Карл Хайасен
Купание голышом

В память о Уоррене Зевоне

Благодарности

Я очень благодарен Эстер Ньюберг, Лиз Донован из «Майами Геральд», Бобу Роу из «Спорте Иллюстрэйтед», Бёрлу Джорджу, Натаниэлю Риду, Шону Сэвиджу, капитану Майку Коллинзу, непостижимому Сонни Мехта, моей упрямой сестре Барб, моей потрясающей жене Фении и доктору Джерри Лоренцу, одному из многих невоспетых героев Эверглейдс, – за их советы, энтузиазм и дарования.

Этот роман полностью вымышлен. Все имена и персонажи либо выдуманы, либо стали выдумками. Большинство описанных событий имели место лишь в воображении автора, за исключением уничтожения флоридских Эверглейдс и восьмимиллиардной попытки сохранить то, что осталось.

Один

Прохладным апрельским вечером пробило одиннадцать, и женщина по имени Джои Перроне упала за борт с роскошной палубы круизного лайнера «Герцогиня солнца». Погружаясь в темные воды Атлантики, Джои так ошалела, что не сообразила запаниковать.

«Я вышла замуж за кретина», – думала она, головой рассекая волны.

Удар о воду содрал с нее шелковую юбку, блузку, трусики, часики и сандалии, но Джои была в сознании и готова к бою. Еще бы. В колледже она была вторым капитаном сборной по плаванию – муж явно позабыл этот эпизод ее биографии.

Ярко освещенная «Герцогиня солнца» шла под парами восвояси, делая по двадцать узлов, а Джои смотрела ей вслед, покачиваясь в кильватерной струе. Очевидно, лишь один из остальных 2049 пассажиров знал, что произошло, но он никому не расскажет.

«Вот ублюдок», – думала Джои.

Лифчик сполз на талию, и Джои выскользнула из него. На западе под теплым янтарным заревом маячил берег Флориды. Джои поплыла.

Воды Гольфстрима были чуть теплее воздуха, но свежий норд-ост бестолково и неприятно их взбалтывал. Джои ускорилась. Чтобы не думать об акулах, она прокручивала в памяти все примечательные события недельного круиза, который начался почти так же отвратительно, как и закончился.

«Герцогиня солнца» вышла из Порт-Эверглейдс с трехчасовым опозданием, потому что в кондитерской взбесился енот. Не дожидаясь, пока енот раздерет всем физиономии и рыча умчится в недра корабля, один шеф-повар героически запихал исходящего пеной зверя в шестидесятигаллонную лохань крема из гуавы. Приехала группа захвата из Бровардской службы надзора за животными, врачи и санитары. Эвакуированных пассажиров уняли спиртным и канапе.

Позже, во второй раз поднимаясь на борт, Джои миновала служащих из надзора за животными – те с пустыми руками ковыляли по трапу с корабля.

– Спорим, его не поймали? – прошептала она мужу. Несмотря на неудобства из-за енота, она сочувствовала этой маленькой вонючке.

– Бешенство, – понимающе произнес муж. – Если тварь меня поцарапает, я поимею эту чертову круизную линию.

– Да ладно тебе, Чаз.

– Отныне можешь называть меня Онассисом. По-твоему, я шутки шучу?

«Герцогиня солнца» – в длину 855 футов, водоизмещение чуть больше семидесяти тысяч тонн. Джои узнала это из брошюры, которую нашла в каюте. Маршрут через Пуэрто-Рико, Нассау и частный Багамский остров, который круизные линии, по слухам, купили у вдовы расчлененного наркоторговца. Последний порт захода перед возвращением в Форт-Лодердейл – Ки-Вест.

Чаз сам выбрал круиз, заявив, что это подарок к годовщине свадьбы. Первый вечер он провел на корме, швыряя в океан мячики для гольфа. Сначала Джои бесилась: на «Герцогине солнца» была только площадка для гольфа, да еще стена для скалолазания и корт для сквоша. С тем же успехом они с Чазом могли остаться в Бока.

Не менее идиотским был солярий, куда народ валом валил, едва небо затягивали облака. Круизная компания хотела, чтобы каждый пассажир вернулся домой с бронзовым загаром либо с малиновым ожогом – в доказательство, что неделя проведена в тропиках.

Но в итоге Джои вплотную занялась скалолазанием и прочими круизными прелестями. Всяко лучше, чем есть и пить до тошноты: обжорство – главное развлечение на круизных лайнерах. «Герцогиня солнца» славилась круглосуточными гриль-ресторанами, где муж Джои пропадал часами.

«Вот свинья», – подумала она и нырнула, чтобы стряхнуть комок водорослей, который обмотал шею, как раскисший рождественский венок.

Каждое утро перед ними представала новая блистательная гавань, но города и туристические рынки были удручающе одинаковы, будто их строили и эксплуатировали по лицензии. Джои честно пыталась очароваться туземными поделками, хотя многие из них, похоже, произведены в Сингапуре или Южной Корее. Да и на кой ляд нужна раковина-шлем, грубо расписанная лаком для ногтей? Или скорлупа кокоса, на которой вручную намалевано слабое подобие принца Гарри?

Играть роль туристки было столь мучительно, что Джои уже предвкушала «нетронутый частный остров», который рекламировали в брошюре. Но и остров ее разочаровал. Круизная линия просто лживо переименовала остров в Отмель Экстаза, ничего толком не восстановив. Местная фауна – петухи, козы и дикие свиньи – пережили контрабандиста, который выращивал их для банкетных надобностей. Пляжи острова словно покрыты сахарной глазурью, их окаймляют подстриженные деревья, но песок усеян обломками затонувших наркосамолетов, и в нем находились исключительно раковины 45-го калибра.

– Я арендую водный мотоцикл, – радостно постановил Чаз.

– Я поищу тень, – отозвалась Джои, – и дочитаю книгу.

Расстояние между ними оставалось обширным и непознанным. К прибытию в Ки-Вест Джои и Чаз проводили вместе лишь первый час после подъема и посвящали его, как правило, сексу или спорам. Ровно такого же расписания они придерживались и дома.

«Ничего не скажешь, романтические широты», – думала Джои, пытаясь выдавить из себя хоть капельку сожаления.

Когда ее муж убежал, чтобы «отметиться на выступлении» на Мэллори-сквер, она тут же решила соблазнить одного стюарда, симпатичного грубоватого перуанца по имени Тико. Но потом она передумала и отделалась от расстроенного парня легким поцелуем в подбородок и полсотней чаевых. Ей не настолько важен Чаз, что даже по злобе неохота ему изменять, хотя Джои подозревала, что он-то как раз ей изменяет часто (вполне возможно, даже в этом круизе).

Вернувшись на «Герцогиню солнца», Чаз разговорился, словно какаду под «ангельской пылью»[1].

– Небо затянуло. Дождь собирается, – заявил он с неожиданным энтузиазмом.

– Видимо, это означает, что гольфа вечером не будет, – отозвалась Джои.

– Слушай, я насчитал двадцать шесть магазинов футболок на Дюваль-стрит. Ничего удивительного, что Хемингуэй себе мозги выпустил.

– Это случилось не здесь, – ответила Джои. – Это случилось в Айдахо.

– Как насчет перекусить? Я готов сожрать кита.

За ужином Чаз то и дело подливал Джои вина, несмотря на ее протесты. Теперь она понимала зачем.

И чувствовала – обезвоженную алкогольную усталость. Она с трудом взбиралась на гребни волн, а затем безвольно скользила вниз, но уже выбилась из ритма и сил. Это вам не олимпийский бассейн с подогревом в Лос-Анджелесском Калифорнийском универе – это Атлантика, черт бы ее взял. Джои крепко зажмурилась – в глазах жгло от соленой воды.

«Я подозревала, что он меня больше не любит, – подумала она, – но это – полная нелепица».

Чаз Перроне ожидал всплеска, но услышал только низкое убаюкивающее урчание корабельных машин. Склонив голову набок, он стоял у перил одиноко и неподвижно, точно цапля.

Он не собирался сталкивать ее здесь. Он надеялся сделать это раньше, где-нибудь между Нассау и Сан-Хуаном, в надежде, что течения отнесут тело в кубинские воды, подальше от американской юрисдикции.

Если, конечно, ее прежде не найдут тупорылые акулы.

К несчастью, погода в начале круиза стояла прекрасная, и каждую ночь наружные палубы были полны мечтательных парочек. План требовал уединения, и Чаз уже почти отчаялся, но тут, через три часа после выхода из Ки-Вест, наконец пошел дождь. Просто морось, но Чаз знал, что она загонит туристов внутрь, к салату из омаров и покерным игровым автоматам.

Второй ключевой элемент плана – неожиданность. Джои следила за собой, а Чаз был несколько слабее и в плохой форме. Перед тем как заманить Джои на корму – якобы прогуляться под звездами, – Чаз убедился, что жена нахлесталась красного вина – четыре с половиной бокала, по его подсчетам. Обычно хватало двух, чтобы ее начало клонить ко сну.

– Чаз, дождик идет, – заметила Джои, когда они дошли до кормы.

Ясное дело, она удивилась: муж терпеть не мог мокнуть. У этого человека не меньше семи зонтов.

Он сделал вид, что не расслышал, взял Джои под руку и повел вперед.

– Что-то у меня живот крутит. Пора им уже выкинуть это севиче[2], как по-твоему?

– Давай вернемся, – предложила Джои.

Чаз тайком достал ключ от каюты из кармана синего блейзера и уронил себе под ноги на полированный настил палубы.

– Ой!

– Чаз, холодно.

– Я, кажется, уронил ключ. – Он наклонился. Джои предположила – за ключом.

Чаз мог лишь догадываться, какая мысль промелькнула у его жены в тот миг, когда она ощутила, что он схватил ее за лодыжки. «Он, наверное, шутит», – вот что, вероятно, подумала она.

Все свелось к принципу рычага: раз – и он перекинул ее спиной через перила. Так быстро, что она и не пикнула.

Что касается всплеска, Чаз предпочел бы его услышать, дабы мягко поставить точку в своем браке и преступлении. С другой стороны, до воды было далеко.

Он позволил себе мельком глянуть вниз, но увидел лишь белые барашки и пену в рябом отражении судовых огней. Слава богу, «Герцогиня солнца» продолжала свой путь. Никаких ревунов.

Чаз подобрал ключ, поспешил в каюту и запер за собой дверь. Повесив блейзер сушиться, он открыл очередную бутылку вина, наполнил два бокала и отпил половину из каждого.

Чемодан Джои был открыт – она собиралась упаковать вещи. Чаз сбросил его с кровати на пол. Он вывернул наизнанку собственную сумку и зарылся в ее содержимое в поисках антацидов. Под стопкой аккуратно сложенных трусов-боксеров – Джои была чемпионом по упаковке, следует признать, – Чаз обнаружил коробку, обернутую клетчатой подарочной бумагой и перевязанную зеленой лентой.

Внутри оказался роскошный набор кожаных гольф-клубных чехлов для клюшек с тиснеными инициалами Ч. Р. П. К набору прилагалась открытка: «Поздравляю со второй годовщиной свадьбы! С любовью, навек твоя Джои».

Чаз восхитился блестящими чехлами из телячьей кожи, угрызения совести узлом скрутили нутро. Прошло моментально, как приступ изжоги.

Вне всякого сомнения, в его жене чувствовался класс. Если бы только она не была столь чертовски… наблюдательна.

Ровно через шесть часов он сообщит, что она пропала.

Чаз разделся до белья и зашвырнул свои вещи в угол. В ручном багаже у него имелась «Мадам Бовари» в мягкой обложке; он открыл ее наугад и положил на жениной стороне постели – пущего эффекта ради.

После этого Чарльз Регис Перроне завел будильник, опустил голову на подушку и заснул.

Гольфстрим нес Джои на север со скоростью почти четыре узла. Она знала, что должна грести сильнее, если не хочет окончить свои дни раздувшимся и гниющим трупом на какой-нибудь отмели в Северной Каролине. Но, господи боже, она устала.

Это все из-за вина. Чаз знал, что она не сильна по части алкоголя, наверняка все это заранее спланировал. Может, надеялся, что при падении она переломает себе ноги или лишится чувств – или как вообще? До земли многие мили, она одна в черном как смоль океане и напугана до усрачки. Никто ее не найдет, даже если надумает искать, и она утонет от изнеможения еще до рассвета.

Вот как, вероятно, рассуждал Чаз.

Да нет, он вовсе не забыл о днях ее славы в Калифорнийском универе, осознала Джои. Он знал, что она поплывет, если все-таки переживет падение. На самом деле он даже рассчитывал, что она поплывет, был уверен, что его упрямая и гордая жена изнурит себя, хотя разумнее отдаться на волю волн и сберечь силы до рассвета. Так остался бы хоть призрачный шанс, что ее увидят с проходящего мимо корабля.

«Иногда я сама себе удивляюсь», – подумала Джои.

Один раз танкер прошел так близко, что заслонил луну. Приземистый, темный и угловатый силуэт корабля – точно завалившийся набок многоквартирник. Джои орала и махала руками, но лязг и грохот заглушал ее крики. Танкер прополз мимо, будто ржавая стена из дыма и рева, и Джои поплыла дальше.

Вскорости ее ноги стали неметь, мурашки поползли вверх от пальцев. Судороги не застали бы ее врасплох – в отличие от этого медленного оцепенения. Джои с трудом удерживала голову над водой; через некоторое время почувствовала, что больше не брыкается. Под конец она перешла на брасс, волоча за собой ноги, словно пару бледных разбитых кабелей.

«Мы же всего два года женаты, – думала она. – Что я такого сделала, чем заслужила это?»

Чтобы не думать о смерти, Джои мысленно составляла реестр своих черт, которые не нравились Чазу:

1. Она часто пережаривала птицу, особенно цыплят, потому что всю жизнь боялась сальмонеллеза.

2. Ее ночной увлажняющий крем для лица смутно попахивал инсектицидом.

3. Иногда она засыпала во время хоккея, даже плей-офф.

4. Она отказывалась делать Чазу минет, когда он вел машину по федеральной автостраде 95, по Парковой автостраде Солнечного штата и вообще по любой дороге, где максимальная скорость больше пятидесяти миль в час.

5. Она обыгрывала Чаза в теннис, когда на нее находил стих.

6. Она порой «ставила не на место» его любимые компакт-диски Джорджа Торогуда[3].

7. Она отказалась даже думать о сексе втроем (с Чазом и его парикмахершей).

8. Она раз в неделю посещала кружок книголюбов.

9. У нее больше денег, чем у него.

10. Она чистила зубы пищевой содой вместо зубной пасты…

«Да ерунда какая», – подумала Джои.

Не может ведь человек ни с того ни с сего прикончить жену потому только, что она ставит на стол совершенно резиновую корнуэльскую курицу.

«Может, у него другая женщина? – подумала Джои. – Но почему он тогда просто не попросил развод?»

У нее не было сил разбираться. Она вышла замуж за никудышного кобеля, который вышвырнул ее за борт во время круиза в честь годовщины свадьбы, и очень скоро она утонет, и ее пожрут акулы. Тут полно здоровенных акул: черноперые акулы, лимонные акулы, акулы-молот, тигровые акулы, акулы-мако и тупорылые акулы…

«Боже, – взмолилась Джои, – не дай им съесть меня до того, как я умру».

Теплое покалывание началось в кончиках пальцев на руках – Джои знала, что руки скоро устанут и будут такими же бесполезными, как ноги. Губы кровоточили от соли, язык распух, как колбаса, веки отекли и покрылись коркой. Но огни Флориды по-прежнему несбыточной мечтой манили всякий раз, когда Джои поднималась на гребень волны.

И Джои боролась, она верила, что у нее все-таки есть крохотный шанс выжить. Если она одолеет Гольфстрим, ей удастся отдохнуть, расслабиться и продержаться до восхода.

На мгновение она забыла про акул, но тут что-то тяжелое и шершавое боднуло ее в левую грудь. Джои замычала, вслепую замолотила кулаками, отбиваясь от этого чего-то, и наконец остатки сил ее покинули.

Теряя сознание, Джои ярко представила, как Чаз трахает блондинку-крупье в их каюте на «Герцогине солнца», после чего идет на корму и расстреливает еще одну, последнюю, корзину мячиков.

«Вот мерзавец!» – подумала Джои.

Экран в ее голове погас.

Два

В душе Чаз Перроне несомненно был мошенником и подонком, но тщательно избегал насилия, подобно старому квакеру. Ни один его знакомый, и даже немногочисленные друзья ни за что бы не подумали, что Чаз способен на убийство. Ча-за и самого, в общем, поражало, что он справился.

Когда прозвенел будильник, Чаз проснулся, полагая, что лишь вообразил себе всю сцену. Потом он перевернулся на другой бок и увидел, что вторая половина постели пуста. Через иллюминатор он разглядел пристань Порт-Эверглейдс и понял, что это не сон. Он явно убил жену.

Чаза ошеломляло собственное хладнокровие. Он потянулся к телефону, позвонил – разговор он отрепетировал заранее, – и морально приготовился к дальнейшему.

Он ограничил свой утренний туалет легким полосканием горла – от обезумевшего мужа никто не ожидает опрятности.

«Герцогиня солнца» вошла в док, и вскоре Чаза начали допрашивать. Первым пришел заботливый начальник службы безопасности корабля, за ним – пара офицеров береговой охраны с кукольными личиками и, наконец, унылый детектив, посланный шерифом округа Бровард. Тем временем «Герцогиню солнца» прочесали от носа до кормы – вероятно, дабы опровергнуть неловкую гипотезу, что миссис Перроне кувыркается в постели с кем-нибудь из пассажиров или, что хуже, членов экипажа.

– В какое время ваша жена покинула каюту? – спросил детектив.

– В половине четвертого утра, – ответил Чаз.

Он нарочно солгал, чтобы спасатели отправились на другой участок океана. В половине четвертого утра корабль находился примерно в семидесяти милях севернее той точки, где Чаз выкинул жену за борт.

– Говорите, она собиралась «полюбоваться луной»? – уточнил детектив.

– Так она сказала. – Чаз тер глаза, чтобы они покраснели и слезились, как и подобает похмельному и распсиховавшемуся супругу. – Я, видимо, задремал. Когда проснулся, солнце уже встало, корабль входил в порт, а Джои так и не вернулась. Тогда я позвал на помощь.

Детектив, бледный безучастный скандинав, что-то накалякал в блокноте. Указал на два бокала у кровати:

– Она свой не допила.

– Не допила, – тяжело вздохнул Чаз.

– И не взяла с собой. Интересно, почему.

– Мы уже выпили целую бутылку за ужином.

– Да, но все же, – возразил детектив, – большинство женщин, собираясь полюбоваться луной, прихватили бы вино. А некоторые даже прихватили бы мужей.

Чаз тщательно обдумал ответ. Он не ожидал, что его возьмут за яйца в самом начале игры.

– Джои попросила меня выйти к ней на капитанскую палубу, и я пообещал захватить бокалы, – объяснил Чаз. – Но вместо этого я уснул… ладно, вырубился. Мы правда много выпили.

– То есть больше одной бутылки?

– Да.

– Полагаете, ваша жена была пьяна?

Чаз хмуро пожал плечами.

– Вы о чем-нибудь спорили прошлой ночью? – поинтересовался детектив.

– Вовсе нет. – Единственная правда в рассказе Чаза.

– Тогда почему вы не пошли наружу вместе?

– Потому что я сидел на горшке, вот почему. Занимался одним интимным делом. – Чаз попытался покраснеть. – Севиче, которым нас вчера накормили, по вкусу был как кошачья блевотина. Вот я и сказал Джои: «Иди пока одна, я тебя догоню через пару минут».

– И принесете бокалы.

– Точно. А вместо этого мне пришлось лечь, и я вырубился, – ответил Чаз. – Это я во всем виноват.

– В чем виноват? – мягко спросил детектив.

У Чаза на мгновение сперло дыхание.

– В смысле, если с Джои случилось что-то плохое. Мне некого винить, кроме себя.

– Почему?

– Потому что не надо было отпускать ее одну так поздно. Думаете, я не понимаю? Думаете, я не чувствую, что отвечаю за все?

Детектив закрыл блокнот и встал.

– Возможно, ничего с вашей женой не случилось, мистер Перроне. Возможно, она окажется жива и здорова.

– Боже, я так надеюсь.

Детектив равнодушно улыбнулся.

– Это большой корабль.

«А океан еще больше», – подумал Чаз.

– Еще один вопрос. Не была ли миссис Перроне накануне подавлена?

Чаз нервно хохотнул и отмахнулся:

– Даже и не думайте! Джои совершенно точно не могла покончить с собой. Ни за что. Спросите любого, кто ее знал…

– Знает, – перебил детектив.

– Да, конечно. Она самый жизнерадостный человек на свете. – Столь упорное отрицание долженствовало укрепить позицию Чаза в глазах следствия. Он любительски изучал вопрос и знал, что родственники самоубийц часто отрицают, будто замечали симптомы депрессии.

– Иногда, если человек пьян… – начал детектив.

– Да, но не Джои, – прервал его Чаз. – В пьяном виде она хихикала… хихикает.

Чаз осознал, что прикусил губу – удачный штрих к образу. Получается, будто он по правде встревожен. Детектив взял «Мадам Бовари».

– Это ваша или ее?

– Ее. – Чаз порадовался: наживка проглочена.

– Особо не похихикаешь, – отметил детектив, изучая разворот.

– Я не читал, – правдиво ответил Чаз. Он попросил у продавца в «Барнс-энд-Нобл» что-нибудь романтическое, но трагическое.

– В книге говорится о женщине, которую толком не понимал никто, даже она сама, – сообщил детектив. – Поэтому она отравилась мышьяком.

«Великолепно», – подумал Чаз.

– Послушайте, Джои вчера была счастлива. – Он уже не настаивал. – Что еще могло вымести ее танцевать на палубу в половине четвертого утра?

– В лунном свете.

– Вот именно.

– Капитан сказал, что вошел в полосу дождя.

– Да, но это было раньше, – ответил Чаз. – Около одиннадцати. Когда Джои отправилась наружу, было очень красиво.

Перед выходом из Ки-Вест Чаз посмотрел метеосводку по телевизору в знаменитом баре «Неряха Джо»[4]. Он знал, что небо очистится к 3.30 утра – сфабрикованному времени исчезновения жены.

– Ночью луна была полная, – добавил Чаз – вроде как своими глазами видел.

