# Тайна доктора Хента

Александр Яковлевич Винник

## ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сообщение о самоубийстве доктора Хента заняло всего пять строк и было напечатано на задворках последней страницы газеты «Вечерние слухи». А материалы, посвященные панике на бирже, заняли всю первую полосу и были снабжены пятиэтажным заголовком. Ни одному читателю не могло прийти в голову, что между этими газетными сообщениями имеется какая-нибудь связь.

Знали обо всем лишь главные акционеры Общества покровительства талантам да несколько самых доверенных лиц из числа их сотрудников. Но они хорошо усвоили первую заповедь хозяев: «Молчание!» Пренебрежение этой заповедью могло означать не только потерю должности, но и принести самые неожиданные неприятности. Всем памятна печальная история Реди Фурса, жизненный путь которого так хорошо начался и так внезапно оборвался.

Реди Фурса рекомендовала Обществу сама госпожа Чёрч. А слово супруги одного из держателей контрольного пакета акций – достаточное основание для того, чтобы молодой человек – русоволосый атлет с хорошими манерами – мог быстро продвигаться по служебной лестнице. Начав с билетного кассира, Реди Фурс спустя всего два года стал главным администратором театральной конторы. И кто знает, как далеко шагнул бы молодой человек, пользовавшийся расположением госпожи Чёрч, если бы не нарушил упомянутую заповедь.

Как-то, хлебнув в ресторане лишнего, Реди Фурс позволил себе ироническое замечание о названии фирмы, в которой служил.

– Я думаю, точнее было бы «Оптовое производство талантов», – сказал Реди своему собеседнику, администратору другой театральной конторы.

– Почему?

– У меня есть основание так думать. Я узнал нечто такое, что вам и не снилось…

То ли его остановило удивленное лицо собеседника, то ли он вспомнил о первой заповеди – во всяком случае, Реди Фурс осекся, произнес что-то извиняющимся тоном, быстро расплатился и ушел.

Под утро его труп выловили из сточной канавы на сто семнадцатой улице.

Кто докажет, что Реди Фурса погубила болтливость? Даже тот, кто догадывался, помнил о первой заповеди и молчал.

После этого не покажется удивительным, что два репортера одной газеты писали об одном событии по-разному. Читатели не могли заподозрить, что причину самоубийства Улисса Хента надо искать в делах Общества покровительства талантам и что смерть доктора имеет прямое отношение к панике на фондовой бирже. И, повторяем, ни король репортажа Фить Трехсон, автор сенсационного сообщения на первой странице газеты, ни Тау Пратт, чья пятистрочная заметка пряталась среди красочных объявлений на последней странице, об этом не знали. Каждый сделал свое дело и в соответствии с заработанным гонораром завтракал в ресторанчике «Утиное перо», где обычно собирались сотрудники «Вечерних слухов».

Тау Пратт заказал скромный завтрак, быстро проглотил его, но продолжал сидеть за кружкой пива, исподволь поглядывая на Трехсона, кутившего в кругу друзей.

Какой начинающий журналист не мечтает о славе? Когда чувствуешь, что читатель тебя знает, ждет твоего слова, – и писать легче. И редактор находится уже во власти всеобщего поклонения перед тобой, и поручает самые интересные дела. Но как создать себе громкое имя? Не пятистрочными же заметками на последней странице!

Тау Пратт не завидовал, однако, Трехсону – звезде «Вечерних слухов». Он не любил Трехсона.

А Трехсон был весел. Его продолговатое, невыразительное лицо раскраснелось. Он по привычке размахивал руками, подбрасывая костлявые кисти вверх. Долговязый, худой, он был похож на ветряную мельницу. Костюм спортивного покроя висел на нем мешком и еще больше подчеркивал несовершенство фигуры ведущего репортера «Вечерних слухов».

– Я уже считал день пропащим, – рассказывал Трехсон о событиях вчерашнего дня. – Пять часов бегал по городу, и ничего. Когда захожу на биржу и узнаю, что кто-то бросил в продажу акции Общества талантов. И тут пошло… Налей еще, Майкл. Еще, еще, не жалей, я плачу за все… Вчера я встретил старика Джонса, его снова взяли в «Голос нации».

– При чем здесь Джонс? Ты о бирже начал.

– О бирже?.. Да, о бирже… – Утеряв нить разговора, Трехсон никак не мог ее снова уловить, и его понесло, как невзнузданного мустанга. – Биржа все там же стоит… Да, стоит… среди бушующего финансового мира…

Вряд ли из сбивчивого рассказа полупьяного Трехсона удастся составить ясное представление о событиях минувшего дня. Тем более, что Трехсон часто сбивается на окольные дорожки, а отступления, которые он делает, никакого отношения к нашему повествованию не имеют. Лучше, пожалуй, перескажем то, что писал Трехсон в «Вечерних слухах», будучи в более трезвом состоянии.

Слово «более» приходится употреблять не случайно. Король репортажа сам говорил, что даже действуй в Бизнесонии «сухой закон», это не остановило бы его перед риском навлечь гнев земных властей и немилость богов за пристрастие к выпивке. А так как «сухой закон» давно отменили, то Трехсон не отказывал себе в удовольствии пользоваться спиртным по случаю и без случая. Но это к слову. А теперь о том, что сообщалось на первой странице «Вечерних слухов».

Прежде всего уместно сказать несколько слов об истории Общества покровительства талантам и его целях. Надеемся, что читатель не осудит нас за это отступление, ибо оно очень важно для понимания событий как злополучного дня, так и последующих. Для того чтобы не нарушать стройности повествования, мы расскажем сейчас о деятельности Общества в пределах того, что знает рядовой читатель бизнесонских газет.

