, – протрубил генерал-полковник Виктор Мавик, широкоплечий вояка с зычным командирским голосом. – Добро пожаловать в мир, в котором НАТО обхаживает Чехословакию, Венгрию и Польшу, бывших участников Варшавского договора, уговаривая их присоединиться к альянсу, даже не проконсультировавшись с нами!

Заместитель министра финансов Евгений Гровлев подался вперед, положив острый подбородок на оттопыренные большие пальцы.

– Нам нужно следить за тем, чтобы не спешить без надобности, – сказал он. – Быстро осуществить свои обещанные реформы Жанин не сможет. Народ отвернется от него быстрее, чем в свое время отвернулся от Горбачева и Ельцина.

– Мой соперник молод, но не глуп, – возразил Догин. – Он не стал бы давать обещания, не заключив предварительные договоренности. А когда он их выполнит, немцы и японцы получат то, что им не удалось получить в ходе Второй мировой войны. Соединенные Штаты получат то, что им не удалось получить в ходе "холодной войны". Тем самым они поделят между собой нашу Родину.

Догин перевел взгляд еще на одну карту: на карту России и Восточной Европы на экране компьютера. Он нажал клавишу, и Восточная Европа стала крупнее. Россия исчезла.

– Одно нажатие клавиши истории, и нас нет, – сказал министр.

– Только если мы будем бездействовать, – возразил долговязый Гровлев.

– Да, – согласился Догин. – Если мы будем бездействовать. – В кабинете становилось все более душно, и он промокнул носовым платком выступивший на верхней губе пот. – Народ отбросил подозрительное отношение к иностранцам, купившись на обещанное благосостояние. Но мы докажем, что это не выход. – Догин обвел взглядом присутствующих. – То обстоятельство, что вы или ваш кандидат проиграл выборы, демонстрирует, как сильно сбит с толку наш народ. Однако то, что сегодня утром вы пришли сюда, говорит, что вы не намерены с этим мириться.

– Совершенно верно, – подтвердил генерал Мавик, проводя пальцем под воротником. – И мы в вас верим. Вы были сильным руководителем московского горкома партии и проявили себя в Политбюро с лучшей стороны. Но во время нашей первой встречи вы ни словом не обмолвились о том, что собираетесь делать, если старой гвардии не удастся вернуть Кремль. Мы, старая гвардия, потерпели поражение. И теперь мне бы хотелось услышать подробности вашего плана.

– И мне тоже, – подхватил маршал ВВС Дайка, сверкнув серыми глазами из-под густых бровей. – Любой из нас сможет стать влиятельным лидером оппозиции. Почему мы должны поддерживать вас? Вы обещали нам совместные действия с Украиной. Пока же мы наблюдали лишь второстепенные сухопутные маневры рядом с границей, которые быстренько одобрил и сам Жанин. Но даже если бы совместные маневры состоялись, чего бы мы этим добились? Старые советские братья объединяются, и Запад дрожит. Но каким образом это поможет нам возродить Россию? Если вы хотите, чтобы мы последовали за вами, посвятите нас в детали.

Догин посмотрел на маршала. Пухлые щеки Дайки раскраснелись, нависший подбородок скрывал туго затянутый узел галстука. Министр понимал, что, услышав эти самые детали, присутствующие сгрудятся вокруг Мавика или даже переметнутся к Жанину.

Он осмотрел их, подолгу задерживая взгляд на каждом. Почти на всех лицах Догин увидел убежденность и силу, но на лицах Мавика и в особенности Гровлева лежала тень тревоги. Нерешительность ближайших соратников возмутила министра, потому что он был единственным, кто предлагал России спасение. Однако Догину удалось сохранить внешнее спокойствие.

– Вам нужны детали? – спросил он.

Догин набрал с клавиатуры команду, затем развернул компьютерный монитор так, чтобы его было видно всем присутствующим. Пока жужжал жесткий диск, министр внутренних дел смотрел на лицо своего отца на фотографии. С войны Догин старший вернулся увешанный наградами, а впоследствии он стал одним из самых преданных телохранителей Сталина. Однажды он сказал своему сыну, что на войне научился носить с собой только одно: знамя Родины. И где бы он ни находился, в какие бы переделки ни попадал, каким бы опасностям ни подвергался, это всегда позволяло ему найти друга и союзника.

Когда дисковод наконец умолк, Догин и пятеро из присутствующих тотчас же встали. Мавик и Гровлев, подозрительно переглянувшись, также медленно поднялись на ноги. Оба вытянулись по стойке "смирно".

– Вот как я намереваюсь возродить Россию, – объяснил Догин. Обойдя вокруг стола, он указал на изображение, заполнившее экран: золотые звезда и серп и молот на красном поле старого советского флага. – Напомним нашему народу о его долге. Истинные патриоты без колебаний выполнят все необходимое, не задавая вопросов и не считаясь с ценой.

Все сели – все, кроме Гровлева.

– Все мы являемся патриотами, – сказал заместитель министра финансов. – Но лично мне театральные эффекты не по душе. Если мне предстоит вложить в ваши руки те ресурсы, которыми я располагаю, я хочу знать, как будут они использованы. На подготовку военного переворота? На вторую революцию? Или вы не настолько нам доверяете, товарищ министр, чтобы по-настоящему раскрыть ваши планы?

Догин смерил Гровлева взглядом. Он не может открыть ему все. Не может рассказать о своих планах в отношении армии и о связях с организованной преступностью. Большинство российских граждан до сих пор считают себя убогими, необразованными крестьянами. Узнав о планах Догина, Гровлев может пойти на попятную или поддержать Жанина.

– Да, товарищ министр, я вам не доверяю, – подтвердил Догин.

Гровлев напрягся.

– А из вашего вопроса следует, – продолжал Догин, – что и вы мне также не доверяете. Я собираюсь завоевать ваше доверие своими поступками, и вы должны последовать моему примеру. Жанину известно, кто его враги, и теперь, став президентом, он получит в свои руки силу. Вполне вероятно, он предложит вам какую-нибудь должность или назначение, такие, что вам захочется согласиться. После чего, возможно, попросит вас действовать против меня. Я должен попросить вас в течение следующих семидесяти двух часов проявить терпение.

– Но почему именно семьдесят два часа? – спросил молодой голубоглазый помощник директора Федеральной службы безопасности Скуле.

– Столько времени потребуется на то, чтобы мой командный центр начал действовать.

Скуле застыл.

– Семьдесят два часа? Вы хотите сказать, что речь идет о Санкт-Петербурге?

Догин молча кивнул.

– И вы будете полностью контролировать работу центра?

Догин снова кивнул.

Скуле шумно выдохнул, и остальные вопросительно посмотрели на него.

– Примите мои самые искренние поздравления, товарищ министр. В таком случае, в ваших руках весь мир.

– В буквальном смысле, – улыбнулся Догин. – Как это было во времена генерального секретаря товарища Сталина.

– Прошу прощения, – вмешался Гровлев, – но я опять оказался в положении постороннего, который заглядывает с улицы через запотевшее стекло. Николай Александрович, что именно вы полностью контролируете?

– Операционный центр в Санкт-Петербурге, – объяснил Догин, – является самым современным и технически оснащенным центром связи и сбора разведывательной информации в России. Через него мы получим доступ ко всему, начиная от снимков любого уголка земного шара, сделанных со спутников, и до электронных линий связи. Кроме того, в центре имеется свой собственный персонал для проведения "хирургических" операций.

Казалось, Гровлев сбит с толку.

– Вы имеете в виду телевизионную станцию в Эрмитаже?

– Да, – подтвердил Догин. – Но это только прикрытие, Евгений Сергеевич. Ваше министерство выделило средства для обустройства фасада – функционирующей телевизионной студии. Но деньги на создание секретного комплекса поступили от моего ведомства. И финансирование продолжает осуществлять Министерство внутренних дел. – Догин ткнул себя в грудь пальцем. – Лично я.

Гровлев опустился в кресло.

– Вы уже давно готовились к этому.

– На протяжении двух лет, – ответил Догин. – Центр приступает к работе в понедельник ночью.

– Ну а этот центр, – заговорил маршал Дайка. – Его задача ведь будет заключаться не только в том, чтобы в течение этих семидесяти двух часов следить за Жаниным.

– Далеко не только в этом, – подтвердил Догин.

– Но вы не хотите открыть нам, в чем именно! – возмущенно промолвил Гровлев. – Вы требуете нашей беспрекословной поддержки, но не собираетесь раскрывать нам свои карты!

– Евгений Сергеевич, вы хотите, чтобы я был с вами откровенен? – зловещим тоном произнес Догин. – Что ж, это вполне справедливо. На протяжении последних шести месяцев мой человек в операционном центре использовал личный состав и уже установленное электронное оборудование для наблюдения не только за моими противниками, но и за потенциальными союзниками. Мы собрали большой объем информации о взятках, любовных связях и, – сверкнув глазами, он посмотрел на Гровлева, – о необычных личных пристрастиях. Я с радостью поделюсь с вами всем этим – как со всеми вместе, так и с каждым по отдельности, сейчас или позже.

Кое-кто из присутствующих неуютно заерзал. Гровлев сидел, словно каменное изваяние.

– Ублюдок!.. – наконец прорычал он.

– Да, – согласился Догин. – Именно так. Я ублюдок, который доведет дело до конца. – Взглянув на часы, министр внутренних дел подошел к Гровлеву и, прищурившись, посмотрел ему в лицо: – Сейчас мне пора идти, товарищ министр. У меня назначена встреча с новым президентом. Надо будет поздравить его с победой на выборах, затем он подпишет кое-какие бумаги. Но уже через двенадцать часов вы сможете убедиться сами, что руководит моими действиями – тщеславие или, – он повернулся к красному флагу на экране компьютера, – или вот это.

Кивнув притихшим собравшимся, министр Догин вышел из кабинета. В сопровождении помощника он поспешил к машине, которая отвезет его к Жанину, а затем обратно. И, оказавшись у себя в кабинете один, он закроет дверь и сделает один телефонный звонок. Этот звонок приведет в действие силы, которые изменят мир.

Глава 2

Суббота, 10.30, Москва

Ворвавшись в свой номер в только что отреставрированной гостинице "Россия", Кейт Филдс-Хаттон швырнул ключ на тумбочку и поспешил в туалет. По дороге он, нагнувшись, подобрал два скрученных листка бумаги, выпавших из факса.

Именно эту часть своей работы Кейт ненавидел больше всего. Не опасность, временами значительную; не долгие часы, проведенные в аэропорту в ожидании рейса "Аэрофлота", который так и не вылетел; и не долгие недели разлуки с Пегги, самое мучительное во всем этом.

Но больше всего Кейт ненавидел все эти бесчисленные чашки чая, которые ему приходилось выпивать.

Приезжая в Москву раз в месяц, Филдс-Хаттон неизменно останавливался в "России", расположенной у самых стен Кремля. Каждое утро он подолгу завтракал в изящном ресторане гостиницы. Это давало ему время прочитывать газеты от первой полосы до последней. Но, что гораздо важнее, постоянно пустеющая чашка давала официанту Андрею повод подходить к столу и наполнять ее снова, принося три, четыре, а иногда пять свежих пакетиков заварки. К каждому пакетику на ниточке был прикреплен картонный ярлычок со словами "Майский чай". А внутрь ярлычка была спрятана кассета с микропленкой, которую Филдс-Хаттон убирал в карман, когда никто на него не смотрел. Как правило, с него не спускал глаз метрдотель, поэтому Филдс-Хаттону приходилось убирать микропленку в тот момент, когда метрдотель отвлекался, встречая новых посетителей.

На Андрея вышла Пегги. Его фамилия значилась в списке бывших солдат, и Пегги уже гораздо позднее узнала, что он сначала собирался зарабатывать деньги на нефтяном месторождении в Западной Сибири. Но дала знать старая рана, полученная в Афганистане. После операции на спине Андрею врачи запретили поднимать тяжести. А когда к власти пришел Горбачев, ему стало трудно сводить концы с концами. Андрей оказался идеальным связным; в его задачу входило передавать информацию от глубоко законспирированных агентов, которых он в глаза не видел и чьих имен не знал, Филдс-Хаттону. В случае разоблачения Андрея рисковал один только Филдс-Хаттон... а это уже было в пределах допустимого.

Несмотря на общее заблуждение, распространенное среди непосвященных, КГБ не развалился с падением коммунизма. Напротив, преобразованный в Федеральную службу безопасности, он стал вездесущим как никогда. Ведомство просто превратилось из армии профессионалов в еще более многочисленное полчище гражданских вольных стрелков. Этим людям платили за каждую крупицу достоверной информации. Как следствие, ветераны и любители дружно искали шпионов повсюду. Пегги назвала это российским вариантом "Вечернего развлечения"[2], с внештатными сотрудниками повсюду. И она была права. Вместо знаменитостей охота велась на иностранцев, однако цель была той же самой: сообщать обо всех скрытых или подозрительных действиях. А поскольку многие деловые люди наивно полагали, что угрозы больше нет, они попадали в беду, помогая своим российским партнерам обменивать рубли на доллары или немецкие марки, привозя ювелирные украшения или дорогую одежду для продажи на «черном рынке» или шпионя за конкурирующими иностранными компаниями, ведущими дело в России. А вместо уголовного преследования – иностранные безделушки, а также видеокассеты и игрушки. Филдс-Хаттон не уставал поражаться, как дешевым подарком, вроде кружки с героем комикса, махрового полотенца со звездно-полосатым флагом или футболки с логотипом известной хоккейной команды, можно завоевать расположение сотрудников авиакомпаний, гостиничных служащих и даже милиционеров. И неважно, продавали ли они эти вещи на «черном рынке» или отдавали своим детям, – бартер в России представлял собой великую силу.

Среди обилия журналов и игрушек в своем багаже Филдс-Хаттон без труда прятал микропленки – иногда вложив их в корочку книжки с комиксами, в другой раз засунув в полый коготь игрушечного человека-тигра. Как это ни смешно, распространение комиксов зажило своей собственной жизнью, и британская разведка Д-16 получала с этого неплохие доходы. Правда, ее устав запрещал всякую предпринимательскую деятельность. "В конце концов, это ведь правительственное ведомство", – ответил однажды Уинстон Черчилль одному агенту, предложившему продавать криптографическую игру, в которой нужно было бы вскрывать учебные шифры. Однако затем премьер-министр Джон Мейджор, заручившись поддержкой парламента, разрешил направлять прибыль от продажи комиксов на социальные программы помощи родственникам сотрудников британских спецслужб, погибших или искалеченных при исполнении своих обязанностей.

Хотя Филдс-Хаттону настолько полюбился книжный бизнес, что он даже решил, выйдя в отставку, стать писателем, – реального материала у него было более чем достаточно, – на самом деле его работа в британской разведке заключалась в том, чтобы наблюдать за строительством новых объектов в европейской части России, осуществляемым как местными, так и иностранными компаниями. Тайные комнаты, глубоко запрятанные подслушивающие "жучки", многоуровневые подвалы никуда не делись – и когда удавалось их обнаружить и, что еще лучше, установить за ними наблюдение, это оказывалось настоящим кладом развединформации. Нынешние агенты Филдс-Хаттона, Андрей и Лев, художник-иллюстратор из Санкт-Петербурга, обеспечивали его чертежами и сделанными на месте фотографиями всех новых зданий, которые возводились в двух российских столицах, а также всех старых зданий, в которых осуществлялась капитальная реконструкция.

Выйдя из туалета, Филдс-Хаттон присел на край кровати и, достав из кармана ярлычки от пакетиков чая, поочередно их вскрыл. Осторожно достав из каждого ярлычка крошечный рулон микропленки, он вставил их в мощный диапроектор – который, как он объяснил на таможне, ему нужен для просмотра слайдов с изображениями обложек. ("Да, сэр, таких бейсболок у меня действительно больше, чем мне нужно. Разумеется, можете взять одну для своего сына. А почему бы вам также не взять еще парочку для его друзей?")

Увиденное на микропленке имело какое-то отношение к небольшой заметке, которую Филдс-Хаттон прочитал в сегодняшней газете. На одном снимке были изображены рулоны брезента, которые загружались в служебный лифт Эрмитажа. На других снимках, сделанных в последующие дни, были видны большие ящики с произведениями искусства.

Вообще-то ничего подозрительного в этом вроде бы не было. В музее шли широкомасштабные ремонтные работы в преддверии приближающегося трехсотлетия Санкт-Петербурга, которое должно было отмечаться в 2003 году. Больше того, музей находился на самом берегу Невы. Вполне возможно, брезентом собирались закрыть стены, защищая экспонаты от сырости.

Однако Лев переслал Филдс-Хаттону по факсу два листка с рисунками. Если верить капитану Ледженду, герою первого комикса, побывавшему на планете Гермес, он, то есть Лев, посетил Эрмитаж через неделю после того, как были сделаны снимки. По его словам, ни на одном из трех этажей ни одного из трех зданий строительные работы с использованием брезента не проводились. Что же касается ящиков, то хотя Эрмитаж постоянно получал от других собраний экспонаты для временных экспозиций, ни одна подобная выставка в последнее время в нем не проводилась, не было также и сообщений о появлении новых экспонатов. Больше того, поскольку несколько залов были закрыты на реконструкцию, свободные площади в музее отсутствовали. Филдс-Хаттон решил: надо будет попросить Д-16 проверить, не присылали ли в последнее время в Эрмитаж другие музеи или частные коллекционеры свои экспонаты, хотя результат, скорее всего, будет отрицательный.

Далее, оставался вопрос рабочего времени тех сотрудников, которые носили брезент и ящики к лифтам. Согласно сообщению Льва – на рисунке из комикса рабы с планеты Гера носили оружие и продовольствие на секретную базу, – эти сотрудники утром спускались в подвал и появлялись оттуда только в начале вечера. Лев внимательно наблюдал за двоими из них, которые исправно приходили на работу каждый день. Он готов был проследить за ними, если Д-16 сочтет это необходимым. Хотя, конечно, это могли быть обыкновенные трудяги, занятые реставрационными работами, нельзя было исключать вероятность того, что это лишь прикрытие, а на самом деле они занимаются какими-то секретными работами в обширных подвалах музея.

Все это имело косвенное отношение к происшествию, описанному в утренней газете; этому же событию была посвящена вторая страница факса, полученного от Льва. Вчера микроавтобус с шестью сотрудниками Эрмитажа, возвращавшимися после работы домой, сорвался с Кировского моста и упал в Неву. Все шестеро утонули. Лев побывал на месте происшествия, и его грубый набросок капитана Ледженда содержал больше информации, чем два с половиной дюйма газетного шрифта. На рисунке капитан помогал рабам выбраться из ракеты, совершившей аварийную посадку на зыбучие пески. Подпись над дымом, который поднимался над зыбучими песками, гласила: "зеленый". Хлор.

Эти люди были отравлены? А грузовик, столкнувший микроавтобус с моста, специально оказался на месте, чтобы замести следы преступления?

Возможно, речь идет о случайном совпадении, однако в разведке нельзя исключать никаких возможностей. Все признаки указывали на то, что в Санкт-Петербурге происходит что-то необычное, и Филдс-Хаттон решил узнать, что именно.

Переправив по факсу рисунки Льва в Лондон, Филдс-Хаттон от себя добавил просьбу выплатить ему аванс в размере двадцати семи фунтов – тем самым предложив ознакомиться с седьмой страницей сегодняшней газеты "День" – и сообщил, что он отправляется в Санкт-Петербург для личной встречи с художником по поводу последних работ.

– Кажется, здесь намечается что-то интересное, – написал он. – Я считаю, если этот художник сможет придумать связь между зыбучими песками и подземными шахтами на планете Гера, получится весьма интересный сюжет. Я непременно сообщу, какие у Льва мысли на этот счет.

Получив от Лондона "добро", Филдс-Хаттон сложил фотоаппарат, небольшой пакет с туалетными принадлежностями, портативный магнитофон, рисунки и игрушки в сумку, перекинул ее через плечо, быстро спустился вниз и поймал такси, чтобы проехать две мили на северо-восток. На Ленинградском вокзале, одном из трех на Комсомольской площади, он купил билет на поезд, которому предстояло преодолеть четыреста миль до древнего города на берегу Финского залива. Устроившись на жесткой деревянной скамейке, он стал ждать, когда объявят посадку.