– Кажется, да, – отозвался детектив.

Он стоял, словно ожидая, не скажет ли Чаз еще чего-нибудь.

И Чаз сказал:

– Я вспомнил. Енот, бешеный енот бегает по кораблю.

– Ага.

– Я серьезно. Спросите у капитана. Мы на несколько часов задержались в Лодердейле в воскресенье, пока его искали.

– Продолжайте.

– Вы что, не понимаете? А вдруг на Джои напал енот, когда она гуляла? Вдруг этот чокнутый монстрик за ней погнался и она случайно упала за борт?

– Ничего себе гипотеза, – произнес детектив.

– Вы когда-нибудь видели бешеных животных? Носятся как сумасшедшие.

– Я уже знаю про енота, – сказал детектив. – В судовом журнале написано, что его поймали в прачечной для экипажа и высадили в Сан-Хуане.

– Ох, – сказал Чаз. – Ну, хорошо, что вы проверили.

– Мы стараемся работать тщательно, – ядовито произнес детектив. Неподобающе так разговаривать с обезумевшем от горя мужем, подумал Чаз. Он обрадовался, когда детектив наконец ушел, и совсем успокоился, узнав, что может собирать вещи. Каюту требовалось вскорости освободить, поскольку «Герцогиню солнца» готовили к новому круизу.

Позже, когда Чаз Перроне спускался вслед за носильщиком по трапу, он увидел, как два ярко-оранжевых вертолета поднимаются с площадки станции береговой охраны на той стороне гавани. Вертолеты накренились и рванули в Атлантику, где катер и две спасательные лодки поменьше уже прочесывали волны в поисках Джои. Береговая охрана пошлет еще «Фалькон»[5] откуда-нибудь из Опалока – во всяком случае, так сказали Чазу.

Он глянул на часы и подумал: «Тринадцать часов, пьяная – все, она в прошлом».

Пускай ищут сколько влезет.

Хэнк и Лана Уилер жили в Элко, штат Невада, и держали прибыльное казино, которое прославилось русским медвежьим балетом. Медведей растила и дрессировала почти отошедшая отдел Госпожа – она называла себя Большой Медведицей.

Со временем Уилеры полюбили Медведицу как родную. Когда у одной звезды балета, 425-фунтового кастрированного азиата по имени Борис, обнаружился ретинированный премоляр, Уилеры щедро арендовали джет «Гольфстрим»[6], чтобы отправить животное на озеро Тахо к известному ветеринару-периодонтологу. Хэнк и Лана тоже полетели – морально поддержать больного и успеть прокатиться весной на лыжах.

На обратном пути что-то пошло наперекосяк, и самолет упал в горах Кортес. Федеральные следователи позднее выяснили, что по неизвестным причинам во время катастрофы вылеченный мишка сидел в кресле второго пилота. На 35-миллиметровой пленке, отснятой Уилерами, обнаружили несколько кадров: судя по ним, Бориса втиснули за штурвал. На одном снимке Большая Медведица, смеясь, свернулась клубочком у зверя на коленях и льет ликер «Бейлис» из бутылки в его раззявленную пасть. На следующем Борис позирует в наушниках и авиационных очках.

Диспетчерская и контрольные пункты подтвердили, что на борту джета Уилеров царило разнузданное веселье, которое, возможно, отвлекало пилота. Почему джет рухнул, осталось загадкой, хотя помощник Медведицы предположил, что блестящее чувство юмора выветрилось из медведя вместе с лидокаином. Когда самолет штопором шел к земле операторы, которые по радио пытались связаться с кабиной, слышали в ответ лишь звериное фырканье и бормотание.

Уилеры стоили кучу денег, которая после утверждения завещания была поровну поделена между двумя малолетними детьми. Джои Уилер, которую назвали в честь певицы и актрисы Джои Хезертон[7], было всего четыре года, когда погибли родители. Ее брату, названному в честь комика Корбетта Моники [8], было шесть. Каждый ребенок немедленно получил по четыре миллиона плюс гарантированную долю от банка еженедельной лотереи кено в казино покойных родителей.

Джои и Корбетт выросли в Южной Калифорнии на попечении сестры-близнеца Ланы Уилер – та рьяно, однако безуспешно плела интриги, дабы запустить лапу в имущество, унаследованное детьми. В результате осиротевшие Уилеры достигли совершеннолетия с нетронутым состоянием, но изувеченной невинностью.

Корбетт смылся в Новую Зеландию, а Джои направилась во Флориду. Там она никому не сказала о своем богатстве, в том числе биржевому маклеру, который стал ее первым мужем. Она пять лет встречалась с Бенджамином Мидденбоком и еще четыре года была за ним замужем, пока судьба не обрушилась ей на голову в виде скайдайвера, который однажды солнечным утром учился летать над их задним двором и упал на Бенни. Парашют скайдайвера не раскрылся, и бедняга подобно мешку с цементом, однако беззвучно, рухнул прямо на мужа Джои, который как раз примерялся к новой удочке. Трагедия оставила Джои одинокой, оцепенелой и еще богаче благодаря чеку с семизначной суммой, которым страховщики организаторов скайдайвинга замяли дело.

Уже второй раз за свою недолгую жизнь Джои невольно выиграла от смерти любимых и даже думать не могла о деньгах, а тем более их тратить. Бестолковые угрызения подтолкнули ее к благотворительности и скромной жизни, хотя Джои сохранила слабость к итальянской обуви. Джои Уилер надеялась со временем снова зажить нормально среди нормальных людей или хотя бы выяснить, возможно ли это.

Она встретила Чаза Перроне январским днем на парковке рядом с аттракционом «Царство животных» в «Мире Уолта Диснея», где только что схватила подростка, стянувшего сумочку у бельгийской туристки. Джои пасла группу детей, и воришка был одним из них – считалось, что у него хронический синдром дефицита внимания. Как ни странно, пацану хватило концентрации, чтобы высмотреть настоящую сумочку «Прада» в текучих толпах туристов. Он ни на миг не отвлекся, даже когда крался за своей пожилой жертвой от «Гигантского муравьеда» до «Диноленда», где на нее и напал.

Джои гналась за прыщавым придурком до выхода из парка и за турникетами пригвоздила его к горячей мостовой. В ожидании охранников «Диснея» Джои вытряхнула карманы парня и обнаружила в них цепочку для ключей от «Гуччи» и зажигалку от «Тиффани», что тем более поставило под сомнение природу заболевания малолетнего идиота.

Чаз Перроне, который наблюдал за операцией из отъезжающей вагонетки, вышел, дабы выразить восхищение отвагой Джои. Она решила, что Чаз невозможно красив, и не пресекла его заигрываний. Чаз гордо сообщил ей, что он биолог, прибыл на съезд выдающихся ученых, которые пытаются спасти Эверглейдс. Потом доверительно рассказал, что должен был поехать в элитарное сафари по «Царству животных», но смылся, чтобы сыграть в гольф в Бэй-Хилле – там любимое поле самого Тайгера Вудса[9].

Джои понравилась не только приятная внешность Чаза: он к тому же участвовал в благородной миссии, спасал дикую природу Флориды от жадных дельцов. Чаз казался хорошей добычей, хотя ныне Джои понимала, что ее картину мира исказили предыдущие разочарования. До Чаза ее в пугающей последовательности бросили профессиональный теннисист, телохранитель и аптекарь-расстрига, и эта черная полоса снизила ее самооценку, а равно и требования.

Итак, она страстно, если не бездумно, стремилась к прочному союзу. Ухаживание оказалось подлинным вихрем роз, любовных писем, ужинов при свечах, ласкового шепота – Чаз был неизменно мягок, и Джои растаяла, почти не сопротивляясь. Первый год супружества запомнился ей как сплошной знойный секс, который, как выяснилось, был единственным блестящим дарованием Чаза. А также его манией. На второй, более разоблачительный, год Джои осознала, что принимала за страсть нескончаемый весенний гон, безличный, как занятия на тренажерах. Хуже того, она отчетливо поняла, что брак для Чаза – отнюдь не эксклюзивный метод организации плотских утех.

Другие жены могли бы соскочить, но Джои была слишком самолюбива и азартна. Она решила с головой уйти в мир своего мужа и стать, как выражаются самовспомогательные книги, его «настоящим партнером по жизни». Чаз, рассчитывала она, будет нуждаться в ней так сильно, что перестанет валять дурака и исправит свое поведение.

Круиз в честь годовщины свадьбы – отличная возможность для начала действий; Джои с готовностью приняла приглашение и возлагала на него большие надежды. Она собиралась «воссоединиться» с мужем, как советовали семейные консультанты. Сложнее всего будет вовлечь Чаза хотя бы в один интимный разговор, не касающийся несравненной продолжительности его эрекции.

К несчастью, в круизе момент для прорыва так и не представился. Или, может, представился, но Джои не хватило мотивации. Не считая секса, Чаз был не слишком-то неотразим. Чем больше Джои слушала его – по правде слушала, – тем равнодушнее становилась. Он же ученый – его несерьезность, эгоизм и меркантильность удручали. Он редко рассказывал о работе в Эверглейдс, и казалось, что изнасилование планеты его мало волнует. Его не приводила в ярость шайка, добивавшаяся нефтеразработок в заповеднике на Аляске, зато он добрый час брюзжал, плюясь во все стороны полуразжеванными комочками моллюсков, когда услышал от одного пассажира, что «Тайтлист» поднял цену на мячики для гольфа.

Джои сообразила, что может хоть весь остаток жизни симулировать интерес к интересам мужа – ему это все равно по барабану. Так какого черта он на ней женился? Она собиралась задать ему этот вопрос, гуляя по «Герцогине солнца» в ту последнюю ночь, но затем передумала. Сизые облака и морось нагоняли тоску, и Джои мечтала добраться до каюты и рухнуть в койку.

Она смотрела в сторону Африки, думая бог знает о чем, и тут Чаз что-то уронил – кажется, ключ – и наклонился подобрать. Джои возмутилась, когда его влажные руки обхватили ее лодыжки, – она подумала, что он собирается развести ей ноги пошире и по-быстрому перепихнуться. Чаз любил секс под звездами на скорую руку. Но она никак не ожидала, что он выкинет ее за борт.

«Говнюк, ничтожество, – думала Джои. – Из-за него я, обгорелая, полуослепшая и в бреду, вцепилась в эту самую ебаную акулу, которая пыталась меня сожрать… Полный бред, а значит, я умерла или к тому близка… Он знал, что не сможет прибрать к рукам деньги, даже если со мной что-то случится. Он с первого дня знал, что моенаследство неприкосновенно. Так на черта он это сделал?»

Это какая-то бессмыслица, считала Джои Перроне. Все это.

Чаз; ленивая, сладко пахнущая, шершавая акула; чайки, что орут над головой, – умереть спокойно не дают человеку.

И чух-чух подвесного мотора, тихое, все громче; хлюп-хлюп волн о… неужели о борт лодки? «Не верь ушам своим, – сказала себе Джои. – Откуда тут взяться лодке?»

Бессмыслица. Бессмыслица – далекий голос, зовет ее, мужской голос, уговаривает не сдаваться, держись, милая, еще минутку.

А потом тот же голос говорит все в порядке, держу, отпусти это, давай, отпускай!

Что-то подняло ее, будто она легка и воздушна, как пузырь. Прозрачные капельки текли по ее голым ногам, она возносилась над водой, и ее ступни ласкала пенная оторочка волн.

Затем пришли обволакивающее тепло, запах сухого белья и сон, глубокий как смерть.

Три

– Не двигайся, – произнес мужчина.

– Где я?

– В безопасности. Постарайся лежать смирно.

– А акула? Она меня покусала?

– Какая еще акула?

– Та, за которую я держалась, когда ты меня нашел.

Мужчина тихо засмеялся:

– Это был тюк с марихуаной.

– Да ну тебя.

– Шестьдесят фунтов отборной ямайской травы.

– Великолепно. – В бреду она приняла пеньковый мешок за акулью шкуру. – Где я? – опять спросила она. – Я ни черта не вижу. Что у меня с глазами?

– Опухли и не открываются.

– От соли? Скажи мне, больше ничего не…

– И от ожогов медуз, – прибавил мужчина.

Джои осторожно коснулась пылающих век. Должно быть, когда она дрейфовала, ее мазнул по лицу португальский военный кораблик[10].

– Через день-другой поправишься, – пообещал мужчина.

Джои ощупала себя под одеялом. Вроде на ней флисовый пуловер и хлопковые треники.

– Спасибо за одежду, – поблагодарила она. – Или я должна сказать спасибо вашей жене?

– Это одежда моей подруги.

– Она сейчас тут?

– Уже много лет ее не видел.

Так они одни – Джои и незнакомец, который ее спас.

– У меня в голове до сих пор шумит океан, – пожаловалась она.

– Это потому что он прямо за окном. Ты на острове.

У Джои не было сил испугаться. Ей нравился голос. Судя по всему, человек – не психопат и не сексуальный маньяк. С другой стороны, у нее имелся опыт ошибочных первых впечатлений.

– Садись, – услышала Джои. Запах лимона, вкус крепкого горячего чая – мужчина поднес чашку к ее губам. Она выпила все до капли. На очереди овощной суп, и его она тоже прикончила.

– Хотела бы я посмотреть, как ты выглядишь, – сказала она, – учитывая, что меня ты видел всю целиком.

– Уж прости, но такой я тебя нашел. «Закоченелой, голой, верхом на тюке с марихуаной», – уныло подумала Джои. От теплоты супа ее затрясло, и на секунду Джои испугалась, что ее вырвет. Мужчина забрал чашку и уложил ее голову на подушку.

– Спи дальше, – приказал он.

– По-моему, пахнет мокрой псиной.

– Точно. Он настоящая заноза в заднице, но женщин почти никогда не кусает.

Джои улыбнулась – оказалось, больно: лицо разодрано и стянуто.

– А он какой? – умудрилась спросить она.

Мужчина свистнул, и Джои услышала проворное клацанье собачьих когтей по деревянным половицам. Холодный мокрый нос ткнулся ей в шею. Она успела погладить пса по голове, мужчина свистнул опять, и пес убрался в невидимый угол.

– На ощупь тот еще мордоворот, – отметила она.

– Доберман. Плавать не умеет, хоть тресни, – сказал мужчина. – Джои, ты в силах рассказать, что произошло?

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Оно выгравировано внутри твоего обручального кольца. Я его снял, перед тем как положить тебя в ванну.

– Ты купал меня в ванне?

– Не обижайся, но ты пахла, как бонг.

Джои пощупала левую руку – платиновый ободок на месте. Мужчина мог его украсть, но не украл. Мог убедить ее, что она потеряла кольцо в океане, но вернул кольцо. Она уже готова была поверить, что он славный парень. Начало многообещающее.

– Я упала за борт корабля, – сказала она.

– Какого именно?

– Круизного лайнера, большого такого. «Герцогиня солнца».

– Чтобы смыть человека с круизного лайнера, волны должны быть высотой футов в пятьдесят, – с сомнением в голосе сказал мужчина. – Ночью волнение было потише.

– Меня не волна смыла. Меня выбросил муж, – объяснила Джои.

– А-а.

– Ты мне не веришь, да?

В комнате повисла непонятная тишина. Джои подняла голову и повернула ее туда, где, по ее прикидкам, сидел мужчина.

– Я не сама упала за борт, ясно? Этот ублюдок меня столкнул.

– Дерьмовый поступок, – ответил мужчина.

Джои рассказала, как именно Чаз это проделал.

– Но почему? – спросил мужчина.

– Я не знаю. Богом клянусь, понятия не имею.

Она услышала, как он встал и отодвинул стул от кровати. Спросила, куда он собрался.

– В доме нет телефона. Я поставил его заряжаться от лодочного аккумулятора.

– Подожди. Куда ты надумал звонить?

– Сначала в береговую охрану, потом копам.

– Пожалуйста, не надо, – попросила Джои.

– Почему?

– Как тебя зовут?

– Мик.

– Мик, пожалуйста, никому не звони. Не сейчас, ладно? Мне надо во всем разобраться.

– Давай я помогу. То, что сделал твой муж, называется покушением на убийство, и я уверен, что оно все еще вне закона.

– Пожалуйста, подожди.

– Ладно. Как скажешь.

Его голос доносился издали, и Джои поняла, что Мик стоит в дверях. Она решила, что он просто поддакивает.

– Ты все равно позвонишь, да? Я усну, а ты пойдешь к лодке и позвонишь копам.

– Нет. Я обещаю.

– Тогда куда ты идешь, Мик?

– Отлить. Ты не против?

Она снова откинулась на постель и про себя рассмеялась: «Боже праведный, какая же я иногда ужасная зануда».

Береговая охрана расширила район поисков почти до трех тысяч квадратных миль, хотя особо старалась в трапециевидном секторе северного побережья Майами-Дейд, куда их отправил Чаз Перроне. Он по-прежнему был уверен, что спасатели не найдут Джои, но втайне боялся, что, если акулы схалтурят, ее тело выбросит на берег где-нибудь ниже по течению в Кис. Это пробьет зияющую дыру в его фиктивной хронологии и расшевелит назойливого бровардского детектива.

Уже через час после ухода с «Герцогини солнца» Чаз испугался. Он смотрел телевизор в номере «Харбор-Бич Ма-риотт», когда пустили анонс вечерних новостей: «Зафрахтованное судно вышло из Оушен-Риф, чтобы поудить марлина, а выудило труп – подробности позже, оставайтесь с нами!»

Задыхаясь, Чаз выскочил из ванной, где безуспешно пытался мастурбировать на стопку датской порнографии. Все три минуты, пока шла реклама слабительных, он дрожал от страха, ожидая услышать, что перепуганные рыболовы поймали на удочку его жену.

Выпуск новостей начался с шаткой видеосъемки с борта вертолета – вид зафрахтованного судна, стоящего на якоре, сменился крупным планом трупа, накрытого ярко-желтым брезентом, – на катер береговой охраны поднимали носилки. Затем показали интервью помощника капитана того самого судна: молодой парень с выгоревшими волосами рассказывал в доке о своей кошмарной добыче: «Мы сразу поняли, что это не марлин, потому что он не прыгал».

Под конец диктор замогильным тоном сообщил, что тело принадлежит туристу из Ньюпорт-Ньюс, который пропал тремя днями ранее, на арендованном водном мотоцикле врезавшись в парочку совокуплявшихся головастых черепах. Со вздохом облегчения Чаз откинулся на подушки – его жена благополучно затеряна в океане.

Чаз остановился в «Мариотте», поскольку это рядом с Порт-Эверглейдс и станцией береговой охраны. До дома – полчаса по федеральной трассе, но Чазу казалось, что ему скорее поверят, если он останется поблизости, готовый сотрудничать с властями. Важно показать, что он бдит.

Когда его разыскала журналистка из «Сан-Сентинел», он удивился, но остался невозмутим. Журналистка объяснила, что в ежедневных протоколах полиции наткнулась на рапорт об исчезновении некой особы и контакты ее мужа, который проживает в «Мариотте».

– Вы ничего не слыхали? – спросил Чаз. Нет, ответила журналистка.

– Когда вы в последний раз видели вашу жену, мистер Перроне?

– Доктор Перроне.

– А, да? И в чем вы специализируетесь?

– В экологии болот, – ответил Чаз.

– Так вы не врач?

– Нет, я биолог. – Чаз надеялся, что в трубке не слышно, как он скрежещет зубами. Невыносимо, как люди крутят носами, когда просишь называть себя «доктор».

– Так когда вы в последний раз видели миссис Перроне? – повторила журналистка.

Чаз вкратце повторил ей историю, ранее поведанную детективу. Кажется, репортершу сюжет не увлек – Чаза это устраивало. Только шумихи в прессе ему не хватало.

– У вас есть гипотезы? Что с ней могло случиться? – спросила журналистка.

– Понятия не имею. Вы с чем-то подобным раньше сталкивались?

– Разумеется. Люди время от времени исчезают с круизных лайнеров, но обычно выясняется, что дело в…

– В чем? – спросил Чаз, хотя знал ответ назубок: несчастный случай на почве алкогольного опьянения либо самоубийство. Он на «отлично» выполнил домашнюю работу. – Мне ничего толком не говорят. Я просто убит, – добавил он.

– Я позвоню вам, если что-нибудь разузнаю, – пообещала журналистка. – Вы еще долго будете по этому номеру?

Пока ее не найдут, – стоически ответил Чаз.

После этого он поспешил в вестибюль и из автомата позвонил Рикке.

Случилась ужасная штука, – сообщил он. – Джои упала с корабля.

– Упала? Как?

– По крайней мере, так все решили. Ее нигде не могут найти.

– О боже, – сказала Рикка.

– Невероятно.

– Думаешь, она спрыгнула?

– С чего бы ей прыгать?

– Может, она узнала про нас.

– Нет, абсолютно точно.

– Ну, это хорошо, – произнесла Рикка.

В трубке повисла пауза, которую Чаз легко расшифровал.

– Может, она узнала кое о чем другом? – спросила Рикка.

– Вот этого вздора, пожалуйста, не надо. Не сейчас, – взмолился Чаз. Рикка не доверяла ему ни на грош.

– Или кое о ком другом. Например, о другой подружке.

– Не дури. Ты у меня единственная.

– Нуда, как же.

– Рикка. У меня нет времени любоваться, как ты строишь из себя Глен Клоуз[11]. Половина береговой охраны США рыщет в поисках моей жены – катера, джеты, вертолеты, просто обалдеть.

– У тебя нет других подружек? Правда, Чаз?

– Да, правда. Слушай, мне пора закругляться…

– Я могу сегодня приехать, – сказала она. – Помогу тебе забыться.

Ему очень хотелось сказать «да», но Рикка слишком громко орала. Уже раза три, не меньше, гостиничные охранники сбегались на ее оргазмические кошачьи вопли и молотили в дверь в полной уверенности, что в номере кого-то убивают ножом для колки льда. Чаз не мог сегодня рисковать: меньше суток прошло с исчезновения жены, и если безутешного мужа поймают верхом на любовнице, это непременно сочтут дурным тоном.

– Я позвоню завтра, – пообещал Чаз.

– Котик, мне так жаль Джои.

– Мне тоже. Пока, Рикка.

– Погоди. Кто такая Глен Клоуз?

Чаз зашел в бар отеля и заказал мартини. Здесь его и нашел Ролвааг, бровардский детектив.

– Хотите выпить? – спросил Чаз.