Года четыре тому назад газеты сообщили, что группа учредителей основала Общество покровительства талантам. Вначале никто не проявил особого интереса к Обществу, рассматривая его, как затею честолюбцев, решивших прославиться благотворительностью. В числе учредителей назывался известный театральный администратор господин Чёрч. Ну что же, и это особого удивления не вызвало. Благотворительностью не запрещено заниматься и театральным администраторам. У подавляющего большинства публики не вызвал интереса и тот факт, что правление согласился возглавить господин Нульгенер, наживший миллионы на торговле ваксой. Основываясь на рассказах, что он был когда-то чистильщиком обуви, его называли иногда попросту Блеком. По секрету скажем, что чистильщиком обуви Блек никогда не был, а нажил миллионы, умудрившись сбыть вагоны краденого военного обмундирования. Но во избежание недоразумений приходится считаться с официальной версией… Он так богат, что может позволить себе роскошь заниматься благотворительностью, – думали читатели, встретив эту фамилию в числе учредителей нового Общества.

Но тех, кто знал господина Нульгенера лично, а не понаслышке и газетным сообщениям, это известие заинтересовало. Не таков пройдоха Блек, чтобы выбрасывать деньги на предприятие, не дающее дохода.

И проницательные люди не ошиблись.

Некоторое время о новой организации почти ничего не было слышно. Но вот в газетах появилось сообщение, что Общество приняло на себя заботы о музыкальном воспитании двухлетнего сына буфетчицы, госпожи Ричар. У мальчика Люо оказался беспримерный даже среди самых известных вундеркиндов абсолютный слух. Впервые прослушав довольно сложную музыкальную пьесу, он тут же без единой ошибки повторил ее. Газета сообщала, что обучение Люо Ричара поручено лучшим преподавателям музыки.

Вскоре состоялось первое выступление мальчика в самом большом концертном зале столицы Бизнесонии. А затем об удивительном ребенке заговорил весь мир. Естественно, что газеты отдавали должное Обществу покровительства талантам, разыскавшему вундеркинда и бескорыстно принявшему на себя заботы о его воспитании.

Бескорыстие, как и догадывались многие, знавшие Чёрча и Блека, было весьма относительным. Доходы от концертов Люо Ричара с каждым днем возрастали и шли, разумеется, в карманы учредителей Общества, преобразованного к тому времени в акционерное.

Люо Ричар оказался не единственным вундеркиндом в стране. Через некоторое время был разыскан второй ребенок, наделенный исключительными музыкальными способностями. После недолгого обучения Марсин (так звали второго мальчика) стал выдающимся пианистом, а Куинси Кемб, третья питомица Общества, – скрипачом.

Время шло, и на попечении Общества покровительства талантам оказалось несколько одаренных детей, имена которых прогремели на весь мир. Многих искусствоведов удивляло то, что за всю историю Бизнесонии не рождалось одновременно столько вундеркиндов. Как бы угадывая сомнения, «Вечерние слухи» разъясняли: «Тем более следует приветствовать деятельность Общества, сумевшего обнаружить в народе таланты и бескорыстно воспитать их».

К этому времени слово «бескорыстно» звучало уже иронически даже для непосвященных, ибо все знали, что владельцы основной массы акций Общества – Нульгенер, Чёрч и другие – получают от концертов вундеркиндов неслыханные в театральной истории доходы.

Надеемся, что теперь понятно, почему так высоко котировались акции Общества и почему вызвало сенсацию сообщение Трехсона о панике на фондовой бирже. Утром того памятного дня, когда открылась фондовая биржа, кто-то выбросил в продажу крупную партию акций Общества. Их вначале охотно покупали. Однако поток акций не убывал, и это насторожило: в чем дело? Не пошатнулись ли дела Общества?

Желающих купить акции становилось все меньше, и курс их начал падать. Сначала на пять, десять мезо, потом на целый бульген.

Следует напомнить, что описываемые события происходили до известной в истории Большой инфляции, следствием которой была девальвация ценностей в Бизнесонии. Молодые читатели, не бывшие свидетелями этого события, могут не знать системы денежного обращения тех времен, и потому мы считаем своим долгом напомнить, что основной денежной единицей в Бизнесонии был бульген – полоска искусственного шелка, на которой золотистой краской тиснены портрет бога торговли Меркурия и знаки, удостоверяющие цену этого куска материи. В правом верхнем углу помещены были начальные строки государственного гимна Бизнесонии:

«Бульген – владыка нашей жизни,
Ему покорны стар и млад…»

Бульген разменивался на сто мезо – кругляшки, вырезанные из особой породы дерева.

Итак, на бирже поднялась паника. Люди бросились к телефонам, пытаясь выяснить в чем дело. Но никто ничего не знал.

В течение какого-нибудь часа десятки богачей потерпели убыток, а тысячи людей стали нищими. Пронесся слух, что акции выбросил в продажу Нульгенер. Это еще более усилило панику. Если сам Блек не хочет держать капитал в этих акциях, значит дело плохо и нужно немедленно бежать с гибнущего корабля…

Трудно сказать, чем все это кончилось бы, но в решающий момент, когда казалось уже, что акции Общества покровительства талантам превращаются в ничего не стоящие бумажки, агенты Чёрча пошли вспять течению – начали скупать акции по номиналу. Они брали все, что предлагалось, и положение было восстановлено.

Именно в этот момент состоялся визит репортера «Вечерних слухов» Трехсона к Нульгенеру. Но послушаем, что рассказывает о визите сам Трехсон, тем более, что в газете этого нет.