Глава 3

Воскресенье, 12.20, Вашингтон

Во времена "холодной войны" в этом ничем не примечательном двухэтажном здании, расположенном неподалеку от резервной взлетно-посадочной полосы военно-морской авиации базы ВВС США "Эндрюс", находилась комната "постоянной боевой готовности". Здесь дежурили экипажи самолетов, которым в случае ядерного удара по территории Соединенных Штатов предстояло эвакуировать из Вашингтона всех ключевых государственных деятелей.

Однако в настоящее время это здание, выкрашенное в цвет слоновой кости, не стало пережитком прошлого, памятником "холодной войне". Газоны теперь содержались более аккуратно, а на месте полосы препятствий, где отрабатывали свои навыки солдаты сил специального назначения, был разбит сад. По всему периметру были разбиты цветочные клумбы на массивных железобетонных основаниях, чтобы преградить путь террористам-смертникам на машинах, начиненных взрывчаткой. И новые сотрудники приезжали сюда на работу не на джипах армейского образца, а на "Вольво" и "Тойотах", среди которых изредка встречались "Саабы" и "БМВ".

Семьдесят восемь человек, работающих здесь на постоянной основе в настоящее время, являлись сотрудниками Национального центра разрешения кризисных ситуаций. Это были тщательно отобранные военачальники, дипломаты, специалисты в области аналитической разведки, психологи, юристы, специалисты по охране окружающей среды и даже деятели средств массовой информации. Еще сорок два человека, которых привлекал для своих нужд центр, трудились в Министерстве обороны и ЦРУ. Центру также подчинялась тактическая ударная группа, известная под названием "Бомбардир", которая базировалась на территории, расположенной неподалеку от академии ФБР в Квонтико.

Устав центра не был похож на уставы всех остальных государственных ведомств, какие только были в истории страны. Всего за два года центр израсходовал больше ста миллионов долларов на высокотехнологичное оборудование, преобразив бывшую комнату "постоянной боевой готовности" в современный оперативный центр, призванный осуществлять взаимодействие Центрального разведывательного управления, Агентства национальной безопасности[3], Белого дома, Государственного департамента, Министерства обороны, Управления военной разведки, Отдела национальной разведки и Центра анализа внутренних и внешних угроз. Однако после полугодового периода утряски, в течение которого центру пришлось иметь дело как с внутренними, так и с международными кризисами, «Опцентр», как его теперь любовно называли, по статусу и значению сравнялся со всеми вышеперечисленными ведомствами, а в чем-то даже их превзошел. Директор центра Поль Худ отчитывался лично перед президентом Майклом Лоуренсом; ведомство, начинавшее как информационное чистилище с приданными ему силами специального назначения, теперь обладало уникальными возможностями следить за происходящим во всем мире и при необходимости оперативно вмешиваться.

Личный состав центра представлял собой не имеющий аналогов сплав профессионалов старой школы, обладающих традиционным, методичным, обстоятельным подходом к разведке, и молодых парней, ярых сторонников новых технологий и решительных действий. И возглавлял этот пестрый коллектив Поль Худ. Хотя его нельзя было назвать святым, своей бескорыстностью он снискал среди сотрудников ласковое прозвище "папа римский Павел". Несмотря на бурную карьеру в банковском деле во время президентства Рейгана, Худ оставался скрупулезно честен. Кроме того, хотя он и пробыл два года мэром Лос-Анджелеса, он был также необычайно прост в обращении. Худ постоянно натаскивал свою команду в новом ремесле – решении кризисных ситуаций. Он видел в центре, которым руководил, альтернативу традиционному вашингтонскому подходу, состоявшему из двух крайностей: полного бездействия и полномасштабной войны. В бытность градоначальником в Лос-Анджелесе Худ впервые стал проповедовать искусство рассечения проблемы на отдельные сегменты, каждым из которых занимались профессионалы, работающие в тесном взаимодействии друг с другом. В Лос-Анджелесе подобная тактика помогла добиться выдающихся результатов; работала она и тут, хотя и шла вразрез с идеологией "здесь я главный", прочно укоренившейся в Вашингтоне. Майк Роджерс, первый заместитель Худа, как-то пожаловался шефу, что в столице у них врагов, пожалуй, больше, чем где бы то ни было еще, поскольку министры, директора агентств и ведомств и выборные должностные лица видят в стиле деятельности центра угрозу своим феодальным владениям. И многие из этих людей старались всеми силами принизить значение работы Опцентра.

– Вашингтонские политики подобны зомби, – заметил Роджерс. – В зависимости от смены политических настроений они воскресают из политического небытия – достаточно взглянуть на Никсона и Джимми Картера. Как следствие, соперники стараются не просто разрушить карьеру, но и искалечить жизнь своего оппонента. А если и этого оказывается недостаточно, они обрушиваются также на его родных и близких.

Однако Худу это было безразлично. Задача их ведомства, прописанная в уставе, состояла в защите безопасности Соединенных Штатов, а не в создании благоприятного образа Опцентра и его сотрудников, и Худ подходил к своей миссии очень серьезно. Кроме того, он верил, что если они будут делать то, что должны, так называемые соперники не посмеют и пальцем их тронуть.

Однако сейчас Анна Фаррис видела в кресле директора не разведчика, не политика и не "папу римского". Перед ее карими глазами был неуклюжий мальчишка в облике взрослого мужчины. Несмотря на волевой подбородок, вьющиеся черные волосы и серо-стальные глаза, Худ внешне напоминал подростка, который решил, вместо того чтобы на каникулы уехать из Вашингтона с родителями, остаться в городе и вместе с друзьями играть в шпионов и разведчиков. Анна понимала, что Полю приходится нелегко без друзей детства, и переезд на Восточное побережье отрицательно сказался на его семейной жизни; и все же Худ не смог отказаться от такого предложения.

Сорокатрехлетний директор Опцентра сидел в своем просторном кабинете. Первый заместитель директора Майк Роджерс устроился в кресле слева от письменного стола, а пресс-секретарь Фаррис сидела на диванчике справа. На экран компьютера был выведен предполагаемый распорядок пребывания Худа в Южной Калифорнии.

– Шарон выкраивает свободную неделю у своего босса Энди Макдоннела, хоть тот и утверждает, что его телешоу не сможет прожить без ее раздела о здоровом питании, – сказал Худ. – И мы в конечном счете попадаем в ресторан "Блуперс", антипод здоровой пищи. В любом случае, вот где мы проводим наш первый вечер. Мои малыши видели это заведение по каналу МТВ; если ты сбросишь мне сообщение на пейджер, когда я буду находиться там, я, возможно, не услышу сигнал.

Подавшись вперед, Анна погладила себя тыльной стороной руки. Ее ослепительная белая улыбка оказалась еще ярче, чем платок из известного дома моды, которым были повязаны ее длинные темные волосы.

– Не сомневаюсь, что, если вы будете держать себя раскованно, вам там все придется по душе, – сказала она. – Я читала о "Блуперсе" в каком-то журнале. Закажете сосиску в тесте под маринадом и французскую булочку. Вам это понравится.

Худ усмехнулся:

– Как насчет того, чтобы вынести эту фразу на герб нашего ведомства? "Оперативный центр обеспечивает безопасность всего мира за сосиски в тесте под маринадом".

– Надо спросить у Лоуэлла, как это будет звучать на латыни, – улыбнулась Анна. – Нам нужно, чтобы наш девиз звучал высокопарно.

Роджерс шумно вздохнул, и Худ и Анна посмотрели на него. Генерал с двумя звездами на погонах сидел, закинув ногу на ногу и покачивая ею.

– Извини, Майк, – сказал Худ. – Кажется, я слишком рано вошел в образ.

– Дело не в этом, – буркнул Роджерс. – Просто вы говорите на языке, который я не понимаю.

В качестве пресс-секретаря Анна привыкла слышать правду под внешне мягкими словами. Сейчас она уловила в голосе Роджерса осуждение и зависть.

– Для меня этот язык также является чужим, – признался Худ. – Но первое, чему учишься у детей, – и тут Анна меня полностью поддержит, – надо подстраиваться. Черт побери, я ловлю себя на том, что мне хочется говорить про рэп и тяжелый рок то же самое, что мои родители говорили о "Битлз". Надо идти в ногу со временем.

На лице Роджерса отразилось сомнение.

– Ты знаешь, что сказал про необходимость подстраиваться Джордж Бернард Шоу?

– Если честно, не знаю, – признался Худ.

– Он сказал: "Человек рассудительный подстраивается под окружающий мир; человек безрассудный упорно пытается подстроить мир под себя. Следовательно, прогресс всецело зависит от безрассудных". Я не люблю тяжелый рок и никогда его не полюблю. Больше того, я даже не стану притворяться, что люблю его.

– И как ты поступаешь, когда подполковник Скуайрс его слушает? – спросил Худ.

– Приказываю ему выключить, – ответил Роджерс. – А тот пытается взывать к моему рассудку.

– И вы только что цитировали Шоу, – заметила Анна.

Взглянув на нее, Роджерс молча кивнул.

Худ вопросительно поднял бровь:

– Очень любопытно. Ладно, давайте все-таки посмотрим, сможем ли мы прийти к соглашению по поводу следующих нескольких дней. Во-первых, мой распорядок.

Прогнав с лица мальчишескую улыбку, Худ деловито посмотрел на экран компьютера. Анна подмигнула заместителю директора, пытаясь вызвать у него улыбку, но тщетно. Сказать по правде, Роджерс улыбался крайне редко, а радовался он искренне только тогда, когда охотился на дикого кабана, на сторонников тоталитарных режимов, а также на всех тех, кто ставил свою карьеру превыше безопасности сотрудников разведывательных ведомств.

– На понедельник у меня запланировано посещение киностудии "Магна", – продолжал Худ. – На вторник – парк развлечений Уоллеса. Ребята хотят искупаться, так что среда – пляжный день. И так далее. Если я вам понадоблюсь, у меня постоянно будет с собой сотовый телефон. Ну а если нужно будет срочно поговорить по закрытой линии, я без проблем подъеду до ближайшего полицейского участка или отделения ФБР.

– Неделя обещает быть спокойной, – сказала Анна. Перед тем как отправиться на совещание, она сбросила на свой переносной компьютер самую свежую информацию, полученную у главы разведывательного отдела центра Боба Герберта. Она подняла экран, раскрывая компьютер. – На границах в Восточной Европе и на Ближнем Востоке относительно спокойно. ЦРУ помогло мексиканским властям ликвидировать базу мятежников в Халапе. После того как в Корее чуть было не началась новая война, в Азии тоже полная тишина. Ну а русские и украинцы опять спорят по поводу того, что кому принадлежит в Крыму.

– Майк, повлияют ли как-нибудь на это результаты президентских выборов в России? – спросил Худ.

– Мы так не думаем, – ответил Роджерс. – Новый российский президент Кирилл Жанин в прошлом уже скрещивал шпаги с украинским лидером Весником, но Жанин профессионал. Он протянет оливковую ветвь. В любом случае, по нашим прогнозам, ситуаций с "красным" кодом на следующей неделе быть не должно.

Худ кивнул. Анна знала, что он не доверяет прогнозам, результатам опроса общественного мнения и психологам; однако сейчас директор центра хотя бы начал делать вид, что прислушивается к ним. Когда же он только возглавил Опцентр, они с Лиз Гордон, штатным психологом, постоянно собачились, словно Кларенс Дарроу и Уильям Дженнингс Брайан[4].

– Надеюсь, ты прав, – сказал Худ. – Однако если Опцентр столкнется с какой-нибудь проблемной ситуацией, чей уровень выше "синего", я займусь этим лично.

Роджерс перестал покачивать ногой. Его светло-карие глаза, обычно кажущиеся золотистыми, потемнели.

– Поль, я сам со всем справлюсь.

– А я вовсе и не говорю, что не справишься. Ты продемонстрировал всем, на что способен, не позволив взлететь тем ракетам в Северной Корее.

– Так в чем же дело?

– Ни в чем, – ответил Худ. – Я не сомневаюсь в твоих способностях, Майк. Но отвечаю за все я.

– Я прекрасно это понимаю, – вежливо, но решительно настаивал Роджерс. – Однако устав такое допускает. В отсутствие директора вся полнота власти переходит к его первому заместителю.

– В уставе сказано не в "отсутствие", а в случае "невозможности выполнять свои обязанности", – поправил Худ. – Я буду в состоянии выполнять свои обязанности, а ты сам знаешь, как Конгресс относится ко всем авантюрам за границей. Если что-либо пойдет наперекосяк, отчитываться перед сенатской комиссией придется мне. И я хочу иметь возможность объясняться со знанием дела, а не просто ознакомившись с твоим докладом.

Длинный нос Роджерса, четырежды сломанный на студенческой баскетбольной площадке, заметно сник.

– Понимаю.

– Но по-прежнему не хочешь согласиться, – сказал Худ.

– Ты прав. Если честно, я бы с радостью воспользовался возможностью отправиться в Конгресс. Я бы преподал этим любителям просиживать штаны урок, как нужно добиваться цели действием, а не консенсусом.

– Вот почему, Майк, я хочу иметь с ними дело сам, – сказал Худ. – Как-никак, смету на наши расходы по-прежнему утверждают именно они.

– Вот поэтому такие люди, как Олли Норт[5], и занимаются тем, чем они занимаются, – заметил Роджерс. – Им приходится лавировать между координационными советами различных ведомств. А эти безвольные тряпки берут предложение на рассмотрение, просиживают на нем несколько месяцев и наконец возвращают его, слишком сильно разбавленное и слишком поздно, чтобы от него был какой-то толк.

Казалось, Худ хотел что-то сказать, а Роджерс хотел это выслушать, чтобы тотчас же возразить. Однако в конце концов оба лишь молча переглянулись.

– Итак, – бойко вмешалась Анна, – на нас взваливается контроль за самыми сложными "зелеными" – захват одного заложника – и "синими" – захват нескольких заложников – ситуациями в стране. А все пустяки, "желтые" – захват заложников за границей – и "красные" – угроза войны – ситуации, вы оставляете себе. – Закрыв переносной компьютер, она взглянула на часы и встала. – Поль, вы перешлете свой предполагаемый распорядок нам на компьютеры?

Повернувшись к своему компьютеру, Худ ввел с клавиатуры несколько команд.

– Готово.

– Замечательно. Надеюсь, вы постараетесь отдохнуть и расслабиться?

Худ кивнул. Затем снова посмотрел на Роджерса.

– Благодарю за помощь, – сказал он и, встав, пожал ему руку через стол. – Майк, если бы я знал, как облегчить тебе жизнь, я бы это обязательно сделал.

– Увидимся через неделю, – угрюмо буркнул Роджерс и, развернувшись, прошел мимо Анны.

– До встречи, – сказала Худу Анна. Помахав рукой, она улыбнулась, подбадривая шефа. – Не забывайте писать письма... и отдыхать.

– Я пришлю тебе открытку из "Блуперса", – пообещал Худ.

Закрыв дверь, Анна поспешила следом за Роджерсом. Протискиваясь через толпу коллег мимо открытых дверей рабочих кабинетов и закрытых дверей информационно-разведывательного центра, она наконец его догнала.

– Вы себя хорошо чувствуете? – спросила Анна, поравнявшись с Роджерсом.

Тот молча кивнул.

– А выглядите вы неважно.

– Мне по-прежнему никак не удается попасть с ним в одну тональность.

– Знаю, – сказала Анна. – Иногда вам кажется, что босс действительно имеет в руках рычаги, способные влиять на весь мир. А все остальное время вы чувствуете себя так, словно он постоянно пытается вас приструнить, будто школьный староста.

Роджерс пристально посмотрел на нее.

– Весьма справедливое суждение, Анна. Несомненно, вы много думали над этим... и о своем начальнике.

Она вспыхнула.

– У меня склонность раскладывать все и всех по полочкам. Это дурная привычка.

Чтобы переменить тему разговора, Анна сознательно подчеркнула слово "всех". И тотчас же поняла, что совершила ошибку.

– И что же представляю собой я? – спросил Роджерс.

Анна посмотрела ему в лицо:

– Вы честный, открытый, прямолинейный человек, живущий в мире, который стал чересчур сложным для этих качеств.

Они остановились перед кабинетом Роджерса.

– А это хорошо или плохо? – спросил он.

– Это доставляет много хлопот, – ответила Анна. – Будь вы чуточку гибче, возможно, вы бы добились гораздо большего.

Не отрывая взгляда от лица Анны, Роджерс набрал на клавиатуре на дверном косяке кодовую комбинацию.

– Но если тебе это не нужно, стоит ли это иметь? – спросил он.

– Я всегда считала, что половина лучше, чем совсем ничего, – ответила Анна.

– Понимаю. Просто я с этим не согласен. – Роджерс улыбнулся. – И знаете что, Анна? Когда вам в следующий раз захочется назвать меня упрямым, вы так и говорите.

Козырнув, Роджерс шагнул в свой кабинет и закрыл за собой дверь.

Постояв немного, Анна развернулась и медленно направилась к себе в кабинет. Ей было жаль Роджерса. Хороший человек и очень умный. Но у него роковой недостаток – стремление к решительным действиям, не прибегая к дипломатии, даже в тех случаях, когда подобные действия попирают такие мелочи, как национальный суверенитет и одобрение Конгресса. Именно репутация драчуна стала причиной того, что Роджерса не назначили заместителем министра обороны, отправив вместо этого в почетную ссылку в Опцентр. Роджерс принял это назначение, потому что в первую очередь был хорошим солдатом, но он был ему не рад... как и тому, что ему приходилось подчиняться гражданскому начальнику.

"С другой стороны, – подумала Анна, – у всех свои проблемы. Как, например, у нее самой. Проблемы, о которых так бесцеремонно высказался Роджерс".

Она будет скучать о Поле, о своем благородном кавалере, о рыцаре, который никогда не бросит жену, хотя та воспринимает его как нечто само собой разумеющееся. Хуже того, Анна не могла прогнать фантазии на тему того, как бы она помогла Полю отдохнуть и расслабиться, если бы в поездку в Южную Калифорнию его сопровождала она со своим сыном, а не Шарон с детьми...

Глава 4

Суббота, 14.00, Брайтон-Бич

С тех самых пор, как красивый, темноволосый Герман Юсупов, покинув в 1989 году Советский Союз, обосновался в Америке, он работал в одной и той же булочной-пекарне "Бестония" на Брайтон-Бич в Бруклине. В его задачи входило посыпать горячие, только что из печи булочки и рогалики солью, семенами кунжута, чесноком, луком, маком и их всевозможными сочетаниями. Работа в душной, горячей пекарне летом была невыносимой, зимой приятной, и круглый год безмятежно-спокойной. Большую часть времени работа здесь не шла ни в какое сравнение с его работой в Москве.

Арнольд Бельник, владелец пекарни, связался с Юсуповым по внутреннему коммутатору.

– Герман, зайди ко мне, – сказал он. – У меня специальный заказ.

Каждый раз, услышав эти слова, стройный тридцатисемилетний бывший москвич понимал, что о спокойствии придется забыть. Тотчас же оживали прежние привычки и чувства. Инстинкт самосохранения, чувство долга перед родиной, стремление выполнить приказ. Это мастерство оттачивалось в течение десяти лет работы в КГБ, пока его ведомство не было преобразовано.

Бросив фартук на разделочный стол и передав процесс приготовления рогаликов младшему сыну Бельника, Герман взбежал по старой скрипучей лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он прошел прямо в кабинет хозяина, освещенный настольной люминесцентной лампой и светом, пробивающимся через грязное окно в потолке. Герман закрыл за собой дверь, запер ее, затем подошел к письменному столу, за которым сидел пожилой мужчина.

Выпустив облако табачного дыма, Бельник посмотрел на своего сотрудника.

– Вот, прочти, – сказал он, протягивая Герману листок бумаги.

Взглянув на листок, Герман вернул его Бельнику. Круглый, лысеющий мужчина положил листок в пепельницу и, прикоснувшись к нему тлеющим концом сигареты, поджег. Когда листок полностью сгорел, Бельник высыпал пепел на пол и растер его подошвой в пыль.

– Вопросы есть?

– Да. Я отправлюсь в конспиративный дом?