– Давайте прогуляемся, – ответствовал детектив. Чаз перелил мартини в пластиковый стакан и последовал за Ролваагом наружу.

Солнце садилось, было тихо и свежо – совсем как прошлой ночью. В отеле играли свадьбу, невеста позировала во внутреннем дворе на фоне пышной живой изгороди из бугенвиллии. Роскошная кубинка лет девятнадцати-двадцати, и Чаз поймал себя на непристойных фантазиях о медовом месяце.

– Пока безуспешно, – сказал Ролвааг.

– Что?

– Поиски вашей жены.

– А-а.

– Видимо, завтра поиски свернут, – сказал Ролвааг.

– Вы что, издеваетесь? Я думал, хотя бы неделю полагается искать.

– Я не знаю, какие правила. Спросите береговую охрану.

– Не могут же они взять и сдаться! – воскликнул Чаз. Вот это удача – просто не верится, думал он. Он перепугался, когда район поисков расширился на юг: самолет-разведчик оказывался в непосредственной близости к месту преступления.

– У меня еще остались вопросы, – произнес детектив. – Обычное дело, но не слишком приятное.

– Давайте в другой раз.

– Не займет много времени.

– Господи Исусе, тогда выкладывайте, и покончим с этим. – Чаз надеялся, что прозвучало достаточно сердито.

– Вы застраховали жизнь вашей жены? – спросил Ролвааг.

– Нет, сэр.

– А сама она себя не застраховала?

– Вы имеете в виду, по моему совету?

– По чьему угодно совету.

– Я не в курсе, – ответил Чаз.

– Это легко проверить, мистер Перроне.

– Уверен, что вы так и сделаете. Кстати, я доктор. Детектив посмотрел на него как-то странно и занудил дальше:

– Вы состояли в деловых отношениях с женой? Совместные капиталовложения, торговые счета, недвижимость…

Чаз его прервал:

– Позвольте, я сэкономлю вам время. У Джои есть собственные бабки. Куча бабок. – Он мысленно поздравил себя с употреблением настоящего времени. – И если она умрет, я не получу ни цента. Деньги уйдут в безотзывную доверительную собственность.

– И кому они идут?

– Всемирной миссии охраны дикой природы. Слыхали о такой?

– Нет, – ответил Ролвааг.

– Устраивают крестовые походы в защиту пингвинов и панд. В таком духе.

– Вас это раздражает, мистер Перроне?

– Разумеется, нет. Я же биолог. Спасение дикой природы – мой долг.

– Нет – вас раздражает, что вы ничего не получите из денег вашей жены?

– Они же не мои, – спокойно возразил Чаз. – Семейное наследство, она с ним может делать, что пожелает.

– Не всякий муж с таким бы смирился.

– Ну, если она вдруг передумает и решит все оставить мне, я определенно не стану рвать чек, – улыбнулся Чаз. – Но она этого не хочет.

– У вас были разногласия по этому поводу?

– Определенно нет. Она выложила карты на стол еще до помолвки. Ее родные погибли в авиакатастрофе и оставили ей бабки. Что я, по-вашему, должен был ей сказать? «Отвали мне половину, дорогая»?

Детектив спросил, сколько Джои стоила. Чаз ответил, что не знает точно – это была правда.

– Как по-вашему, несколько миллионов наберется? – спросил Ролвааг.

– Думаю, да. В брачном контракте точная цифра не указывалась, – ответил Чаз.

Он не добавил, что подписал контракт, ни секунды не сомневаясь: рано или поздно бумага будет уничтожена. Неколебимо тщеславный Чаз считал, что со временем очарует новую невесту и она разделит с ним свое обширное наследство. Ему представлялась интимная церемония в спальне, разумеется, после целой ночи атлетического секса: раскрасневшаяся Джои разворачивает контракт и подносит его к пламени свечи, благоухающей сиренью. Но ничего подобного не произошло, и после двух лет без малого бесплодных ожиданий Чаз оставил надежду. Джои не столько копила, сколько игнорировала семейное состояние, что Чаз почитал преступлением против естества. Какой смысл быть женатым на богачке, спрашивал он себя, если она отказывается жить как богачка? Ответ прост: никакого.

– А после того как вы поженились, – говорил тем временем Ролвааг, – какими были финансовые отношения между вами и миссис Перроне?

– Простыми. Отдельные чековые книжки, отдельные счета в банке, – ответил Чаз. – Все расходы пополам.

– Ясно.

– Почему вы не записываете?

– Не вижу необходимости, – сказал детектив. – У вас есть адвокат, мистер Перроне?

– А он мне нужен? – спросил Чаз.

До сего момента разговор протекал в том русле, которое Чаз заранее себе представлял.

– То есть вы чего-то недоговариваете? Вы нашли какие-то улики, и они указывают – ну, на преступление?

– Нет, сэр, – ответил Ролвааг. – Чуть раньше я заметил, что вы воспользовались телефоном-автоматом в вестибюле. Интересно, почему вы не позвонили из номера – как-то, знаете, для личных разговоров уместнее.

– Ну…

– А потом я подумал, что вы, наверное, звоните адвокату, – сказал детектив, – потому что некоторые адвокаты любят такие штуки – заставляют клиентов звонить из автомата.

– Почему?

– Потому что отель не запишет исходящий звонок, – объяснил Ролвааг. – Ребята насмотрелись дрянного кино.

– Я ни с одним адвокатом даже не знаком, – сказал Чаз.

– Ну ладно.

– Я звонил нашей уборщице. Надо было сообщить ей код от сигнализации, потому что она в понедельник придет, а меня не будет дома. Я вспомнил только в лифте, по дороге в бар.

– Да уж, вам о многом приходится думать, – сказал Ролвааг.

– Ее зовут Рикка, если хотите проверить.

– Это лишнее.

– Рикка… а как же ее фамилия-то? – пробормотал Чаз как бы себе под нос.

Они уже вышли на пляж и месили ногами мягкий песок, шагая к пристани. Чаз был доволен: звонку нашлось объяснение, детектив вроде съел.

Внезапно Ролвааг остановился и тяжело положил руку на плечо Чаза:

– Посмотрите-ка, мистер Перроне.

Долгое, ужасное мгновение Чаз боялся поднять глаза. Очевидно, прогулка была не так уж случайна – детектив грубо заманивал его в ловушку. Колени Чаза подогнулись, будто их вывернули из суставов.

Но оказалось, что Ролвааг указывал не на прибитый к берегу раздувшийся труп Джои, как боялся Чаз. Детектив ткнул пальцем в мерцающие очертания круизного лайнера неподалеку от берега. Нос корабля нацелился в море.

– «Герцогиня солнца», – сказал детектив. – Ее продержали в порту лишних два часа, чтобы завершить поиски. Чаз медленно вздохнул, пытаясь скрыть головокружительное облегчение.

– И никаких признаков моей жены на борту? Ничего?

– Боюсь, что нет.

– Значит, она точно в воде, – сказал Чаз.

– Логичное предположение.

– Джои пловчиха – то есть, типа, чемпионка. Нельзя прекращать поиски, если всего пара дней прошла. Нельзя.

– Я понимаю ваши чувства, – произнес Ролвааг.

– Так что мне делать? – Голос Чаза убедительно сорвался – результат многих тайных репетиций. – Что, к чертовой матери, мне теперь делать?

Они повернули обратно к отелю, и детектив сказал:

– У вас есть священник, которому можно позвонить, мистер Перроне? Близкий семье?

– Дайте подумать, – сказал Чаз.

В душе он смеялся, как шакал.

Четыре

Мик Странахэн привязал белую искусственную муху к лесе и забросил удочку с пристани – терапия, а в качестве бонуса – свежий люциан на ужин. На острове уже давненько не водилось женщин, и Странахэн толком не знал, что делать с этой.

У него не было повода сомневаться в ее истории, равно как и верить ей. Естественно, ввязываться не стоит, чревато осложнениями – скажем, придется чаще бывать на материке, а для Странахэна каждый миг, проведенный в городе, был сущим страданием. Головная боль, которую он привозил оттуда, терзала, как железнодорожный костыль, забитый прямо в темечко.

Сейчас он ездил в Майами, только чтобы пополнить запасы провианта и обналичить чек по нетрудоспособности – сомнительную плату за то, что застрелил продажного судью, который первым пальнул в Странахэна при аресте. Инвалидом Мик Странахэн отнюдь не стал, но офис прокурора штата нуждался в благовидном предлоге, чтобы уволить полицейского в преклонном возрасте тридцати девяти лет. Огнестрельная рана – далеко не худший повод.

Странахэн не хотел уходить с работы, но ему предусмотрительно объяснили, что по политическим мотивам прокурор штата не может держать следователя (пусть даже весьма эффективного), который убил законно избранного судью (пусть даже насквозь прогнившего). Так что Странахэн принял смехотворные откупные и приобрел старый деревянный дом на сваях в заливе Бискейн, где и жил несколько лет по большей части в мире и спокойствии, пока ураган Эндрю не разнес его дом в щепки.

Ту ночь Странахэн провел в Коконат-Гроув у сестры, чей бесполезный муженек был слишком занят с проститутками на юридической конференции в Бостоне, чтобы слетать домой и установить ставни. Через два дня, в удушливо жаркий штиль, Странахэн завел свой ялик и поплыл среди обломков обратно в Стилтсвиль. Там, где некогда стоял его дом, Странахэн нашел восемь голых свай. Он совершил вокруг них круг почета и направил ялик на юг.

В конце концов он причалил на острове – точнее, просто куске коралла, – где еле-еле помещался скромный домик в форме буквы «Г». Бетонное строение замечательно перенесло ураган, хотя приливные волны выдавили все окна и унесли прочь содержимое обоих этажей, в том числе смотрителя. Мик Странахэн с удовольствием занял его место.

Дом принадлежал любимому критиками мексиканскому писателю, чья сложная личная жизнь временами вынуждала его искать прибежища под иностранной юрисдикцией. За восемь лет он посетил остров всего четырежды и ни разу не оставался дольше нескольких дней. В последний его приезд Странахэн отметил его мучнистую бледность и изможденность. Когда Странахэн спросил писателя, не болен ли он, тот засмеялся и предложил сразиться на локотках на миллион песо.

Однако Странахэн предвидел, что настанет день, когда на лодке приплывет егерь и скажет, что старый писатель умер, а остров продан Службе национальных парков. Тем временем Странахэн собирался жить в бетонном доме, пока официально не выселят.

Его единственным верным спутником был доберман-пинчер, которого выкинуло на берег во время тропического шторма года полтора назад. Странахэн решил, что полуутонувшее животное выпало за борт чьей-нибудь лодки, но за псом так никто и не приехал. Пес оказался тупым и упрямым, как грязевой поток, поэтому Странахэн назвал его Сель. В итоге Сель усвоил два навыка, для которых доберманы запрограммированы генетически – лаять и брехать, и из него получился бы пристойный сторожевой пес, если бы не плохое зрение и неуклюжесть. Странахэн часто привязывал Селя к кокосовой пальме, иначе этот болван порывался сползти с мола при малейшем намеке на проходящую мимо лодку.

Странахэн сочувственно посмотрел на пса, который дрых в жалкой тени пальмы. Три толстых мангровых люциана шумно бились в корзине, но доберман не шевелился. Он похвально игнорировал большинство устремлений Странахэна, включая рыбалку и случайные связи. Дамочек Сель небрежно обнюхивал, после чего практически не замечал. Сель будто понимал, что надолго они тут не задержатся, а значит, не имеет смысла налаживать контакт.

Вопреки мнению пса, Мик Странахэн не считал себя чудаком или отшельником, хотя в пятьдесят три года жил на острове на краю Атлантики, без телефона, спутниковой тарелки или персонального компьютера. Но, как ни печально, следует признать: женщины редко задерживались на острове дольше нескольких месяцев – неизменные мир и покой доводили их до ручки. Странахэну жаль было их отпускать, но это любезнее, чем на них жениться, как он обыкновенно поступал, еще живя на материке.

Странахэн ничего не знал о Джои Перроне, но ее хладнокровие и сила его впечатлили. Многие пловцы отрубились бы или бессвязно бредили, проведя слепую ночь в море, но Джои убедительно говорила и быстро соображала.

Странахэн был склонен дать ей время, как она просила. Он знал, что такое выжить после покушения на убийство, если это на самом деле с ней произошло.

Отчасти ему инстинктивно хотелось узнать больше, совать нос, копаться во всем этом, как в старые добрые времена. Внутренний голос мудро советовал плюнуть и забыть: миссис Перроне и кризис ее супружества скоро покинут остров, и копы сами разберутся.

«В конце концов, я в отставке», – напомнил себе Странахэн, снимая с крючка очередную рыбину.

В отставке.

Столько лет прошло, а до сих пор звучит нелепо.

– Кстати, а что ты там делал? – спросила Джои.

– Где?

– В океане. В этой твоей утлой лодочке. Странахэн обмакивал кусочки рыбьего филе во взбитый

белок, один за другим.

– Во-первых, там, в общем, не океан, – сказал он. – Всего полмили от Эллиот-Ки. А я охотился на тарпона.

– Иными словами, я все равно доплыла бы до берега?

– Да, так или иначе.

– То есть формально это не спасение? – спросила она. – Хотя мне в некотором роде нравится сама идея, что меня спасли.

– Осторожнее – плита, – посоветовал Странахэн.

Каждый кусок рыбы сначала отправлялся в миску с хлебными крошками, затем на сковороду. Джои слышала шипение всякий раз, когда филе приземлялось в горячее масло; она насчитала восемь кусков и задалась вопросом, хватит ли на двоих. Никогда еще она не была так голодна.

– Расскажи мне о себе, Мик. Обещаю никому не выдавать твои мрачные секреты, – сказала она.

– Как ты себя чувствуешь? С глазами получше?

– Не узнаю, пока ты не снимешь с меня эту дурацкую повязку для слепых.

– Это не повязка для слепых, – сказал он, – и ты можешь снять ее, когда захочешь.

Он отрезал полосу от полотенца, намочил ее в прохладной пресной воде и соке алоэ и осторожно обмотал Джои лоб. Часом раньше она упрямо пыталась самостоятельно обойти вокруг дома, споткнулась о мешок с собачьим кормом и чуть не сломала лодыжку.

– Я даже фамилии твоей не знаю, – сказала она.

– Странахэн.

– И чем же вы занимаетесь, мистер С, не считая того, что выуживаете девиц из глубокого синего моря?

– На самом деле там не глубоко. В том месте, где я тебя нашел, – футов двадцать.

– Ну все, хватит. Ты решил испортить мне приключение, – сказала Джои. – Достаточно и того, что я обязана жизнью какому-то растаману-контрабандисту. Теперь ты говоришь, что я в момент моего так называемого спасения была минутах в пяти от пляжа.

– Тебе полегчает, если я скажу, что на прошлой неделе видел там пятнадцатифутовую акулу-молот?

– Смеешься?

Странахэн покачал головой:

– Я серьезно. Она завтракала скатами.

– Ну дела.

– Предпочитаешь сок лайма или соус-тартар? – спросил он.

– И то и другое. – Джон слегка подскочила, когда он взял ее за руку.

– Все в порядке, – сказал он и отвел ее на улицу, на деревянный настил к столу для пикников. Внезапно хлынул свет, Джои вздрогнула, и Мик велел ей оставить повязку. Джои самостоятельно нашла еду, сожрала четыре куска люциана и две порции черной фасоли с рисом, после чего Странахэн принес ей кусок лимонного пирога и холодное пиво.

– Лучшая трапеза в моей жизни, – заявила она, нашаривая очередную салфетку.

– По-моему, ты скоро оклемаешься.

– Что это за звук? Вертолет?

– Да. Береговая охрана, – подтвердил Странахэн, наблюдая, как рыжеватое пятнышко вдали пересекает залив.

– Может, это они меня ищут, – сказала Джои.

– Вполне возможно.

Она беспокойно заерзала.

– Может, внутрь пойдем?

– Почему? – спросил Странахэн.

– Солнце садится, да? Я чувствую, что холодает. Он сегодня красивый? В смысле, закат?

– Никогда не видел некрасивого заката.

– Завтра я сниму полотенце и наконец узнаю, как ты выглядишь, – сказала Джои. – Я думаю, Клинт Иствуд средних лет.

– Тогда тебя ждет большое разочарование.

– Но ты ведь высокий? – спросила она. – Тебе под полтинник?

– За.

– Седина на висках?

– Хочешь еще пива?

– Нет пока, – сказала Джои. – Дай мне опять свои руки.

Странахэн засмеялся:

– Не стоит, они все в рыбе.

– Ты ешь руками! Мне это нравится.

– Мои застольные манеры оставляют желать лучшего, – сказал он. – Побочный эффект жизни в одиночестве.

– Сколько раз ты был женат? – спросила Джои. – Я знаю, это ужасно грубый вопрос, но я кое-что подозреваю.

– Шесть, – ответил Странахэн. – Шесть раз. – Он встал и начал убирать тарелки.

– Господи Исусе. Я-то думала, три.

– Вот видишь, я полон сюрпризов.

– Как так получилось? – спросила Джои, но в ответ услышала только грохот двери. Через несколько секунд в доме побежала вода и забрякали тарелки в раковине. Когда Странахэн вернулся, Джои извинилась.

– За что? – спросил он.

– За назойливость. Я поняла, что ты разозлился, потому что ты стукнул дверью.

– Да нет, просто петли заржавели, к чертям собачьим. – Он всунул ей в руку холодную бутылку. – Хотя, по правде сказать, шесть бывших жен – не повод хвастаться.

– По крайней мере, ни одна из них не пыталась тебя убить, – сказала Джои.

– Одной это почти удалось.

– Что, правда? Ее посадили?

– Нет. Она умерла.

У Джои сперло дыхание. Она надолго приложилась к пиву.

– Расслабься, ягодка. Я ее не убивал, – сказал Странахэн.

– Кем она была?

– Когда я ее встретил? Официанткой, как и все остальные.

Джои не удержалась и захихикала:

– Ты был женат на шести официантках?

– Вообще-то на пяти. Последняя была телепродюсером.

– Ох, Мик…

– И поначалу они были просто восхитительны. Обычно все шло вкривь и вкось по моей вине.

– Но о чем ты думал? То есть, когда добираешься до цифры шесть…

– Да ни о чем я не думал, – сказал Странахэн. – Какие раздумья, когда любовь? Сама знаешь.

Джои Перроне откинулась назад и повернула забинтованное лицо к закату.

– Наверняка все небо розовое и золотое. Господи, я, наверное, ужасно выгляжу с этой повязкой.

– Чаз – это твой первый муж?

– Второй. Первый умер. – И быстро прибавила: – Несчастный случай.

– Фигово.

– Он был биржевым маклером. А Чаз – биолог.

– Мокрецы тебя скоро сожрут с потрохами, – сказал Странахэн. – Давай вернемся в дом.

– Забавно, глаза по-настоящему болят, только когда я плачу, – сказала она. – Жаль, не могу остановиться.

– Пойдем, возьми меня за руку.

– Нет, мне и здесь хорошо. Мошки меня не колышут. – Джои вызывающе хлюпнула носом. – И, знаешь, я рыдаю совсем не из-за этого сукина сына Чаза Перроне. Я на девяносто девять процентов уверена, что я его больше не люблю.

Странахэн промолчал. Он был специалистом по умиранию отношений, по мучительной пустоте, что висит, пока кто-нибудь не сделает шаг.

– Но то, что Чаз сделал там, – она показала на море, – зверски меня бесит. Ты даже не представляешь как.

«Отчего же, представляю», – подумал Странахэн. Вопрос витал в воздухе, и он спросил:

– Тогда почему ты плачешь?

– Видимо, я поняла, что вся моя жизнь свелась к этому мигу в этом месте в этом, – она гневно взмахнула рукой, – кошмарном, мерзком положении. Без обид, Мик, но сидеть полуослепшей на острове с каким-то незнакомцем – это не совсем то, что я в это самое время собиралась делать. Я совсем не так воображала себя в тридцать с чем-то там.

– Слушай, у тебя все наладится.

– Ну да, конечно. После того как мой ебаный муженек, прошу прощения за свой французский, сбросил меня за борт этого ебаного корабля в нашем ебаном круизе в честь годовщины свадьбы! Как, скажи, пожалуйста, женщине такое забыть, а? Как «пережить» такую личную катастрофу?

– Поможет, например, если увидишь, как его волокут в наручниках, – сказал Странахэн. – Почему ты не даешь мне позвонить в полицию?

Джои неистово замотала головой – как бы полотенце не слетело, подумал Странахэн.

– Мик, на суде будет настоящий кошмар – мое слово против его. Он наверняка заявит, что я наклюкалась и свалилась через перила. Я уверена, он береговой охране так и сказал. Четыре года назад я в Дейтоне сдуру села за руль под градусом, адвокаты Чаза это в два счета раскопают. «Будьте любезны, миссис Перроне, встаньте на свидетельскую трибуну и расскажите суду, как ваш дружок-теннисист бросил вас ради манекенщицы, как вы с горя выпили целую бутылку каберне, припарковали автомобиль прямо посреди бульвара Норд-Оушен и уснули…»

– Ладно, остынь.

– Но ведь так и есть? Мое слово против его.

Странахэн согласился, что в суде все может обернуться скверно.

– Это не мое дело, Джои, но как насчет денег? Если ты умрешь, Чаз разбогатеет?

– Нет.

– Даже страховки никакой нет?

– Насколько я знаю, нет, – сказала Джои. – Теперь ты понимаешь, почему я так… ну, не знаю, ошеломлена. Ему не было смысла меня убивать. Если он хотел развестись, достаточно было попросить.

Она спросила, что бы Странахэн сделал на ее месте.

– Для начала я бы снял обручальное кольцо, – ответил он.

Джои застенчиво стащила платиновый ободок с пальца и сжала в руке.

– Дальше что?

– Пошел бы прямиком к копам, – сказал Странахэн, размышляя, какие еще варианты она обдумывает. Он решил не спрашивать, потому что поднялся бриз и, похоже, сдул злость Джои. – Ты улыбаешься. Здорово, – сказал он.

– Потому что оно мокрое и щекочется.

– Что щекочется?

– Я надеюсь, что пес. Странахэн глянул под стол.

– Сель, ты очень плохой мальчик! – сказал он, хватая добермана за ошейник.

– Кажется, я ему нравлюсь, – язвительно хмыкнула Джои. – Но они все так себя ведут на первых порах.