Мы оставили Трехсона в тот момент, когда он принимал очередную дозу спиртного. За это время он принял еще две дозы и находился в «обычном своем виде», как он сам о себе в таких случаях говорит.

Трехсон никогда не считался поклонником строгой истины. Алкоголь усилил его красноречие, но при этом нетрудно распознать, где действительность и где домыслы Трехсона, и, таким образом, узнать правду о том, что произошло в особняке Нульгенера, а затем у Чёрча…

– Блек приказал гнать репортеров в шею. Но я раздобыл у знакомого полицейского форму и под видом блюстителя порядка заявляюсь к нему в дом. Звоню. Прохожу мимо служанки прямо в кабинет.

«В чем дело, кто вы?» – спрашивает меня Блек. – «Трехсон, – отвечаю, – Фить Трехсон». «Какой Трехсон? Что вам угодно? Говорите быстро и убирайтесь. Я занят».

Я сел в кресло, взял из ящика сигару, закурил и как ни в чем не бывало представляюсь: «Фить Трехсон, репортер «Вечерних слухов». Посмотрели бы вы на старика! «Что? Репортер? – орал он. – Вон отсюда! Я приказал не пускать репортеров».

– Ну а ты что?

– Я?..

Трехсон положил ноги на стол и пренебрежительно сплюнул табачную жвачку.

– А я говорю ему: «Спокойно, Блек. Фить Трехсон не привык к такому обращению. Как равный с равными он разговаривал с министрами. Мой отец – владелец магазина нижнего белья в Тонпуле, мать…»

– Ладно, ладно, Фить. Это мы уже слышали много раз. Говори, что было дальше. Только не завирайся.

Трехсон обиженно взглянул на того, что осмелился усомниться в правдивости его слов.

– Я правду говорю. Так ему и сказал: «Пока не узнаю, что произошло в Обществе покровительства талантам и почему вы изымаете оттуда свои капиталы, не уйду». А он как закричит: «К черту таланты! Не будет больше талантов! Где Люо, где Марсин? Где, спрашиваю? К черту вашего Чёрча! Мошенник он… Плевал я на его дурацкие выдумки. Лучше отдать деньги на постройку церкви, и то, наверное, больше пользы будет». Я записываю, а он, как увидел блокнот, набросился на меня: «Вон отсюда! – кричит. – Сейчас же уходите!» И за воротник меня цапнул. Ну, я ему дал… долго помнить будет. Р-раз!! – в переносицу. Потом в подбородок, потом в солнечное сплетение – бац, бац. Нокаут!

– Избил Нульгенера?

Этот вопрос несколько охладил воинственный задор рассказчика.

– Ну да… А что же тут особенного? Я и не таких колотил, – сказал он уже менее уверенно, и глаза его трусливо забегали из стороны в сторону. – А почему он меня ударил? Какое он имеет право? В суд подам! Фить Трехсон не привык к такому обращению.

Когда друзьям удалось успокоить Трехсона, он рассказал, что от Нульгенера отправился к Чёрчу и с опаской вошел в квартиру, но тот встретил его приветливо.

– Вы репортер «Вечерних слухов»? – дважды переспросил Чёрч.

– Да.

– Пожалуйста, прошу вас.

– Он пригласил меня за стол… Тут жена его, детки, – рассказывал Трехсон. – В общем, мы крепко пообедали: бульон из черепахи, паштет из омара, шоколад с бисквитами, сладкое мясо в раковинах… Ну и вина…

Не будем пространно описывать обед у Чёрча, тем более, что, между нами говоря, Трехсон крепко привирал. Чёрч действительно встретил Трехсона любезно, но без той помпезности, которую изображал подвыпивший репортер, не избалованный хорошими приемами.

– Вас интересует, почему Блек решил порвать связи с Обществом? – спросил Чёрч.

– Именно это!

– С господином Нульгенером меня связывают несколько лет совместной плодотворной работы, и это обязывает меня с уважением относиться к нему. Считаю, однако, необходимым заявить, что Блек – большой пессимист. Он разуверился в талантах нашего народа. Я же твердо верю в несравненную одаренность граждан Бизнесонии, в величие белой расы и заверяю акционеров Общества покровительства талантам, что им нечего опасаться. Никакие Хенты не свернут нас с правильного пути…

– И я согласен с ним! – закончил рассказ Трехсон. – К черту Хента!

– При чем здесь Хент? Почему он упомянул Хента? – загалдели собутыльники Фитя.

– Не знаю.

– А ты бы спросил.

– Не догадался… По-моему, он заговорил об этой обезьяне потому, что Хент связался с этой краснокожей и портит нашу расу.

– Но ведь Хента уже нет! Он покончил жизнь самоубийством, – заметил кто-то.

– Откуда ты это взял?

– Ты хоть бы свою газету читал, Фить. Вот заметка. «Самоубийство доктора Хента». Это твоя заметка, Тау? Что там произошло?

– Да, моя, – отозвался Тау Пратт неохотно. – Я взял материал в полицейском управлении. Никаких подробностей узнать не удалось.

– Молод еще! – пренебрежительно бросил в его сторону Трехсон. – Попадись это дело мне, я раздул бы его на полполосы.

– Господин Грахбан сказал, что пяти строк достаточно, – смущенно пояснил Пратт. – Он не хочет раздувать…

– Ну тогда другое дело, – заметил Трехсон. – А жаль, я бы заставил эту обезьяну в гробу перевернуться.

Тау поднялся из-за столика и направился к двери. Трехсон стал ему еще более противным. «Почему он преследовал Хента? – размышлял Тау. – Может быть, статьи Трехсона и привели доктора к самоубийству? Надо выяснить, кто вынудил Хента принять цианистый калий и почему так немногословен был на этот раз полицейский комиссар».