– Нет, – ответил Бельник. – Даже если за тобой следят, не будет никаких оснований связать тебя с тем, что произойдет.

Герман кивнул. Один раз ему уже приходилось воспользоваться гостеприимством особняка на Форест-Роуд в пригороде Нью-Йорка Велли-Стрим после того, как он убил чеченского боевика, собиравшего в Америке деньги для сепаратистов. Этот конспиративный дом содержала, для своих людей русская мафия. Отсюда было всего пятнадцать минут езды на машине до международного аэропорта имени Кеннеди или двадцать минут до причалов бухты Джамайка. Если становилось горячо, обитатель дома мог быстро покинуть пределы страны. Но в случае с Германом все прошло гладко, и он через какое-то время смог вернуться на Брайтон-Бич, в "Бестонию".

Пройдя к шкафу в дальнем углу кабинета, Герман снял фальшивую заднюю панель и невозмутимо, словно беря солонку или пакетик с маком, начал доставать то, что должно было ему понадобиться.

Глава 5

Воскресенье, 12.00, Санкт-Петербург Закинув через плечо свой проверенный 35-мм «Никон», Кейт Филдс-Хаттон купил в кассе на набережной Невы билет в Эрмитаж, затем направился к расположенному рядом величественному музею под золоченой крышей. Как всегда, проходя между белыми мраморными колоннами на первый этаж, он ощутил робость. Это чувство Филдс-Хаттон испытывал всегда, входя в один из крупнейших музеев мира, который к тому же обладал собственной богатой историей.

Государственный Эрмитаж является самым большим музеем России. Он был основан в 1764 году императрицей Екатериной Великой в отдельной пристройке к Зимнему дворцу, возведение которого завершилось всего за два года до этого. Его собрание быстро разрослось от 225 предметов искусства, приобретенных императрицей для музея, до нынешних трех с лишним миллионов экспонатов. В музее собраны работы Леонардо да Винчи, Ван Гога, Рембрандта, Эль Греко, Моне и бесчисленного количества других мастеров, а также древние памятники палеолита, мезолита, неолита, бронзового и железного веков.

В настоящее время музей размещается в четырех стоящих бок о бок зданиях: в Зимнем дворце, выходящем на Дворцовую набережную, в Малом Эрмитаже, пристроенном к нему с северо-востока, в Старом Эрмитаже, расположенном рядом, и в пристроенном к нему под прямым углом Новом Эрмитаже. До 1917 года доступ в Эрмитаж был закрыт для всех за исключением членов царской семьи, их друзей и высшей аристократии. Лишь после революции он был открыт для широкой публики.

Проходя через просторный вестибюль, заставленный сувенирными киосками, Филдс-Хаттон сокрушался по поводу того, что вынужден находиться здесь. Екатерина, основав музей, составила мудрые правила поведения для гостей. Первой и главной была Статья номер один: "При входе надлежит складывать с себя титулы и звания, а также шляпу и шпагу".

Она была права. Общение с искусством должно улаживать политические и личные неурядицы, а не скрывать их. Но Филдс-Хаттон и Лев полагали, что русские нарушили эту заповедь. К гибели шестерых сотрудников и доставке оборудования и материалов следовало добавить то, что в районе Эрмитажа значительно повысился уровень микроволнового излучения. Перед приездом своего заказчика Лев посетил музей и проверил, как работает в различных залах сотовый телефон. Чем ближе к реке он находился, тем чаще возникали сбои в связи. Возможно, именно этим и объяснялась необходимость в брезенте. Если русские действительно разместили в подвалах, ниже уровня воды, центр связи, радиоэлектронную аппаратуру потребовалось защитить от сырости.

То обстоятельство, что центр устроен под музеем, обладало стратегическим смыслом. Искусство ценится дороже золота, и даже во время войны музеи стараются не бомбить. Лишь Гитлер нарушил священную неприкосновенность Эрмитажа, обрушив на него бомбы. Однако жители Санкт-Петербурга, который тогда назывался Ленинградом, предусмотрительно вывезли бесценные сокровища за Урал, в Свердловск.

Филдс-Хаттон гадал: неужели русские построили здесь оперативный центр, готовясь к войне?

Достав путеводитель, английский разведчик сверился, в какую сторону идти. На самом деле он еще в поезде выучил маршрут наизусть, однако ему не хотелось вызывать подозрение охранников, показывая, что он свободно ориентируется в музее. Каждого охранника следовало считать потенциальным осведомителем Федеральной службы безопасности.

Взглянув на план, Филдс-Хаттон повернул налево, в длинную колоннаду галереи Растрелли. Каждый квадратный дюйм пола оставался у всех на виду, следовательно, скрыть потайное подземное помещение или секретную лестницу, ведущую в подвал, здесь было невозможно. Неспешно прогуливаясь вдоль стены, отделяющей галерею Растрелли от Восточного крыла, Филдс-Хаттон наткнулся на дверь, за которой когда-то находилась комната отдыха обслуживающего персонала музея. Сейчас на косяке был установлен кодовый замок. Прочитав табличку на стенде слева от двери, Филдс-Хаттон усмехнулся. На ней было написано:

Здесь будет дом «Искусства для детей», новой телевизионной передачи, которая расскажет о сокровищах Эрмитажа школьникам всей страны.

"Может, и будет, – подумал Филдс-Хаттон. – А может, и нет".

Уткнув нос в путеводитель, он незаметно следил за охранником, и как только тот отвернулся, быстро подошел к двери. Под потолком была установлена видеокамера наблюдения, поэтому Филдс-Хаттон проследил за тем, чтобы не отрываться от путеводителя и не показывать свое лицо. Притворившись, будто он чихает, он прикрыл лицо ладонью и украдкой взглянул на объектив видеокамеры. Короткий, фокусное расстояние меньше двадцати миллиметров. Значит, объектив широкоугольный, в поле наблюдения попадает не только сама дверь, но и пространство справа и слева от нее, но не пол непосредственно под ней.

Сунув руку в карман брюк, Филдс-Хаттон достал носовой платок. В нем было спрятано мексиканское песо, одна из немногих монет, не имеющая в России никакой цены. В худшем случае, если песо найдут, его возьмут в качестве сувенира, – как хотелось надеяться Филдс-Хаттону, монетка попадет какому-нибудь высокопоставленному чиновнику, который и у себя дома не стесняется обсуждать важные секреты.

Снова чихнув, Филдс-Хаттон нагнулся и просунул песо под дверь. Он практически не сомневался, что с другой стороны двери должен быть датчик, реагирующий на движение, однако его чувствительности не хватит, чтобы заметить монетку. В противном случае он бы срабатывал на всех тараканов и мышей музея. Быстро выпрямившись, Филдс-Хаттон удалился, по-прежнему закрывая лицо платком.

Неторопливо вернувшись к главному входу, он позволил охраннику осмотреть свою сумку, после чего вышел на улицу, устроился на скамейке под деревом на набережной и достал из сумки портативный проигрыватель компакт-дисков. Листая каталог песен, записанных на диске, Филдс-Хаттон тем самым с помощью специального кода ввел в проигрыватель информацию о том, что только что увидел в музее. Эти числовые комбинации записались на компьютерный диск. Вечером, оказавшись подальше от приемников, которые могут быть установлены в Эрмитаже, он переведет проигрыватель в режим передачи сигналов и отправит сообщение в британское консульство в Хельсинки, откуда оно будет переправлено в Лондон.

Завершив составление сообщения про детскую телестудию, Филдс-Хаттон уселся поудобнее и приготовился слушать то, что происходило рядом с его маленьким песо.

Глава 6

Воскресенье, 12.30, Санкт-Петербург

Как только монетка очутилась за входной дверью, она попала в электромагнитное поле детектора радиосигналов. Этот детектор был настроен так, чтобы реагировать на любые сигналы, которые оказывались в зоне его действия, вплоть до излучения кадмиевых батареек, питающих электронные часы.

Это событие было отмечено тревожным гудком, который заглушил всю остальную информацию, поступающую в наушники начальника службы безопасности оперативного центра Глинки. Глинка не был паникером – но вот полковник Росский определенно им стал, особенно сейчас, когда до часа "X" оставалось чуть больше суток, при этом появились слухи, что в течение последних нескольких дней кто-то наблюдает за центром снаружи.

Глинка позвонил Раисе, секретарше, дежурившей у входа, но та ответила, что вот уже несколько минут никто не входил и не выходил в единственную дверь, ведущую в подвал. Поблагодарив ее, невысокий, мускулистый начальник службы безопасности снял наушники, передал их своему помощнику и, встав из-за стола, направился по узкому коридору в кабинет полковника Росского.

Он был рад любому поводу размять ноги, так как ему пришлось непрерывно просидеть девять часов, только и делая, что прослушивая пробную информацию, поступающую с "жучков", которые были недавно установлены в нескольких десятках иностранных посольств. А это после четырех часов тщательнейшей проверки двух телефонных линий оперативного центра во всех режимах работы: напряжение сигнала снятия трубки, прослушивание линии во время паузы, набор номера, тест прохождения импульсов высокого напряжения и всевозможные тесты внутреннего коммутатора.

Центральный коридор длиной и шириной напоминал узкий проход между рядами сидений в сочлененном автобусе. Тусклое освещение обеспечивали три двадцатипятиваттные лампочки, подвешенные под потолком в черных патронах без абажуров. Звукоизоляция была настолько совершенной, что снаружи можно было бы услышать разве что орудийный выстрел или грохот отбойного молотка. Внутренние и наружные стены были сложены из кирпича, покрытого жидким вспененным материалом и шестью перемежающимися слоями стекловолоконной пряжи и пористой черной резины толщиной в дюйм. Затем шел плотный брезент, защищающий внутренние помещения от сырости, и, наконец, листы клееного картона. Слой матовой черной краски полностью поглощал свет, который мог бы пробиваться сквозь щели в полу первого этажа.

От центрального коридора, словно от ствола дерева, отходили ответвления, ведущие в компьютерный центр, отдел аудионаблюдения, отдел авиационно-космической разведки, центр связи, библиотеку и другие помещения. В одном конце находился кабинет генерала Орлова, в другом – полковника Росского.

Подойдя к двери кабинета полковника, Глинка нажал красную кнопку переговорного устройства.

– Да? – послышался искаженный динамиком скрипучий голос.

– Товарищ полковник, это Глинка. В районе входной двери зафиксировано возмущение электромагнитного поля продолжительностью 0,98 секунды. Этого времени недостаточно, чтобы кто-либо успел проникнуть в центр, но вы просили сообщать обо всех...

– Где дежурный?

Глинка сказал:

– Сейчас он работает в крыле, где хранятся сокровища Скифских курганов...

– Благодарю вас, – остановил его Росский. – Я сам займусь этим.

– Товарищ полковник, я могу подняться наверх и...

– Вы свободны, – отрезал полковник.

Глинка провел ладонью по коротко остриженным светлым волосам.

– Слушаюсь, – ответил он и, развернувшись, направился к себе.

Увы, о короткой прогулке наверх придется забыть. Но лучше немного потерпеть, чем вызвать недовольство полковника Росского. Полковник никому не дает спуска и сурово карает за малейшую провинность. Достаточно вспомнить беднягу Павла Одинцова, похитившего кое-какое оборудование из центра. Глинка доложил об этой краже Росскому только потому, что хотел обезопасить себя от гнева полковника. Он даже не мог представить себе, что разработчика компьютерного обеспечения постигнет такая страшная участь. Никто не сомневался, что аварию на мосту подстроил Росский.

Уныло вернувшись к себе, Глинка надел наушники и приготовился к однообразной скуке, которую, как он не сомневался, ему придется терпеть еще часов пять, а то и больше.

Единственным утешением было мечтать о том, как бы он расквитался с этим сукиным сыном Росским, если бы у него хватило мужества...

* * *

Надев свой старый, но безукоризненно отутюженный черный форменный китель с яркими красными петлицами и фуражку с поднятой тульей, невысокий, поджарый полковник Леонид Росский вышел из кабинета и направился к огнеупорной двери, ведущей на лестницу. Как и у любого сотрудника спецназа, войск специального назначения, нервы и характер полковника были словно высечены из гранита. И это проявлялось в резком, жестком выражении его лица. Черные брови круто ныряли к переносице, а тонкие губы, на концах загнутые вниз, сливались с глубокими, отчетливыми складками, отходившими от длинного, прямого носа. Росский носил густые усы, что для сотрудников его ведомства было очень непривычно. Однако походка его не оставляла никаких сомнений: быстрая и уверенная, она сразу же выдавала в нем ветерана спецназа. Казалось, лишь какая-то невидимая привязь удерживает полковника, не давая ему устремиться к цели, которую видит лишь он один.

Открыв дверь и плотно закрыв ее за собой, Росский набрал на клавиатуре кодовую комбинацию, запирая замок, затем нажал кнопку внутреннего переговорного устройства.

– Раиса, заприте входную дверь.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – ответила она.

После чего полковник быстро прошел по погруженному в полумрак коридору, поднялся по лестнице и через другую дверь с кодовым замком попал в телевизионную студию. Обычно перед тем, как появиться здесь, Росский переодевался в штатское, однако сейчас на это не было времени.

Технический персонал устанавливал освещение, мониторы и телекамеры. На Росского никто не обратил внимания, и он, перешагивая через многочисленные кабели, обходя ящики с еще не распакованным оборудованием, прошел к застекленной режиссерской будке, за которой начиналась крутая, ярко освещенная лестница. Поднявшись наверх, Росский оказался в небольшой приемной. Раиса, вскочив при его появлении, вежливо кивнула. Она начала было что-то говорить, но Росский остановил ее, приложив палец к губам, и внимательно осмотрелся по сторонам.

Полковник сразу же увидел монетку, невинно лежащую на полу под столом секретарши, справа от двери. Два сотрудника, разбирающих оборудование, умолкли, вопросительно глядя на него. Росский знаком показал, чтобы они продолжали как ни в чем не бывало разговаривать. Техники снова стали обсуждать недавний футбольный матч, а полковник принялся изучать монету. Он ходил вокруг нее, словно удав, обвивающий добычу, не прикасаясь к ней, опасаясь даже дышать на нее. Возможно, сигнал тревоги, прозвучавший в наушниках у Глинки, явился следствием обычного броска напряжения, а монета представляет собой именно то, чем кажется со стороны. Однако двадцать лет службы в силах специального назначения приучили Росского ничего не принимать на веру.

Полковник отметил, что песо потертое, как будто уже много лет было в обращении. Казалось, выбитая дата чеканки – 1982 год – подтверждала состояние монеты. Росский изучил гурт, полустертую насечку, забившуюся в нее грязь. Монета выглядела подлинной. Однако провести полковника было нельзя. Выдернув на затылке длинный черный волосок, Росский медленно поднес его к монетке. Кончик волоска дернулся вниз, словно прут в руке лозохода. Прикоснувшись указательным пальцем к языку, полковник осторожно смочил поверхность песо слюной. Внимательно осмотрев свой палец, он увидел на нем следы пыли; там же, где палец прикоснулся к монете, он остался чистым.

И пыль, и волосок откликнулись на действие статического электричества. Это означает, что внутри монеты находится какой-то источник электромагнитного излучения. Гневно поджав губы, Росский встал и вернулся в оперативный центр. Передатчик, спрятанный в песо, является маломощным. Тот, кто ловит поступающие с него сигналы, должен находиться в радиусе нескольких сотен метров от музея. Видеокамеры наблюдения сообщат Росскому, кто это такой, и тогда шпионом можно будет заняться плотнее.

Глава 7

Воскресенье, 09.00, Вашингтон

Майк Роджерс жизнерадостно набрал на клавиатуре код, отпирая дверь первого этажа Опцентра. Поздоровавшись с вооруженными часовыми, сообщившими ему пароль на сегодняшний день, Роджерс быстро прошел по второму этажу, где теперь в бывших помещениях эвакуационного центра были устроены кабинеты высшего руководства центра. Подобно Полю Худу, Роджерс предпочитал находиться внизу, под землей, там, где располагалось сердце Опцентра.

У лифта дежурила еще одна вооруженная женщина-часовой, которая пропустила Роджерса только после того, как тот назвал ей пароль. Опцентр предпочел допотопных и значительно более дешевых часовых, окликающих всех посетителей: "Кто идет?", отказавшись от сложных высокотехнологичных систем безопасности, которые были развернуты в других ведомствах. Бывали случаи, что ключи, основанные на отпечатках пальцев, вскрывали посредством специальных перчаток, на которых лазером с помощью компьютера наносился нужный папиллярный узор, а синтезаторы речи обманывали детектор распознавания голоса. Хотя женщина-часовой видела Роджерса почти каждый день на протяжении вот уже полугода, и тот знал, как зовут ее мужа и детей, она не пропустила бы его, если бы он не назвал пароль. Если же первый заместитель директора попытался бы проникнуть в центр без пароля, его бы задержали. И в том случае, если бы он оказал сопротивление, его могли бы даже застрелить. В Опцентре исполнительность, точность и патриотизм значили больше, чем дружба.

Оказавшись в самом сердце Опцентра, получившем прозвище "стойло", Роджерс прошел через лабиринт огороженных закутков, в которых сосредоточенно работали аналитики. В отличие от кабинетов наверху, эти помещения имели прямой доступ к самым разным источникам разведывательной информации, начиная от выведенных на орбиту специальных спутников и до непосредственного контакта с агентами во всех уголках земного шара. В центре шутили, что полные и совершенные базы данных позволяют предсказать с точностью до одной тонны, какой урожай риса будет собран в Бангладеш через пять лет.

В отсутствие Худа Роджерс занял кабинет директора. Этот кабинет размещался непосредственно рядом с залом совещаний, любовно прозванным "баком". "Бак" был окружен стеной электромагнитных импульсов, которая полностью исключала возможность подслушивания с использованием электронных средств. Ходили слухи, что сверхкороткие волны также приводят к бесплодию и психическому расстройству. Главный психолог центра Лиз Гордон полушутя заявила, что этим излучением объясняется значительная часть странностей, происходящих в этих стенах.

Бодрый и полный энергии, несмотря на то что за плечами остался субботний вечер, Роджерс ввел кодовую комбинацию на клавиатуре у двери в кабинет Худа. Дверь распахнулась, в кабинете вспыхнул свет, и впервые за шесть месяцев на лице у Роджерса появилась удовлетворенная улыбка. Наконец он вступил в командование Опцентром.

Роджерс отдавал себе отчет, что он относится к своему непосредственному начальнику не совсем справедливо. У него было собственное логово – на "материнской" стороне, как выразилась Анна Фаррис. Но директор Худ – неплохой человек. Он болеет душой за дело и, что гораздо важнее, он очень талантливый руководитель. Именно он придумал эффективный способ распределять ответственность между своими относительно автономными заместителями: Мартой Маколл, Лоуэллом Коффи младшим, Мэттом Столлом и Анной Фаррис. Однако Роджерс все больше и больше приходил к выводу, что Опцентр должен подчиняться воле одного человека – как это было с ФБР при Гувере[6]. И этот человек, перед тем как начать действовать, не должен бежать за советом в ЦРУ или Совет национальной безопасности, а, наоборот, лишь сообщать в другие ведомства о случившемся, ставить их перед фактом. С трудом рассеяв угрозу новой войны в Корее и бомбардировок Японии, Роджерс укрепился в мысли, что Опцентру надлежит действовать более агрессивно, а не довольствоваться реакцией на уже свершившиеся события.

Именно по этой причине, в частности, размышлял Роджерс, все это не может и дальше оставаться анонимным. Но есть время что-либо предпринять по этому поводу... что-либо пассивное, вроде утечки информации в прессу, или что-либо более решительное, как отправка "Бомбардира" на такое задание, за которое уважают и боятся израильских коммандос. Причем лавры за успешное выполнение этого задания не пожнут другие, как это произошло с недавним ударом по северокорейскому ракетному полигону, который все приписали Южной Корее.

Роджерс и Худ много раз спорили по этому поводу, и директор центра неизменно указывал на то, что устав центра категорически запрещает авантюризм. Опцентру надлежит выполнять функции международной полиции, а не "пятой колонны". Однако для генерала Роджерса устав был подобен музыке, записанной нотами. Конечно, ноты надлежит исполнять, следуя указаниям композитора, однако при этом остается значительная свобода для интерпретаций. Во Вьетнаме Роджерс читал и перечитывал "Историю упадка и крушения Римской империи" Эдуарда Гиббона, и вслед за известным английским историком он укрепился в убеждении, что первым и главным счастливым даром на земле является независимость.