Детективу Карлу Ролваагу место было на Среднем Западе. Он знал это в глубине души и вспоминал каждый день на работе.

Подошел бы какой угодно дальний Средний Запад: Мичиган, Висконсин, Миннесота или даже Дакоты. Преступления там, как правило, очевидны и просты, на почве банальных жадности, похоти или алкоголя. Флорида сложнее, она особенная, и тут ничего нельзя предугадать. Каждый говенный аферист Америки рано или поздно являлся сюда – так велики здесь возможности для хищничества.

– Не сказать, что я беспокоюсь за мистера Перроне, – поделился Ролвааг с капитаном.

– Уже?

Капитана звали Галло. Ролвааг ему нравился, потому что распутывал множество сложных дел и тем самым повышал капитановы ставки, хотя беседа с детективом – сомнительное веселье.

– Думаешь, он ее столкнул? – спросил Галло. – Даже если так, мы никогда не докажем.

Ролвааг пожал плечами:

– Я за него просто не беспокоюсь, вот и все.

Они пили кофе в автозакусочной на трассе 84. Было около полуночи, и Ролвааг спешил разобраться с крысами, которые шастали – а может, и не шастали – у него в машине.

– Мертвая жена, – сказал Галло, – напомни, сколько она стоила?

– Тринадцать миллионов, плюс-минус. В трастовом отделе выясняют точную цифру.

– Но муженьку не достанется ни цента, так? Даже по страховке? – спросил Галло.

– Я ничего не нашел, но пока рано говорить.

– Он законченный кретин, если соврал.

– Согласен. – Ролвааг бросил взгляд на часы. Шесть часов назад он вышел из зоомагазина. Он надеялся, что крысы не прогрызли дыру в коробке из-под обуви.

– А что нам говорят про Чаза ближайшие родственники? – спросил Галло.

– Родители миссис Перроне умерли, а единственный брат живет на овечьей ферме в Новой Зеландии.

Галло нахмурился:

– Господи, звонок обойдется недешево. Постарайся поговорить коротко и ясно.

– Точняк. – Порой, когда Галло придирался по пустякам, Ролвааг переходил на фарго[12]. Детектив переехал в Форт-Лодердейл из Сент-Пола, потому что жена необъяснимо тосковала по сырости. Десять лет спустя она вернулась в города-близнецы [13], а Ролвааг остался во Флориде и одиннадцать с половиной месяцев в году потел, как боров.

Тем не менее в его портфеле пряталось спасение в форме письма от начальника полиции Эдины, штат Миннесота, приятно цивилизованного пригорода Миннеаполиса. Начальник полиции предлагал Ролваагу работу – расследовать крупные преступления, каковых там случалось немного. Ролвааг собирался уведомить об этом капитана Галло, как только в разговоре образуется пауза.

– Надо полагать, на круизном лайнере никто ни черта не видел и не слышал, – продолжал Галло. – Красотка падает за борт, а все дрыхнут.

Без тени сарказма Ролвааг объяснил, что у него не было времени опросить остальных 2048 пассажиров или экипаж.

– Но сам никто не пришел, – добавил он.

Галло покрутил связку ключей от машины на правом мизинце.

– А что с береговой охраной, они закончили?

– Закончат к завтрашнему полудню. Оставят один вертолет летать до заката, но это больше для виду.

– Так муженек до смерти расстроен или как?

– Он говорит правильные вещи, но как будто читает их по бумажке.

Галло криво ухмыльнулся:

– Карл, даже если она где-нибудь всплывет…

– Да, я знаю.

– …если, конечно, у нее не свернута шея или не прострелена башка…

– Точно. Мы ничего не сможем доказать.

– Он, часом, не прячет от нас какую-нибудь мамзель?

– Я над этим работаю.

– Но даже если прячет…

– Я знаю. Это вовсе не означает, что он прикончил свою жену. – Ролвааг был в курсе, что Галло, который сам крутил любовь с несколькими подружками, к адюльтерам относится снисходительно.

– Но ты не веришь Перроне, я же вижу, – сказал Галло.

– Я не верю, что он все рассказал о своем браке.

Галло засмеялся:

– Карл, да тебе никто всего не расскажет. Ни один муж, даже твой покорный слуга.

– Но твоя жена не пропала в море.

– Тебя это нервирует, да? Потому что ты опять напустил на себя этот свой норвежский демонический вид.

Ролвааг выдавил из себя улыбку.

– Это совсем другое дело, – сказал он, хотя думал иначе.

– Ты до сих пор держишь своих гигантских змей? – спросил капитан.

– Только двух. Они всего семь футов длиной.

– И до сих пор кормишь их этими своими придурочными крысами?

– К сожалению, картошку-фри они не едят.

– Не понимаю, как тебя домовладельцы до сих пор не выселили.

– Они пытаются, – сказал Ролвааг.

Большинство его соседей по дому держали маленьких

собачек и боялись, что однажды питоны Ролваага вырвутся на свободу. Судебные издержки уже превысили шесть тысяч долларов.

– Боже, Карл, они же, блядь, рептилии. Да избавься ты от этих клятых тварей.

– Они мне нравятся.

– Важнее, нравишься ли им ты.

– Мы отлично уживаемся. За кров и пишу они мне платят безоговорочным равнодушием.

Галло сказал, что знает одну топлес-танцовщицу в Окленд-Парк, которая счастлива будет заполучить змей для выступлений.

– У них будет не жизнь, а малина. Просто мечта.

– Ну, все равно спасибо. – Ролвааг встал. – Я лучше пойду, пока эти грызуны мою машину не угнали.

– Ты с левой резьбой, это точно, – добродушно сказал Галло. – Давай покончим с миссис Перроне к пятнице, хорошо?

– К пятнице?

– Нельзя же всякий раз выигрывать, Карл. Иногда можно сделать ровно столько, сколько можно сделать.

«Особенно за шесть дней», – раздраженно подумал Ролвааг.

– Ее муж сказал, что в колледже она была звездой сборной по плаванию, – ответил он.

– Очень сомневаюсь, что она тренировалась нырять с океанских лайнеров или плавать с акулами. К пятнице, Карл. Дело можешь не закрывать, но засунь его на самое дно.

– Точняк.

Позже, спеша домой с коробкой крыс, Ролвааг вспомнил о письме в портфеле. Он разозлился на себя: надо было сказать Галло, чтобы капитан уже начал оформлять бумаги.

«В понедельник – первым делом», – пообещал себе детектив. Он с нетерпением предвкушал, как выберется из этого парного болота и вернется в Миннесоту. Правда-правда.

Пять

Чарльз Регис Перроне был биологом по умолчанию.

Сперва он нацелился на медицинский вуз – точнее, на досужую карьеру в радиологии. Перспектива обогащения заставила его обратить взор к здравоохранению, но его, как истого ипохондрика, отпугивала сама идея общения с по-настоящему больными людьми. Изучение рентгеновского излучения в относительно чистеньком уединении лаборатории казалось привлекательным вариантом, который оставлял бы массу времени для отдыха.

Магистерский план Чаза потерпел крушение по вине его непомерного сластолюбия. В колледже он больше времени проводил в презервативах, чем в книгохранилищах, и в результате окончил Флоридский университет с далеко не блестящим средним баллом 2,1. Немногие медицинские вузы жадно хватаются за двоечников, но Чаз не сломался. Он уже решил, что врачебная практика будет слишком обременительна для его светской жизни и надо придумать другой способ разбогатеть.

Тем временем он отправился в жизнь, вооруженный кукольной красотой, приапическими дарованиями и степенью бакалавра ненавистной ему биологии. Через три месяца после выпуска он неохотно вернулся домой к матери, чей новый муж, сумасбродный экс-пилот британских ВВС по имени Роджер, с наслаждением изводил Чаза эксцентричными выходками. Всякий раз, когда Чаз скрывался в ванной, дабы подрочить, что случалось по несколько раз на дню, Роджер врубал на полную мощность «Айриш Роверс»[14], стучал по дверному косяку и кошмарным фальцетом завывал: «Плохая обезьянка! Плохая обезьянка!»

Чаз страдал под материнским кровом, но без работы иного выхода не было. Только один потенциальный работодатель выказал проблеск интереса к его аттестату – Общественная организация округа Бэй, которая как раз искала подходящего человека, чтобы дважды в день поливать из шланга сточные канавы.

До Чаза дошло, что он обречен на ад минимальной зарплаты, если не получит степени магистра, и он ее купил на популярной фабрике дипломов в Колорадо. Восьминедельный заочный курс гарантировал получение диплома (с отличием) за 999 долларов, которые Чаз без малейших угрызений совести стибрил у матери. Любая тема, смутно связанная с биологией, годилась для диссертации; единственное научное требование – двойной интервал между строками. Опус Чаза, изысканный однажды днем в продуктовой секции местного супермаркета, был озаглавлен: «Сравнительный анализ поздних апельсинов, розовых грейпфрутов и танжело[15]».

Через десять дней после отправки готового манускрипта – с банковским чеком, прикрепленным, как полагалось, к обложке, – он получил заказное письмо, гласящее, что школа закрыта, лишена аккредитации и изгнана из торгового центра, где размещался ее «кампус».

Чаз нехотя смирился с тем, что ради продвинутой степени придется физически посещать занятия. Его мать, наткнувшись на самые отвратительные образчики его порноколлекции, способствовала его отъезду, надавив на своего двоюродного брата, который преподавал в Розенштиле, высшей школе океанографии и метеорологии университета Майами. Хотя оценки Чаза на вступительных экзаменах в магистратуру были почти столь же незначительны, сколь оценки в аттестате, непотизм возобладал, и Чаза допустили к магистерской программе.

В кампус Розенштиль на Вирджиния-Ки прибыл энергичный и жизнерадостный магистрант, полный грандиозных фантазий о том, как он плывет в ленивых тропиках на шхуне за стайкой бутылконосых дельфинов. В мечтах Чаз держал бинокль в одной руке и ледяную «Маргариту» в другой.

Он не был бы так убит тоскливой действительностью полевой биологии, если бы удосужился заранее изучить учебный план. Для начала его назначили помогать аспиранту изучать прибрежных морских клопов, и этот опыт вновь воспламенил ненависть Чаза клону природы и всем его обитателям, большим и малым.

В его рутинные обязанности входило собирать комки водорослей, служившие убежищем крошечным гранулярным организмам, которые на самом деле были не клопами, а личинками медузы Linuche unguiculata. Изначальное отвращение Чаза к этой теме подтвердилось уже на второй день, когда паразиты каким-то образом забрались под мокрый костюм и колонизировали Чазов торс, покрыв его зудящей гнойничковой сыпью – весьма болезненное состояние, обостренное к тому же неразумным выбором одеколона. Не прошло и полсеместра, как Чаз стал выглядеть, будто его только что спасли с горящей нефтяной вышки. Он сухо сообщил факультетскому методисту, что единственная разумная причина изучать морских клопов состоит в том, чтобы выделить токсин, который сотрет их с лица земли.

Очевидно, у Чаза не было ни толстой шкуры, ни перспективного мышления, необходимых для научных исследований. Что хуже, его абсолютно не интересовали братья меньшие. Студентом он кое-как продирался через уроки биологии, запоминая ровно столько, сколько нужно, чтобы сдать экзамены. Но в поле так легко не сжульничаешь. Работа была душная, монотонная, да просто-напросто тяжелая. Всякий раз, когда Чаз спрашивал, нельзя ли ему пойти поиграть с дельфинами, ему велели принести очередную бадью бурых водорослей.

Семейные связи спасли Чаза от позорного вылета за неуспеваемость. Вместо этого Чаза провели по дороге знаний, минимизировав его воздействие на природу – он занялся циклом размножения аквариумных гуппи. После двух лет мрачного изучения аквариумов его выпустили с пустячной степенью магистра гуманитарных наук по морской биологии. На церемонии вручения дипломов все преподаватели Розенштиля встали в едином порыве, аплодируя Чазу, который шел через сцену, – так счастливы они были, что видят его в последний раз.

К его собственному удивлению, не успел он заламинировать диплом, как ему предложили работу. Весьма удобно: известному производителю косметики ни к чему были науки об океане, его не волновали далеко не блестящие оценки Чаза. Фирме всего лишь требовался респектабельный человек в штате – серьезные биологи презрительно называют таких «биоститутками», – который будет послушно удостоверять, что уровень токсинов, ацетонов и канцерогенов в парфюмерной продукции весьма незначителен. Кадровиков из косметической компании впечатлил изящный лоск и стати Чаза, которые, по их мнению, повысят его эффективность как свидетеля-эксперта, особенно в глазах женщин-присяжных.

Он был приписан к заводу компании в Джексонвилле, где получил собственный офис, небольшую лабораторию и сто белых мышей для затравки. Время от времени он смазывал каждую мышь «Голубой страстью», «Трепетом» или еще каким тестируемым для рынка одеколоном. У мышей то и дело развивались опухоли размером с кумкват[16], и Чазу приходилось вытаскивать бедняжек щипцами для барбекю и выбрасывать их в дренажную трубу на задах офиса. Идея научно задокументировать подобные злокачественные новообразования даже не рассматривалась – Чарльз Регис Перроне нипочем не прикоснется своими безукоризненно чистыми пальчиками к больной твари, тем более за вшивые тридцать восемь штук в год.

Однажды утром он рвал газеты на клочки, чтобы постелить их грызунам в клетки, и наткнулся на заголовок, который изменил его судьбу: «КОНГРЕСС РАССМАТРИВАЕТ ВОСЬМИМИЛЛИАРДНЫЙ ПЛАН ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЭВЕРГЛЕЙДС».

Фортуна предстала перед Чазом в мистическом зеленом зареве. Со рвением, которое поразило бы его бывших преподавателей, он приступил к честолюбивому исследовательскому проекту, каковой в итоге свел его с человеком по имени Сэмюэл Джонсон Хаммернат – для друзей и врагов просто Ред. Имя Хаммерната стало известно Чазу после просмотра газетных архивов: писали, что Ред часто причинял вред как своим ближним, особенно сельхозрабочим-иммигрантам, так и всему земному шару.

Поначалу Ред Хаммернат отнесся к дерзкому предложению Чаза с подозрением, но вскоре передумал. Он-то сейчас, в три часа ночи, и звонил Чазу в «Мариотт».

– Чё еще за новости? – пролаял Ред Хаммернат словно из аэродинамической, трубы НАСА.

Чаз уставился на электронные часы.

– Ты где? – спросил он.

– В Африке, забыл, что ли?

Ред Хаммернат отправился на поиски самого большого в мире тарпона и звонил по спутниковому телефону с плавучей базы где-то неподалеку от Габона.

– Так что там с Джои? – спросил он. – Это правда? Чаз внезапно очнулся и сел в кровати.

– Боюсь, что да, Ред. Мы отправились в круиз, и она… ну, она, видимо, упала за борт. Ее нигде не могут найти.

– Черт.

– Откуда ты узнал?

– Из газет Форт-Лодердейла. Лисбет прислала заметку по факсу.

– Но как ты узнал, где я?

– Позвонил журналистке и сказал, что я твой дядя. Ха!

– Ох.

Чаз понимал, что это не просто звонок с соболезнованиями: сочувствие Реду Хаммернату чуждо. Нет, ему нужна информация, а еще он хотел напомнить Чазу про обязательства.

– Я не знаю, что случилось, – осторожно сказал Чаз, на случай если детектив Ролвааг прослушивает телефонную линию отеля. – Джои отправилась на палубу среди ночи и не вернулась. Никто не видел, как она упала за борт, но все так думают.

– Само собой. Что тут еще придумаешь. – Атмосферные помехи искажали голос Реда Хаммерната. – Вот ведь кошмар, просто жуть. Скажи, сынок, ее до сих пор ищут? В смысле, ребята из береговой охраны.

– Завтра после полудня отзовут всю технику.

– Будь я проклят.

Чаз без труда представил себе картину: коренастый босяк развалился в каюте на яхте и лакает «Джек Дэниэлс» из стакана. Веснушчатые ноги, похожие на кегли для боулинга, – ярко-розовые, обожжены солнцем; морской ветерок растрепал редкие медные волосы, зачесанные на лысину. Вокруг косых глаз – белые круги от громадных очков-полароидов, и Ред похож на облученного лемура.

– Если тебе что нужно, Чаз, только скажи, – сказал Ред Хаммернат. – Я к рассвету подниму в воздух шесть частных вертолетов, вот что тебе нужно. Мы ее сами, к чертям, найдем и спасем!

Чаз тревожно задумался, сколько виски уже выхлебал Ред.

– Это очень великодушно, – сказал Чаз, – но берег уже раз десять обшарили вдоль и поперек. Они бы ее уже нашли, как по-твоему? Тут полно акул.

– Ох, блин, – сказал Ред Хаммернат. – Слышь, как ревет?

– Ну еще бы, – ответил Чаз.

– Круче только яйца. Небось узлов тридцать делает.

– Ты там поосторожнее.

– Черт, сынок, ты что, про рыбалку так и не спросишь?

– А, ну да. Как рыбалка? – Пора сворачивать разговор, чувствовал Чаз, пока Ред не бросил притворяться, что переживает.

– Вонючий сучий потрох это, а не рыбалка. За четыре дня – ни одного тарпона тяжелее сотни фунтов, – пожаловался Ред Хаммернат. – Ты ж крутой морской ученый, чё ваще за дела? Где моя рыба?

Чаз понятия не имел.

– Может, ушла на нерест? – заикнулся он. Ред Хаммернат смеялся, как мул, страдающий запором.

– На нерест, о боже мой! И для этого ты получал докторскую степень? Степень, за которую мне, блин, пришлось платить?

– Ну, это не моя сфера. – Чаз напрягся, чтобы скрыть досаду.

– Что не твоя сфера?

– Миграции рыб.

– Очень плохо, – заржал Ред Хаммернат, – потому как, чесслово, прямо щас мне б не помешала какая-нибудь экспертиза. Эта прогулка стоит мне три штуки баксов в день.

«Так, может, стоило начать с кого попроще да поглупее, – мысленно произнес Чаз, – типа окуня». Ред Хаммернат занялся спортивной рыбалкой всего три месяца назад.

– Может, завтра повезет больше, – пообещал Чаз, но упрямый ублюдок все не мог угомониться.

– Надеюсь, ты больше знаешь об акулах, чем о тарпонах, – сказал он, – сечешь намек?

«Невероятно, – подумал Чаз, – парень еще и про Джои шутит».

– Кажется, сигнал пропадает! – прокричал Чаз в трубку. – Поосторожнее там, поговорим, когда вернешься.

– Само собой, – сказал Ред Хаммернат. – Слушай, мне правда жаль твою хозяйку. Экая досада, в самом деле.

Ред, деревенщина, симулировал искренность, но Чаз ему не поверил. У мужика сердце каменное.

– Ты сам осторожнее. – Ред его явно предупреждал. – Слышь меня? Дьявольски осторожно. Услышал?

– Я прекрасно тебя слышу, Ред.

Джои Перроне проснулась перед рассветом и сняла с головы полотенце. Веки еще болели от ожогов медузы, но зрение прояснилось. Она тихо пробралась в ванную, где постаралась не обращать внимания на пятнистую изможденную женщину в зеркале.

Она спала в громадном стэнфордском свитере и белых шортах для бега, которые принадлежали одной из бывших жен Мика Странахэна, телепродюсеру. Поинтересовавшись, долго ли продлился этот конкретный брак, Джои получила ответ: «Смотря кого спрашивать».

Она осторожно умылась, затем ухитрилась, не пикнув, прополоскать горло. Порылась на туалетном столике и нашла резинку для волос.

Странахэн спал, раскинувшись на диване в гостиной. Джои на цыпочках подкралась к нему и наклонилась близко, насколько осмелилась. В полутьме она изучила его черты и улыбнулась.

«Неплохо, – подумала она, – я так и знала».

Она захватила с кухни два яблока и спелый банан. Затем выскользнула из дома, осторожно закрыв за собой дверь. Сель поднял голову, когда Джои босиком ступила на причал. Она погладила его по морде и прошептала:

– Ты прямо красавчик, парень. Может, когда-нибудь старина Мик найдет тебе подружку.

Забираясь в ялик, Джои думала: «Как некрасиво. Надо было хоть записку оставить».

Она отвязала канат и оттолкнулась от причала. Лодка отплывала, а Джои в ожидании уселась за штурвал и очистила банан. Она не хотела запускать мотор слишком близко от берега и будить Странахэна – хватит уже и того, как она сбегает.

В пульте управления обнаружился телефон, подключенный к зарядному устройству, – значит, Странахэн не сможет позвонить властям, когда обнаружит, что его ялик угнан. Джои расстроилась еще больше, но если Мик будет отрезан от мира, она получит фору и успеет сделать что должно.

Пока лодка дрейфовала, Джои покончила с бананом и засунула кожуру под сиденье. В кормовом люке она нашла насос для подкачки топлива и давила его в кулаке, пока он не затвердел. Она кое-что понимала в морском деле – когда-то давно она научила первого мужа кататься на водных лыжах, и они вместе купили катер «Акваспорт» с мотором «Ямаха» в сто пятьдесят лошадиных сил.

Угловатый старый мотор «Эвинруд» завелся с третьей попытки. Джои газанула и оглянулась. Мика не видать, но доберман огорченно наблюдал за ней с пристани, навострив уши, и его зад возбужденно ерзал по доскам. Джои помахала псу и унеслась к очертаниям Майами на горизонте.

– Ну вот, опять, – проворчал Странахэн, пиная кокосовый орех-паданец.

Он сидел за столом для пикника с чашкой кофе, Сель устроился у его ног. Джои была не первой женщиной, сбежавшей от Странахэна на его собственном ялике, но первой, с которой он не спал, не жил и которую не довел до побега в состоянии крайнего раздражения. Все они обставляли свой отъезд весьма мелодраматично.

Последней этот трюк проделала Сьюзан, успешный адвокат по патентным делам. Она притворялась, что обожает островное уединение, но на самом деле бесилась, что не может подключить свой «Блэкберри»[17], что бы это слово ни значило, из-за неустановленных атмосферных аномалий. Вероятно, ее беспокойство усугубили и другие факторы, позже решил Странахэн.

В один прекрасный вечер, на закате, Сьюзан слиняла. Подмешала «эмбиен»[18] в ром-колу Странахэна, собрала манатки, сперла его лодку и впилилась прямо в подводные скалы в стороне от Рэггед-Кис. Она сломала не только ключицу, но и вал на «Эвинруд», что разорило Странахэна на восемнадцать сотен.