## ГЛАВА ВТОРАЯ

Тау Пратт никогда не мечтал о карьере журналиста. Рассказы о ловцах новостей, сделавших карьеру благодаря тому, что умели, не смущаясь, лезть в окно, когда их выгоняли в дверь, вызывали у него чувство омерзения.

За два года пребывания в редакции «Вечерних слухов» он не нашел там себе друзей и не достиг прочного положения. Все, начиная с главного редактора господина Грахбана и кончая стариком швейцаром, относились свысока к тихому сотруднику. Любой репортер зарабатывал больше Тау. Сотрудники потешались над его щепетильностью, удивлялись тому, что человек, рискнувший посвятить себя газетному делу, тщится пробить себе дорогу правдой.

Только один человек в редакции уважал Тау. Это был выпускающий Честер Богарт. В той степени, в какой это зависело от него, Богарт всегда старался сохранить в номере заметки Тау. К каким только уловкам он при этом не прибегал подчас! И заголовки над соседними заметками переберет шрифтом помельче, и линеечки, отделяющие одну заметку от другой, выбросит, где возможно! Все ухищрения пускал он в ход, чтобы страница, на которой помещена заметка Тау, попала на глаза редактору вполне законченной и не нуждалась в сокращениях. Честер знал: если потребуется что-нибудь выбросить из газеты, уберут прежде всего заметку Пратта. К материалам Тау в редакции относились с такой же бесцеремонностью, как и к нему самому.

Богарт часто с иронией говорил Тау:

– Почему вы не пишете так, как другие, например, этот Трехсон? Зачем гнаться за правдой? Кому она нужна? Пишите, что взбредет в голову. Вас будут печатать на первой странице, и вы получите большой гонорар. А с правдой вы останетесь без штанов. Правда у нас не приносит доходов.

Скажи это кто-нибудь другой, Тау принялся бы ожесточенно защищать свое право писать правду, наговорил бы собеседнику немало колкостей. Но Тау понимал, что Богарт шутит.

– Не могу я быть таким, как Трехсон. Брр! Не могу… Не по мне это.

– Тогда не надо было идти в газету.

Лицо Тау становилось печальным.

– А что мне оставалось делать? Отец умер, пришлось бросить университет. Хорошо, что мне помогли устроиться в редакцию.

Эти разговоры уводили Тау и Честера от чисто личных дел к положению в Бизнесонии, где тысячи людей не могут приложить руки к любимому занятию и должны работать не по специальности, заниматься тем, к чему не лежит душа, или подыхать с голоду.

…Идя к дому доктора Хента, Тау Пратт размышлял: почему судьба таланта должна зависеть от подачек Блека и почему на чужом труде наживаются всякие неучи, пройдохи, подобные Чёрчу или Грахбану?..

Странно как-то устроен мир. Один рождается сыном Нульгенера и всю жизнь проводит в праздности и довольстве. А другому положено на роду стать наследником безработного, и он всю жизнь прозябает в нищете. Не помогают ни талант, ни знания. Одному все дается без труда, а другой работает, как каторжник, но не может пробить себе дорогу в дремучем лесу невзгод. Когда человек верит в бога, все просто объясняется: что богом предначертано, тому и быть. Бедствующим на земле уготована райская жизнь на том свете, а кто пресыщается сейчас, пожнет муки ада после смерти. Любопытно все же, как устроится на том свете Блек? Ведь он, наверняка, из своих миллионов не пожалеет несколько десятков тысяч бульгенов на постройку какого-нибудь храма, чтобы заслужить милость богов. А богам, как видно, не чужды земные искушения. Если всевышний равнодушен к земным радостям, зачем тогда религия так настойчиво требует, чтобы ему воздавали хвалу, приносили дары служителям неба? Значит, ему по нутру почести! И, возможно, другие человеческие слабости тоже… А раз так, то бульгены откроют замочек в его сердце, и оно начнет источать жалость к раскаявшемуся Блеку.

Да, когда перестаешь верить в бога, надо найти другое объяснение всему, что делается вокруг. А как найти это объяснение? Вот Честер твердо верит в то, что все на земле свершается по определенным законам развития общества и природы. Объяснения его кажутся логичными, но от этих объяснений не легче. Будь Тау сыном Нульгенера, он мог бы делать все, что ему заблагорассудится, а так ему, Пратту, пришлось оставить университет. Что же делать? Силой отобрать богатства у Блека? Но если стать на такой путь, то можно подорвать основу общества – право частной собственности. Кто же тогда будет трудиться, зная, что в любой момент у него могут отобрать нажитое? Здесь Богарт и его друзья чего-то недодумали. Но ругают их зря. Тау чувствует, что такие люди, как Богарт, не могут быть предателями родины, заговорщиками, как их изображают газеты. Но кто знает, может быть, товарищи его вовсе не такие, как он сам?.. Можно понять дружбу Честера с печатником Анри Симоном и наборщиком Жаном Камилом. Они долгие годы работают в одной типографии. Но что общего у Честера – человека образованного, начитанного – с простым шахтером Лоренсом? Зачем они встречаются, о чем они могут говорить?..

Размышляя таким образом, Тау дошел до небольшого домика, где жил доктор Улисс Хент. У двери его остановил полицейский.

– Вы куда, молодой человек?

– Я репортер «Вечерних слухов». Кто-нибудь есть в квартире?

– Есть, – нехотя выдавил из себя полицейский.

Тау взялся за ручку двери, но полицейский заслонил вход своей грузной фигурой.