Черпая духовные силы в Гиббоне и в затрепанном экземпляре книги "Война, какой я ее узнал Джорджа Паттона[7], подаренной ему отцом, Роджерс провел во Вьетнаме два срока. Возвратившись в Штаты, он защитил диссертацию по всемирной истории в Принстонском университете, после чего служил в Западной Германии и в Японии. Во время войны в Персидском заливе Роджерс командовал механизированной бригадой, затем некоторое время оставался в Саудовской Аравии. Вернувшись в Соединенные Штаты, он рассчитывал получить высокое назначение в Государственный департамент, однако президент вместо этого предложил ему должность заместителя директора Опцентра. Роджерс не жалел о том, что дал согласие. Он испытывал пьянящий восторг, принимая участие в разрешении кризисных ситуаций во всем мире. У него в груди до сих пор не утихла радость по поводу своей последней успешной операции в Северной Корее. Но Роджерс терпеть не мог быть на вторых ролях при ком бы то ни было. Особенно при Поле Худе.

Призывно запищал компьютер. Роджерс прошел к столу и набрал на клавиатуре команду установления связи. Экран заполнило круглое лицо Боба Герберта, переданное по оптоволоконному кабелю от видеокамеры, установленной на мониторе тридцативосьмилетнего начальника разведывательного отдела. Боб выглядел усталым.

– Доброе утро, Майк.

– Привет, Боб, – ответил Роджерс. – А ты что здесь делаешь в воскресенье?

– Сижу на месте с прошлого вечера. Меня вызвал из дома Стивен Вьенс из Отдела национальной разведки. Разве ты не ознакомился с моим сообщением?

– Пока что нет, – ответил Роджерс. – А в чем дело?

– Предлагаю тебе проверить электронную почту, а потом пискнуть мне, – сказал Герберт. – В сообщении приведено точное время, оригинальный текст и данные спутниковой...

– А почему бы тебе просто не рассказать мне вкратце обо всем? – остановил его Роджерс, устало проводя рукой по лицу. Электронная почта. "Пискнуть". Селекторные совещания по оптоволоконной сети. Черт побери, как могла разведка уйти от несгибаемого Натана Хейла[8] до глупой заставки на экране компьютера Мэтта Столла, на которой Джеймс Бонд в исполнении Шона Коннери отплясывает танец маленьких лебедей? Работа разведчика должна быть физически изнуряющей, подобно настоящему сексу, а не какому-то электронному пассивному созерцанию.

– Хорошо, Майк. Сейчас изложу основные пункты. – В голосе Герберта прозвучала озабоченность. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Прекрасно, – буркнул Роджерс. – Просто мне трудно идти в ногу с последними тенденциями рубежа тысячелетий.

– Как скажешь, – не стал спорить Герберт.

Роджерс не потрудился объясниться. Начальник разведывательного отдела был толковым специалистом; к тому же ему пришлось дорого заплатить за свое ремесло. Во время взрыва в американском посольстве в Бейруте в 1983 году у Герберта погибла жена, а сам он лишился обеих ног. Однако после длительного упорного нежелания принимать технический прогресс даже Боб Герберт пал жертвой компьютеров, спутников и оптоволоконных кабелей. Эту троицу он прозвал "божьим взглядом на мир".

– Вот что у нас есть, – начал Герберт. – Мы имеем два факта, может быть, связанных между собой, может быть, нет. Тебе известно, что в последнее время мы наблюдали повышенный фон микроволнового излучения в Санкт-Петербурге, в районе реки Невы напротив Эрмитажа.

– Да, – подтвердил Роджерс.

– Сначала мы предположили, что это является следствием работы новой телевизионной студии, которую создают в музее русские, чтобы знакомить школьников всей страны с сокровищами Эрмитажа. Однако наш специалист по проблемам телекоммуникаций наблюдал за пробными трансляциями и определил, что все передачи ведутся в диапазоне от 153 до 11 950 килогерц. А это совсем не то, что мы видим с Невы.

– Значит, телестудия является лишь ширмой, прикрывающей какую-то другую деятельность, – заметил Роджерс.

– Скорее всего. Мы также думали, что речь может идти о новой системе безопасности, призванной обслуживать поток туристов, который должен будет резко возрасти в дни празднования трехсотлетнего юбилея города, однако тут возникает неувязка.

– И какая же?

– Марта Маколл связалась со своим знакомым в Министерстве финансов и получила данные о бюджетах Министерства культуры и Министерства образования Российской Федерации, – продолжал Герберт. – Ни в одном из них не выделено ни рубля на подобную систему, которая должна стоить от пяти до семи миллионов долларов. Поэтому мы, порывшись, отыскали средства на создание этой студии в бюджете Министерства внутренних дел.

– Это еще ничего не значит, – возразил Роджерс. – Наше правительство постоянно перераспределяет деньги между ведомствами.

– Да, – настаивал Герберт. – Однако Министерство внутренних дел получило на проведение этих работ кругленькую сумму в двадцать миллионов долларов.

– Это министерство возглавляет Догин, человек, который только что потерпел поражение на президентских выборах, – напомнил Роджерс. – Вполне вероятно, часть этих денег была потрачена на его избирательную кампанию.

– Не исключено, – согласился Герберт. – Но есть еще одно обстоятельство, указывающее на то, что телевизионная студия в Эрмитаже является прикрытием чего-то большего. Вчера в час тридцать дня мы перехватили сообщение, отправленное из северной части Петербурга. Заказ на рогалики.

– Ну-ка, еще раз? – переспросил Роджерс.

– Это был заказ на завтрак, отправленный по факсу из Петербурга в кафе-пекарню "Бестония" на Брайтон-Бич. Неизвестный заказал один острый рогалик с луком и сыром, один соленый рогалик с маслом, два простых рогалика без всего и два чесночных рогалика с копченой лососиной.

– Кто-то заказал завтрак на противоположном конце земного шара, – задумчиво промолвил Роджерс. – Это точно не шутка?

– Нет, – решительно произнес Герберт. – Из "Бестонии" пришло подтверждение. Определенно, мы имеем дело со шпионами.

– Верно, – согласился Роджерс. – Есть какие-нибудь мысли насчет того, что это может означать?

– Мы отправили перехват нашим криптографам, – продолжал Герберт, – и были поставлены в тупик. Линии Доминик говорит, что различные типы рогаликов могут означать разные районы города или разные регионы земного шара. А может быть, речь идет об агентах. Различная начинка может означать разные цели. Линии обещала поработать над этим. Она уже позвонила в "Бестонию", и выяснилось, что там несколько десятков различных видов рогаликов и больше двадцати разных приправ. Так что на это потребуется время.

– А что насчет этого заведения, этой самой "Бестонии"? – спросил Роджерс.

– Пока что все чисто. Принадлежит неким Бельникам, семье, эмигрировавшей в 1961 году из Киева и попавшей на Брайтон-Бич через Монреаль.

– То есть агенты глубокого внедрения, – заметил Роджерс.

– Очень глубокого, – подтвердил Герберт. – Даррел предупредил ФБР, и те установили за пекарней наблюдение. Пока что ничего, кроме доставки булочек и рогаликов.

Даррел Маккаски отвечал в Опцентре за связь с ФБР и Интерполом. Обеспечивая взаимодействие различных ведомств, он помогал им максимально эффективно использовать ресурсы друг друга.

– Ты уверен, что это действительно рогалики? – спросил Роджерс.

– Мы снимали открытый пакет с выпечкой на видеокамеру с крыши, через мощный телеобъектив, а затем внимательно просмотрели запись, – сказал Герберт. – С виду самые обыкновенные рогалики. Кроме того, разносчик получает деньги строго в соответствии с размером заказа. И те, кто заказывает выпечку, на обеденный перерыв никуда не выходят, так что, судя по всему, они съедают именно то, что им приносят в пакетах.

Роджерс кивнул.

– Итак, мы возвращаемся к тому, что варится в Петербурге. Как на это отреагировала Д-16?

– У них на месте работает человек, – сказал Герберт. – Коммандер Хаббард обещал держать нас в курсе.

– Хорошо, – сказал Роджерс. – А ты сам что думаешь?

– Я чувствую себя так, словно совершил скачок в прошлое, в шестидесятые годы, – сказал Герберт. – Когда в наши дни русские начинают расходовать на что-то большие деньги, меня охватывает беспокойство.

Кивнув, Роджерс окончил связь. Герберт прав. Русские не умеют проигрывать благородно; и сейчас не исключено, что проигравший в президентской гонке имеет какое-то отношение к тайной операции, которая осуществляется на территории Соединенных Штатов.

Генерала тоже охватило беспокойство.

Глава 8

Воскресенье, 16.35, Санкт-Петербург

В любое время года дневное тепло покидает Санкт-Петербург практически мгновенно, повинуясь холодному ветру, который вечером начинает дуть со стороны залива. Прохладный воздух разносится во все уголки города по густой паутине рек и каналов, и поэтому теплые огни в домах зажигаются раньше. Также по этой причине прохожие, которым приходится бросать вызов пронизывающим ветрам и жестокому холоду, с заходом солнца проникаются особым братским чувством по отношению друг к другу.

Последствия захода солнца являются чуть ли не сверхъестественными, размышлял Филдс-Хаттон. Вот уже в течение почти двух часов он сидел под деревом на набережной Невы, читая рукопись, записанную в своем переносном компьютере. Одновременно он также слушал портативный проигрыватель компакт-дисков, который на самом деле был радиоприемником, настроенным на частоту просунутого под дверь песо. И вот сейчас Филдс-Хаттон наблюдал за тем, как солнце опускается к горизонту, а улицы и набережные начинают пустеть, и ему казалось, что все люди должны поторопиться укрыться в своих домах, пока вампиры и призраки не вышли на охоту.

"А может быть, – подумал он, – я просто редактирую слишком много фантастических комиксов и боевиков".

Филдс-Хаттон начинал мерзнуть. Здесь было гораздо холоднее, чем был способен выносить даже его организм, закаленный промозглой лондонской сыростью. Что хуже, он начинал приходить к выводу, что день пропал впустую. С тех самых пор, как английский разведчик включил "жучок", он слушал лишь ничего не значащую болтовню о футболе, о женщинах и о суровом начальстве, скрежет гвоздодеров, вскрывающих ящики с оборудованием, и шаги сотрудников телестудии. Не совсем та информация, от которой в Д-16 начинает чаще биться сердце.

Филдс-Хаттон посмотрел на противоположный берег, затем снова перевел взгляд на Эрмитаж. Здание музея выглядело просто восхитительно; закат выкрасил в бронзу многочисленные мраморные колонны и вспыхнул костром на позолоченном куполе Исаакиевского собора. Туристические автобусы отъезжали от Эрмитажа, забирая группы посетителей. Сотрудники дневной смены, покидая работу, садились на троллейбусы или шли пешком до расположенной всего в пятнадцати минутах станции метро "Невский проспект". Вскоре огромный музей, как и улицы, опустеет.

Филдс-Хаттону хотелось надеяться, что Лев смог снять ему номер в гостинице: он собирался завтра утром вернуться сюда и продолжить наблюдение. Он был убежден, что, если в музее действительно происходит что-то необычное, искать корни этого следует в телестудии.

Английский разведчик решил вернуться в Эрмитаж и понаблюдать какое-то время за таинственной дверью с кодовым замком: быть может, перед закрытием ею воспользуется кто-либо помимо технического персонала. Если повезет, ему удастся описать физиогномическому отделу Д-16 какого-нибудь странного посетителя – военного, переодетого в штатское, правительственного чиновника, сотрудника спецслужб. Кроме того, последние дни перед началом какого-либо нового проекта и первые дни после этого всегда проходят в суматохе и напряжении. Возможно, простой техник, уходя с работы, случайно сказанным словом невольно сообщит разведчику, что же все-таки происходит за закрытой дверью.

Закрыв компьютер, Филдс-Хаттон поднялся на ноги, хрустя суставами, – один американский агент как-то пошутил, что его кости принадлежат известному дирижеру Артуру Филдеру, – и, расправив брюки, быстрым шагом направился ко входу в музей, не выключая приемник.

Справа от него молодая парочка, только что вышедшая из Эрмитажа, в обнимку направилась к реке. Филдс-Хаттон вспомнил Пегги, не ту судьбоносную прогулку, во время которой она вовлекла его в ремесло разведки, а другую, состоявшуюся за пять дней до той на набережных Темзы. Тогда они впервые заговорили о свадьбе, и Пегги призналась, что начинает склоняться к такому финалу. Разумеется, Пегги обладала характером Пизанской башни, и процесс "склонения" мог растянуться до бесконечности, но Филдс-Хаттон был готов рискнуть. Пегги совсем не походила на то мягкое, беззащитное создание, которое он всегда представлял своей жизненной спутницей, однако ее бойкая дерзость приводила его в восторг. У нее было ангельское личико. И, что самое главное, ее стоило ждать.

Филдс-Хаттон улыбнулся молодой женщине, которая бежала трусцой по набережной в сопровождении стаффордширского терьера. Он удивился, поскольку ему казалось, что в России эту породу собак не разводят. Впрочем, в наши дни "черный рынок" привозит в страну все, в том числе собак, модных на Западе.

Женщина была в спортивном костюме и бейсболке; в руке она держала маленькую пластиковую бутылку с водой. Когда она подбежала ближе, Филдс-Хаттон обратил внимание на то, что она совсем не вспотела. Это показалось ему странным, поскольку до ближайшего жилого квартала было не меньше полумили, и бегунья определенно должна уже была взмокнуть от пота. Молодая женщина улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Внезапно собака сорвалась с поводка, бросилась к нему и вцепилась в лодыжку, прежде чем бегунья успела ее оттащить.

– Ой, извините, ради бога! – воскликнула она, удерживая лающую собаку за ошейник.

– Да ничего страшного.

Морщась от боли, Филдс-Хаттон опустился на правое колено, изучая место укуса. Положив компьютер на землю, он достал носовой платок и вытер кровь с двух красных полумесяцев, оставленных зубами собаки.

Женщина с озабоченным лицом присела на корточки рядом с ним. Правой рукой держа словно обезумевшую собаку, она левой протянула Филдс-Хаттону бутылочку с водой.

– Это поможет, – сказала она.

– Благодарю вас, не надо, – пробормотал Филдс-Хаттон, глядя, как следы от укуса снова заполняются кровью. Поведение женщины показалось ему странным. Она была чересчур обеспокоена, чересчур внимательна. Русские так себя не ведут. Ему надо поскорее уходить отсюда.

Прежде чем он успел помешать женщине, та плеснула на рану воды. Смешавшись с кровью, вода розоватыми струйками устремилась по лодыжке в носок. Филдс-Хаттон попытался отстранить женщину.

– Что вы делаете? – недовольно произнес он, но та уже полностью вылила ему на ногу содержимое бутылочки. – Мисс, пожалуйста...

Он выпрямился. Женщина последовала его примеру, отступая назад. Озабоченное выражение исчезло бесследно, ее лицо теперь было сосредоточенно-равнодушным. Даже собака умолкла. Филдс-Хаттон ощутил, как боль в ноге проходит – вместе с чувствительностью. Его подозрения окрепли, превращаясь в жуткую реальность.

– Кто вы такая? – спросил он, чувствуя, как нога онемела уже до самого колена. Вместе с этим пришло головокружение. – Что вы со мной сделали?

Женщина ничего не ответила. В этом не было необходимости. Филдс-Хаттон догадался, что его отравили быстродействующим химическим веществом. Мир вокруг вращался все быстрее. Подумав о Льве, английский разведчик нагнулся, чтобы поднять компьютер. Повалившись на землю, он ухватил компьютер за ручку и пополз к реке, волоча его за собой. Когда ноги полностью отказали ему, Филдс-Хаттон попробовал цепляться за землю руками. Сознание его оставалось ясным. Ему хотелось продержаться еще совсем немного, чтобы бросить компьютер в Неву. Но вот и плечи начали терять чувствительность. Руки безвольно упали, и английский разведчик повалился лицом на землю.

Последним, что увидел в своей жизни Кейт Филдс-Хаттон, была золотистая гладь реки, текущей всего в каких-то нескольких метрах от него. Последним, что он услышал, был голос молодой женщины, сказавшей: "Прощай". А последнее, о чем он подумал, было то, как будет плакать Пегги, когда коммандер Хаббард сообщит ей о гибели ее возлюбленного при выполнении задания в Санкт-Петербурге.

Филдс-Хаттон уронил голову набок. Нервно-паралитический реагент заставил остановиться его сердце.

Глава 9

Воскресенье, 21.00, Белгородская область, недалеко от российско-украинской границы

Вертолет "Камов-26" с двумя соосными несущими винтами приземлился на залитом ярким светом пятачке, поднимая и закручивая столбы пыли. Подбежавшие солдаты принялись разгружать ящики со связным оборудованием, сложенные в грузовом отсеке за пилотской кабиной. Министр внутренних дел Догин спрыгнул на землю и, придерживая мягкую шляпу одной рукой и полы пальто другой, низко пригнувшись, поднырнул под вращающимися винтами и быстро пошел прочь от вертолета.

Догину всегда нравились временные базы, подобные этой: пустое поле, за одну ночь превращенное в пульсирующий центр, отпечатки сапог на земле, пыльный воздух, пропитанный запахом солярки и авиационного керосина.

Эта база была создана для отработки боевых действий в горных условиях, с использованием методов, разработанных на заключительном этапе войны в Афганистане. Справа от министра, приблизительно в сотне ярдов, тянулись ряды больших палаток, в каждой из которых могло разместиться десять человек – мотострелковое отделение. В каждом ряду было по двадцать палаток, и они уходили в темноту, далеко за пределы круга света прожекторов, чуть ли не до отдаленных холмов. За палатками, на северной и южной оконечностях лагеря, размещались окопы и крытые бревнами блиндажи. В случае войны эти позиции должны были служить для обороны лагеря от партизан. Слева, где простирались ровные поля, стояли танки, бронетранспортеры и вертолеты. Там же располагались столовая, душевые кабинки, разделенные брезентовыми перегородками, яма для сбора мусора, палатки лазарета и склады. Даже ночью здесь кипела жизнь – механизированная, электрическая, бурлящая.

Прямо перед собой на некотором расстоянии Догин увидел древний, но находящийся в идеальном состоянии двухмоторный моноплан "ПС-89", принадлежащий Дмитрию Шовичу. Возле самолета стояли двое часовых с автоматами Калашникова; летчик дежурил в кабине, готовый в любой момент взлететь.

Увидев самолет, министр внутренних дел ощутил в груди леденящий холод. То, что до сих пор было только разговорами, теперь становилось реальностью. Люди и снаряжение уже на месте. Но для того, чтобы достать деньги, необходимые для пересмотра катастрофических результатов выборов, Догину предстоит заключить союз с дьяволом. Оставалось надеяться только на то, что Косыгин прав, и когда придет время, можно будет воспользоваться заранее заготовленным путем отхода.

За складом стояли еще три палатки: метеорологическая лаборатория, вокруг которой были расставлены на треногах приборы, подключенные к компьютеру, центр связи с двумя спутниковыми тарелками, направленными одна на северо-запад, другая на юго-восток, и штаб.

У входа в последнюю палатку стоял генерал армии Михаил Косыгин, широко расставив ноги, сплетя руки за спиной, напряженно вскинув голову. Справа за ним стоял адъютант, придерживая рукой фуражку.

Казалось, генерал не замечал, как ветер треплет полы его мундира и форменные брюки, как бешено хлопает полог палатки. От воронено-черных глаз и глубоко рассеченного подбородка до багрового шрама, пересекающего наискосок все лицо, широкоплечий Косыгин всеми шестью футами четырьмя дюймами своего роста олицетворял могучую, уверенную породу потомственных казаков.

– Добро пожаловать, Николай! – воскликнул генерал. – Рад тебя видеть!

Косыгин говорил, не напрягая связки, но его голос заглушил рев вертолета.

Догин пожал ему руку:

– Я тоже очень рад видеть тебя, Михаил.

– Вот как? В таком случае, почему ты такой мрачный?

– Никакой я не мрачный, – возразил Догин. – Просто дел по горло.