– Ради бога, почему ты просто не попросила тебя подбросить? – спросил он ее позже в приемной палате «Скорой помощи».

– Потому что не хотела тебя расстраивать, – ответила она. – Я же тебя знаю.

Все они именно так и говорили: «Я же тебя знаю», – и, как правило, ошибались. На самом деле они совсем его не знали. Но поскольку Странахэн не очень-то преуспел в демонстрации собственного мягкосердечия, не следует упрекать женщин, которые им интересовались, за неверное прочтение сигналов. Случай со Сьюзан заставил его честно заняться самоанализом, но тем временем он принял меры защиты своего скромного суденышка от будущих посягательств рассерженных сожительниц.

В охотничий бинокль он легко обнаружил Джои Перроне в какой-то паре миль от острова.

– Поедешь со мной? – спросил он Селя, но тот предпочел вылизывать свои причиндалы.

Странахэн вытащил из сарая желтый каяк и спустил его на воду. Он содрал с себя рубашку, скинул сандалии и забрался внутрь. Он одолевал легкую зыбь короткими, жесткими гребками, и плечи его приятно горели. Ветер толкал его в спину, и он добрался до дрейфующего ялика за двадцать минут.

Джои сидела на носу и болтала ногами.

– Дважды за три дня, – сказала она. – Вот бестолковщина, а?

Странахэн перелез через борт и привязал каяк к скобе

на корме.

– Это не считается, – сказал он. – Это натурально

бардак, а не спасение.

– Мик, я не крала лодку. Честно.

Он открыл один из передних люков и с некоторым усилием протиснул внутрь голову и руки.

– Я собиралась пришвартовать ее у Диннер-Ки и оставить, – не отступала Джои. – Слушай, я вовсе не собиралась ломать эту чертову штуковину. Я заплачу за ремонт, о'кей?

– С чего ты взяла, что она сломана? – раздался голос снизу.

– Нет?

– Вообще-то она прекрасно работает. – Он встал, вытер ладони о хаки и вернулся к пульту управления. Едва Странахэн повернул ключ, мотор воскрес и заурчал.

– Как ты это сделал? – капризно спросила Джои.

– У меня ручной клапан на топливопроводе, рядом с баком. Вечером я его отрубил, – сказал Странахэн. – Наверное, по привычке.

– Отсечной клапан.

– Именно. Тебе на утро осталось только топливо в самом трубопроводе, – объяснил он, – поэтому мотор и заглох.

– Умно. – Джои подвигала нижней челюстью.

– Просто у меня уже крали лодку.

– Ничего удивительного.

Странахэн знаком велел ей убраться с носа. Она пересела на радиатор, ссутулилась и уставилась на Странахэна за штурвалом.

– Конечно, ты разочарована – не могу тебя винить, – сказал он. – Ты ждала всадника по имени Смерть, а явился всего лишь я.

Джои закатила глаза.

Странахэн не спеша плыл к острову, каяк легонько подпрыгивал в кильватерной струе. Клонясь вбок, Странахэн спросил:

– Я бы с удовольствием сам отвез тебя на материк. О чем ты вообще думала?

– Я думала, ты собираешься позвонить в береговую охрану или в полицию, без разницы, а я этого не хотела.

– Куда ты собиралась?

– Ошарашить мужа. Полюбоваться на его рожу, когда он увидит, что я еще жива.

– А дальше что? Позволить ему еще раз попробовать тебя убить?

– Ну, может, это была не лучшая идея в моей жизни, – сказала Джои. – Но я ужасно зла. Я хотела подождать, пока он отправится в душ, прокрасться за ним в ванную и резко отдернуть занавеску. Я подумала, вдруг у него сердечный приступ случится?

– Великолепная сцена, – сказал Странахэн, – но план далеко не прекрасный.

– Я придумала еще один, получше. Рассказать?

– Нет, – ответил он.

– Вдруг пришло в голову, пока я тут болталась на твоей лодке, – сказала она. – Думаю, тебе понравится.

– Очень сомневаюсь, – сказал Странахэн. – И я всегда держу слово, раз уж дал. Не надо было убегать, я не стану звонить копам, пока ты не готова.

Джои стащила резинку с волос.

– А что, если я никогда не буду готова?

– Это твой новый план? Хочешь, чтобы все так и считали тебя мертвой?

– Особенно мой сволочной муженек-убийца.

– Чтобы исчезнуть где-нибудь далеко-далеко, так? – подыграл Странахэн. – Взять новое имя. Начать новую жизнь.

– Вовсе нет, – возразила Джои, – чтобы разрушить, к чертям собачьим, его жизнь.

– Ах, сладостная месть.

– Слово справедливость лучше подходит.

– Как скажешь, – засмеялся Странахэн. Огонь, а не девка! – Джои, а как же твои друзья и родные? Ты и правда хочешь, чтоб они страдали?

Она сообщила, что ее родители умерли, а единственный брат живет на другом конце земли.

– Ему я все расскажу, – добавила она. – Ему понравится.

– А твой начальник? Коллеги?

– Я бросила работу, когда вышла замуж, – ответила она. – К тому же могу тебе сказать, что у меня есть деньги, просто идиотски много денег – с головой хватит, чтобы сделать с Чазом то, что я хочу.

– Господи, да ты это всерьез.

– Разумеется. Странно, что ты не понимаешь. – Джои отвернулась и рукой прикрыла глаза от солнца.

Когда они выбрались на пристань, Сель от избытка чувств обмочился. Странахэн отвязал каяк, убрал его на место и пошел в дом готовить омлет. Джои переоделась в чей-то желтый сарафан и соломенную шляпу, которая была ей велика.

Завтрак, в том числе свежевыжатый грейпфрутовый сок, был накрыт на причале под отчасти затянутым небом. Странахэн дождался, когда они покончат с едой, и продолжил лекцию:

– Послушай меня, пожалуйста, – сказал он. – Убийство мужа не сойдет тебе с рук только потому, что все считают тебя мертвой. Такой бред проходит только в кино.

Она с неподдельным изумлением выглянула из-под полей гигантской шляпы:

– Но, Мик, я не собираюсь убивать Чаза Перроне. Я хочу над ним поизмываться, пока он сам не даст дуба. Представляешь, какие возможности?

Странахэн тревожно отметил, что его эта идея заинтриговала. Будем надеяться, Джои не заметила.

Она сосредоточенно подалась вперед:

– Тебя кто-нибудь по-настоящему пытался убить? Скажи правду.

– Вообще-то да.

– И что ты сделал?

– Это совсем другое, Джои. Я служил в правоохранительных органах.

Она триумфально хлопнула ладонями по столу:

– Я так и знала! Блин, я так и знала!

– Служил, – подчеркнул Странахэн. – Давным-давно.

– Ответь, Мик. Что ты сделал с парнем, который пытался тебя убить?

Он медленно вдохнул, прежде чем ответить:

– Я убил их.

Она отпрянула, будто ее толкнули.

– Ого, – сказала она.

– Хочешь папайю?

– Их? Мертвецы во множественном числе?

– В армии я тоже служил, – сказал Странахэн. – Сейчас вернусь. – Он сходил на кухню и принес два рогалика и блюдо блестящих ломтиков папайи.

– Расскажи мне все, – попросила Джои, и глаза ее сияли.

– Ни за что.

Таковы были у Странахэна две наименее любимые темы для разговора: во-первых, женщины, на которых он был женат, во-вторых, мужчины, которых он убил. Что до последних, то Рейли Гумер, нечистый на руку судья, из них был самым знаменитым, но случались и другие, до и после. Согласно большинству моральных норм все убийства были правомерны, от солдат армии Северного Вьетнама, убитых в перестрелке, до тормозного наемного убийцы, проколотого чучелом марлина. Истории весьма живописны, полагал Странахэн, но делиться ими с юной гостьей он не желал.

– Наверное, я тебя должна бояться, – сказала Джои. Он покачал головой:

– Наоборот.

– Я же сказала, Мик, я не хочу убивать Чаза. Я даже треклятых тараканов давить не могу без угрызений совести. Но он должен поплатиться.

– А чем тебе тюрьмы не угодили? – спросил Странахэн. – Поверь мне, десять лет в Рэйфорде потрясут мирок твоего мужа сильнее, чем любая твоя фантазия.

Джои закинула в рот ломтик папайи.

– При условии, что его признают виновным, – сказала она, – что не так-то просто. Учитывая, что нет ни свидетелей, ни хотя бы мотива. Так?

– Мотив должен быть, Джои. Мотив есть всегда.

– Послушай, я рассмотрела не все варианты. Но позволь мне сказать тебе, что Чаз без мыла в ухо влезет или как там в пословице говорится.

– Примерно так, – согласился Странахэн.

– Мне страшно даже подумать о том, чтобы выступать против него в суде. Я не могу так рисковать.

Странахэн понимал ее опасения. Судебные процессы в Южной Флориде знамениты своей непредсказуемостью.

– До того, как я встретила Чаза, он работал в косметической компании, – сказала она. – Он был их крупной научной шишкой, всех уверял, что их парфюмерия безопасна. Он показывал мне запись своего выступления в суде, и знаешь что? Он здорово смотрелся, Мик. Я так и вижу, как присяжные его оправдывают.

Странахэн знал, что надо посоветовать ей довериться системе, но убедительно произнести это не мог. Он видел немало хладнокровных монстров, которые безнаказанными покидали зал суда.

– Так на чем мы остановились? – спросила Джои. – Что будешь со мной делать?

Он размышлял над ответом, когда увидел ядовито-оранжевый вертолет, низко летящий над океаном. Сель тоже его заметил, яростно залаял и заскакал по кругу.

Джои уронила шляпу, когда запрокинула голову, чтобы рассмотреть вертолет – тот летел прямо к ним, снижая скорость, чтобы зависнуть. Странахэн различал в распахнутой двери наблюдателя береговой охраны. На парне был белый шлем и бинокль, он явно искал миссис Чарльз Перроне, которая, судя по всему, пропала в море.

Чтобы покончить со всем этим, Странахэну достаточно было встать, помахать руками и указать на женщину в желтом сарафане, женщину, которая поспешно спряталась обратно под мягкую шляпу и глядела тревожно.

«Как это просто, – думал он, – и как соблазнительно, потому что, если честно, я для такого бардака староват».

И все же он не помахал, не указал и не сигнализировал вертолету любым нормальным способом. Вместо этого он взял левую ладонь Джои и прижал ее к губам, легко, однако достаточно потянув время, чтобы наблюдатель наверняка заметил.

Чтобы спасатель, как любой посторонний человек на его месте, заключил, что женщина в сарафане – не жертва кораблекрушения, а, видимо, жена или подружка везучего парня средних лет, который сидит за столом для пикника.

И вертолет, разумеется, унесся прочь. Странахэн и Джои смотрели ему вслед, пока он не превратился в яркую точку в нежно-голубой дали. Сель с чувством выполненного долга прекратил лаять и свернулся клубком. Над головой материализовалась стая возмущенных чаек.

– Спасибо, – сказала Джои Перроне. – Значит, я могу остаться?

– Я, наверное, спятил, – отозвался Странахэн.

Шесть

Звонок из береговой охраны раздался ровно в полдень.

– Вы сдаетесь? Да вы с ума сошли! – заявил Чаз. Он упаковал вещи час назад. – Моя жена где-то там, в воде – что, если она еще жива?

– Шансов почти нет. Мне очень жаль, мистер Перроне.

Чаз выписался из «Мариотта» и, воодушевленный, с облегчением поехал домой. Ему удалось безупречное убийство. Тридцать семь часов назад он перебросил Джои через борт, и даже волоска ее не нашли. Океан сделал свое дело.

Войдя в дом, Чаз ощутил прилив… что бы это могло быть? – нет, не раскаяние, скорее плотское влечение. В воздухе слабо пахло любимыми духами Джои – этот аромат неизменно возбуждал Чаза. «Куда утонченнее, чем эта Риккина фруктовая бурда, – подумал он. – Может, уговорить ее сменить марку?»

Он прослушал на автоответчике серию психованных сообщений от друзей Джои, которые прочитали об ее исчезновении в газетах. Подумал, что ему чертовски повезло жениться на женщине, у которой фактически нет семьи, ни большой, ни маленькой, а значит, некому поднять суматоху. Чаз никогда не встречался с единственным братом жены; интересно, удастся ли новостям о смерти Джои выдернуть отшельника Корбетта Уилера из любезной его сердцу Новой Зеландии.

Поначалу вид платьев Джои в шкафу расстроил Чаза. Ему полегчало, когда он очистил все вешалки, и еще больше полегчало, когда убрал из ванной все ее мыла, кремы, скрабы, увлажнители, отшелушиватели и кондиционеры. Он методично собрал все ее вещи и свалил их на королевских размеров кровать. Все, кроме одного обольстительного кружевного лифчика и трусиков, которые вроде подошли бы Рикке, если бы та сбросила пару фунтов. Ликвидации не подлежали и драгоценности Джои, которые стоили минимум десять или двенадцать штук.

У Чаза не было контейнеров, куда поместились бы все пожитки жены, поэтому он съездил в отдел доставки близлежащего «Брэндсмарт» и прихватил несколько здоровенных картонных коробок. Вернувшись, он увидел серый «форд-седан» на подъездной дорожке и Карла Ролваага на крыльце. Чтобы не показаться веселым вдовцом, другой муж-убийца оставил бы коробки в машине, дабы не светить их перед изнуренным детективом. Но Чаз решил, что не даст запугать себя или сбить с пути.

– Что у вас там? – спросил Ролвааг. – Бронетранспортер?

Чаз молча открыл переднюю дверь и задом вошел с коробками в дом. Он направился прямиком в спальню, а болезненный коп следовал за ним на подобающем расстоянии.

– Видеть не могу ее вещи. Слишком мучительно, – сказал Чаз. Он принялся бросать платья и блузки Джои в коробку, где раньше хранился сорокадюймовый «Санио». – Куда ни посмотрю, всюду она, – уныло продолжал он. – Я даже не могу заставить себя распаковать чемодан, с которым она ездила.

Ролвааг задумчиво наблюдал.

– Люди по-разному реагируют на подобный шок. Некоторые ничего в доме не трогают. Оставляют все в точности как было, вообще все – постельное белье, грязные вещи для стирки. Поразительно. Не выбрасывают даже зубную щетку любимого человека – она так и стоит в стакане на раковине. Иногда это длится годами.

Чаз продолжал наполнять коробку.

– Только не я. Если все эти вещи будут мне о ней напоминать, я по утрам из кровати выбираться не смогу.

– Что будете со всем этим делать?

– Я еще не решил. Может, отдам бедным.

Детектив выудил из груды черепаховую щетку для волос.

– Можно я возьму?

– Будьте любезны, – автоматически произнес Чаз. И после секундного размышления: – Могу я спросить, зачем она вам?

– На всякий случай.

– Да?

– На случай, если что-то всплывет, – сказал Ролвааг, – часть тела или что-нибудь еще. Не хочу углубляться в детали, мистер Перроне, но иногда такое случается.

– Да, я понял. Вам нужен образец ее ДНК

– Верно. В случае необходимости, волос на щетке хватит для идентификации, – подтвердил детектив. – Ничего?

– Конечно. – Не дрогнув, Чаз сграбастал с кровати пару сумочек и швырнул их в коробку.

Ролвааг сунул расческу Джои во внутренний карман куртки.

– Здесь, во Флориде, были случаи, – сказал он. – Рыбак выуживал огромную акулу, она билась на палубе и внезапно срыгивала огрызок человеческого тела. Иногда через недели после того, как человек пропал. Между тем акула могла проплыть две или три сотни миль…

– Могу себе представить, – болезненно скривившись, прервал его Чаз.

– Прошу прощения, мистер Перроне. Вы наверняка проходили такие случаи в Розенштиле.

Взгляд Чаза метнулся с коробки на лицо детектива.

– Да, мы проходили. – В голосе беспокойство, он и сам слышал. Ролвааг уже навел справки. – Берите все, что хотите, – пригласил Чаз, махнув на груду вещей. – Я готов сделать что угодно, если это поможет со всем покончить.

Улыбку детектива Чаз решил счесть сочувственной.

– Покончить – это хорошо, – сказал Ролвааг. – Хоть иногда и больно, но все равно шаг вперед. Простите за вторжение.

Чаз проводил его до двери и сказал:

– Звонили из береговой охраны. Они бросили искать в полдень.

– Да, я знаю.

Изобразив досаду, Чаз добавил:

– Они обшарили три тысячи квадратных миль, но так ни черта и не нашли.

– Ну, кое-что они нашли, – сказал Ролвааг, и Чаз замер, вцепившись в дверную ручку. – Четыре тюка марихуаны. Больше ничего.

Чаз переждал приступ тошноты.

– Ну и ну, – сказал он. – Вот они там все пересрались в Колумбии.

– На самом деле наркотики прибыли с Ямайки. Но вы правы, никак не выяснишь, кто их выбросил или даже где. Вероятно, Гольфстрим их так и волок до островов.

– С Бермудов, наверное, – фыркнул Чаз. – Не с Ямайки.

– В смысле?

– Гольфстрим, говорите? Он течет с севера на юг. Белесые брови Ролваага поползли вверх.

– Когда я в последний раз его видел, он с севера не тек, – сказал он. – Я совершенно уверен, что он течет в другую сторону, мистер Перроне. На север.

Чаза одолел незапланированный приступ кашля. «Что, если этот придурок не ошибается?» – уныло подумал он. Это значит, что океанические течения вынесли тело Джои из удаленного района поисков прямо в десятку.

– Черт, может, вы и правы. – Чаз прочистил горло. – У меня сегодня такой бардак в голове, что я солнце от луны не отличу.

– Я все понимаю. Вам надо отдохнуть, – сказал Ролвааг и направился к машине.

Чаз закрыл дверь и обессиленно к ней привалился. Из миллионов людей, не уверенных, в каком направлении течет Гольфстрим, он, должно быть, единственный, кто получил степень в океанографии. На секунду ему захотелось позвонить одному из бывших преподавателей и разъяснить вопрос, но насмешки неминуемы, а Чаз был не в настроении их выслушивать. То был один из редких случаев, когда он жалел, что валял дурака в студенческие годы.

Он быстро вернулся к уборке вещей покойной жены, утешаясь тем, что акулы у берегов Майами-Бич столь же неразборчивы в своей диете, сколь акулы у берегов Кис. Вне всякого сомнения, одна из них сожрала Джои, и лучшее доказательство сего факта – отсутствие тела.

Тем не менее, когда позвонила Рикка, Чаз не удержался:

– Детка, в какую сторону течет Гольфстрим?

– Это что, викторина? А какие варианты?

– На север или на юг.

– Я без понятия, котик.

– Ч-черт.

– Только не надо злиться на меня, – сказала Рикка. – Это ведь ты у нас вроде крутой ученый?

То же самое думал о Чазе Перроне Карл Ролвааг на пути к станции береговой охраны.

Корбетт Уилер переехал в Новую Зеландию в двадцать два года, убежденный, что, если он не сбежит из Америки, остаток юности уйдет на попытки спасти наследство от загребущих теткиных лап. Корбетт умолял младшую сестру бежать из Штатов вместе с ним, но сердце Джои прикипело к Флориде. Корбетт не удивился, когда она вышла замуж за Бенджамина Мидденбока, но был поражен, когда биржевой маклер оказался честным, порядочным парнем, которого деньги Джои явно не интересовали. Лишь впоследствии, когда скай-дайвер расплющил Бенни в лепешку, Корбетт узнал, что сестра так и не просветила любящего мужа насчет семейного наследства. После этого Корбетт заподозрил, что Джои может о себе позаботиться.

К этому времени он полюбил Новую Зеландию, обширную и достославную, как Калифорния, минус орды автомобилистов. Он, что казалось немыслимым, заинтересовался разведением овец в период, когда из Швеции была интродуцирована восточно-фризская порода. Восточно-фризская была самой продуктивной молочной породой овец на свете, и скрещивание ее с новозеландскими линиями щедро дарило кругленьких пушистых ягнят. Корбетт Уилер ощутимо разбогател, хотя прибыль никогда не была его целью: он просто питал невинную любовь к овцеводству. Ничто так не радовало его душу, как сидеть на крыльце фермы, смолить косяк и разглядывать зеленые холмы, забрызганные оловянными бляшками баранов, овец и ягнят.

Однажды ночью взволнованная Джои позвонила и рассказала, что сестра-близнец их покойной матери – алчная гарпия, которая их взрастила, – попала за решетку за поддельные претензии по страховке. Дотти Бэбкок работала в Лос-Анджелесе профессиональной жертвой аварий, в союзе с жуликом-врачом выигрывая по два-три липовых дела в месяц. К каждому вымышленному имени Дотти Бэбкок прилагался треснувший позвоночник, сломанная шейка бедра или отслоившаяся сетчатка. Газета выследила Дотти и поместила на первую полосу фотографию, где жертва катается на роликах в Санта-Монике со своим инструктором по пилатесу. Власти были вынуждены принять меры, и судья приговорил Дотти к сроку от восьми до двенадцати лет. Джои принесла эту весть в надежде, что, может, брат решит вернуться в Штаты, но Корбетт отказался. С такого расстояния (и через подозрительное око «Би-би-си») американская культура казалась все маниакальнее и неаппетитнее. Кроме того, Корбетт Уилер не представлял себе жизни без своих овечек.

Он вернулся лишь однажды, на похороны Бенджамина Мидденбока, и вытерпел жизнь в Америке всего сорок восемь часов. Ослепительная вульгарность Южной Флориды оказалась ему не по силам, и Корбетт, сенсорно перегруженный под завязку, улетел домой в Крайстчерч, полный решимости заниматься делом и опекать свою паству. Он регулярно созванивался с сестрой и так узнал о ее растущих подозрениях насчет верности и добродетели ее второго мужа, доктора Чарльза Перроне. Однако в этих беседах Джои ни разу даже не намекнула, что опасается за свою жизнь.

– Он правда спихнул тебя с корабля? – Корбетт Уилер дрожащей рукой сжимал телефонную трубку. – Но как? И почему, ради всего святого?

Джои рассказала ему обо всем, что произошло той ночью. Он ухитрился рассмеяться, когда она дошла до тюка марихуаны.

– И кто тебя нашел, Управление по борьбе с наркотиками?

– Холодно.

– Но ты ведь уже была в полиции?

Нет ответа.

– Джои, что происходит?