– Не велено пускать, – сказал он решительно.

– Кто не велел?

– Лейтенант Бимба.

– Вызовите лейтенанта, я с ним поговорю.

Но полицейский был непреклонен:

– Не велено звать. Они там заняты.

– Чем занят?

Полицейский молчал.

Тау выругался про себя. Можно, конечно, развязать язык этого буйвола, но жаль тратить на него полбульгена… Ничего не поделаешь, однако, придется задобрить его, иначе уйдешь ни с чем.

Тау вынул из кармана две круглых деревяшки по двадцать пять мезо.

– Ну вот что, дружище, – произнес он с наивозможной приветливостью. – Возьми полбульгена, выпьешь потом за свое здоровье.

Полицейский великолепно понимал, что не забота о его здоровье заставила этого репортера раскошелиться. Две монеты вмиг превратили стража в общительного собеседника.

– Так что же там делает лейтенант Бимба? – спросил Тау и по-дружески подмигнул полисмену.

– Ищет прошлогоднего снега.

– Почему прошлогоднего?

– Потому что в этом году снег еще не выпадал.

Полицейский расхохотался, довольный своей остротой. Тау из вежливости тоже засмеялся, фамильярно хлопнув собеседника по животу. Полицейский захохотал еще сильнее, сотрясаясь всем телом. Когда он пришел, наконец, в себя, Тау спросил:

– Ну и что же, нашел твой Бимба прошлогодний снег?

– Нашел!.. Где же его найдешь?.. Ха-ха-ха…

– Веселый ты парень, однако!.. А кто еще с Бимбой в доме?

Полицейский с опаской покосился на дверь.

– Ученые.

– Какие ученые?

– Не знаю, – шепотом ответил полицейский. – Профессоров привезли. Они уже четыре часа копаются в книгах. А лейтенант не отходит от них ни на шаг.

Любопытство Тау разгоралось.

– Пропустил бы ты меня в дом, приятель. Я бы еще монетку тебе подкинул.

Крепость на миг дрогнула, но страх перед начальством взял верх.

– Не могу… Никак не могу. – Полицейский переминался с ноги на ногу, поглядывая на дверь.

По всей вероятности, Тау не удалось бы проникнуть в домик доктора Хента. Но вот за дверью послышались шаги, и знакомый старческий голос произнес:

– Так-так… Я сейчас. Вот только пошлю за водичкой…

Дверь открылась, и Тау, к удивлению и радости, увидел подвижного человека с лысой головой.

– Профессор Монферр! Здравствуйте.

Старик близоруко взглянул на Тау, но, занятый своими мыслями, не ответил на приветствие, а обратился прямо к полисмену:

– Вот тебе деньги, сбегай, пожалуйста, в аптеку и принеси бутылку содовой. Да, да. Содовой. Понял? Изжога мучает. Лейтенант разрешил, – добавил он, заметив, что страж не решается идти с поста.

Когда полицейский ушел, профессор повернулся к Тау:

– Так-так… Очень приятно вас видеть. Здравствуйте. Кажется, ваша фамилия Пратт? – И, не ожидая подтверждения, продолжал: – Да-да, припоминаю: Пратт. Тау Пратт. Куда же вы сбежали с третьего курса, молодой человек? Или, может быть, профессия врача вам не по душе?

– Почему не по душе? Мне очень нравится профессия врача, – смущенно ответил Тау. – Но… я не мог учиться. – Тау заговорил совсем тихо. – Отец умер… денег не было.

Профессор еще ближе подошел к Тау, точно близорукость мешала ему на таком расстоянии разглядеть собеседника, и сказал не то с сожалением, не то осуждающе:

– Денег нет? Так-так. Неуважительная причина. Слышите, молодой человек? Считаю, что причина неуважительная… В нашей великой Бизнесонии, как остроумно пишут в газетах, денег нет только у лентяев и бездарных людей. Ясно? А вы, мне помнится, не принадлежите ни к той, ни к другой категории… Впрочем, чем же вы сейчас занимаетесь?

Тау потупил взор и ответил, заикаясь:

– Я в га-газете работаю… «Вечерние слухи».

Профессор удивленно, поверх очков взглянул на Тау и сказал:

– Так. В газете, говорите, молодой человек? Плохо… совсем плохо.

Тау все же попытался защитить репутацию журналиста:

– Почему плохо? Можно и в газете делать полезное дело.

Теперь лицо профессора изображало уже не удивление, а сожаление. «Вот что может сделать жизнь с талантливым парнем», – говорил его взгляд. Но вслух он сказал:

– Не представляю себе, что полезного могут дать ваши газеты?

– Даже в маленьких заметках можно рассказывать людям правду, – заговорил Тау скороговоркой, словно боясь, что профессор уйдет, не дав ему досказать. – Я стараюсь писать правду… Не всегда помещают, но я стараюсь… Хочу быть честным…

Почти детская наивность, звучавшая в голосе Тау, тронула профессора.

– Правду, молодой человек?.. – сказал он задумчиво. – Тогда идемте, я вам покажу кое-что интересное, раз вы отважились писать правду.

Они вошли в дом, миновали две комнаты и вскоре оказались в библиотеке.

За столом сидел полицейский. «Лейтенант Бимба», – подумал Тау. У открытых шкафов с книгами Тау увидел профессоров Гонро и Дебса. Он хорошо знал их по университету.

На приветствие Пратта профессор Гонро ответил кивком головы, а Дебс, увлеченный перелистыванием какой-то книги, не обратил на вошедших внимания.