– Ага, великий ум никогда не перестает трудиться. Как Троцкий в ссылке.

Догин сверкнул глазами.

– Мне это сравнение совсем не по душе. Я бы ни за что не пошел против Сталина, и, надеюсь, мне не суждено окончить свои дни, получив по голове удар ледорубом.

Министр оглядел Косыгина с ног до головы. От генерала исходили сила и обаяние. В молодости он был двукратным чемпионом мира и олимпийским призером по стрельбе из пистолета, чему в немалой степени поспособствовало членство в ДОСААФе, Добровольном обществе содействия армии, авиации и флоту, военизированной общественной организации, которая культивировала среди молодежи военно-прикладные виды спорта. Затем последовала быстрая и блестящая карьера в армии – однако недостаточно стремительная, чтобы удовлетворить непомерное честолюбие Косыгина. Догин не сомневался, что в настоящий момент генералу можно полностью доверять. Он нужен Косыгину, чтобы тот с его помощью перескочил через голову тех, кто пока что стоит выше по служебной лестнице. Но что будет дальше? С такими людьми, как Косыгин, этот вопрос всегда остается одним из самых главных.

Косыгин улыбнулся:

– Не беспокойся. Здесь нет наемных убийц. Только друзья и союзники. Которым надоели всевозможные маневры, которым не терпится заняться чем-нибудь стоящим... но, – его улыбка стала шире, – которые при этом как никогда готовы служить министру Догину.

– И генералу Косыгину, – добавил Догин.

– Ну разумеется. – Улыбнувшись, Косыгин развернулся и предложил зайти в палатку.

Войдя, министр увидел третьего члена этого странного триумвирата: Дмитрия Шовича. Мафиози сидел на одном из трех складных стульчиков, расставленных вокруг маленького зеленого столика.

При появлении Догина Шович встал.

– Здравствуйте, мой добрый друг, – тихо промолвил он.

Догин не смог заставить себя назвать этого изверга "другом".

– Здравствуйте, Дмитрий, – кивнув, ответил он. Министр всмотрелся в карие глаза щуплого Шовича.

Они были холодными, эти глаза, причем впечатление усиливали коротко остриженные платиново-белые волосы и брови. Вытянутое лицо Шовича было начисто лишено какого-либо выражения; кожа казалась неестественно гладкой. Догин где-то читал, что Шович сделал сложную операцию по химическому удалению загрубелой, сморщенной кожи лица, наследия девяти лет, проведенных в колонии строгого режима в Сибири.

Шович снова сел, не отрывая взгляда от новоприбывшего.

– Товарищ министр, вас что-то тревожит.

– Вот видишь, Николай? – подхватил генерал Косыгин. – Это всем бросается в глаза. – Развернув стул, он уселся на него верхом и ткнул в Догина указательным пальцем, при этом большим делая вид, что взводит курок. – Если бы ты не был таким серьезным, возможно, нам сейчас не пришлось бы здесь собираться. Новая Россия любит тех вождей, которые пьют и веселятся вместе с ней, а не тех, кто словно несет на своих плечах весь мир.

Расстегнув пальто, Догин опустился на последний стул. На столе стоял поднос с чашками, чайником и бутылкой водки. Министр налил себе чаю.

– Новая Россия последовала за дудочником, который поведет ее, пьющую и веселящуюся, к разрушению.

– Увы, – согласился Косыгин. – Русский народ никогда не мог решить, что для него лучше. Но, к счастью, сейчас мы поможем ему сделать правильный выбор. Какие же мы благородные!

Шович сплел руки на столе:

– Генерал, во мне нет ни капли благородства и меня нисколько не интересует спасение России. По милости России я девять лет валил деревья в сибирской тайге, пока меня не освободила всеобщая амнистия, объявленная Горбачевым. Я принимаю участие в нашем союзе только на тех условиях, которые мы обсуждали. Вы по-прежнему с ними согласны?

– Согласны, – подтвердил генерал.

Гангстер перевел взгляд своих холодных глаз на Догина.

– Он высказался и от вашего имени, Николай Александрович?

Положив в чашку кусок сахара, министр внутренних дел не спеша его размешал. За пять лет, прошедших с момента его освобождения, Шович прошел путь от вора-рецидивиста до главы международной преступной сети, объединившей под своим началом армию из ста тысяч человек в России, Европе, Соединенных Штатах, Японии, по всему земному шару. Большая часть этих людей попадала в организацию, доказав свою верность, согласно древним законам воровского мира: убив друга или родственника.

"Неужели я сошел с ума, если объединяю усилия с этим человеком?" – спросил себя Догин. Шович будет хранить верность только до тех пор, пока будет получать двадцать процентов всех богатств бывших советских республик, в том числе крупнейших запасов нефти на земле, древесины, объемом вдвое превосходящей леса Амазонки, почти четверти мировых запасов золота и необработанных алмазов, а также значительных запасов урана, плутония, свинца, железной руды, угля, меди, никеля, серебра и платины. Этот человек – не патриот своей родины. Он стремится лишь нажиться на природных ресурсах возрожденного Советского Союза и обрести легитимное средство отмывать деньги, полученные от продажи наркотиков.

От одной этой мысли Догину стало тошно, однако Косыгин утверждает, что, до тех пор пока у него и его товарищей в подчинении находится самая большая в мире армия, а в распоряжении у Догина имеется новый секретный разведывательный центр в Санкт-Петербурге, им нечего бояться Шовича. Придет время, и его можно будет вывести из игры, отправить в ссылку в одну из своих резиденций в Нью-Йорке, Лондоне, Мехико, Гонконге или Буэнос-Айресе. Или просто физически устранить, если он откажется подчиниться.

Догин был в этом совсем не уверен, однако, похоже, выбора не оставалось. Ему нужно очень много денег, для того чтобы подкупать политиков и военных деятелей, чтобы вести агрессивную войну без согласия Кремля. В отличие от Афганистана, это будет война, в которой Россия одержит победу. Однако ключевым фактором успеха являются деньги. Как бы рассвирепел Карл Маркс, узнав об этом!

– Я сам выскажусь за себя, – обратился к Шовичу Догин. – Я принимаю ваши условия. В тот самый день, когда правительство Жанина будет смещено и я стану новым президентом, ваш избранник будет назначен на должность министра внутренних дел.

Лицо Шовича скривилось в ледяной улыбке:

– А если я остановлю свой выбор на себе самом?

У Догина похолодело в груди, однако он был слишком опытным политиком, чтобы это показать.

– Как я сказал, вам будет предоставлена полная свобода выбора.

Напряжение взаимного недоверия сгустилось до опасного предела. Косыгин разрядил обстановку, спросив нарочито громким голосом:

– А что насчет Украины? Что насчет Весника?

Догин перевел взгляд с Шовича на генерала.

– Украинский президент с нами.

– Но почему? – удивился Шович. – Украина наконец получила независимость, которой добивалась многие десятилетия.

– У Весника на руках столько социальных и межнациональных проблем, что без посторонней помощи украинской армии с ними не справиться, – пояснил Догин. – Он хочет разрубить их разом, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. И мы ему в этом поможем. Кроме того, Весник также тоскует по былому величию Советского Союза, как и мы с Косыгиным. – Догин смерил взглядом сидящее перед ним бесстрастное чудовище. – Мои союзники в Польше намереваются провести в стране одну акцию, которая произойдет во вторник, в 0.30 ночи по местному времени.

– Какую акцию? – спросил Шович.

– Мой помощник уже отправил из Санкт-Петербурга в приграничный польский город Пшемысль отряд спецназа, – объяснил Догин. – Этот отряд устроит взрыв в местном отделении Польской коммунистической партии. Коммунисты этого не потерпят, и мои люди на месте обеспечат то, что возмущение выльется в массовые беспорядки. Польское правительство будет вынуждено направить в Пшемысль войска, и конфликт выплеснется к украинской границе, до которой всего шесть километров. Ночью, воспользовавшись суматохой, войска Весника откроют огонь по польским вооруженным силам.

– И как только это случится, – подхватил Косыгин, – Весник свяжется со мной и попросит о военной помощи. К этому моменту Жанин уже поймет, что у него в руках нет настоящей власти. Ему придется срочно выяснять, кто из генералов его поддержит, как это делал Ельцин, когда его военачальники решили ударить по Чечне. Союзников у него окажется очень немного, и политики, которых мы сейчас покупаем, также не станут его поддерживать. В Польше начнется преследование граждан украинской и белорусской национальностей. Когда мы с Украиной нанесем ответный удар, к нам присоединится и Белоруссия, и фронт окажется всего в ста километрах от Варшавы. Русский народ захлестнет волна патриотического национализма, а тем временем иностранные банкиры и бизнесмены отвернутся от Жанина. С ним будет покончено.

– Ключ к нашему успеху, – снова заговорил Догин, – заключается в том, чтобы удержать Соединенные Штаты и Европу от вооруженного вмешательства. – Он посмотрел на Шовича. – Мы будем работать над этим по дипломатическим каналам, утверждая, что речь идет не об империалистической агрессии, а о защите федерации. Но если с этим ничего не получится, генерал Косыгин говорил с вами о том, чтобы запугать кое-кого из ведущих политических фигур...

– Говорил, – подтвердил Косыгин, – но Дмитрий предложил мне более хорошую мысль. Дима, почему бы тебе самому не рассказать о ней Николаю Александровичу?

Догин перевел взгляд на бандита. Тот не спеша уселся поудобнее. Догин почувствовал, что делает он это, лишь чтобы заставить его ждать. Шович откинулся назад, закинул ногу за ногу, смахнул с лакированного черного ботинка несуществующую пылинку.

– Мои люди в Америке говорят, что ФБР наловчилось мастерски наносить "ответные удары", – начал Шович. – Пока мы заправляем игорным бизнесом или торговлей наркотиками, нас лишь стараются сдерживать. Но стоит нам только затронуть американских граждан, следует неминуемый жесткий ответный удар. Тем самым американские власти не позволяют улицам городов превратиться в арену кровавых сражений. Поскольку наших людей интересуют в первую очередь деньги, а не политика, они наотрез отказываются наносить удары по правительственным целям.

– В таком случае, что вы предлагаете? – нетерпеливо спросил Догин.

– Преподать урок, ударив по гражданской цели, – мрачно усмехнулся Шович.

– Зачем? – спросил Догин.

За гангстера ответил Косыгин:

– Для того, чтобы безраздельно привлечь внимание всей Америки. Как только это произойдет, мы скажем, что если нас оставят в покое в Восточной Европе, новых террористических актов не последует. Больше того, мы даже выдадим американским властям непосредственного исполнителя, тем самым позволив президенту Лоуренсу показать, как быстро и решительно он реагирует на критические ситуации.

– Разумеется, – вмешался Шович, – вам придется возместить моим людям в Америке потерю человека. Но эти деньги вы возьмете из своей маленькой сокровищницы.

– Естественно, – согласился Косыгин. Взяв бутылку водки, он вопросительно посмотрел на Догина. – Как мы всегда с тобой говорили, Коля, достаточно будет удержать Соединенные Штаты до тех пор, пока в вечерних выпусках новостей не появятся сюжеты с убитыми и искалеченными солдатами. Американский народ не потерпит, чтобы американская армия несла потери. Поскольку до президентских выборов остается всего несколько месяцев, Лоуренс не станет вмешиваться.

Догин посмотрел на Шовича.

– По какой именно гражданской цели вы намереваетесь нанести удар?

– Сам я не знаю и не хочу знать, – с безразличным видом ответил тот. – Мои люди живут там. Среди них есть наемники, есть и патриоты. Но тот, на кого падет выбор, будет знать, как лучше всего нанести удар на американской земле. Я полностью оставляю это на их усмотрение. – Он усмехнулся. – Завтра в это же время мы узнаем о случившемся из средств массовой информации.

– Завтра! – воскликнул Косыгин. – Мы люди дела! – Он плеснул водки себе и Шовичу. – Наш друг Николай не пьет, так что мы разрешим ему чокнуться с нами чаем. – Он поднял чашку. – За наш союз!

Когда все трое чокнулись, Догин ощутил в животе огонь. Это переворот, вторая революция. Предстоит возродить империю, и будут человеческие жертвы. Но хотя Догин принимал это, ему претило безразличие Шовича. Гангстер перешел от похищения к убийству так, словно это было одно и то же.

Отпив чай, Догин напомнил себе, что этот чудовищный брак по расчету необходим. Каждому лидеру приходится идти на компромиссы, чтобы двигаться вперед. Петр Великий преобразовал российскую промышленность и русское искусство, руководствуясь идеями, привезенными из Европы. Сотрудничество с Германией позволило Ленину свергнуть царя и выйти из Первой мировой войны. Сталин упрочил свою власть, расправившись с Троцким и сотнями тысяч других людей. Ельцин, чтобы спасти экономику от полного коллапса, пошел на сделку с воротилами "черного рынка".

И вот сейчас ему самому приходится заключить союз с гангстером. По крайней мере, Шович свой, русский. Это все же лучше, чем отправляться в Соединенные Штаты с протянутой рукой, умоляя о деньгах и моральной поддержке, как это когда-то сделал Горбачев и делает сейчас Жанин...

Косыгин и Шович залпом выпили водку. Догин старался не смотреть Шовичу в глаза. Он не хотел думать о средствах – только о цели. Вместо этого министр мысленно представил карту, висящую на стене у него в кабинете. Карту великого возрожденного Советского Союза.

Глава 10

Воскресенье, 20.00, Нью-Йорк

Получив заказ на рогалики из Санкт-Петербурга, Герман Юсупов положил в хозяйственную сумку десять фунтов пластида. Сверху он прикрыл взрывчатку рогаликами. Затем он прошел к расположенному в трех кварталах магазину "Все русское", в котором продавались книги, видеокассеты и другие товары из России. Еще через час он отнес другие десять фунтов взрывчатки в ломбард Микки на Брайтон-Бич.

В течение дня Герман обошел пятнадцать адресов, доставив в общей сложности сто пятьдесят фунтов пластида. Он не знал, следят ли за ним, но исходил из предположения, что следят. Поэтому в каждом месте Герман исправно получал деньги за доставленный заказ и даже громко ругался по поводу недостаточных чаевых.

После ухода Германа другой курьер забирал взрывчатку и относил ее в дом престарелых святого Николая, где их укладывали в мешок для переноски тела. Затем этот мешок отвезли в погребальную контору Черкасова в район Сент-Марк и загрузили в гроб. Семейство Майковых доверило поставку оружия и взрывчатки Бельникам. Сами Чайковы специализировались на планировании и осуществлении операций.

Тоннель, связывающий Куинс с центром Нью-Йорка, проходит под проливом Ист-Ривер. Начинается он от Тридцать шестой улицы между Второй и Третьей авеню. Тоннель соединяет остров Манхэттен со скоростным шоссе, ведущим на Лонг-Айленд, которое выходит из Куинса. Тоннель, возраст которого насчитывает уже пятьдесят пять лет, является одной из главных транспортных артерий города, и в любое время суток на всем своем протяжении в шесть тысяч футов заполнен машинами.

В этот теплый воскресный вечер в тоннеле не было тех, кто спешил домой с работы. Ярко-оранжевые лампы освещали дорогу семьям, возвращающимся из города, и путешественникам, которые направлялись в международный аэропорт имени Кеннеди или аэропорт "Ла-Гуардиа".

Высокий, светловолосый и светлобородый Эйваль Экдол опустил вниз стекло катафалка и вдохнул полной грудью насыщенный выхлопными газами воздух, который напомнил ему Москву. Экдол не думал о том, кто те люди, что едут сейчас по тоннелю, и чем они занимаются в жизни. Это не имело значения. Их смерть станет той ценой, которую надо будет заплатить в войне за новый мировой порядок.

Подъезжая к выезду из тоннеля, уроженец Советского Союза нажал кнопку зажигалки. В то же мгновение лопнула левая передняя покрышка, и Экдол направил завилявший катафалк к стене, не обращая внимания на сердитые возгласы других водителей, которым пришлось перестраиваться в другой ряд, чтобы не врезаться в него. Американцы всегда ругаются, как будто плохое не имеет права происходить и, более того, направлено на каждого из них лично.

Включив аварийные огни, Экдол вышел из катафалка и направился пешком к выезду из тоннеля. Достав из кармана сотовый телефон, он сделал вид, что кому-то звонит. Продолжая притворяться, что он ведет разговор, Экдол подошел к будкам контролеров, собиравших плату за проезд по тоннелю.

Он прошел мимо полицейской машины, стоявшей рядом с будками. Молодой полицейский справился у него, не нужна ли помощь.

– Благодарю вас, нет, – по-английски с сильным акцентом ответил Экдол. – Я уже позвонил в контору.

– Покрышка лопнула? – продолжал полицейский.

– Хуже, – ответил Экдол. – Сломалась шаровая опора.

– В тоннеле темно, – сказал полицейский. – В вас кто-нибудь врежется. У вас есть аварийный фонарь?

– Нет, сэр.

Полицейский открыл багажник своей машины.

– Надо будет сходить и поставить.

– Спасибо, – сказал Экдол. – Сейчас я к вам подойду. Мне надо предупредить родственников покойного.

– Да, – усмехнулся полицейский. – Чертовски неприятная штуковина – похороны без тела.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Экдол.

Выйдя из машины, полицейский полез в багажник. Достав аварийный фонарь, он, посвистывая, направился в тоннель.

Продолжая делать вид, что разговаривает по телефону, Экдол обошел будки. Через мгновение из ворот выехал "Форд", остановившийся рядом с ним. Перед тем как сесть в машину, Экдол нажал на клавиатуре телефона кнопку с "решеткой".

"Форд" рванул с места. Из горловины тоннеля вдогонку ему устремился огненно-желтый шар, извергающий во все стороны дым, битый камень и куски металла. Машины, не успевшие отъехать далеко, мгновенно вспыхнули. Одна легковушка, потеряв управление, сбила полицейского с аварийным фонарем и врезалась в грузовик, остановившийся у контрольной будки. Обе машины взорвались, пламя тотчас же перекинулось на будку. Несколько машин были раздавлены упавшими обломками, а в глубине тоннеля гремели новые приглушенные взрывы: в горящих машинах детонировали бензобаки. Через считанные секунды все место страшной катастрофы затянули густые клубы белого дыма.

Так продолжалось несколько минут, после чего тишину разорвал низкий стон гнущихся стальных опор и треск лопающегося бетона. Через мгновение скоростное шоссе содрогнулось на протяжении четверти мили вместе со стоящими вдоль зданиями: обрушился свод тоннеля. С жутким ревом обезумевший поток устремился в пролом. Под огромным давлением воды обвалились стены тоннеля, и обломки вместе с растерзанными машинами вышвырнуло из горловины. Шипение гаснущего пламени потонуло в грохоте реки, которая выплеснулась из берегов вдоль шоссе, валя фонарные столбы и смывая немногие уцелевшие машины. Из горловины тоннеля повалил пар, который поднимался к небу, смешиваясь с более темным дымом.

Не успела вода успокоиться, как вдалеке послышался вой сирен. Через несколько минут над шоссе уже носились полицейские вертолеты, снимая на видеокамеры машины, отъезжающие от места катастрофы.

Но Экдола это нисколько не беспокоило. Меньше чем через полчаса он уже будет в конспиративном доме. "Форд" разберут в гараже на отдельные детали, а он сам сожжет фальшивую бороду, усы, солнцезащитные очки и бейсболку, которые были на нем.

Пока что его работа завершена. Арнольду Бельнику и его наемникам из "бригады рогаликов" будет щедро заплачено за участие, после чего настанет очередь других солдат из ячейки "Грозная" продолжить то, что начал Экдол.

Хотя сам он был обречен, ему оказали высокую честь, позволив отдать свою жизнь во имя возрождения Советского Союза.

Глава 11

Воскресенье, 21.05, Вашингтон

Майк Роджерс любил "Хартум".

Конечно, этот фильм не был таким мягким и теплым, как какая-нибудь Элизабет, Линда, Кейт или Рути, зато ему не нужно было выходить на улицу среди ночи, чтобы взять его себе домой. Лазерный диск с фильмом был всегда под рукой, в домашней видеотеке, вместе с другими любимыми фильмами: "Эль-Сид", "Лоуренс Аравийский", "Человек, который собирался стать королем" и абсолютно всем творчеством актера Джона Уэйна, создававшего на экране образы мужественных и сильных покорителей Дикого Запада. Больше того, Роджерсу не нужно было напрягаться и вести любезные разговоры. Достаточно было лишь вставить диск в проигрыватель, усесться поудобнее и получать наслаждение.