– Это будет мое слово против его, – сказала она, – а он хороший актер. Лучше, чем я.

Корбетт Уилер пару секунд поразмыслил.

– Так у тебя есть план? – спросил он.

– Будет. Может, мне понадобится твоя помощь.

– Все что пожелаешь, – пообещал он. – Где ты сейчас?

– На каком-то острове, – ответила она.

– Великолепно. Ты одна?

– Я с парнем, который меня спас.

– Да ну, Джои.

– Я ему доверяю.

– Чазу ты тоже доверяла, – сказал Корбетт Уилер. – Утром первым делом зафрахтую джет.

– Нет, нет, пока не надо. Пожалуйста.

Корбетт знал, что у сестренки бывали минуты слабости, но глубоко внутри она та еще штучка.

– Что конкретно ты замышляешь? – спросил он.

Положив трубку, Джои вышла на улицу и обнаружила, что Мик Странахэн рыбачит на молу, а Сель дремлет у него под боком.

– Как скоро Чаз официально объявит меня погибшей? – спросила она. – Недели? Месяцы? Ну то есть – раз тело не найдено?

– По законам штата – через пять лет, – ответил Странахэн. Джои порадовалась, хотя не собиралась тратить столько времени, тайно выслеживая мужа-кретина. Она сочиняла что-нибудь быстрое и гадкое.

– Корбетт позвонит в офис шерифа, – сообщила она, – скажет, что это не был суицид или несчастный случай.

– Хочешь, чтобы копы припугнули Чаза так сразу?

– Чем больше, тем веселее. Кроме того, они не смогут доказать, что он это сделал. Ты сам сказал.

– Пожалуй, без твоих показаний не смогут.

– Значит, они просто зададут кучу вопросов и доведут его до нервного истощения. Мне это подходит.

– Ночами он будет лежать без сна, гадая, что принесет ему следующий день, – сказал Странахэн.

– Вот именно. Пялясь в потолок.

– А чем все это закончится?

– Я толком не понимаю, – призналась Джои. – Нет ли у тебя какой-нибудь хитрой мыслишки? Наверняка ведь есть.

Странахэн выудил люциана и кинул его в ведро.

– Ты вправе злиться, – сказал он. – В конце концов, парень пытался тебя убить.

– Главное, я должна выяснить почему, – сказала Джои – Что бы ни произошло с Чазом, я не могу уйти, пока не узнаю, с какой стати он это сделал. Я говорила, что он младше меня?

– Нет.

– Почти на пять лет. Большая ошибка – выйти замуж за инфантильного юнца.

Она умолкла – эти ее слова можно истолковать определенным образом, – и затем с нажимом прибавила:

– Но это вовсе не значит, что я собираюсь резко начать встречаться с парнями постарше.

– Проклятая судьба! – Странахэн не отводил глаз от воды.

– Сарказм тебе не идет, – нахмурилась Джои. – Это ты Чазу оставь.

– А меня не особо возбуждают воровки.

– Что?!

– Ты сперла мою лодку, забыла?

– Ради бога, – сказала Джои.

Она всего лишь пыталась установить несколько простых правил. Она не хотела, чтобы Странахэн неверно понял их отношения. Она пересмотрела свой подход к мужчинам – отныне его краеугольными камнями станут ясность и прямота, и Странахэн был первым подопытным кроликом.

– Мик, я хочу заплатить тебе за помощь. Плюс издержки, разумеется, включая комнату и еду.

– Я все равно не могу пообещать, что не попытаюсь переспать с тобой, – сказал он. – Я нередко так себя веду, когда встречаю кого-нибудь привлекательного. По справедливости, ты должна это знать.

– Я ценю твою искренность, честно.

– Не переживай, ты за милю поймешь, что я приступил к делу. Я не слишком-то искусен.

– Правда?

– Французское вино, лунный свет и Нил Янг[19], исключительно акустика. Не смейся, я знаю, что это слащаво.

– Смотря какое вино, – ответила Джои.

Она вспомнила, как он целовал ей руку, пока наблюдатель из береговой охраны таращился на них из вертолета. Может, то была не просто показуха.

– Если бы ты была моей сестрой… – начал Странахэн.

– Или дочерью.

– Боже, я не настолько стар.

– Продолжай, – сказала Джои.

– Если бы ты была моей сестрой… честно? Я бы велел тебе убраться с острова как можно быстрее.

– Потому что…

– Потому что – откуда ты знаешь? – сказал он. – Вдруг я президент фан-клуба Теда Банди[20]. Вдруг я серийный убийца, либо насильник, либо нужное подставить.

– Теперь ты просто пытаешься меня умаслить, – протянула Джои.

Странахэн вытянул еще одного люциана и заявил, что на ужин хватит. Он встал, свистнул Селю, и тот поплелся к столу, где Странахэн чистил рыбу.

– Любит к чайкам приставать, – сказал Странахэн.

– Ты ешь рыбу каждый вечер?

– Нет. Иногда омаров, иногда – каменных крабов.

– Тебе тут не одиноко? – спросила Джои.

– Наверстываю годы, проведенные в компании идиотов. – Странахэн расчехлил узкий кривой нож и принялся за дело. Работа деликатная, поскольку люцианы малы, однако нож лежал в обветренной руке твердо и уверенно. Джои поймала себя на том, что наблюдает с каким-то странным благоговением, точно потрошение рыбы – магический ритуал.

– Как-нибудь вечерком можно смотаться на ялике до Ки-Бискейн, – тем временем говорил он. – Там можно найти парочку неплохих ресторанов…

– Мик, у тебя есть ружье? – спросила она.

– Мы во Флориде, дорогая.

– Я серьезно.

– Я тоже. Глава Торговой палаты Майами держала заряженный «узи» под кроватью, – сообщил Странахэн. – Ответ таков: да, у меня есть огнестрельное оружие.

– Покажешь мне, как им пользоваться?

– Вряд ли.

– На тот случай, если Чаз поумнеет.

– Слишком опасно.

– Ну ладно, – сказала Джои, а про себя подумала: «Даже слабоумный бабуин в состоянии научиться стрелять».

– Чем именно твой муж зарабатывает на жизнь? – спросил Странахэн.

– Я говорила. Он биолог.

– Но что он делает?

– Работает в проекте по Эверглейдс в отделе контроля за использованием водных ресурсов.

– И как, успешно? – спросил Странахэн.

– Без понятия. Наука для меня – параллельная вселенная, – ответила Джои. – Я у нас в семье за дурачка.

– Сколько ему платят? – Странахэн бросил пригоршню рыбьих кишок в воду. Чайка со всплеском нырнула в воду, игнорируя лихорадочный лай Селя.

– Чаз получает шестьдесят две тысячи в год, – сказала Джои. – Я знаю только потому, что его проверяла налоговая служба.

– Он может заграбастать твои деньги? Это важно. Она уверила Странахэна, что ее наследство в безопасности.

– В любом случае он подписал брачный контракт. Время от времени намекал – мол, не порвать ли мне его, но в конце концов сдался.

– Странно, нет?

– Нет, потому что у него своя заначка на черный день. Я не лезла в его дела, – объяснила Джои, – потому что он не лез в мои. В нашем браке денежный вопрос не стоял, если ты об этом. Счета пополам. Налоговые декларации по отдельности.

– Денежный вопрос стоит в каждом браке, Джои. Спроси любого адвоката по разводам. – Странахэн бросил в бухточку блестящий рыбий скелет, и тот медленно потонул в завитке красноты.

– А родители у Чаза богаты? – спросил Странахэн.

– Отец следил за газонами в загородном клубе в Панама-Сити, – ответила Джои. – Чаз говорил, отец заболел от пестицидов и сошел с ума. Проснулся однажды утром и решил, что он – генерал. Уильям Уэстморленд[21]. Отправился в док с клюшкой для гольфа и граблями, атаковал креветочную шхуну. Капитан и экипаж были вьетнамскими эмигрантами…

– Круто. Это тебе Чаз рассказал?

Джои кивнула:

– Он сохранил газетные вырезки. В общем, его отца поместили в приют. Мать работает в «Таргет», вышла замуж во второй раз, за отставного летчика-истребителя из Англии.

– Так откуда же взялась его «заначка»? – Странахэн дочистил филе и уже мыл стол. – Он транжира?

– Как правило, нет, – ответила Джои. – Но, кстати, три месяца назад он пошел и купил новехонький «хаммер H1». Не в кредит взял, а купил. Ярко-ярко-желтый. Сказал, что ему нужен четырехколесный привод для полевых работ в болотах.

– Прекрасно, – хмыкнул Странахэн.

– Когда я спросила, сколько это стоило, он вроде огрызнулся, – вспомнила Джои. – А я его не пилила. Мне просто было интересно, сколько он потратил. Ему тоже было интересно, когда я приходила домой с новым платьем или парой туфель. Но в тот раз он сказал, чтоб я не лезла не в свое дело. Назвал меня пронырливой сукой.

– А ты что?

– Сказала, что, если он еще хоть раз заговорит со мной в подобном тоне, я оторву ему яйца, одно за другим, и вытащу через глотку, – поведала Джои. – Я вспыльчивая, понятно?

Странахэн пообещал иметь в виду.

– В общем, ночью мы лежали в постели, – продолжила Джои, – и Чаз извинился, что на меня наорал. Пытаясь тем временем на меня взобраться. Сказал, мол, выиграл много денег, потому что пострадал в автомобильной аварии.

– Когда?

– Давно, до того как мы встретились. Его подрезал какой-то пьяный киванисец[22] в Тампе, и Чаз серьезно повредил спину. Сказал, что с полгода ходил на костылях.

– Ты почти два года была за ним замужем, и прежде он ни разу не упоминал о травме, которая изменила всю его жизнь, – задумчиво произнес Странахэн.

– Может, он думал… ну, не знаю. – Джои покачала головой. – Может, смущался, что получил деньги по судебному иску.

– Наверняка. Или хотел, чтоб ты думала, будто он получил Нобелевскую премию или, к примеру, грант Макартура[23].

Она почувствовала себя круглой дурой.

– Иными словами…

– Допустим, все, что тебе когда-либо говорил муж, – вранье, – сказал Странахэн. – Сколько, по-твоему, стоит этот новый «хаммер»?

– Почти шестьдесят штук, со всеми прибамбасами. Я смотрела в Интернете.

Они обернулись на визг. Сель жалко барахтался в бухте, морские птицы кружили над ним и дразнились. Страна-хэн невозмутимо прыгнул в воду и схватил здоровенного пса в объятия. Джои поспешила за полотенцем.

Позже, пока жарилась рыба, Странахэн открыл бутылку вина.

– Можешь не волноваться, – успокоил он Джои. – Оно из Калифорнии, а не из Франции.

– То есть это не твои вкрадчивые холостяцкие штучки?

– Доверься мне хоть немного.

– Но мы же вроде Нила Янга слушаем?

– Нила Янга и «Буффало Спрингфилд»[24], верно. Для своих юных лет ты чертовски проницательна. – Странахэн наполнил вином ее бокал. – Может, завтра снимемся с этой скалы?

– Хорошая мысль. Хочу, чтоб ты посмотрел на этот «хаммер», – согласилась Джои.

– А вот я, – сказал Странахэн, – хочу посмотреть на чувака, который на государственной зарплате способен выложить шестьдесят штук наличными за тачку.

Старшину звали Янси.

– Вот о чем я говорила, – сказала она.

Четыре тюка были выложены в ряд на полу камеры. Подмокшая марихуана сильно и приторно пахла.

Янси указала на третий тюк. Карл Ролвааг наклонился, чтобы рассмотреть поближе.

– Странно, да? – сказала старшина.

Упаковка была повреждена в двух местах. Ролвааг осторожно обвел складки ткани колпачком шариковой ручки. И там и там – узкие продольные бороздки, некоторые настолько глубокие, что мешковина вспорота насквозь.

– Могу я попросить вас об одолжении? – Детектив поманил Янси.

Старшина послушно шагнула вперед. Ролвааг взял ее левую руку и положил ее на одну из рытвин в тюке. Потом взял правую руку и накрыл ею вторую рытвину. Совпало почти идеально, под каждым пальцем Янси – складка.

– Что скажете? – спросил Ролвааг.

Янси окаменела.

– Это не я, сэр. Честное слово, – заговорила она. – Все так и было, когда мы его нашли.

– Успокойтесь, – произнес детектив. – Я вам верю.

– Вы попросили сообщать обо всем необычном, что мы увидим или обнаружим, – сказала она. – Все необычное – вот что вы сказали.

– Верно, и это очень нам поможет. Я вам безмерно благодарен.

– Всегда рады помочь, сэр.

– И где нашли этот тюк?

– В бухте Энджелфиш, – ответила Янси.

– Что, правда? Путь неблизкий.

Это означало, что Джои Перроне очутилась в воде намного раньше, чем заявил ее муж.

– Еще две маленькие просьбы, – сказал Ролвааг Янси. – Обычно вы сжигаете всю конфискованную марихуану, так?

– Да, сэр, мы передаем всю контрабанду федеральным экспертам. Они ее сжигают, – подтвердила старшина.

– Скажите им, чтобы этот тюк не трогали, – велел Ролвааг. – Пометьте его как улику и поместите в безопасное место.

– Как улику. Есть, сэр.

– А во-вторых, есть у вас пинцет и пластиковый пакет?

– Позвольте, я поищу в медпункте, – сказала Янси. Когда она ушла, Ролвааг уселся на один из оставшихся тюков и яростно высморкался. Он страдал от аллергии на пыльцу и плоды целой кучи растений, и мокрая марихуана по его личной шкале стоила все десять баллов.

На стене камеры было нацарапано слово «Libertad!», и детектив задумался, кто мог его написать и куда несчастного ублюдка депортировали. Ролвааг ненавидел Южную Флориду, но нелишне напоминать себе о местах не столь отдаленных, которые гораздо хуже, местах, по сравнению с которыми Хайалиа покажется Изумрудным городом страны Оз.

Старшина Янси принесла то, что он просил. С помощью пинцета Ролвааг начал дотошно исследовать каждую канавку на мешковине. Почти сразу он нашел улику, которую надеялся найти.

– Не могли бы вы открыть пакет? – попросил он.

– Да, сэр. А что вы нашли?

Детектив крепко зажал улику пинцетом и показал старшине.

– Это что, кончик ногтя? – спросила она.

– Похоже на то. Я почти уверен, что женского.

– Получается, она пыталась вскрыть тюк?

– Нет. – Ролвааг уронил кусочек ногтя в пакет. – Она цеплялась за жизнь.

Старшина Янси поглядела на рытвины, и Ролваагу показалось, что она содрогнулась.

– Сэр, может, это женщина… могла это сделать женщина, которую мы искали? Та, что пропала с круизного лайнера?

Детектив подтвердил, что могла.

– Дико, – тихо произнесла Янси. – Ужас как дико.

– Да, дико. – Ролвааг вернулся к мокрому тюку. – Посмотрим, есть ли тут еще что-нибудь.

Семь

Участок застройки назывался «Дюны восточного Бока, ступень II».

– Дюны? – спросил Мик Странахэн. – Мы в пятнадцати милях от пляжа.

– Чаз пытался купить дом в первой ступени, потому что там есть поле для гольфа, – объяснила Джои Перроне, – но все распродали.

– Тут все дома похожие.

– Они одинаковые. Все триста семь элементов нашего современного филиала во Флориде, – произнесла Джои голосом рекламного зазывалы, – не считая того, что в одних хозяйская спальня выходит окнами на восток, а в других – на запад. Кроме того, вы можете приобрести бассейн.

Странахэн опустил бинокль.

– Но вы не приобрели.

– Чаз ненавидит плавать, – объяснила Джои.

– А ты нет. Ты же в колледже плаванием занималась, верно?

– Древняя история, – отозвалась она.

– Все равно, тебе было бы приятно. Бассейн.

– Ну-у, да.

– Хочешь еще инжиру? – спросил Странахэн.

Они заехали на открытый рынок в Помпано-Бич и загрузились свежими продуктами. Теперь машина пахла как пара тонн средиземноморского фруктового салата.

– Тебе повезло, Мик, – сказала Джои Перроне, – что у тебя есть остров. Потому что, – она погладила приборную панель, – эта штуковина – вовсе не ловушка для кисок.

– Что-что?

– Это чазизм. Крутая тачка.

– «Кордоба» – автомобильная классика, – оскорбился Странахэн. – Могу тебя осчастливить: твоя задница покоится на роскошной коринфской коже.

– Может, когда-то она таковой и была.

Много лет Странахэн держал ржавую машину на Диннер-Ки под тенистым фиговым деревом у пристани, где оставлял ялик, когда приезжал на материк. Ничто в «крайслере» не работало как надо, за исключением мощного мотора, который пахал как ненормальный.

– Если мы отсюда не уедем, – сказала Джои, – кто-нибудь наверняка вызовет полицию.

Мик Странахэн признал, что «кордоба» не гармонирует с новейшими внедорожниками, блистающими на подъездных дорожках «Дюн восточного Бока, ступень II». Джои велела ему заняться делом, пока она ищет, где спрятать машину.

– Может, придется разбить окно, – предупредил он.

– В птичьей кормушке на заднем дворе лежит запасной ключ.

– А сигнализация?

– Сломана. Увидимся через десять минут.

Странахэн надел рубашку «Флорида Пауэр энд Лайт» и белую каску. Он подошел к парадному входу и позвонил. Через минуту обогнул дом и сделал вид, будто изучает электросчетчик на задах, пока не решил, что даже самые любопытные соседи уже потеряли к нему интерес.

Кормушка висела на единственном дереве во дворе четы Перроне – сухой черной оливе. Ключ заляпало пометом майны, и Странахэн вытер его о траву. Войдя в дом, он почистил руки и натянул резиновые кухонные перчатки. Когда Джои постучалась, он уже ждал ее у парадного входа.

– Как тебе мой новый вид?

– Я потрясен, – сказал Странахэн.

На ней был короткий черный парик и серое домашнее платье до колен, в руках – потертая Библия. Все это было родом из магазина для бережливых, который обнаружился по соседству от продуктового рынка.

Странахэн поманил Джои внутрь и закрыл за ней дверь. Ее плечи застыли, несколько секунд она безмолвно стояла в прихожей.

Он взял ее за локоть:

– Все в порядке.

– Есть что-нибудь, чего мне лучше не видеть?

– Я тут особо не рыскал, но вот это лежало на кухонной стойке.

«Этим» оказалась секция «Сан-Сентинел», раскрытая на внутренней странице.

Джои вслух прочитала заголовок:

– «Береговая охрана прекращает поиски пропавшей пассажирки круизного лайнера». О боже, это про меня! «Опасаются, что местная жительница утонула». Ты только посмотри. – Она уронила Библию и обеими руками схватила газету. – Я так и знала, Мик. Он говорит, что я напилась и упала за борт!

– Тут этого не написано.

– Не написано, но явно подразумевается. «Перроне рассказал полиции, что накануне вечером они с женой выпили несколько бутылок вина. Супруги отмечали двухлетнюю годовщину свадьбы». Придурок!

Джои скомкала газету и забросила ее в корзину для мусора.

– Я звоню Розе, – сказала она.

– Это кто?

– Моя лучшая подруга. Из книжного клуба.

Мик Странахэн ждал в гостиной, гадая, кто ее обставлял. Диван и кресла для чтения удобны и изящны – наверное, к ним приложила руку Джои. Чаз внес свою лепту в виде плазменного телевизора и черного, как ночь, кресла-реклайнера. Происхождение кошмарного аквариума определить не удалось. Странахэна поразило отсутствие книг и изобилие журналов по гольфу. И никаких семейных фотографий, даже свадебных.

Джои вплыла в комнату с бутылками холодного пива в руках. Протянула одну Странахэну.

– Розу чуть кондрашка не хватила. Она подумала, что я ей из могилы звоню… кстати, о могилах: что это за вонь?

– Боюсь, это аквариум.

Джои бросилась к аквариуму и застонала:

– Проклятый идиот забыл покормить рыбок!

Рыбки походили на маленькие праздничные украшения, танцующие в мутной воде. В бешеном отвращении Джои отвернулась. Странахэн последовал за ней через анфиладу комнат. Оба молчали, пока не дошли до ванной.

– О, клево. Мои вещи пропали.

– Все?

– Моя зубная паста, косметика. – Джои порылась в ящиках. – Все мои лосьоны и кремы, даже тампоны. Невероятно.

Она поспешила в спальню, рывком распахнула дверь платяного шкафа и заорала:

– И шмотки тоже!

Странахэн открыл верхний ящик антикварного комода.

– Нижнее белье, – отчитался он – пожалуй, чересчур жизнерадостно. – Оно на месте.

– Вот говнюк. – Джои с такой яростью захлопнула дверцу, что та сошла с рельс.

– Лично я массовому уничтожению предпочитаю коварство и уловки, – сообщил Странахэн.

Он поправил дверь и поставил ее на место. Джои выхватила свой лифчик и трусики из комода и чопорно уселась на край постели.

– Я собираюсь поплакать, ясно? И чтоб я ни слова от тебя слышала. Ни единого слова, блин.

– Поплакать – это можно. Начинай.

– И даже не пытайся меня обнимать и гладить по голове, никакой отцовско-братской фигни. Если я сама не попрошу.

– Справедливо, – согласился Странахэн.

– Это был мой дом, Мик. Моя жизнь. А он вымел меня за дверь, как будто я мусор.

Она закрыла глаза и неожиданно вспомнила ту ночь, когда Чаз ее уломал и она разрешила привязать себя к столбикам кровати. Он выбрал эльзасские шарфы, но так сильно затянул узлы, что у нее моментально онемели пальцы рук и ног. То был один из немногих случаев, когда ей пришлось притворяться в постели с Чазом, однако ночь оказалась незабываемой, поскольку он прямо на ней впал в кошмарное сексуальное оцепенение. Не меньше часа он лежал на ней, храпел между ее грудей и пускал слюни, как сенбернар, сохраняя при этом внутри нее солидную эрекцию. Джои была беспомощна, словно бабочка, приколотая к пробковой дощечке.

Поразмыслив, она поняла, что столь эксцентричная интерлюдия была назидательным уроком: в сознании или без, ее мужем управляет его член.

– Он животное, а я не замечала, – безутешно произнесла она. – Примитив с докторской степенью. Дура я была, что вышла за него замуж.

– Джои? – Странахэн стоял в дверях спальни и крутил в руках свою каску.

– Да?