– Бумажки ищем, – сказал профессор Монферр, обращаясь к Тау. – Занятие как будто неподходящее для ученых мужей. Но Общество покровительства талантам хорошо платит за это. А деньги… вы сами знаете, что такое деньги. Ради них можно бросить науку и заняться перелистыванием бумажек. Да. Только об этом писать в газеты не нужно, господин Пратт. Мы связаны с фирмой договором.

Услышав слово «газеты», лейтенант Бимба вскочил из-за стола.

– Вы репортер? – спросил он грозно Тау.

Но профессор Монферр остановил его.

– Не волнуйтесь, Бимба. Я лично знаю господина Пратта и рассчитываю на его скромность. Да, да. Он ничего лишнего не напишет. А вот это возьмите и почитайте. – Монферр передал Тау листок бумаги. – Об этом можно писать в газетах… Даже нужно, если только в газетах можно писать правду, как вы утверждаете.

Тау быстро пробежал строки, написанные торопливой рукой взволнованного человека.

> «Я убедился, что в Бизнесонии нет правды. Всюду деньги, деньги – ложь, ложь, ложь! Как и всем людям, мне хотелось счастья, но я познал горе. Я любил – меня ненавидели. Мне хотелось сделать людей талантливыми и счастливыми, – а они стали несчастными. Я убедился: талантам не цвести там, где владычествуют деньги.

> Признаюсь в малодушии. Я знаю, что надо было драться. Но у меня нет сил вступить в борьбу с самим собою и теми, кто под видом покровительства талантам душит все живое.

> Мне хочется верить, что наступит рассвет и людям будет хорошо. Но у меня нет сил бороться и ждать.

> Мое последнее слово любви тем, кто понимал меня.

> Прощайте.

> Улисс Хент».

Дочитав записку, Тау услышал голос профессора Монферра:

– Ну, что скажете, молодой человек?

– Не знаю, что сказать. Здесь кое-что… непонятно.

– Вот это «кое-что» и мы не понимаем. Роемся, роемся среди бумаг и даже намека не находим. Впервые встречаю ученого, который не оставил бы после себя никаких следов научной работы. Ни одной записи, ни одного дневника. Вот так. Даже врач, который занимается частной практикой, ведет регистрацию больных, записывает для памяти новые рецепты. А здесь ничего. Ни-че-го, молодой человек. Одни книги, книги да отравленные обезьяны. Доктор Хент унес с собою на тот свет научное наследство. А наследство было. Общество покровительства талантам не платило бы нам таких бешеных денег, если бы здесь не требовалось выяснить что-то очень важное.

Профессор Гонро все так же копался в бумагах. При этих словах раздался его голос:

– Мне кажется, коллега, вы позволяете себе чрезмерную откровенность с этим парнем, даже если поверить, что он порядочный человек… Все-таки – репортер. А у нас есть обязательства перед фирмой.

Это замечание вызвало раздражение Монферра.

– Пошла она к черту, ваша фирма! – воскликнул он в сердцах. – Никаких тайн мы не открываем. Мы обязались не предавать гласности найденное. Я ничего не нашел и ничего, таким образом, не раскрываю. Я высказываю свои предположения. И вообще плевать хочу на всякие тайны. Вот так… Доктор Хент производил какие-то опыты, связанные с изучением высшей нервной деятельности животных и человека. Вот что ясно.

Словоизлияние Монферра прервал неожиданный скрип двери. В комнату ворвался тонкий и длинный, как жердь, мужчина с красным прыщавым лицом. У него было лицо забулдыги и рецидивиста, хотя одежда свидетельствовала о том, что это представитель власть имущих. Ни к кому не обращаясь, он спросил тоном человека, привыкшего повелевать:

– Нашли что-нибудь?

– Пока ничего, господин Чёрч, – ответил Гонро.

– Плохо. Не может быть, чтобы не осталось и следов, – сказал раздраженно Чёрч.

– В жилетном кармане покойника я обнаружил квитанцию почтового отправления, – робко вмешался в разговор лейтенант Бимба.

– Куда отправлено? – повернулся к нему Чёрч.

– Заказная бандероль на имя профессора Райса.

Чёрч ударил тросточкой по столу и завопил:

– Задержать! Немедленно задержать! Двадцать тысяч бульгенов тому, кто задержит.

Услыхав цифру, лейтенант Бимба даже побледнел. Комок застрял у него в горле. Он открыл рот, жадно глотнул воздух и, тараща глаза на Чёрча, сдавленным голосом сказал:

– Поздно… Прошло два дня. Я уже проверил. Бандероль получена… Профессор Райс скрылся…

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Фамилия доктора Хента была знакома Тау Пратту не только по скандальному делу, которое раздули «Вечерние слухи» и другие газеты. Тау видел Улисса Хента и однажды далее задумывался над его судьбой.

Было это на одном из научных конгрессов. Молодой ученый, с которым Тау прогуливался в вестибюле, указал ему на человека, одиноко сидевшего в углу и перелистывавшего какую-то книгу.

– Это доктор Хент. Он недавно женился на дочери миллионера Моунта.

Нотка зависти прозвучала в голосе молодого ученого.

Что касается Тау, то он почти равнодушно взглянул на Хента. Фраза собеседника прозвучала иносказательно: не «женился» на дочери миллионера, а «продался» ей.

Еще запомнилось Пратту выражение глубокой сосредоточенности, с какой доктор Хент впился глазами в страницы перелистываемой книги. Таким сосредоточенным может быть только человек, занятый глубокими раздумиями…

Все, что произошло в последние дни, окружило имя доктора Хента ореолом загадочности. «Какое имеет отношение Хент к Обществу покровительства талантам? – размышлял Тау. – Зачем он умертвил подопытных обезьян и собак? Что отправил бандеролью профессору Райсу и почему именно ему?»