Роджерс весь день мечтал о том, чтобы посмотреть "Хартум", поэтому у него не было сомнений, что между ним и его любимым фильмом обязательно возникнет какое-нибудь препятствие.

Воскресное утро он начал ежедневной пятимильной пробежкой. Затем сварил кофе – черный, без сахара, – сел за стол, раскрыл переносной компьютер и быстро ознакомился с планом дел на следующую неделю, составленную Полем Худом, – теперь заниматься этим предстояло ему. Были намечены встречи с главами других разведывательных ведомств Соединенных Штатов, посвященные проблемам более эффективного обмена информацией, предварительное заседание бюджетной комиссии, обед с главой Французской национальной жандармерии Бенжамином. Лишь от одной мысли о том, сколько ему придется говорить, у Роджерса пересохло в горле. Однако были запланированы и серьезные испытания. Ему предстоит засесть вместе с Бобом Гербертом и Мэттом Столлом, компьютерным гением, за разработку программы для нового спутника ПЭП (постановки электронных помех). Этот спутник был опробован в небе над Японией; выяснилось, что он способен мешать работе даже таких небольших электронных устройств, как настольный компьютер. Кроме того, поступят оперативные данные от людей на местах, работающих на Ближнем Востоке, в Южной Америке и в других регионах. Также будут готовы донесения американских агентов, внедренных в российскую армию. Роджерс с нетерпением ждал подробный отчет о поставках в войска бензина, дизельного топлива и машинных масел; его очень интересовало и то, как новый российский президент собирается восполнять нехватку личного состава в строевых и тыловых частях.

Но больше всего Роджерсу не терпелось собрать ведущих специалистов Опцентра на первое заседание, посвященное созданию регионального отделения. После корейского кризиса он укрепился в мысли о необходимости иметь специальные мобильные подразделения, которые можно оперативно переправить в любую точку земного шара. Если это предложение получит поддержку, создание одного или нескольких региональных отделений превратит СМП в еще более действенную силу.

После обеда Роджерс отправился на полигон на базе Эндрюс. Бывали дни, когда он выпускал целый магазин патронов 45-го калибра из древней "масленки", пистолета-пулемета "М-3" времен Второй мировой войны, но все пули ложились вокруг "яблочка", упрямо не желая попадать в центр. С другой стороны, бывали дни, когда он мог пользоваться кольтом 22-го калибра вместо зубочистки. Сегодня как раз был один из этих хороших дней. Проведя на стрельбище два часа и поразив своим мастерством военных летчиков, Роджерс навестил мать, которая жила в доме престарелых Ван-Гельдера. Сознание так и не вернулось к ней после инсульта, перенесенного два года назад, но Роджерс, как обычно, почитал матери стихи ее любимого поэта Уолта Уитмена, затем просто молча посидел рядом с кроватью, держа ее за руку. После этого он поужинал со старинным другом, с которым вместе воевал во Вьетнаме. Эндрю Портеру принадлежала сеть развлекательных заведений на Восточном побережье, и никто не мог рассмешить Роджерса так, как это получалось у него.

Когда они уже пили кофе, собираясь затем сразиться в шахматы, у Роджерса загудел пейджер. Сообщение было от помощника директора Управления национальной безопасности Тоби Грумет. Роджерс тотчас же перезвонил ей с сотового телефона.

Тоби сообщила ему о взрыве в Нью-Йорке и о чрезвычайном совещании в Овальном кабинете, которое созвал президент. Извинившись перед Портером, Роджерс немедленно поехал в Белый дом.

Мчась по шоссе, Роджерс в мыслях постоянно возвращался к английскому генералу Чарльзу Гордону, по прозвищу Китаец. Попытка Гордона защитить совершенно не подготовленный к обороне Хартум от орд Мухаммеда Махди явилась одновременно одной из самых доблестных и одной из самых безумных военных операций в мировой истории. Гордон заплатил за свой героизм собственной жизнью. Грудь ему пронзил меч, и его отрубленную голову, насаженную на пику, торжественно пронесли по захваченному Хартуму. Но Роджерс не сомневался, что сам Гордон мечтал именно о такой смерти. Английский полководец променял свою жизнь за возможность сказать мятежнику: "Нет. Этот город без боя вам не достанется".

Сейчас Роджерс испытывал то же самое. Никто не посмеет совершить с его страной ничего подобного. Дерзнувшему дадут бой.

По дороге в Белый дом Роджерс слушал выпуски новостей по радио и разговаривал по сотовому телефону. Он был рад возможности чем-то занять себя: это не давало ему зацикливаться мыслями на ужасе. Свыше двухсот погибших. Тоннель под Ист-Ривер больше не существует, а движение по шоссе имени Рузвельта на восточном берегу Манхэттена будет перекрыто на несколько дней, в течение которых предстоит провести оценку повреждений технических сооружений. Особый режим введен во всех местах повышенной опасности: на мостах, железных дорогах, в аэропортах, в метро, а это означает, что в ближайший понедельник деловая жизнь в экономическом центре мира полностью замрет.

Даррел Маккаски, отвечающий в Опцентре за связь с ФБР, позвонил Роджерсу и сообщил, что ФБР взяло расследование в свои руки, и директор Бюро Идженс будет присутствовать на совещании. Кроме того, Маккаски добавил, что уже были звонки от всех известных террористических организаций, поспешивших взять на себя ответственность за взрыв в тоннеле. Однако никто не верит, что истинный исполнитель уже дал о себе знать, и у самого Маккаски пока что не было никаких мыслей относительно того, кто в действительности стоит за этим страшным терактом.

Кроме того, Роджерсу позвонила его помощник Карен Вонг, координировавшая работу Опцентра вечером в выходные дни.

– Господин генерал, – сказала она, – насколько я понимаю, вас вызвали на совещание.

– Да, вызвали.

– В таком случае у нас есть кое-какая информация, которая вам пригодится. Как только наш ведущий криптограф Линии Доминик узнала о взрывах, она бросила свежий взгляд на пришедший из-за моря заказ на рогалики. Время и местонахождение получателя, похоже, позволяют сделать достаточно убедительное предположение.

– И что она обнаружила?

– Зная конечный результат, Линии двинулась в обратном направлении, – объяснила Вонг, – и очень быстро. Похоже, ей удалось подобрать ключ. Исходя из предположения, что последний рогалик означает тоннель, Линии составила карту. У нее получилось, что остальные части заказа указывают на различные точки на Манхэттене – например, места, куда предстояло доставить отдельные компоненты бомбы.

"В таком случае, за взрывом стоят русские, – с холодеющим сердцем подумал Роджерс. – А если это действительно так, взрыв в тоннеле следует рассматривать не как террористический акт, а как объявление войны".

– Передай Линии, что сейчас это первоочередная работа, – сказал Роджерс. – Пусть она вкратце изложит на бумаге свои выводы и перешлет по закрытому факсу в Овальный кабинет.

– Будет сделано. Есть еще кое-что, на этот раз из Санкт-Петербурга, – продолжала Вонг. – Мы только что получили сообщение из Лондона, от руководителя Д-16 Гарри Хаббарда. Он потерял в Петербурге двух своих людей. Первый случай произошел вчера вечером, погиб ветеран по имени Кейт Филдс-Хаттон. Находясь на набережной Невы напротив Эрмитажа, он умер, по словам русских, "от сердечного приступа".

– Иносказательное выражение, означающее: "Мы его убили", – проворчал Роджерс. – Он изучал деятельность новой телестудии?

– Да, – подтвердила Вонг. – Однако ни одного доклада ему передать так и не удалось. Вот насколько оперативно его раскрыли и устранили.

– Благодарю, – сказал Роджерс. – Поль уже поставлен в известность?

– Да, – сказала Вонг. – Мистер Худ позвонил, как только услышал о взрыве. Он просил вас перезвонить ему сразу же после совещания.

– Обязательно позвоню, – сказал Роджерс, останавливаясь перед часовым у ворот, за которыми начиналась извилистая дорожка, ведущая к Белому дому.

Глава 12

Понедельник, 06.00, Санкт-Петербург

Когда маленький Сергей Орлов в начале пятидесятых жил в городке Нарьян-Мар на побережье Северного Ледовитого океана, ему казалось, что самым прекрасным зрелищем является оранжевое свечение огня в печи, согревающей дом родителей, куда ему не раз приходилось возвращаться в снежный буран с рюкзаком за плечами, в котором лежали две-три рыбины, выловленные в озере неподалеку от города. Для Орлова горящий очаг был не просто маяком в холодной темной ночи; он олицетворял для него полную надежды жизнь в этой голой, ледяной пустыне.

Облетев в конце семидесятых вокруг Земли, пять раз побывав в космосе на кораблях "Союз" – экспедиции на орбите продолжались от восьми до восемнадцати суток, причем в последних трех он был командиром, – генерал Сергей Орлов увидел нечто более памятное. Вроде бы ничего нового он не открыл. До него уже десятки космонавтов видели Землю с орбиты. Но как бы они ни описывали нашу планету – сравнивая ее с голубым пузырем, прекрасным шариком или елочной игрушкой, – все сходились во мнении, что это зрелище заставило их по-новому взглянуть на жизнь. Никаким политическим идеологиям не сравняться силой с этим хрупким шариком. Космические путешественники первыми осознали, что если у человечества есть будущее, заключается оно не в борьбе за установление контроля над родной планетой, а в сохранении на ней мира и тепла и в устремлении к звездам.

"А потом приходится возвращаться на землю", – подумал Орлов, выходя из 44-го автобуса на Невском проспекте. Решимость и вдохновение ослабевают, когда к тебе обращаются с просьбой сделать что-нибудь во имя своей Родины, а ты не можешь отказать. Русские никогда не отказываются. Дед Орлова, убежденный монархист, тем не менее в Гражданскую войну сражался против белых. Отец в Великую Отечественную войну воевал в частях Второго Украинского фронта. Именно ради них, а не ради Брежнева, сам Орлов готовил новое поколение космонавтов, чтобы шпионить из космоса за Соединенными Штатами и странами НАТО, а также разрабатывать в условиях невесомости новые химические яды. Он был обучен видеть нашу планету не как дом всего человечества, а как некую вещь, которую можно очистить, разрезать и сожрать во имя человека по имени Ленин.

А еще не надо забывать о том, о чем страстно мечтают такие люди, как министр Догин, размышлял Орлов, быстро шагая по проспекту. Несмотря на ранний час, сотрудники Эрмитажа уже спешили на рабочие места, готовясь к ежедневному наплыву посетителей.

Хотя внешне Догин достаточно вежлив и обходителен, а когда речь заходит о российской истории, в особенности о годах правления Сталина, его охватывает чуть ли не наркотический экстаз, его взгляды на мир отстали от времени. А после поездок в Санкт-Петербург, которые министр совершает каждый месяц, его воспоминания о советской власти, похоже, становятся все более идеализированными.

А еще есть такие люди, как полковник Росский, у которых, кажется, вообще нет никаких взглядов на жизнь. Они просто наслаждаются властью и могуществом. Орлова очень встревожил звонок Глинки. Начальник службы безопасности тайком позвонил генералу домой. Глинка был из тех, кто улыбается и нашим и вашим, но Орлов поверил ему, когда он сообщил, что на протяжении последних двадцати четырех часов Росский ведет себя исключительно скрытно. Вначале Росский настоял на том, чтобы лично расследовать тривиальный инцидент срабатывания системы сигнализации. Вслед за этим у него был незафиксированный в журнале разговор по защищенной линии с оперативным агентом. Затем Росский покинул Эрмитаж, не сообщив никому, куда он идет. Известно было только то, что у него состоялась встреча за закрытыми дверями с районным прокурором.

"Мне приказано работать вместе с Росским, – сказал себе Орлов, – но я не позволю ему никаких противозаконных авантюр". Нравится это Росскому или нет, но есть определенные границы, переступать которые ему не дадут; в противном случае он будет переведен на кабинетную работу. Конечно, поскольку за Росским стоит министр внутренних дел Догин, противостоять ему будет нелегко. Но Орлову уже не раз приходилось преодолевать трудности. В доказательство тому у него на теле были шрамы, и он был готов при необходимости получить новые. Он самостоятельно выучил английский язык, чтобы путешествовать по миру посланником доброй воли, – на самом деле он тайком таскал книги домой и занимался урывками, в свободное время, чтобы узнать, что думает и читает остальной мир.

Орлов поднял воротник серо-стальной шинели, защищаясь от пронизывающего ветра, и убрал в карман очки в старомодной черной оправе. Стекла в них всегда запотевали, когда он выходил на мороз из натопленного сверх меры салона автобуса, и у него не было времени с ними возиться. Как будто недостаточно уже одного того, что ему вообще приходится пользоваться очками, тогда как в свое время он острым взором различал с орбиты, с высоты трехсот миль Великую Китайскую стену.

Несмотря на проблемы с Росским, полные губы Орлова оставались расслабленными, широкий лоб под краем генеральской папахи не портила ни одна морщина. Красивые карие глаза, широкие скулы и смуглую кожу, как и врожденную страсть к приключениям, Орлов унаследовал от азиатских племен монголов. Прадедушка как-то сказал ему, что род Орловых является потомками первой волны степных воинов, пронесшихся через Китай и Древнюю Русь в тринадцатом столетии. Орлов не представлял себе, откуда у старика такие точные сведения. Однако ему нравилось считать себя наследником народа-первопроходца, милостивого, несмотря на завоевательные походы.

Чуть ниже пяти футов семи дюймов роста, Орлов обладал узкими плечами и стройным телосложением, что делало его идеальным, исключительно живучим космонавтом. Хотя служба в истребительной авиации прошла без происшествий, о годах, связанных с космосом, напоминали физические и душевные раны. Орлов заметно прихрамывал вследствие серьезного перелома обеих берцовых и бедренной кости – у него не раскрылся парашют во время возвращения из очередной космической экспедиции, ставшей последней. Правая рука была изуродована страшными шрамами, когда он вытаскивал члена отряда космонавтов из обломков разбившегося учебного "МиГа-27". Чтобы сохранить возможность самостоятельно ходить, Орлову пришлось вставить в бедро титановые спицы, однако он наотрез отказался от пластической операции на руке. Ему нравилось, как охает и ахает его жена всякий раз, когда видит своего бедного опаленного сокола.

При мысли о любимой Маше Орлов улыбнулся. Хотя сегодняшний завтрак был оборван внезапным звонком Глинки, генерал по-прежнему ощущал тепло совместно проведенных минут. В особенности, поскольку он сознавал, что чувство это ему придется сохранить до завтрашнего утра – самое раннее, когда он сможет снова увидеть жену. Перед тем как ему предстояло уйти на работу, они с Машей привычно выполнили ритуал, начало которому было положено почти двадцать лет назад, еще до того, как огненная ракета впервые унесла Орлова в космическое пространство: они крепко обнялись, убеждаясь в том, что расстаются, не держа друг на друга невысказанные обиды, что между ними нет ничего такого, о чем они бы пожалели, если бы он не вернулся. Со временем Маша поверила, что как только они нарушат эту традицию, ее муж не возвратится домой.

Эх, какие это были славные дни – полеты на орбитальных станциях "Салют" и "Мир"! Годы работы с Кизимом, Соловьевым, Титовым, Манаровым и другими космонавтами, проводившими в космосе многие недели и месяцы. Простая красота космических кораблей "Восток" и "Восход", совершенство астрономического модуля "Квант", позволившего заглянуть в глубины Вселенной. Грозный ураган могучей ракеты-носителя "Энергия", выводящей на орбиту целых сто тонн полезного груза. Как скучал по всему этому Орлов! Однако российская космическая программа, испытывающая острую нехватку финансирования, находилась на грани полного коллапса, и одиннадцать месяцев назад сорокадевятилетний генерал-майор авиации согласился возглавить этот высокотехнологичный операционный центр, предназначенный для того, чтобы присматривать за друзьями и врагами как за границей, так и у себя дома. Директор Федеральной службы безопасности Черкасов заверил Орлова, что его спокойная, но дотошная натура как нельзя лучше подходит для руководства таким разведывательным центром, находящимся на переднем крае борьбы с внутренними и внешними врагами, – и все же Орлов не мог избавиться от чувства, что для него это назначение стало шагом вниз. Он, прикасавшийся к небесному своду, избалованный интереснейшей работой со многими выдающимися учеными в Космическом центре имени Гагарина под Москвой, был низвергнут в подземелье ада. Как в свое время осознали монголы, прогресс и могущество нужно использовать на дело облагораживания людей, побуждая их ради этого идти на жертвы, а не погонять их, словно стадо баранов.

Но Маша поддержала предложение Черкасова. Она убедила мужа, что пусть лучше операционным центром будет руководить человек с его темпераментом, чем кто-нибудь вроде полковника Росского, и в этом она была права. Похоже, ни сам полковник, ни его лучший друг, министр внутренних дел Догин, не знали, где заканчиваются интересы России и начинаются их личные амбиции.

Быстро шагая по широкому проспекту с пакетом, в который заботливая жена положила обед и ужин, Орлов смотрел на противоположный берег реки, на Военно-морское училище имени Фрунзе, на территории которого разместились несколько десятков бойцов отряда специального назначения "Молот", подчиненного операционному центру.

Маша оказалась полностью права и в отношении Росского. Когда Орлов сказал жене, кто будет его первым заместителем – а Орловы имели возможность познакомиться с Росским, когда тот вмешался в одно очень неприятное происшествие, приключившееся с их сыном в Москве, – Маша попросила его приложить все силы, чтобы Догин не навязывал ему Росского. Она опасалась, что между ними неизбежно возникнут трения, в то время как сам он считал, что совместная работа в тесном взаимодействии породит между ними взаимное доверие, а может быть, и уважение.

Однако сейчас оставалось только гадать: почему его жена такая проницательная... а он сам такой наивный?

Орлов скользнул взглядом по зданиям на противоположном берегу Невы. Косые лучи солнца позолотили фасады величественной Академии наук и Кунсткамеры, отбросив позади них длинные бурые тени. Генерал задержался на мгновение, упиваясь их красотой, и лишь после этого вошел в музей, в подвалах которого создавался новый центр. Хотя он уже не мог любоваться Землей из космоса, наслаждаться ее красотами можно было и вблизи. Орлов никак не мог понять, почему Росский и министр Догин никогда не останавливаются, чтобы посмотреть на противоположный берег реки, на прекрасные здания. Для них красота была лишь чем-то таким, под чем можно спрятаться.

Войдя в Эрмитаж, Орлов повернул к Иорданской лестнице, где находился вход в новое секретное ведомство Кремля, необычайно эффективное и уникальное.

Эффективность заключалась в самом его расположении: на территории Эрмитажа. Музею было отдано предпочтение перед двумя другими потенциальными местами в Москве и Волгограде, потому что сотрудники смогут приходить сюда незаметно в составе экскурсионных групп, потому что сюда смогут приезжать агенты из Скандинавии и Европы, потому что Нева скроет и рассеет большую часть электромагнитного излучения, испускаемого оборудованием центра, потому что функционирующая телевизионная студия обеспечит доступ к спутникам связи, и, самое главное, потому что никто не посмеет нанести удар по Эрмитажу.

Уникальность выбора явилась следствием увлечения министра Догина историей, увлечения, граничившего с помешательством. Министр собирал старые карты, и на одной кальке был изображен план Ставки Сталина, оборудованной во время войны под Кремлем: там были не только бомбоубежища, но и секретное ответвление от линии метро, которое позволило бы Сталину, в случае наступления немецких войск, покинуть Москву. Догин боготворил Сталина, и когда он и тогдашний министр иностранных дел Жанин, ставший сейчас президентом, вместе с директором ФСБ Черкасовым разрабатывали этот разведывательный центр по заказу Бориса Ельцина, Догин добился того, чтобы Ставка Сталина была воспроизведена во всех деталях в Петербурге. Впрочем, Орлов должен был признать, что в этом оказались и свои плюсы. Как и на борту подводной лодки, тесные помещения, вызывавшие клаустрофобию, помогали сотрудникам полностью сосредоточиться на работе.