– Если собираешься плакать – плачь. Пора двигаться.

– Дай мне пять минут побыть одной.

– Хорошо, – сказал Странахэн.

– Пять минут. А потом вернись и обними меня и скажи, что все будет хорошо. И прочую слезливую чушь.

– Уверена?

– Да, попытка не пытка. Только сними сначала эти нелепые перчатки.

Позже они нашли остатки ее вещей, запихнутые в три картонные коробки, в гараже рядом с ее «тойотой». Джои принялась копаться в унылых пожитках. Чаз может что-то заподозрить, если вещи исчезнут, заметил Странахэн.

– И даже не думай забирать машину, – добавил он.

Она угрюмо показала ему бледно-оранжевую сумочку:

– Я брала ее в круиз.

Чаз, видимо, не заметил ее бумажник, где лежали шесть с половиной сотен баксов и карточка «Америкэн Экспресс».

– Карточку я заберу, – объявила Джои. – Она нам понадобится.

– Наличные тоже.

– Иди сюда и помоги мне искать. – Джои указала на коробку.

– Могу я узнать, что мы ищем?

– Что-нибудь шикарное, – ответила она. – Что понравится этому никчемному троглодиту.

На рассвете гремел гром и визжали крысы. Питоны Карла Ролваага проснулись голодными.

Десять минут детектив провел под ледяным душем. Этот ритуал должен был загустить его кровь – подготовка к возвращению в Миннесоту. Ролвааг полагал, что Южная Флорида превратила его в неженку.

Капитан Галло велел ему взять выходной в счет сверхурочных, но Ролваагу нечем было заняться, кроме работы. Пока он брился и одевался, змеи доели, а миссис Шульман заколотила в дверь. Она жила через холл в блоке 7-Г и называлась «действующий вице-президент Ассоциации кондоминиума „Сограсс-Гроув“». Она пришла, чтобы выселить Карла Ролваага из квартиры.

– Доброе утро, Нелли, – сказал он.

– Я все слышала, опять этот душераздирающий визг, ты, больной ублюдок!

– Им нужно есть, – ответствовал детектив, – так же, как и нам с вами.

– Не был бы ты копом, тебя посадили бы за решетку за жестокое обращение с животными!

Миссис Шульман, весом от силы девяносто фунтов, вроде бы вознамерилась ударить Ролваага в грудь. Ее костлявые крапчатые кулачки были стиснуты и дрожали.

– Сколько ассоциация заплатила за уничтожение грызунов в прошлом году? – поинтересовался детектив. – Кажется, три-четыре штуки?

– Ты мне тут не ехидничай, – оскалилась миссис Шульман.

– В правилах не написано, что я не могу держать рептилий.

– «Опасные питомцы», страница сто девятнадцать.

– Ваш пес покусал четырех человек, – отметил Ролвааг. – А мои змеи никого не трогают.

– В таком случае они нарушают спокойствие. Беззащитные мышки визжат и стонут, когда из них выжимают божью душу – это ужасно. Из-за тебя я вдвое больше ксанакса глотаю.

– Это большие жирные крысы, Нелли, а не Стюарт Литтл[25]. Кстати, какую отраву использует ваш морильщик? От нее у них животики взрываются.

Миссис Шульман, причитая, пошла на попятный.

– Может, оставим это адвокатам? – предложил Ролвааг.

– Ты больной, больной, больной ублюдок. Неудивительно, что тебя жена бросила.

– Неудивительно, что ваш муж оглох.

Глазки миссис Шульман сузились где-то в извивах пергаментных морщин.

– К июлю тебя здесь не будет, умник.

– Держите Петунию на поводке, – посоветовал Ролвааг, – и вам будет не о чем беспокоиться.

Поздно позавтракав, он поехал в участок и показал капитану Галло письмо от начальника полиции из Миннесоты.

– Очень смешно, – сказал Галло. – Где эта чертова Эдина?

– Где города-близнецы.

– Они, часом, песню об этом не написали? «Что может быть лучше, чем утррр-р-ро в Эдине!»

– Я серьезно насчет работы, – сказал Ролвааг.

– Да хватит тебе.

– Я хочу жить в нормальном месте.

– И помереть от скуки, к чертовой матери. Ну еще бы. – Галло протянул ему клочок бумаги. – Парня зовут Корбетт Уилер. Вот номер.

– Брат миссис Перроне.

– Полвторого ночи по времени кенгурятников, он не спит, – сказал Галло. – Хочет с кем-нибудь поговорить как можно скорее. Говорит, важно.

Ролвааг разыскивал Корбетта Уилера с субботы.

– Позвоню прямо сейчас, – решил детектив.

– За его счет.

– Издеваешься?

– Он сам так сказал, – пожал плечами Галло. – Мол, не стесняйтесь, звоните за мой счет.

Где-то в холмах Новой Зеландии брат Джои Перроне поднял трубку после первого гудка. Карл Ролвааг почти ожидал, что он заговорит, как двинутый австралиец, что борется с крокодилами по телику, но Корбетт Уилер сохранил невыразительный американский акцент.

– Это ты ведешь дело? – спросил он.

– Верно, – ответил Ролвааг.

– Тогда слушай сюда: моя сестренка не напивалась и не падала за борт круизного лайнера, – заявил Корбетт Уилер, – не важно, что вам сказал ее муж. И не ныряла.

На линии были помехи, и Ролвааг слышал, как реверберирует его собственный голос.

– Вам тяжело, я понимаю. Могу я задать вам пару вопросов?

– Написали в газете Бока. Вот как я узнал – подруга Джои позвонила и рассказала.

– Мы пытаемся связаться с вами с субботы, – сказал Ролвааг. – Ваш зять дал мне пару телефонов, но все бесполезные.

– Очень похоже на моего зятя, – согласился Корбетт Уилер, – он тупая скотина.

– Когда вы в последний раз его видели?

– Я никогда его не видел и даже с ним не разговаривал. Но Джои мне порассказала, и я бы этому парню даже шар для боулинга не доверил подержать, такой он кобель.

Ролвааг уже слышал подобное от друзей Джои, хотя ни один не намекнул, что Чарльз Перроне сильно увлечен кем-нибудь, кроме Чарльза Перроне.

– Вы предполагаете, что Чаз как-то связан с исчезновением вашей сестры?

– Ферму бы прозакладывал, – сказал Корбетт Уилер.

– От супружеской измены до убийства долгий путь.

– Судя по рассказам Джои, он способен на все. Ролвааг услышал овечье блеяние на заднем плане.

– Может, нам стоит поговорить лично? – предложил он.

– Если честно, я редко выбираюсь из дома, – сообщил брат миссис Перроне. – Но я готов лететь всю ночь, чтобы полюбоваться, как этого бабника привяжут к электрическому стулу и подсветят, как стадион «Доджер».

– В наши дни большинство предпочитает смертельную инъекцию.

– Хочешь сказать, у них есть выбор?

– Боюсь, что так, – признался Ролвааг. – Что это за шум?

– Одна моя овечка пытается разродиться тройней.

– Можно вам перезвонить?

– Нет, я сам перезвоню. – И брат Джои Перроне бросил трубку.

Тупая скотина, кобель, бабник – впечатляющая опись достоинств Чаза Перроне. Ролвааг пересказал капитану Галло подозрения Корбетта Уилера, но капитан пожал плечами:

– Слушай, кому охота верить, что его младшая сестренка – неуклюжая алкоголичка? Он знает про тот случай с вождением в пьяном виде?

– Я не спросил. – Многие друзья Ролваага попадались на том же самом, но ни один из них не падал с круизного лайнера. – А вдруг Уилер прав насчет Перроне?

– Тогда ты тоже это поймешь и выставишь нас всех гениями, – сказал Галло. – Надеюсь, к пятнице.

Ролвааг поостерегся упоминать об отметинах от ногтей на тюке марихуаны, пока не стали известны результаты анализа ДНК. Процедура недешева, и капитан разозлится, что Ролвааг заказал анализ, не получив санкции.

Галло протянул детективу письмо от начальника полиции Эдины. Ролвааг сунул письмо обратно в конверт.

– Трех недель хватит? – поинтересовался он.

– Ты слышал, что я сказал? К пятнице, Карл, надо с этим делом покончить.

– Я не об этом деле. Я поставил тебя в известность. Трех недель хватит?

Галло откинулся на спинку стула и осклабился:

– А, ну да. Будем пока считать, что я не возражаю.

Чаз Перроне припарковал свой «хаммер» на дамбе, в полумиле от водослива. Он не стал выключать аккумулятор и прихлебывал кофе, тупо озирая бесконечные мили Эверглейдс. Ветерок ворошил меч-траву и рябил темную воду. Лысухи крались среди гиацинтов и лилий, молодая цапля ловила мелкую рыбешку на мелководье, и небольшой окунь выпрыгнул из воды, чтобы поймать стрекозу. Живая природа гудела единым стройным хором, и Чаз Перроне был несчастен.

Ничто в природе не внушало ему благоговения, не умиротворяло и не смиряло его – ни уединение, ни сказочные просторы, ни первозданность приливов и отливов. Сплошь жара, вонь, ненадежность, и кишмя кишат насекомые. Чаз был бы куда счастливее на площадке для гольфа в отеле «Игл-Трейс».

Это РедХаммернат настаивал, чтобы Чаз продолжал исследования, на случай если инспекторы из отдела контроля за использованием водных ресурсов решат его проверить. И именно Ред купил Чазу внедорожник: Чаз несколько месяцев ныл, что грязные дороги вконец угробят амортизаторы его небольшого «шевроле».

Чаз выбрал ярко-желтый «хаммер», исходя из предположения, что столь ядовитый цвет отпугнет пум, которые могут таиться на его участке Эверглейдс. Чаз боялся, что большая кошка нападет на него из засады, хотя не было зафиксировано ни одной подобной атаки на людей. Более того, эти животные находились на грани вымирания – вероятно, всего шестьдесят или семьдесят пум обитали на воле.

Когда коллега-биолог напомнил Чазу, что шансы быть разорванным в клочья флоридской пумой и попасть под метеорит примерно одинаковы, Чаз заявил, что не собирается пытать свое счастье. Когда же ему сообщили, что кошки не различают цветов, а значит, им наплевать на ослепительный оттенок его внедорожника, Чаз не особо расстроился. Желтый, судя по всему, нравился девчонкам.

Он вылез из машины и тут же был пожран москитами. Ворча и отмахиваясь, он с боем засунул себя в тяжелые резиновые болотные краги, купленные по профессиональному охотничьему каталогу. Суматоха спугнула со скалы черепаху, Чаз обернулся на всплеск и уставился на предательские круги на воде. Когда ему было семь, мать за бесценок купила ему в подарок детеныша водяной черепахи; Чаз назвал его Тимми и позже смыл в туалет в наказание за напруженные где ни попадя лужицы.

Неохотно хлюпая по болоту, Чаз не опасался нападения черепахи: у черепах нет зубов. На самом деле он боялся наглых аллигаторов, которых тут обитало без меры. Еще ни один ученый не был сожран или хотя бы покалечен аллигатором в болотах Эверглейдс, но Чаз верил, что это лишь вопрос времени. Он бы взял с собой ружье крупного калибра, не будь это строго запрещено: он не мог рисковать увольнением, понижением в должности или изгнанием с участка забора проб. Это бы всё уничтожило, в том числе его выгодный союз с Редом Хаммернатом.

Таким образом, единственным его орудием самозащиты была клюшка для гольфа, которая в его руках гораздо лучше отпугивала водных рептилий, нежели забивала мячики. Чаз суматошно размахивал клюшкой и выл, точно рысь, страдающая геморроем, прокладывая свой топкий путь через меч-траву. Природа в ужасе разбегалась, когда Чаз молотил по воде, разбрасывая комки водорослей, щепки и ошметки листьев кувшинок. В громоздких болотных сапогах Чаз топал и шатался, как монстр Франкенштейна, но желаемый эффект был достигнут: все живые твари в радиусе ста ярдов от дамбы спаслись бегством с места действия.

Лишь москиты и слепни продолжали досаждать Чазу Перроне, и он слышал только их безмятежное жужжание, когда наконец дошел до озерца, где стояла первая станция мониторинга. В остальном болото стало тихим и безжизненным, каким его и предпочитал Чаз. Стоя на краю бочажины, он отдувался и ждал, когда успокоится поднятая им рябь.

Здесь Чаз должен был погрузиться по самые подмышки, лишившись даже той скромной подвижности, какая у него была. Плотные резиновые краги, которые так надежно защищали от острой как бритва меч-травы и ядовитых клыков мокасиновой змеи, не предназначались для плавания, непременно наполнятся водой и якорем утянут Чаза на дно, если он не поостережется.

Поэтому он ждал, пока поверхность воды разгладится, и внимательно изучал ее в поисках зловещих колодообраз-ных рыл. Именно в озерце аллигаторы хватали его в ночных кошмарах, потому что здесь он уязвим и беззащитен, как курица на яйцах. Не раз он, взмыленный, улепетывал со станции мониторинга, уверенный, что его преследует плотоядный ящер. Сегодня он обнаружил только одного, полосатого новорожденного, который легко поместился бы в коробку для обуви. Чаз мужественно шагнул вперед и замолотил по воде клюшкой – как обычно, не попадая в цель. Едва крошка-аллигатор уплыл, Чаз сделал свой ход.

Держа над головой клюшку для гольфа, он тяжело заскользил по грязному дну. Он был готов ударить любую живность, что появится на поверхности, сколь бы мелкой или безвредной эта живность ни оказалась, но никто не осмелился бросить ему вызов. По пути он прилежно останавливался и выдирал свежие ростки рогоза – это скромное опрятное деяние Чаз полагал ключевым для своего будущего процветания и комфорта.

Забор образца воды со станции мониторинга занял всего три минуты. Чаз все проделал весьма старательно, хотя был уверен, что в радиусе тридцати миль нет никого из округа. Ред Хаммернат рассказывал, что иногда посылают вертолеты следить за биологами в поле, но Чаз про себя сомневался. Он устраивал это представление со сбором проб только потому, что так хотел Ред, а Ред – последний человек на свете, с которым Чаз хотел спорить.

Он с воем и без происшествий по свежепроложенному пути проломился обратно к дамбе. Стоймя поставил на заднее сиденье «хаммера» квартовый контейнер и, брыкаясь и извиваясь, выбрался из болотных сапог, которые воняли потом и грязью. Выхватил из кулера манговый энергетик «Гаторэйд» и уселся на бампер, прислонив к нему клюшку на расстоянии вытянутой руки. Грязным рукавом Чаз вытер пот со лба и подумал: «Как же меня запарила эта дыра! Это ж надо, налогоплательщики Америки тратят восемь миллиардов баксов, чтоб ее спасти!… Сосунки, – думал Чаз. – Если б они знали».

Он посмотрел в бинокль по обеим сторонам ухабистой насыпи. Других машин не видно. Он покосился на небо и увидел вездесущих канюков, что кружили по часовой стрелке, но никаких вертолетов или самолетов.

Удовлетворенный, Чарльз Регис Перроне прикончил «Гаторэйд» и выбросил бутылку в меч-траву. Затем открутил крышку с банки для образцов и вылил чайного цвета воду в грязь под ногами.

«Река травы, ха!» – подумал он.

Восемь

Чаз сидел в ванне и смывал с себя въевшуюся болотную грязь, и тут объявилась Рикка.

– Ты что, совсем свихнулась? – возмутился он.

– Нет. Просто мне одиноко. – Она сбросила бордовые туфли на шпильках.

– Кто-нибудь видел, как ты приехала? Где ты оставила машину?

Рикка расстегнула сережки-обручи и положила их на туалетный столик рядом с дезодорантом Чаза.

– Да чего ты нервничаешь? Я думала, ты мне обрадуешься.

Она мгновенно сбросила одежду и властно его оседлала.

– Но я не закончил, – сказал Чаз.

– Чертовски точно подмечено.

Рикка ладонями надавила ему на грудь. Погружаясь в воду, Чаз быстро вдохнул и закрыл глаза. Он был помешан на чистоте и волновался, что бурный секс в грязной ванне повредит здоровью. Кто знает, какие пагубные тропические микробы приехали на нем из Эверглейдс?

Поздновато протестовать. Его словно кинули в блендер в компании живого койота. Дикие вопли и стоны Рикки среди кафельных стен усиливались до леденящих душу децибелов; всякий раз, когда Чаз выныривал глотнуть воздуха, казалось, крики становились громче. При этом Рикка так на нем прыгала, что энергии хватило бы для порождения сейсмических толчков. Чаз боялся, что его барабанные перепонки подводой лопнут. Он обхватил руками голову – не только чтобы защитить слух, но и чтобы не разбить черепушку о латунный слив. Рикка была столь же скорострельна, сколь необузданна, и Чаз не сомневался, что продержится дольше нее – если, конечно, не утонет.

Рикка оказалась верна себе и закончила, не прошло и четырех минут. Чаз высвободился и на негнущихся ногах вылез из ванны, которая уже практически опустела. Он сгреб пару полотенец и принялся вытирать стены и пол.

– Ты все-таки уникум, – задыхаясь, сказала Рикка.

Она валялась в ванне, точно сломанная кукла: одна нога зацепилась за лоток для мыла, другая – за пробку для ванны. Непроглядно черные волосы влажным клубком закрывали пол-лица.

– О боже мой, Чаз. Это было офигенно.

– Ага, – согласился он, – ты меня чуть не прикончила.

– Да у тебя еще стоит! В чем дело?

– Все в порядке. – Он схватил халат с крючка на двери.

– Ты что, не кончил?

– Конечно, кончил, – соврал он. – Все тут обкончал.

– Стало быть, – намекнула Рикка, – ты готов повторить? Уже?

– Давай лучше перекусим. – Он пожал плечами.

– Ты жуть какой забавный. – Она встала и отжала волосы. – Хочешь минет или еще что-нибудь?

Чаз недоуменно уставился на ее лобок.

– Что это ты с собой сделала?

– Это трилистник клевера. Нравится?

– Трилистник. – Раньше Чаз его не замечал.

– На удачу, – объяснила Рикка. – Я хотела четыре лепестка, но волос хватило только на три.

Чаз пытался вспомнить, ирландка ли она.

– Час или два работы, типа того. С двумя зеркалами, – добавила Рикка.

– И что, в наши дни научились красить волосы в зеленый?

– А то!

– Ну, я впечатлен, – произнес Чаз.

– Значит, мы квиты. Иди сюда, и я о нем позабочусь.

Чаз занервничал, осознав, что не в настроении. «Что, черт возьми, со мной творится?» – подумал он, глянув вниз.

– Кажется, телефон звонит. – И он поспешил одеться.

Через несколько минут Рикка обнаружила его в спальне: он, ссутулившись, сидел на углу кровати. В одном коричневом носке и незастегнутой рубашке он тупо пялился в открытый шкаф.

– Что-то не так? – Она коснулась его плеча.

Он отмахнулся.

– Котик, я тут подумала, – начала она. – Как насчет отпевания? Мне кажется, ты должен его устроить.

– Ненавижу похороны. Кроме того, нет тела – нет похорон.

– Нет – заочное отпевание, – настаивала Рикка. – Так всегда делают, если кто-нибудь сгорел в авиакатастрофе или корабль потонул со всеми пассажирами.

Чаз твердил, что это не имеет смысла:

– Единственный родственник Джои – брат-отшельник, который живет на краю света.

– А друзья?

– Помещу объявление в газету. Пусть пожертвуют что-нибудь Всемирной миссии охраны дикой природы. Спасут вымирающих яков или еще кого.

Рикка разгладила юбку и уселась рядом на кровать.

– А что потом? Наверное, ты должен официально объявить ее… ну, ты понимаешь…

– Мертвой?

– Ну да.

– Господи, Рикка, всего пара дней прошла.

– Ну то есть – со временем.

– Торопиться некуда, – сказал Чаз.

Проклятый детектив, Ролвааг, некоторое время будет следить. Чаз не хотел, чтобы все решили, будто он спешит стать вдовцом.

– И долго ждать? – спросила Рикка.

– Какая разница? Я ее денег все равно не получу, – возмутился он. – А эти чертовы яки могут и подождать.

– Что, если я не могу?

Чаз сделал вид, что не расслышал. Он подошел к шкафу и вновь уставился на абсолютно черное платье. У платья было декольте спереди и пикантный разрез сбоку.

Чаз вынул платье и показал Рикке:

– Это ты сегодня принесла? Потому что у Джои было очень похожее. То есть ровно такое же.

– Это не мое, Чаз, – оскорбилась Рикка. – Вот если бы я подросла на три дюйма и сбросила фунтов десять…

– Да ладно тебе.

– Это не мое.

– Хорошо, хорошо. – Он сдернул платье с вешалки, скомкал и бросил в угол. – Могу поклясться, что вчера его убрал.

Рикка тревожно оглядела комнату.

– Если честно, это довольно странно, находиться в доме, когда твоя жена умерла.

– Когда она была жива, было проще?

– Нет, но это так печально – то, что с ней случилось, – сказала Рикка. – Может, уйдем отсюда?

Чаз подошел к шкафу и принялся перебирать вешалки. Он не находил лифчик и трусики Джои, те, которые собирался подарить Рикке. Может, он уже с катушек слетает?

– Ищешь второй носок? Он на полу, аккурат под тумбочкой.

– Ах да, – сказал Чаз. – Спасибо.

Как только Рикка вышла поправить макияж, он выскользнул в гараж через кухонную дверь. Картонные коробки с вещами Джои стояли там, где он их оставил, – грудой рядом с «тойотой-камри». Непохоже, чтобы кто-то их трогал, и Чаз решил, что как-то умудрился забыть черное платье жены в шкафу. Что до нижнего белья, то он, возможно, убрал его в другое место.

В гостиной он порадовался, что вонючие дохлые рыбы не вернулись в аквариум после того, как он смыл их в унитаз. Чаз налил себе выпить и начал изучать лоток с компакт-дисками – все в алфавитном порядке по имени исполнителя, – в поисках какой-нибудь реально заводной музыки. Когда он добрался до буквы «Т», его пробрал озноб: «Испорчен до мозга костей» пропал. «Давай позажигаем» тоже. Даже «Антология» исчезла.

Появилась Рикка, эффектная, но встревоженная.

– Надеюсь, ты не в обиде, что я одолжила помаду Джои, – сказала она.

У Чаза волосы встали дыбом.

– Это невозможно.

– Я забыла свою в машине. Извини.