Тау побродил по садику во дворе Хента, постоял у холмика, под которым покоились трупы подопытных животных, и осмотрел пустые клетки, где они содержались. Потом, сам не зная почему это делает, поехал на кладбище.

На окраине он вышел из метро. Здесь начинались рабочие кварталы Бизнесонии.

До кладбища еще оставалось больше километра. Туда курсировал автобус, но Тау решил идти пешком. Он шел по узенькой улочке, застроенной стандартными домиками. Здесь было сравнительно тихо: не мчались обезумевшие от скорости автомашины, не громыхала подвесная железная дорога… В луже нежилась йоркширская свинья, и рядом с ней пускали кораблики полуголые замурзанные ребятишки. Все это выглядело странно, неожиданно после небоскребов и шума большого города. Тау подумал: «Эти люди всегда так живут, а мы ничего о них не знаем…»

Бродячая собака тащилась по его следам и, дойдя до ворот кладбища, заскулила по-волчьи…

Тау зашел в погребальную контору. В небольшой комнате за письменным столом сидела девушка лет восемнадцати – двадцати и, глядясь в зеркало, старалась туалетным карандашом изменить хороший, естественный цвет своих бровей. Она вмиг оставила это занятие и, улыбнувшись посетителю, спросила:

– Вам угодно кого-нибудь похоронить?

Этот вопрос так не вязался с нарядным видом девушки, что Тау растерялся. Потом объяснил:

– Нет, не хоронить. Я хочу узнать, где похоронен доктор Улисс Хент?

– Улисс Хент? Когда он похоронен?

– Сегодня утром.

Поднявшись из-за стола, девушка подошла к огромному шкафу, занявшему половину комнаты. Она открыла ящик, на котором черной краской были выведены буквы «Хе», порылась в нем и, вынув бланк, прочитала:

«Хент Улисс. Сто двадцать пятая улица, номер сто сорок восемь».

И стандартно, как полагается примерной служащей, улыбнулась Пратту.

Тау шел по кладбищу, размышляя: здесь тоже кварталы и проспекты, как в городе, который оставили мертвые. Только «мертвый город» меньше, потому что человеку, даже самому богатому, требуется не так уж много места. Здесь не нужны десятки комнат, ванные, кино, рестораны… Два метра земли и над ними глыба камня, бетонная плита или просто деревянный крест – в зависимости от того, сколько заплатили родственники покойного. И все…

Солнце скрывалось между каменными памятниками. Они напоминали карликовые небоскребы. Изредка трещали кузнечики, которых Тау слышал в те далекие детские годы, когда он побывал однажды на ферме тетушки Мэди, в горах. Пахло полынью и еще какими-то травами, названия которых Тау никогда не знал.

У могил виднелись черные дощечки. На них значились номера улиц и кварталов кладбища. Свернув вправо, Тау заметил, что у одной могилы стоит на коленях женщина. Услыхав шаги, она вздрогнула и поднялась.

На вид ей было не больше двадцати трех – двадцати четырех лет. Печаль заметно состарила ее миловидное свежее лицо. Прядь каштановых волос выбивалась из-под простенькой шляпки. Она медленно подняла на Тау глубокие черные глаза.

Остановившись возле нее, Тау прочитал надпись на табличке, еще пахнущей крепким запахом наструганной сосны и свежей краски:

«125-я улица, № 148. Доктор Улисс Хент».

Оба стояли молча, глядя на свежий холм коричневой земли. Тау вздохнул.

– Жаль! – вырвалось у него.

Очнувшись от горестного молчания, она тихо спросила:

– Вы знали Улисса?

В голосе ее прозвучали нотки надежды, словно положительный ответ мог что-нибудь изменить в этой трагедии. Тау машинально ответил:

– Знал… Хороший был человек.

Глаза ее заволокло слезами. Она зарыдала. Тау осторожно взял ее под руку и отвел к скамейке.

– Да, Улисс был хорошим человеком, – сказала она. – Он хотел сделать всех людей хорошими. Лучшими, чем они есть… Милый, хороший Улисс! Боже мой, нет Улисса. Нету!.. Что у меня осталось без тебя, Улисс?.. Что будет с детьми? Все пропало…

Тау подошел к ней и ласково сказал:

– Не печальтесь, госпожа Моунт. Что же делать! В этом мире нет ничего вечного.

Женщина вздрогнула и, перестав плакать, сказала:

– Я не Моунт. Я Эли Милоти… Я не Моунт.

Тау растерялся. Так, значит, это не жена доктора Хента, не дочь миллионера Моунта! Кто же тогда она, почему здесь и что означают ее слова о детях?

– Простите, – стал он извиняться. – Я принял вас за жену доктора Хента.

– Я не жена доктора Хента, – строго возразила Эли и отчужденно взглянула на Тау. – А вам, собственно, какое дело? Кто вы такой?

– Я журналист.

Эли Милоти испуганно отшатнулась от Тау.

– Журналист? Боже мой! Я умоляю вас… Вы ничего не слышали… Не надо писать… Я не хочу… Не надо…

Тау, наконец, сообразил, в чем дело. Ее надо было успокоить.

– Не беспокойтесь, госпожа Милоти, – сказал он, – я не напишу ничего, что повредило бы вам или доброму имени доктора Хента. Он был хорошим человеком. Не волнуйтесь. Я готов помочь вам. Мой товарищ, Богарт, рассказывал мне о Хенте. Мы готовы вам помочь.

– Богарт? Из типографии?

– Да.