Орлов кивнул, здороваясь с охранником. Затем он набрал на клавиатуре код доступа и, войдя внутрь, показал секретарше свое удостоверение, хотя та приходилась Маше двоюродной сестрой и прекрасно его знала. После этого генерал спустился по лестнице в телестудию. В дальнем конце коридора он снова набрал на клавиатуре четырехзначный код доступа, меняющийся каждый день, и дверь распахнулась. Как только Орлов захлопнул ее за собой, под потолком автоматически вспыхнула единственная лампочка, освещающая лестницу. Генерал спустился вниз, и еще одна дверь с кодовым замком наконец открыла ему дорогу в операционный центр. Оказавшись в тускло освещенном центральном коридоре, Орлов повернул направо и направился в кабинет полковника Росского.

Глава 13

Воскресенье, 21.40, Вашингтон

Роджерса быстро провели через наружные и внутренние ворота, и в дверях Белого дома его встретила заместитель директора Управления национальной безопасности Тоби Грумет. В пятидесятилетней женщине было почти шесть футов роста; у нее были длинные, прямые светлые волосы, и она практически не пользовалась косметикой. Роджерс с большим уважением относился к ней как к ветерану вьетнамской войны, потерявшей при падении сбитого вертолета левую руку.

– Вы меня ждали, – сказал Роджерс. – Я опоздал?

– Вовсе нет, сэр, – ответила Грумет, козыряя генералу. – Просто кроме вас все мы – люди пожилые, семейные, которые в момент взрыва сидели дома и смотрели телевизор. Так что мы стартовали с некоторой форой. Клянусь, только начинаешь думать, что хуже этот мир уже не станет...

– О, я изучал историю, – возразил Роджерс. – У меня никогда не возникают подобные мысли.

Подойдя к дверям, Роджерс снял форменный китель и протянул его вооруженному морскому пехотинцу, дежурившему у входа. В противном случае медные пуговицы вызвали бы срабатывание металлодетектора, спрятанного в косяке. Детектор промолчал. Проверив китель портативным металлоискателем, пехотинец возвратил его Роджерсу и отдал честь.

– Что произошло дальше? – спросил генерал у Грумет, пока они шли по короткому коридору к Овальному кабинету.

– Мы откликнулись в полном соответствии с предписанным порядком, – ответила та. – Полностью перекрыли въезд в страну и установили наблюдение за всеми обычными подозреваемыми. ФБР поднято по тревоге, задействованы все отделения. Водолазы уже спустились в пролив и изучают обломки. Директор Рахлин жаловался, что ЦРУ тратит слишком много денег на выработку политического чутья и не обращает достаточного внимания на общественно опасных типов, сумасшедших ученых и идеологических врагов.

– Узнаю Ларри, – сказал Роджерс. – Выразительностью речи он не уступит мистеру Кидду[9]. Черт побери, Тоби, что нужно этим людям?

– Пока в наше распоряжение не поступит необходимая информация, мы будем относиться к случившемуся, как к обычному террористическому акту. Возможно, за этим стоят простые преступники, и вскоре последует требование денег. Также нельзя исключать, что этот взрыв является делом рук психопата-одиночки или небольшой группы.

– Как это было в Оклахоме[10].

– Совершенно верно. Группа обиженных, затаивших на общество непримиримую злобу.

– Но вы так не считаете?

– Нет, Майк, не считаем. Мы склоняемся к тому, что это работа иностранной террористической группировки.

– Террористы.

– Вот именно. Если это так, возможно, они просто хотят привлечь внимание к своей борьбе. Однако, как правило, террористические акты являются лишь инструментом – то есть частью общего плана, ведущего к достижению более значительных целей.

– Вопрос в том, чего добиваются эти люди?

– Скоро мы все узнаем, – сказала Тоби. – Пять минут назад в ФБР поступил звонок с предупреждением о том, что террорист выйдет на связь с президентом. Звонивший сообщил данные о взрыве: его мощность, точное местонахождение заложенного заряда, тип использованной взрывчатки. Совпадение полное.

– Президент лично ответит на звонок? – удивился Роджерс.

– Формально нет, – ответила Тоби. – Но он будет присутствовать при разговоре. Мы надеемся, это удовлетворит... так, поспешим! – воскликнула она, взглянув на экран пискнувшего пейджера. – Нас срочно требуют в Овальный кабинет.

Они побежали по коридору. Встретивший их в приемной помощник махнул рукой, приглашая идти дальше, и распахнул перед ними внутреннюю дверь.

Президент Соединенных Штатов Майкл Лоуренс стоял за своим письменным столом. Он стоял, выпрямившись во все свои шесть футов четыре дюйма, подбоченившись, в одной рубашке с аккуратно закатанными рукавами. Напротив него стоял государственный секретарь Эйв Линкольн. У Линкольна, бывшего подающего профессиональной бейсбольной лиги, было круглое лицо с редеющими волосами, острым клином спускающимися на лоб.

Кроме них, в кабинете присутствовали еще четыре высокопоставленных государственных чиновника: директор ФБР Гриффен Идженс, директор ЦРУ Ларри Рахлин, председатель объединенного комитета начальников штабов Мелвин Паркер и помощник по вопросам национальной безопасности Стив Беркоу.

Все с мрачным видом слушали голос, доносящийся из громкоговорящего устройства, подключенного к телефону на столе президента.

– ...избавлю вас от хлопот по прослеживанию этого звонка, – говорил голос с едва уловимым славянским акцентом. – Меня зовут Эйваль Экдол. В настоящий момент я нахожусь в доме номер 1016 по Форест-роуд, это в Велли-Стрим на Лонг-Айленде. Это конспиративный дом ячейки "Грозная", и вы можете захватить его и забрать меня. Я также дам показания на суде и только похвалю тех, кто меня задержал. Спектакль получится отличный.

"Ячейка "Грозная", – подумал Роджерс, усаживаясь рядом с щеголеватым молодым помощником по вопросам национальной безопасности. – О, господи!"

Аскетичный директор ФБР Идженс черкнул на листке бумаги: "Разрешите мне направить туда людей и потяните еще немного разговор".

Прочитав записку, президент кивнул, и Идженс тотчас же покинул кабинет.

– После того, как вы меня получите, – закончил Экдол, – новых террористических актов не будет.

– Зачем взрывать тоннель, а потом сдаваться властям? – спросил Беркоу. – Что вы хотите взамен?

– Ничего. То есть мы хотим, чтобы Соединенные Штаты ничего не предпринимали.

– Где, когда и почему? – спросил Беркоу.

– В Восточной Европе, – ответил Экдол. – В самое ближайшее время там возникнет кризисная ситуация, и мы хотим, чтобы ни Соединенные Штаты, ни их союзники ни во что не вмешивались.

Председатель объединенного комитета начальников штабов Паркер снял трубку со стоящего рядом аппарата и, отвернувшись, заговорил вполголоса, так, чтобы его не было слышно.

Беркоу сказал:

– Этого мы обещать не можем. У Соединенных Штатов есть свои интересы в Польше, Венгрии...

– Мистер Беркоу, в первую очередь у вас интересы в самих Соединенных Штатах.

Похоже, Беркоу был застигнут врасплох. Роджерс сидел неподвижно, жадно ловя каждое слово.

– Правильно ли я понял, что вы угрожаете нанести удар по другим объектам на американской земле? – спросил Беркоу.

– Да, правильно, – подтвердил Экдол. – Если быть точным, в четверть одиннадцатого в другом крупном американском городе будет взорван стратегический подвесной мост. Если, конечно, мы к этому времени не придем к соглашению.

Все присутствующие посмотрели на часы.

– Не сомневаюсь, вы понимаете, – продолжал Экдол, – что у вас остается чуть меньше четырех минут.

Заговорил президент:

– Мистер Экдол, говорит президент Лоуренс. Нам нужно время.

– У вас будет столько времени, господин президент, сколько вы захотите, – усмехнулся Экдол. – Но только вам придется заплатить за него жизнями американских граждан. Вы не успеете добраться до меня, даже если уже отправили своих людей по указанному мной адресу. И даже если вы возьмете меня, ячейка "Грозная" все равно останется.

Президент рубанул рукой, и Беркоу отключил громкоговорящую связь.

– Ущипните меня, – воскликнул Лоуренс. – И быстрее.

– Мы не ведем с террористами никаких переговоров, – решительно заявил Беркоу. – Точка.

– Да нет же, естественно, ведем, – возразил Линкольн. – Только втайне от широкой общественности. У нас нет выхода, кроме как заключить сделку с этим человеком.

– А что если это будет новый Тодзио[11] с атомной бомбой? – спросил Беркоу. – А что, если следующим нам выдвинет ультиматум Саддам Хусейн? Или какой-нибудь доморощенный неонацист?

– Больше мы не допустим ничего подобного, – сказал директор ЦРУ Рахлин. – Это послужит нам хорошим уроком. А пока что нам не нужно повторение Нью-Йорка. Первым делом надо разминировать бомбу, а с ублюдками можно будет разобраться и потом.

– Но, может быть, этот Экдол просто блефует, – упрямо стоял на своем Беркоу. – Может быть, это какой-нибудь придурок, который просадил под Ист-Ривер кучу денег...

– Господин президент, – вмешался Роджерс, – дайте ублюдку то, что он просит. Мне кое-что известно об этих фанатиках из ячейки "Грозная". Они не блефуют, и вы сами можете видеть, какие жестокие они наносят удары. Пусть сейчас они празднуют победу; мы еще сквитаемся с ними на финише.

– У вас есть какая-то информация?

– Есть, – подтвердил генерал.

– По крайней мере, это хоть что-то, – сказал президент.

– Сейчас и харкотина, заряженная в рогатку, уже будет хоть чем-то, – проворчал Беркоу. – Вот только достаточно ли будет этого чего-то?

Лоуренс потер лицо ладонями. Беркоу хмуро посмотрел на Роджерса. Помощник по вопросам национальной безопасности не любил признавать свое поражение, а, судя по всему, Роджерса он до самого недавнего времени считал своим союзником. Вообще-то в нормальной обстановке это действительно было так. Однако сейчас происходило нечто неизмеримо большее, и для того, чтобы адекватно отреагировать на это, нужны ясные головы и время.

– Извини, Стив, – наконец сказал президент. – Принципиально я с тобой согласен. Видит бог, это так. Однако сейчас я вынужден дать этому чудовищу то, что он просит. Посадить его на цепь.

Беркоу ткнул пальцем кнопку на телефоне, снова подключая громкоговорящую связь.

– Вы меня слушаете? – спросил президент.

– Слушаю.

– Если мы примем ваши условия, больше взрывов не будет?

– Только если вы сделаете это немедленно, – уточнил Экдол. – У вас осталось меньше минуты.

– В таком случае, мы согласны, – дрогнувшим голосом промолвил Лоуренс. – Будьте вы прокляты, мы согласны.

– Очень хорошо, – усмехнулся Экдол.

Наступило молчание.

– Где взрывчатка? – спросил Беркоу.

– В кузове еще одного грузовика, который в настоящий момент проезжает еще по одному мосту, – уклончиво произнес Экдол. – Но я только что связался с водителем и попросил его не доставлять взрывчатку по назначению. Ну а теперь, как я и обещал, можете приезжать и забирать меня. Я не скажу ни слова о нашем уговоре. Но если вы, господин президент, нарушите свое обещание, вам не удастся остановить моих товарищей в других городах. Вы все понимаете?

– Все, – сказал Лоуренс.

В трубке послышались частые гудки.

Глава 14

Понедельник, 06.45, Санкт-Петербург

Орлов прикоснулся к кнопке переговорного устройства у двери в кабинет Росского.

– Да? – послышался резкий голос полковника.

– Здравствуйте, полковник, это генерал Орлов.

Дверь с жужжанием открылась, и Орлов вошел в кабинет. Росский сидел за небольшим письменным столом слева от двери. На полированной металлической поверхности стояли компьютер, телефон, чашка кофе, аппарат факсимильной связи и российский флаг. Справа от входа за заваленным бумагами столом сидела помощник и секретарь Росского прапорщик Валентина Беляева. При появлении генерала Орлова оба встали и отдали честь, Беляева молодцевато, Росский медленно, с неохотой.

Ответив на приветствие, Орлов попросил Валентину оставить их с Росским одних. Как только за секретаршей захлопнулась дверь, он повернулся к полковнику.

– В мое отсутствие не было никаких чрезвычайных происшествий, о которых мне следует знать? – спросил генерал.

Росский медленно опустился за стол.

– Произошло много всего. Что же касается того, о чем вам следует знать, товарищ генерал, сегодня вечером на наши плечи ляжет ответственность за разведывательные спутники, оперативных агентов на местах, радиоперехваты, службу дешифрования. Работа предстоит большая.

– Я генерал, начальник этого центра, – сказал Орлов. – Всю работу выполняют мои подчиненные. Я же хочу знать, полковник, не берете ли вы на себя больше, чем следует.

– Прошу прощения, товарищ генерал, что именно вы имеете в виду?

– Зачем вы вчера встречались с районным прокурором? – спросил Орлов.

– Нам нужно было избавиться от трупа, – сказал Росский. – Британский шпион. Храбрый парень – мы следили за ним уже несколько дней. Когда наши люди приперли его к стенке, он предпочел покончить с собой.

– Когда это произошло? – спросил Орлов.

– Вчера.

– Почему вы никому об этом не доложили?

– Доложил, – спокойно произнес Росский. – Министру внутренних дел Догину.

У Орлова потемнело лицо.

– Все донесения обязаны заноситься на компьютер с обязательной отправкой копии ко мне...

– Совершенно верно, товарищ генерал, – прервал его Росский. – В штатном режиме работы центра. Однако этот момент еще не наступил. Закрытая линия связи между вашим кабинетом и рабочим местом министра будет установлена только через четыре часа. А моя уже установлена и проверена, поэтому я ею воспользовался.

– Ну а местная линия между нашими кабинетами? – спросил Орлов. – Она защищена?

– Разве вы не получили доклад?

– Вы же знаете, что не получил...

– Виноват, недосмотрел, – усмехнулся Росский. – Надо будет сделать замечание прапорщику Беляевой. Подробный доклад будет у вас через несколько минут – если вы позволите мне позвать Беляеву обратно.

Орлов долго молча смотрел на полковника.

– Вы вступили в ДОСААФ, когда вам не было и четырнадцати, не так ли? – наконец спросил он.

– Совершенно верно, – подтвердил Росский.

– В шестнадцать вы уже выполнили норматив кандидата в мастера спорта по стрельбе, и в то время как ваши сверстники преодолевали полосу препятствий в спортивном костюме и кроссовках, вы по собственной инициативе уже делали это в тяжелых кирзовых сапогах и с полной выкладкой. Генерал-полковник Остроумов лично учил вас в составе группы избранных искусству убивать и совершать террористические акты. Если мне не изменяет память, однажды в Афганистане вы расправились с предателем, метнув в него с расстояния пятьдесят метров саперную лопатку.

– Пятьдесят два метра. – Росский поднял взгляд на своего начальника. – Рекорд спецназа.

Подойдя к столу полковника, Орлов присел на край.

– Вы провели в Афганистане три года, до тех пор пока во время операции по захвату в плен полевого командира моджахедов не был ранен один боец вашего взвода. Командир взвода принял решение не добивать раненого, а вернуться вместе с ним в расположение своих. Вы, как заместитель командира, напомнили ему, что тот должен сделать раненому инъекцию смертельного препарата. Командир отказался, тогда вы расправились с ним – зажали ладонью рот и полоснули ножом по горлу. После чего добили раненого.

– Если бы я этого не сделал, – напомнил Росский, – командование приказало бы расстрелять весь наш взвод за предательство.

– Ну разумеется, – согласился Орлов. – Вот только при расследовании этого инцидента возник вопрос, настолько ли тяжелой была рана того солдата, что его нужно было добивать.

– Он был ранен в ногу, – сказал Росский, – и из-за него мы не могли двигаться быстро. Правила на этот счет очень четкие. Так что расследование было чистой формальностью.

– Тем не менее, – продолжал Орлов, – кое-кто из ваших бойцов был не в восторге от этого поступка. Честолюбие, стремление к продвижению по службе – если не ошибаюсь, именно такие обвинения были выдвинуты против вас. Возникло беспокойство за вашу личную безопасность, поэтому вас отозвали на Родину и назначили на работу на специальный факультет Военно-дипломатической академии. Вы преподавали моему сыну. Тогда же вы познакомились с будущим министром Догиным, когда тот еще возглавлял московский городской комитет партии. Я нигде не ошибся?

– Так точно, товарищ генерал.

Пододвинувшись еще ближе, Орлов перешел чуть ли не на шепот:

– Вы больше двадцати лет доблестно служили отечеству и армии, рисковали своей жизнью. У вас такой большой опыт, полковник, так скажите же: неужели вас не научили, что сидеть в присутствии старшего по званию можно только с его разрешения?

Вспыхнув, Росский вскочил и вытянулся по стойке "смирно".

– Виноват, товарищ генерал.

Орлов продолжал сидеть на столе.

– Моя карьера в армии сложилась совершенно иначе, полковник. Мой отец своими глазами видел, что творили самолеты "Люфтваффе" во время Великой Отечественной. И это невольное уважение к мощи военной авиации передалось от него мне. Восемь лет я прослужил в авиации войск противовоздушной обороны, четыре года летал на разведывательных самолетах, затем помогал учить молодых летчиков выполнять роль приманки – заманивать вражеские самолеты в зону действия наших средств ПВО. – Встав, он бросил гневный взгляд в лицо разъяренному Росскому: – Известно ли вам все это, полковник? Вы ознакомились с моим личным делом?

– Ознакомился, товарищ генерал.

– В таком случае вам известно, что я никогда не придирался к своим подчиненным в вопросах дисциплины. Большинство тех, кто служит в армии, люди порядочные, – даже те, кого призвали. Они хотят лишь делать свое дело и получать за это вознаграждение. Бывает, что кто-то честно ошибается, и нет смысла из-за этого портить им послужной список. Я всегда готов поверить солдату, патриоту. В том числе и вам, полковник. – Он наклонился к Росскому так, что между ними остались какие-то дюймы. – Но если вы попробуете еще раз обмануть меня, – закончил он, – я выведу вас на чистую воду и отправлю обратно в академию – добавив в личное дело запись о неповиновении начальству. Это вам понятно, полковник?

– Так точно, понятно... товарищ генерал, – буквально выплюнул эти слова Росский.

– Хорошо.

Они козырнули друг другу, и генерал, развернувшись, направился к двери.

– Товарищ генерал... – остановил его Росский. Орлов оглянулся. Полковник по-прежнему стоял навытяжку.

– В чем дело? – спросил Орлов.

– А тот случай с вашим сыном в Москве – это тоже была честная ошибка?

– Это были глупость и безответственность, – ответил Орлов. – Вы с Догиным обошлись с ним более чем справедливо.

– Мы действовали так, исходя из уважения к вашим выдающимся свершениям, товарищ генерал, – сказал Росский. – Вашего сына ждет впереди большое будущее. Вы ознакомились с отчетом о том происшествии?

Орлов прищурился.

– Нет. У меня никогда не возникало такого желания.

– У меня есть копия, – продолжал Росский. – Отчет был изъят из личного дела, переданного в кадровый отдел. К делу была приложена характеристика. Вам это известно?

Орлов молчал.

– Старший сержант Горошин, командир отделения, в котором учился Никита, потребовал исключить его из академии за хулиганство. Причем главная вина вашего сына состояла не в том, что он осквернил храм Греческой православной церкви на улице Архипова и избил священника, а в том, что он ворвался на склад академии за краской и ударил караульного, который попытался ему помешать. – Росский усмехнулся. – Полагаю, на вашего мальчика произвел впечатление мой рассказ о том, что греческая армия поставляла оружие афганским мятежникам.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Орлов. – То, что вам удалось подучить Никиту нападать на безоружных, беззащитных людей?

– Мирное население – это мягкое брюхо той самой машины, которая движет армией, товарищ генерал, – сказал Росский. – В глазах спецназа – законная цель. Но вы вряд ли захотите обсуждать со мной тонкости военной политики.

– У меня вообще нет никакого желания что-либо обсуждать с вами, полковник Росский, – резко произнес Орлов. – Нам нужно думать о том, как ввести в действие операционный центр.

Генерал направился к двери, но Росский вновь его остановил.

– Разумеется, товарищ генерал. Однако, поскольку вы попросили держать вас в курсе всего, что относится к моим служебным обязанностям, предупреждаю, что я изложу в отчете подробности этого разговора – и в том числе следующее: обвинения с вашего сына не были сняты. Просто рапорт старшего сержанта Горошина был оставлен без последствий, а это, согласитесь, совсем не одно и то же. Если этот рапорт попадет в кадровое управление, обязательно будут приняты соответствующие меры.

Орлов стоял, положив руку на ручку двери, спиной к Росскому.

– Моему сыну придется ответить за свои проступки, хотя, не сомневаюсь, трибунал учтет его безупречный послужной список, а также то, как определенные документы были сначала скрыты, а потом снова извлечены.

– Товарищ генерал, иногда папка может просто сама собой появиться на столе.

Орлов открыл дверь. Стоявшая за ней прапорщик Беляева снова молодцевато козырнула.

– А в моем отчете будет упомянуто ваше вызывающее поведение, полковник Росский, – сказал Орлов, переводя взгляд с Беляевой на Росского. – Вы хотите еще что-нибудь добавить к этому пункту?

Росский медленно поднялся из-за стола.

– Никак нет, товарищ генерал. Пока что ничего не хочу.

Генерал Орлов вышел в коридор, а Беляева шагнула в кабинет полковника. Она закрыла за собой звуконепроницаемую дверь, и генералу осталось только гадать, что произойдет в кабинете.

Впрочем, это не имело значения. Росский предупрежден; он будет вынужден соблюдать все правила вплоть до последней запятой... вот только у Орлова возникло предчувствие, что правила эти начнут меняться, как только полковник свяжется по телефону с министром внутренних дел Догиным.

Глава 15

Воскресенье, 22.15, Вашингтон

Гриффен Идженс вернулся в Овальный кабинет.

– Полиция штата уже направляется на Форест-роуд, – сказал он, – и к ним на подмогу спешит на вертолете группа моих людей. Не пройдет и получаса, как этого сумасшедшего схватят.

– Он не окажет никакого сопротивления, – мрачно пробурчал Беркоу.

Директор ФБР грузно опустился в кресло.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что мы выполнили его требование. Он отбарабанит какой-нибудь радикальный бред и сдастся без сопротивления.

– Проклятие! – выругался Идженс. – А мне очень хотелось хорошенько его прижать.

– И мне тоже, – сказал Беркоу.

Помощник по вопросам национальной безопасности повернулся к Майку Роджерсу. Хотя все присутствующие в Овальном кабинете были мрачнее тучи, самое удрученное лицо было у Беркоу.

– Итак, Майк? – спросил он. – Кто эти твари и как нам раздавить остальных?

– Прежде чем вы начнете отвечать, – остановил Роджерса президент, – возможно, кто-либо из присутствующих здесь проинформирует нас, затевает ли российская армия что-либо такое, что сможет перерасти в полномасштабное вторжение? Разве мы не должны следить за этим?

Мелвин Паркер, председатель объединенного комитета начальников штабов, один из самых немногословных сотрудников администрации, впервые взял слово:

– Пока этот Экдол диктовал условия безоговорочной капитуляции, я связался с министром обороны Колоном. Он позвонил в Пентагон. Мне сообщили, что несколько российских дивизий проводят маневры у самой границы с Украиной. Численность задействованных войск для данного региона достаточно большая, однако пока что никаких тревожных сигналов не поступало.

– Больше нигде никаких перемещений войск? – спросил Роджерс.

– Военная разведка бросила все силы, чтобы это выяснить, – ответил Паркер.

– Но приграничные районы могут стать зоной сосредоточения российских войск, – заметил Лоуренс.

– Совершенно верно, сэр, – согласился Паркер.

– Вот в чем проблема, черт побери, – проворчал глава ФБР Идженс. – Все эти новые технологии... У нас слишком мало агентов на местах. Никакой спутник не сможет узнать о том, что простые солдаты ругаются по поводу назначенного на завтра марша, и о том, что нанесено на карту, которая лежит в штабной палатке. А именно в этом и заключается настоящая разведка.

– Да, такая проблема есть, – согласился Роджерс. – Однако она не имеет никакого отношения к нынешней ситуации.

– Это еще почему? – спросил Рахлин.

– Все дело в том, – сказал Роджерс, – что эти ребята из ячейки "Грозная" ничего не выгадали.

– Что вы имеете в виду? – спросила Тоби Грумет, которая до сих пор молчала, стенографируя разговор для своего шефа.

– Предположим, произойдет вторжение, – начал Роджерс, – скажем, Россия нападет на Украину. Мы все равно не станем вмешиваться.

– Это еще почему? – удивилась Грумет.

– Потому что это будет означать объявление войны России, – продолжал Роджерс. – А что нам делать дальше? У нас нет возможности эффективно вести обычную наземную войну. Это было наглядно доказано на Гаити и в Сомали. Если мы попробуем что-либо предпринять, потери будут очень большие, и телевидение тотчас же раструбит о них на весь мир. Общественное мнение и Конгресс выкрутят нам руки быстрее, чем выгоняют из церкви игроков в кости. А ограничиться одними ракетами и бомбардировками мы не сможем из-за неизбежных жертв из числа мирных жителей.

– У меня уже ручьями текут огромные слезы, как у Бетти Буп[12], – презрительно промолвил Беркоу. – Война есть война. Без жертв не обойтись. И, если не ошибаюсь, именно русские первыми дали этот залп по мирным жителям Нью-Йорка.

– У нас нет никаких данных, подтверждающих, что эту акцию одобрило российское правительство, – заметил Идженс.

– Совершенно верно, – подтвердил государственный секретарь Линкольн. – И, если честно, можете думать обо мне что хотите, но лично я не желал бы, чтобы мы вели войну в Восточной Европе, даже справедливую. Германия и Франция нас не поддержат. Возможно, они даже не одобрят наши действия. Вполне вероятно, и НАТО отвернется от нас. А затраты на усмирение России и послевоенное восстановление затронутых государств окажутся неисчислимыми.

– Да уж, – с нескрываемым презрением произнес Беркоу, – лучше возвести новую линию Мажино и отгородиться от врага, как это сделали поросенок Ниф-Ниф из сказки, построивший домик из соломы. Лично я категорически не согласен с таким подходом. Мое мнение – нужно отправиться прямо в логово Большого страшного волка, выжечь его дотла напалмом, а из того, что останется, сшить шубу. Понимаю, что подобный подход не является политически разумным, однако начали все это не мы.

– Скажите мне вот что, – обратился к Роджерсу Линкольн. – Японцы прислали вам коробку шоколадных конфет с благодарственной открыткой за то, что вы не дали Северной Корее стереть Токио с лица земли своими ракетами "нодон"?

– Я старался не ради того, чтобы меня дружески потрепали по плечу, – возразил Роджерс. – Я сделал это потому, что так нужно.

– И все мы очень гордимся вами, – согласился Линкольн, – и все же счет потерь – двое погибших американцев и ни одного японца.

Вмешался президент:

– Здесь я на стороне Майка, однако мы отходим от той проблемы, которая у нас на руках: кто стоит за взрывом в тоннеле и что этим людям надо? – Он взглянул на часы. – В десять минут двенадцатого я должен выступить в прямом эфире с обращением к нации по поводу трагедии в Нью-Йорке. Тоби, будьте добры, подкорректируйте текст обращения, добавив информацию о том, что террорист был задержан по горячим следам, благодаря слаженным действиям ФБР, ЦРУ и других спецслужб, хорошо?

Кивнув, заместитель помощника по вопросам национальной безопасности направилась к ближайшему телефону.

Президент повернулся к Роджерсу:

– Генерал, вы именно поэтому посоветовали мне капитулировать перед террористом? Потому что нам все равно придется выполнить его требования?

– Нет, сэр, – возразил Роджерс. – На самом деле мы не капитулировали. Мы лишь отвлекли его внимание.

Откинувшись назад, Лоуренс сплел руки на затылке.

– От чего?

– От нашего ответного удара, – сказал Роджерс.

– И по кому же будет нанесен наш удар? – спросил Беркоу. – Долбанный ублюдок сам признался, на кого работает, и сдался без сопротивления.

– Но мы последуем за ниточкой в обратную сторону, – возразил Роджерс.

– Мы вас внимательно слушаем, – сказал президент.

Подавшись вперед, Роджерс поставил локти на колени:

– Сэр, ячейка "Грозная" названа в честь царя Ивана Грозного...

– Почему-то это меня нисколько не удивляет, – пробормотал Рахлин.

– Еще со времен русской революции эти люди действуют не ради денег, а во имя политических целей, – продолжал Роджерс. – Во время войны они были "пятой колонной" в нацистской Германии, впоследствии, в годы "холодной войны", устраивали мелкие пакости здесь, в Штатах. Так, нам удалось установить, что именно "Грозная" стояла за авариями первых беспилотных космических ракет, запущенных Центром космических полетов имени Маршалла.

– Откуда ячейка получает финансирование? – спросил Паркер.

– До самого недавнего времени, – ответил Роджерс, – этих людей опекали различные политические силы националистического и экстремистского толка, которым требовалась поддержка террористов. В середине восьмидесятых "Грозную" распустил Горбачев, после чего оставшиеся члены ячейки перебрались в Соединенные Штаты и Латинскую Америку, где объединили усилия с набирающей силы русской мафией, ведя борьбу против прозападного руководства новой России.

– Значит, Жанина они просто ненавидят, – заметил Линкольн.

– Вы попали в самую точку, – подтвердил Роджерс.

– Но если "Грозная" не связана с официальным российским правительством, – сказал президент, – как может она планировать какие-то действия в Восточной Европе? Никакую хоть сколько-нибудь значимую военную операцию невозможно осуществить без одобрения Кремля. Это не Чечня, где горстка генералов диктовала военную политику президенту Ельцину.

– Проклятие, – заметил Рахлин. – Лично я никогда не сомневался в том, что Ельцин не контролирует свое окружение.

– Совершенно верно, – согласился Роджерс. – Так что и сейчас в стенах Кремля может идти тайная борьба. То, что произошло в 1994 году в Чечне, явилось первым шагом к децентрализации власти в России. Это огромная страна, простирающаяся на восемь часовых поясов. Предположим, кто-то наконец опомнился и сказал: "Россия как динозавр, и ей для работы необходимо минимум два головных мозга".

Президент внимательно посмотрел на Роджерса:

– А действительно, кто-то уже задавался таким вопросом?

– Перед самым взрывом, господин президент, – ответил Роджерс, – мы перехватили заказ на рогалики, отправленный из Санкт-Петербурга в одну нью-йоркскую пекарню.

– Заказ на рогалики? – переспросил Беркоу. – Выражайтесь пояснее.

– Такой же была и моя первая реакция, – сказал Роджерс. – Наши люди бились над этой загадкой, однако увидеть в ней какой-то смысл стало возможно только после взрыва. Взяв тоннель под Ист-Ривер за отправную точку, наша ведущая криптограф предположила, что речь идет о плане Нью-Йорка.

– А остальные точки обозначают запасные цели? – спросил Идженс. – В конце концов, у террористов, атаковавших башни Всемирного торгового центра, также были запасные цели, в том числе тоннель имени Линкольна.

– Не думаю, – возразил Роджерс. – Наш аналитик пришел к выводу, что речь скорее идет об остановках на пути приготовления бомбы. Далее, Ларри, тут вы меня поддержите. Вот уже два месяца мы фиксируем интенсивное микроволновое излучение в районе Невы в Санкт-Петербурге.

– Определенно, там что-то варится, – подтвердил Рахлин.

– Сначала мы думали, что источником излучения является новая телевизионная студия, созданная в Эрмитаже, – продолжал Роджерс. – Однако теперь мы считаем, что телестудия является лишь прикрытием для какой-то совершенно секретной деятельности.

– Второй "головной мозг" динозавра, – сказал Линкольн.

– Вот именно, – согласился Роджерс. – Как выяснилось, финансирование осуществлялось из фондов Министерства внутренних дел, которое возглавляет Николай Догин.

– Проигравший президентские выборы, – напомнил Лоуренс.

– Он самый, – подтвердил Роджерс. – И еще кое-что. Британский агент, попытавшийся присмотреться к Эрмитажу поближе, был убит. То есть там определенно что-то происходит. И что бы это ни было – командный центр или военная база, по всей видимости, через заказ на рогалики это как-то связано со взрывом в Нью-Йорке.

– Итак, – подытожил Эйв Линкольн. – Мы имеем следующее: российское правительство или какая-то группировка в нем действует заодно с находящейся вне закона террористической ячейкой, а также, весьма вероятно, с русской мафией. Кроме того, судя по всему, эта группировка контролирует в какой-то степени российскую армию, что позволяет ей устроить в Восточной Европе что-то значительное.

– Совершенно верно, – подтвердил Роджерс.

Рахлин сказал:

– Господи, я с удовольствием лично зажарю этого хорька из "Грозной", когда он попадет к нам в руки.

– Уверяю, мы из него ничего не вытянем, – возразил Идженс. – Неужели вы полагаете, что этой мелкой сошке сообщили бы какую-нибудь важную информацию, после чего отдали его в наши руки?

– Это было бы весьма глупо, – согласился Рахлин. – Его отдали нам, только для того, чтобы мы смогли сохранить лицо, показать, насколько быстр карающий меч правосудия.

– Не будем относиться к этому пренебрежительно, – заметил Лоуренс. – Всем нам известно, что президенту Кеннеди пришлось вывести американские войска из Турции, чтобы заставить Хрущева убрать советские ракеты с Кубы. Широкая общественность узнала только о половине этой сделки, в результате – Кеннеди стал в ее глазах героем, а Хрущев – болваном. Поэтому, – закончил он, – будем исходить из предположения, что какой-то высокопоставленный член российского правительства через Санкт-Петербург приказал совершить террористический акт в Нью-Йорке. Это мог быть президент Жанин?

– Сомневаюсь, – сказал госсекретарь Линкольн. – Жанин хочет с Западом дружить, а не воевать.

– Можно ли быть в этом абсолютно уверенными? – спросил Беркоу. – Один раз мы уже обожглись на Борисе Ельцине.

– Жанину обострение отношений не нужно, – решительно произнес Линкольн. – Он последовательно выступает за сокращение военных расходов. К тому же Жанин и "Грозная" – заклятые враги.

– А что насчет Догина? – спросил президент. – Возможно ли, что это его рук дело?

– Он гораздо более вероятный кандидат, – согласился Роджерс. – Это Догин заплатил за тот центр в Петербурге, который, скорее всего, подчиняется лично ему.

– Есть какая-либо возможность переговорить обо всем с Жаниным? – спросила Тоби Грумет.

– Я бы не стал рисковать, – сказал Роджерс. – Даже если сам он не имеет к случившемуся никакого отношения, высока вероятность, что в его ближайшем окружении есть предатель.

– Итак, что вы предлагаете, Майк? – язвительно произнес Беркоу. – У меня складывается впечатление, что всего один взрыв мастерски вывел Соединенные Штаты из игры. Господи, помнится, в былые времена подобные события гальванизировали нацию, заставляя нас вступить в войну.

Роджерс сказал:

– Стив, эта бомба нас не остановила. Наоборот, в стратегическом плане она, возможно, даже нам помогла.

– Это еще чем? – удивился Беркоу.

– Те, кто за этим стоит, теперь, вероятно, успокоятся и решат, что можно не присматривать за нами внимательно, – объяснил Роджерс. – То же самое думали Советы про Гитлера, подписав Пакт о ненападении.

– Они ошиблись, – сказал Линкольн. – Германия все равно напала на них.

– Вот именно, – подтвердил Роджерс. Он повернулся к Лоуренсу: – Господин президент, предлагаю сделать то же самое. Разрешите мне направить в Санкт-Петербург тактическую группу "Бомбардир". Как и было обещано, мы ничего не станем предпринимать в Восточной Европе. Больше того, мы полностью устранимся из происходящего, и старушка Европа вздрогнет от страха.

– Определенно это соответствует нынешним настроениям американского народа, – сказал Линкольн.

– А тем временем, – продолжал Роджерс, – "Бомбардир" разберется с этими людьми, начиная с "головного мозга" и дальше по цепочке.

Президент Лоуренс поочередно вгляделся в лица присутствующих. Роджерс почувствовал, как меняется общее настроение в Овальном кабинете.

– Мне это нравится, – наконец нарушил молчание Беркоу. – Очень нравится.

Президент подошел вплотную к Роджерсу.

– Так сделайте же это, – сказал он. – Принесите мне голову Большого страшного волка.

Глава 16

Воскресенье, 20.00, Лос-Анджелес

Поль Худ сидел в шезлонге на берегу открытого бассейна гостиницы. Рядом на столике лежали пейджер и сотовый телефон, а панама была низко надвинута на лицо, чтобы его никто не узнал. Сейчас бывший мэр Лос-Анджелеса был не в том настроении, чтобы пережевывать прошлое со своими бывшими избирателями. Если бы не подозрительное отсутствие загара, Худа, наверное, можно было бы принять за независимого кинопродюсера, полностью погруженного в себя.

Однако на самом деле, даже несмотря на то что Шарон с детьми резвились всего в нескольких ярдах от него, в глубокой части бассейна, Поль Худ ощущал себя совершенно одиноким. Настроив приемник на частоту круглосуточного канала новостей, он ждал обращения президента к нации. Ему уже давно не приходилось следить за развитием критической ситуации в качестве частного лица, а не государственного деятеля, и он был совсем не рад этому. Худу не нравилось ощущение беспомощности, не нравилось, что он не имеет возможности поделиться своим горем со средствами массовой информации, с другими представителями власти. Ему хотелось внести свой вклад в исцеление ран, в общую ярость, в возмездие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь автор допускает неточность: полотно «Снятие с креста» из цикла «Страсти Христовы» Рембрандта находится в Старой Пинакотеке в Мюнхене.

Вернуться

2

«Вечернее развлечение» – ежедневная информационно-развлекательная телевизионная программа, входит в десятку самых популярных передач американского телевидения.

Вернуться

3

Агентство национальной безопасности (АНБ) – ведомство в составе Министерства обороны США, занимается защитой правительственной и военной связи и компьютерных систем, а также электронным наблюдением.

Вернуться

4

В 1925 г. видный американский адвокат Кларенс Дарроу защищал Джона Скоупса, учителя, преподававшего в школе теорию Дарвина. Обвинение на процессе представлял У. Дж. Брайан.

Вернуться

5

Норт, Оливер – подполковник морской пехоты США, сотрудник аппарата помощника президента по национальной безопасности, один из главных участников громкого политического скандала, связанного с незаконными тайными сделками по продаже американского оружия Ирану в обмен на американских заложников в Ливане и передаче вырученных средств никарагуанским контрас (дело «Иран-контрас»).

Вернуться

6

Гувер, Джон Эдгар – американский государственный деятель, сотрудник ФБР, затем его бессменный директор на протяжении 48 лет с 1924 по 1972 год. Под его руководством ФБР превратилось в одну из наиболее влиятельных государственных служб США.

Вернуться

7

Паттон, Джордж Смит-младший – видный американский военный деятель, генерал, участвовал в Первой и Второй мировых войнах.

Вернуться

8

Хейл, Натан – герой войны за независимость американских колоний, находясь в разведке в тылу англичан, был схвачен и казнен.

Вернуться

9

Мистер Уитт и мистер Кидд – парочка наемных убийц из фильма «Бриллианты навсегда» из серии о Джеймсе Бонде, постоянно остривших друг с другом.

Вернуться

10

17 апреля 1995 г. Тимоти Маквей, ветеран войны в Персидском заливе, в знак протеста против властей взорвал рядом с федеральным зданием в административном центре штата Оклахома грузовик, начиненный взрывчаткой. При этом погибли 168 человек.

Вернуться

11

Тодзио, Хидэки – во время Второй мировой войны премьер-министр Японии.

Вернуться

12

Персонаж американских мультфильмов двадцатых годов, экзальтированная дамочка с огромными глазами и беспорядком в туалете, первый мультобраз, запрещенный цензурой.

Вернуться