– Ты не поняла. Я выбросил всю ее помаду, – сказал он. – Я обшарил всю эту чертову ванную и вышвырнул все ее чертовы вещи, все до единой.

– Но она там была, Чаз. На туалетном столике…

– Нет! Не может быть!

Чаза под мышками прошиб холодный пот. Он схватил Рикку за подбородок и повернул ее лицо, рассматривая цвет.

– Бл-лин, – пробормотал он. Определенно «Дразнящий коралловый», любимый цвет Джои.

Точнее, его любимый. Как и то черное платье с разрезом, которое она надела по его просьбе в ресторан «У Марка» на Лас-Олас в первую годовщину их свадьбы.

Он отпустил Риккино лицо и сказал:

– Тут что-то, блин, неладно.

– С какой стати мне врать про помаду? – Сконфузившись и обозлившись, она потирала щеку.

– Ты права. Прости, – ответил он.

– Ну что, мы можем отсюда убраться вот прямо сейчас?

– Разумеется, – сказал Чаз. – Я только позвоню сначала кое-куда.

– Отлично. Найдешь меня в ванной. – Она с силой захлопнула за собой дверь и с минуту злилась. – Где твоя бритва? – заорала она, но Чаз уже висел на телефоне.

Джои Перроне и Мик Странахэн наблюдали за домом с подъездной дорожки соседей, полквартала вниз по улице. Джои сказала, что это безопасно: соседи уехали на север, в Нью-Йорк, на месяц, а то и больше.

– Сбежали от повестки в суд, – объяснила она. – У них контора по незаконной торговле ценными бумагами по телефону, продают старикам алкогольные фьючерсы. Каждый раз, когда власти их закрывают, они сбегают в свой домик в Адирондакских горах.

– Америка – великая страна, – сказал Странахэн.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь разобраться с этим чертовым плейером. Для слежки Джои арендовала темно-зеленый «шевро-

ле-субурбан» с тонированными окнами.

– Пожалуйста, Мик, не надо, – сказала она. Странахэн копался в дисках Джорджа Торогуда, которые Джои стащила из мужниной коллекции.

– Почему? Не любишь слайд-гитару?

– Воспоминания не люблю. – Она не собиралась продолжать, но услышала собственный голос: – Мы катались, и когда бы он ни ставил «Испорчен до мозга костей», это значило, он хочет, чтобы я… ну, ты понимаешь…

– Дошло. – Странахэн бросил диски на заднее сиденье. – Стало быть, он считает себя остряком, этот мистер Перроне, да еще и секс-машиной в придачу.

Джои изложила ему десять своих черт, которые не нравились Чазу, в том числе пункт номер шесть – сокрытие дисков Торогуда.

– Он не поэтому пытался тебя убить. Поверь мне, – сказал Странахэн.

– Понимаешь, это-то и сводит меня с ума, – пожаловалась она. – Я никак не могу понять, почему он это сделал.

– Думаю, из-за денег.

– Но я же говорю, он ни цента не получит, если я умру. Странахэн вертел настройки радио.

– Похоть, ярость и алчность – вот причина большинства убийств, – произнес он. – Исходя из того, что ты рассказала мне о своем муже, я ставлю на алчность. Если тут замешаны не твои деньги, значит – чьи-то еще.

Джои сказала, что в некотором роде ей хотелось бы, чтобы Странахэн оказа.лся прав.

– Тошнит, как подумаю, что он сбросил меня с корабля, чтобы быть с ней. – Она бросила взгляд на дом.

– Это вряд ли, – сказал Странахэн.

– Вот бы тебе познакомиться с Бенни. Моим первым мужем. Он был настоящий душка, – нежно сказала она. – Может, в некоторых делах и не фейерверк, зато хороший честный парень.

Странахэн направил бинокль на эркер резиденции Перроне. Загорелся свет, но шторы по-прежнему задернуты. Прошло около часа с тех пор, как брюнетка приехала и припарковала свой синий «форд» впритирку с внедорожником Чаза.

– Не знаешь, кто она?

– Ни малейшего представления, – ответила Джои. – А жаль. У него так много девок, что на них надо радиомаячки нацеплять, чтобы всех отследить.

Втайне Странахэн радовался, что Чаз Перроне развлекается с женщиной уже на третий день вдовства. Такое поразительное отсутствие самоконтроля открывало бесконечное множество отвратительнейших возможностей, если кому охота внести сумятицу в Чазову башку.

– На сегодня хватит, – решил Странахэн.

– Только честно, ты как думаешь – она и впрямь запредельно хороша?

– Чем дольше мы тут болтаемся, тем больше риск.

– На таких машинах ездит Секретная служба. На «ше-вроле-субурбанах».

– Джои, мы не Секретная служба. Мне полагается быть в отставке, а тебе в могиле.

– Слушай, надо номер ее машины скопировать!

– Готово. – Странахэн так устал, что не мог доверить номер своей памяти, поэтому нацарапал цифры на внутренней стороне запястья.

– Еще пятнадцать минут, – попросила она. – И поедем.

– Спасибо.

Чуть раньше, посетив прокатную контору, они, несмотря на возражения Странахэна, заехали в торговый центр. Джои решила, что не может больше носить одежду его бывших жен и подружек, хотя бы по той причине, отметила она, что все их лифчики ей слишком велики. Странахэн мрачно таскался за ней, пока она набирала брюки, топы, юбки, туфли, косметику и остальные личные вещи на 2400 долларов. Странахэн в жизни не видал такого безжалостного и эффективного шоппинга, но процедура так его вымотала, что сейчас восприятие изрядно притупилось.

А может, так себя ощущает любой, попав в «Дюны восточного Бока, ступень II».

– Ты даже не спросил про черное платье, – трещала Джои. – Весьма неприличная была история.

– Я дал волю своему воображению.

– Что бы он ни делал с ней сегодня ночью, он будет думать обо мне. Это я тебе обещаю. А уж когда он найдет помаду!

Странахэн прислонился головой к окну и закрыл глаза.

– Не смей дрыхнуть, – возмутилась Джои.

– Я скучаю по своему псу. Я хочу на остров.

Она пихнула его в плечо:

– Вон они!

Две фигуры, мужская и женская, появились из дома Перроне и заспешили по дорожке. В темноте Странахэн не различал лиц, но это, несомненно, были муж Джои и его гостья. Их лица на секунду осветились плафонами, когда оба забрались в синий «форд». Вроде бы серьезно озабочены и уж точно не излучают послесвечение любви.

– Он ведет, – сказала Джои. – Сам знаешь, о чем это говорит.

– Нет. О чем?

– Он ее имеет, – пояснила она. – Парни никогда не просятся за руль твоей машины, пока не переспят с тобой по крайней мере дважды. Так считает Роза, а у нее было сорок девять мужиков.

– Судя по звуку, пора масло менять.

– Давай поедем за ними, – предложила Джои.

– Давай не поедем. Давай предположим, что он ее трахнул, сейчас везет ужинать, а потом отправит восвояси.

– Я вернусь в свой дом.

– Дурацкая идея, – отозвался Странахэн. – На сегодня ты его уже достаточно напугала.

– Дай мне десять минут. Мне надо в ванную.

Джои выскочила из «субурбана» и побежала по улице. Когда она вернулась, в динамиках дребезжала «Давай позажигаем».

– Что это за гадство? – нахмурилась она.

– Это не компакт. Это радио. – Странахэн уменьшил громкость. – Мне свезло наткнуться на классический рок.

– Что смешного?

– В моем возрасте ценят иронию. Пристегнись.

Джои молчала, пока они не свернули к югу на федеральную трассу.

– Чаз явно заметил платье, потому что в шкафу платья не было.

– Великолепно.

– Но в раковине я нашла нечто очень странное.

– Что? – Может, желе, подумал Странахэн, или взбитые сливки.

– Лобковые волосы, – возмущенно сказала Джои. – Зеленые, как трава, лобковые волосы. Мерзкая баба мне весь столик волосами засыпала.

Мик Странахэн сжал ее ладонь:

– Никто не обещал, что будет легко.

Человек по имени Тул жил в трейлере на окраине Лабелль, недалеко от озера Окичоби. К трейлеру прилагалось пол-акра земли, и предыдущий владелец выращивал на них помидоры, которые Тул с бригадирских времен ненавидел. Въехав в трейлер, он первым делом привязал к грузовику старый мотор от «понтиака» и протащил его вдоль и поперек по помидорной делянке, пока не осталось ничего, кроме взрыхленной грязи.

Вместо овощей Тул начал сажать памятники погибшим в автокатастрофах, которые собирал в поездках по юго-западной Флориде. Скромные самодельные кресты часто украшались яркими цветами – Тул находил их приятными для глаза. Всякий раз, натыкаясь на очередной крест, он выдергивал его из земли и бросал в кузов грузовика. Нередко это замечали другие автомобилисты, но никто никогда не пытался возражать.

Тул был ростом шесть футов и три дюйма, весил 280 фунтов, а голова его походила на шлакобетонный блок. Его торс столь густо порос волосами, что Тул обильно потел даже в холод и носить рубашку полагал неудобным. С год назад браконьер подстрелил Тула среди бела дня, приняв его за медведя. Входного отверстия не было видно, поскольку пуля опрометчиво попала аккурат между Туловыми устрашающими ягодицами. Рана почти не кровила, и Тул решил воздержаться от врачебного вмешательства, каковое решение вскорости дало о себе знать. Боль стала совершенно невыносимой, и ему пришлось бросить работу бригадира, потому что он уже физически не мог двенадцать часов кряду изводить и избивать сельскохозяйственных рабочих-переселенцев. Он так страдал, что сочувствующий друг-наркоман порекомендовал ему фентанил, высокооктановое болеутоляющее: обычно его используют в хирургии, но еще оно доступно в удобной форме пластыря.

У Тула не было рецепта на лекарство, зато была отмычка. Раз в неделю он ездил в Форт-Майерс, вламывался в дом призрения и методично сдирал фентаниловые пластыри с тел раковых больных, напичканных седативными средствами. Очень скоро Тул безнадежно подсел на фентанил, а дозировка подскочила до уровня, который давно бы умертвил более высокоразвитый организм. Единственной серьезной помехой на пути пристрастия к лекарству оказался избыточный волосяной покров, настолько густой и сальный, что обычные адгезивы его не брали. Дабы уместить многочисленные украденные пластыри, приходилось ежедневно стричься, нередко – шахматным узором.

Таким его и нашел Ред Хаммернат – в ржавой ванне за трейлером Тул в чем мать родила яростно скоблил лопатки одноразовой бритвой.

– Привет, – сказал Тул. – Давно не виделись.

– Был в Африке, за тарпоном гонялся. – Прерывисто вздохнув, Ред Хаммернат опустился на ободранный стул. – Только утром вернулся в Тампу, от джетлага черепушка раскалывается. Могу я спросить, во имя Христа, что ты делаешь?

– У тя для мя работа?

Вот что Реду Хаммернату нравилось в Туле: сукин сын всегда попадает в точку.

– Домоешься – поговорим, – сказал Ред. – Кстати, а где мой старый дружище мистер Дэниэлс?

– Где-то в спальне бутыль валяется.

Спальня Тула была последним местом на земле, которое Ред Хаммернат желал бы исследовать, поэтому он предпочел достать пиво из холодильника. Когда он вернулся на улицу, Тул поливал себя водой из шланга.

Ред показал на поле белых памятников за трейлером:

– Сколько их уже у тебя?

– Шийсят с гаком. Мож, семьсят. – Тул отряхивался, как мокрый бизон. – Слушь, Ред, брось мне вон полотенце.

Полотенцем оказалась скомканная тряпка, испачканная чем-то похожим на машинное масло. Ред Хаммернат швырнул его Тулу, и тот соорудил из полотенца кривой тюрбан.

– Все равно не пойму, зачем ты собираешь это дерьмо. По-моему, на редкость удручающее зрелище, – сказал Ред.

Тул повернулся и обозрел ровные ряды крестов. Плевать он хотел на жертв аварий, ему просто нравилась визуальная симметрия сей конструкции.

– Эт типа как солдатское кладбище в Вашингтоне, знаменитое, как бишь?

– Арлингтон?

– Да. Типа маленький Арлингтон.

– О господи.

– Ну, лучше Арлингтон, чем, етить их, помидоры.

– Вот тут ты прав, – засмеялся Ред Хаммернат. Они познакомились четыре года назад, когда компания

Реда Хаммерната купила овощную ферму, где Тул присматривал за бригадами сборщиков и упаковщиков. Понаблюдав за его специфическими методами управления, Ред предложил Тулу несколько халтур, для которых требовалась физическая сила и не требовалась совесть. Выяснилось, что Тул надежен и сосредоточен, как дикий хищник, хоть и не столь беспощадно фанатичен, сколь его предшественник, Кроу Бичем. Кроу сам с готовностью вызвался избавиться от молодого идиота-мексиканца, который жаловался на грязь в сортирах и бурую воду в лагерях переселенцев. Девятнадцатилетний юнец донес свой протест до этих красных гомиков, сельскохозяйственных адвокатов, а те как раз собирались поделиться соображениями с федеральным судьей, и тут их ключевой свидетель пропал. Минуло почти два года, прежде чем скелет мексиканского отродья нашли в фосфатной шахте за сотню миль отсюда, но к тому времени Кроу Бичем уже помер от сифилиса и глистов. Тул получше заботится о себе, отметил Ред Хаммернат, хотя и ненамного.

– Чё за работа, – спросил Тул, – и скоко платишь?

– Пять сотен в день.

В Туле боролись радость и опасение:

– Кого грохнуть или чё?

– Вряд ли.

– Не морочь голову, Ред, я не в настроении. И пуля в жопе тоже. – Он ввалился в трейлер и пару минут там чем-то громыхал. Он вышел в черном джинсовом комбинезоне с замороженной пиццей в руках. Когда Тул откусил, раздался треск, словно выстрел из.22.

Хаммернат решил не спрашивать о трех телесного цвета пластырях, которые Тул наклеил на свежевыбритые полянки на спине. Чем меньше знаешь о личных привычках этого парня, тем лучше.

– Ну, послушаем, – сказал Тул.

– Дело такое. Есть парень, он для меня кое-что делает, пару дней назад потерял жену. Он сейчас маленько не в себе, и надо за ним присмотреть.

– Чё с ней случилось? – Из Тулова рта текла кровь: пицца расцарапала десны.

– Упала с круизного лайнера в океан.

– Чё, правда? Она чё, дебилка, или чё?

– Вовсе нет. – Ред Хаммернат по опыту знал, что лучше не нагружать мозг Тула избыточной информацией. – Короче, нервишки у парня шалят. Жена пропала в море, копы задают вопросы и так далее. Утром я получил сообщение на автоответчик. Парень считает, что кто-то прокрался к нему в дом, переворошил барахло, в общем, пытается его напугать. Лично я думаю, что он слегка двинулся. В любом случае ему нужен ангел-хранитель, и это будешь ты.

Тул кивнул, яростно грызя пиццу.

– Гришь, на ферме работает?

Ред Хаммернат вовремя заслонился от кусочка пепперони. взявшего курс ему в лоб.

– Нет. Живет в Бока-Ратон.

– Ох ты ж блядь, Ред.

– Я знаю, это ужасно. Отсюда и пять сотен в день.

Тул снова сплюнул, на сей раз нарочно, и потопал в трейлер. Он вылез оттуда с мешком вяленого мяса.

– Дай-ка мне штучку. – Ред Хаммернат угостился.

– Бока! Это ж полный кирдык, Ред.

– Мне правда жаль, парень.

– Чё он для тя делает, этот чувак?

– Ничего такого, что мне хотелось бы афишировать, ясно? Заметишь что чудное – звони сей момент.

– Само собой, – отозвался Тул.

– И никого не трогай, – сказал Ред Хаммернат, – если только я не велю.

Однажды, когда федералы разбирались с потенциально опасными (хотя и обоснованными) претензиями к Реду – дескать, он обращается с сельхозрабочими как с рабами, – Ред послал Тула к пострадавшим, отговорить их от сотрудничества с властями. Никто не исчез и не умер, однако те немногие, кто осмелился дать показания, описали Хаммерната как праведника, второго отца, что выдернул их из трясины нужды и ведет в светлое будущее современного сельского хозяйства.

Судя по тому, что Ред видел в рабочих лагерях в Иммокали и Бель-Глейд, можно не сомневаться: Тул легко управится со слабым, изнеженным белым пижоном Чазом Перроне.

Хрюкнув, Ред потянулся и заявил, что сейчас отправится домой и проспит четверо суток. Тул проводил его к мощеной дороге, где ожидал серый «кадиллак». Как обычно, водитель Реда держал мотор включенным, а термостат – на отметке в шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту.

– Она красотуля? – спросил Тул.

– Кто, жена? Да, была красивая.

Тул поскреб шею.

– Мож, он ее и кокнул.

– Мне положить с прибором, – сказал Ред Хаммернат, – и тебе тоже.

Девять

Однажды весенним вечером 1896 года знаменитый пенсильванец Гамильтон Дисстон в ванне пустил себе пулю в лоб. Он был серьезно подавлен после того, как растратил наследство в грандиозной кампании по осушению четырех миллионов акров флоридского болота, известного как Эверглейдс.

Хотя Дисстон умер, считая себя неудачником, позже оказалось, что он – первопроходец и вдохновитель. В последующие годы его алчной фантазии так или иначе следовали легионы жадных дельцов – застройщики, банкиры, железнодорожные магнаты, продавцы недвижимости, цитрусовые плантаторы, скотовладельцы, сахарные воротилы, и – последними в списке, но не в жизни – купленные ими всеми политики.

Эти заболоченные территории, которые невозможно было осушить, замостить или засадить, Инженерный корпус армии США в конце концов превратил в огромные водохранилища. Миллиарды галлонов пресной воды, которые целую вечность свободно текли широкой болотной рекой к Флорида-Бэй, теперь были взяты в плен для нужд сельского хозяйства, промышленности и расцветающих муниципалитетов. Сначала одна магистраль, а за ней и другая отсекли южную оконечность полуострова, фатально преградив путь последней струйке из озера Окичоби. Та драгоценная вода, что все же добиралась до сердца болот, нередко прибывала загрязненная пестицидами, удобрениями и ртутью.

Дабы защитить фермы и мелкие хозяйства от частых наводнений – предсказуемого последствия заселения болот, – были вырыты сотни миль каналов, которые в дождливые летние месяцы уносили избыток воды к морю. Инженеры использовали цепочку насосных станций, чтобы регулировать уровень воды в зависимости от погоды и собственных капризов, невзирая на исторически сложившиеся природные циклы. Эверглейдс и их великолепная живая природа неизбежно начали умирать, но никто из власть предержащих даже не попытался предотвратить эту гибель.

В конце концов, это всего лишь здоровенное болото, черт бы его взял.

Во второй половине двадцатого века несколько жестоких засух пошатнули самодовольное мнение, что воды всегда будет хватать – воруй не хочу. Те, чьи состояния зависели от привлечения в Южную Флориду новых жильцов и туристов, обдумывали ужасное: что, если эти клятые репоголовые защитники природы всю дорогу были правы? Если Эверглейдс высохнет или падет под натиском загрязнения, то же самое произойдет с широким водоносным горизонтом, который снабжает питьевой водой все побережье от Палм-Бич до Кис. Рост захлебнется, и грязные деньги испарятся быстрее, чем вода на сковородке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Ангельская пыль» – фенилциклидин, галлюциногенный наркотик, получаемый из транквилизатора для животных. – Здесь и далее прим. переводчика.

Вернуться

2

Севиче – закуска из сырой рыбы, маринованной с соком лайма или лимона.

Вернуться

3

Джордж Торогуд (р. 1950) – американский блюз-рок-гитарист.

Вернуться

4

«Неряха Джо» – воспетый Эрнестом Хемингуэем бар в Ки-Вест.

Вернуться

5

«Фалькон» – семейство реактивных административных самолетов.

Вернуться

6

Джет – реактивный самолет представительского класса.

Вернуться

7

Джои Хезертон (р. 1944) – американская певица, танцовщица и актриса, блондинка, амплуа «сексуальной кошечки».

Вернуться

8

Корбетт Моника (1930—1998) – американский комик, завсегдатай «Шоу Эда Салливана», открывал концерты Фрэнка Синатры и других знаменитых певцов.

Вернуться

9

Тайгер Вудс (р. 1975) – звезда мирового гольфа.

Вернуться

10

Португальский военный кораблик – медуза. Прикосновение ее ядовитых щупальцев чревато сильной болью, ожогами, язвами и даже смертельным исходом.

Вернуться

11

Глен Клоуз (р. 1947) – характерная американская актриса. В «Роковом влечении» (1987) ее героиня с маниакальным упорством и патологической жестокостью преследовала своего любовника.

Вернуться

12

Фарго – город в Северной Дакоте, в переносном смысле – своеобразный говор жителей Северной Дакоты.

Вернуться

13

Города-близнецы – Сент-Пол и Миннеаполис, расположенные по берегам Миссисипи друг напротив друга.

Вернуться

14

«Айриш Роверс» (с 1963 г.) – образованная в Канаде группа, исполнители ирландской фолк-музыки.

Вернуться

15

Танжело – гибрид мандарина и грейпфрута.

Вернуться

16

Кумкват – мелкий (до 4 см) апельсин

Вернуться

17

«Блэкберри» – марка бизнес-телефонов и КПК, предоставляющая беспроводной доступ к электронной почте и Интернету.

Вернуться

18

«Эмбиен» («Золпидем») – снотворное средство из группы имида-юниридинов.

Вернуться

19

Нил Янг (наст, имя Нил Персиваль Кеннет Роберт Рэгленд Янг, р. 1945) – канадский певец и композитор (кантри-рок, хард-рок, акустические баллады).

Вернуться

20

Тед Банди (1946—1989) – американский серийный маньяк-убийца.

Вернуться

21

Уильям Уэстморленд (1914—2005) – генерал, командующий американскими войсками в Южном Вьетнаме с 1965 по 1968 год.

Вернуться

22

Член международного клуба бизнесменов «Кивание».

Вернуться

23

Фонд Макартура (осн. в 1978 г.) выдает гранты на проведение исследований в социальной и политической областях.

Вернуться

24

«Буффало Спрингфилд» (1966 – 1968) – американская кантри-рок-группа.

Вернуться

25

Стюарт Литтл – говорящий мышонок, персонаж детской книги Эдвина Уайта и одноименного фильма.

Вернуться