– Мне говорил о нем Улисс… Если Богарт ваш товарищ, – прошептала Эли Милоти, протягивая Тау свою руку, – я верю вам… Они погубили Улисса. Пойдемте, я вам все расскажу. Если вы честный человек, вы напишете правду, и вам поверят.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Грахбан прочитал статью Тау о причинах самоубийства Хента, глаза редактора зажглись таким бесовским огоньком, какого сотрудники редакции давно не видели. Пожалуй, с тех пор, как Трехсон принес в редакцию весть о том, что звезда экрана Биби вышла замуж за престарелого президента. Прочитав статью Тау, Грахбан завопил на всю-редакцию:

– Вы гений! Вы классик! Триста строк на первой странице! Пять заголовков самым крупным шрифтом! Вызвать сюда Богарта.

Когда выпускающий предстал перед главным редактором, последний, казалось, готов был взорваться.

– Честер! Вы знаете, что такое газета? – спросил он, вращая белками почти обезумевших глаз.

Богарт улыбнулся.

– Знаю ли я! Знал бы так наш президент, чем ему заниматься! Тогда бы меньше безработных и нищих было в Бизнесонии.

Замечание Богарта лишь на секунду охладило пыл Грахбана.

– К черту остроты!.. Вот вам статья. Ей цены нет. Набрать так, чтобы у читателя глаза на лоб полезли. Первую строчку заголовка квадратным черным. Остальные – тоже самым крупным шрифтом. Все взять в рамку. Вот когда мы наконец заглушим этот истерический «Голос нации». Вы понимаете, Честер, что у вас в руках? Это – величайшая сенсация! Весь мир загремит. Помните: у нас в редакции работает гений. Тау Пратт – гений!

Богарт, конечно, понимал, что Тау Пратт не гений, но успех товарища порадовал его, и свое удовлетворение он выразил крепко, по-мужски пожав руку Тау.

– Все будет сделано, – сказал он весело. – Статья заиграет на странице, как все сто миллионов огней Центрального проспекта.

…Поздно вечером, развернув «Вечерние слухи», Тау не поверил своим глазам.

Статьи в газете не было.

Он еще раз пробежал газету от первой до последней страницы. Статьи не было.

Тау оторопело глядел на газету. Как же можно это понять?

Он выбежал из читальни и помчался в редакцию. Но к Грахбану его не пустили.

– Господин редактор будет долго занят, – сказала секретарша. – У него важный посетитель. Господин Грахбан просил вас прийти попозже.

Тау направился к Богарту.

– Статью выкинули в последнюю минуту, – рассказал Честер. – Этого следовало ожидать.

– Почему?

– Неужели ты думаешь, что тебе разрешат раскрыть кухню таких крупных финансовых тузов?

– Но люди должны знать об этом!

– Конечно должны.

– Что же делать?

– Прежде всего пойти к Грахбану и выслушать его объяснения. Потом будет легче решить, как действовать. Но помни: нужна твердость. Если ты дорожишь правдой, не сдавайся ни при каких обстоятельствах. Думаю, что лучше посоветоваться с Лоренсом.

– При чем здесь Лоренс? – удивился Тау и добавил с некоторым раздражением: – Что он понимает в искусстве и науке?

– Он знает, как пробить дорогу правде.

– Шахтер… в науке? – повторил свой вопрос Тау.

– Правда не разбирает профессий, не знает бедных и богатых. Она служит тем, кто борется за нее. – Богарт мгновенье помедлил. – Ты хочешь знать, при чем здесь Лоренс? – продолжал он. – Я скажу, потому что верю тебе. Лоренс – руководитель нашей организации. Мы вынуждены скрывать это, иначе и ему, и нам грозит тюрьма. Но тебе не страшно сказать. Мы доверяем тебе. Ты не продался за бульгены, хотя работаешь, как и я, в «Вечерних слухах». Я много лет верстаю эти «Вечерние сплетни». Но живу надеждой, что когда-нибудь выпущу «Голос правды».

Не скроем от читателя: нам известны все подробности дальнейшего разговора Тау Пратта с Честером Богартом. Больше того, нам доподлинно известно, что Тау встретился с шахтером Лоренсом, фамилию которого мы вынуждены скрывать, учитывая законы Бизнесонии. Мы скрыли бы и все остальное, но уверены, что читатель не поспешит с письменным донесением в министерство по проверке благонадежности, и поэтому рассказываем, что между шахтером Лоренсом и журналистом Тау Праттом произошел важный разговор, последствия которого станут ясными к концу книги.

Итак, побеседовав с Богартом и Лоренсом, Тау направился в редакцию. Как раз в тот момент, когда Пратт вошел в приемную главного редактора, открылась дверь его кабинета и оттуда вынырнула долговязая фигура. Тау сразу узнал Чёрча.

Вслед за ним вышел Грахбан. Он кланялся, прощаясь с высокопоставленным посетителем.

– Будьте уверены, господин Чёрч, – говорил он, расплывшись в подобострастной улыбке, – все сделаем. Не волнуйтесь, господин Чёрч. Все будет хорошо.

Увидев Тау, редактор осекся, придал своему лицу выражение официальности и сухо спросил:

– Вы ко мне, молодой человек?.. Прошу вас, заходите.

Тау вошел в заваленный газетами и журналами кабинет Грахбана. Пахло слежавшейся бумагой. Верхний свет был погашен и полутьма придавала кабинету вид лавки старьевщика. Наклоненная настольная лампа уставилась всеми своими двумястами свечами в гранки, лежавшие на столе Грахбана. Это была статья Тау, испещренная красным карандашом.

Грахбан уселся в глубокое кресло и предложил Тау: