Сергей Эдуардович Цветков
Узники Тауэра

История в камне

Тауэр – самое древнее и поэтическое здание в Лондоне. Английские летописцы и средневековые писатели отодвигали время его возникновения в ту седую эпоху, когда по Британии маршировали легионеры Цезаря, и эту народную легенду старательно поддерживали поэты, в том числе и Шекспир. В ее пользу говорит название Кесаревой башни и остатки римской стены, обнаруженные возле замкового рва. Саксонская хроника упоминает о существовании на этом месте древнесаксонских укреплений.

Действительно, Тауэр возник не на пустом месте – его каменные стены лишь сменили более древние, земляные и деревянные военные сооружения. В его современном виде он был заложен в XI столетии при Вильгельме Завоевателе, и целый ряд покоев в Кесаревой (ныне Белой) башне – зал, галерея, комната Совета, часовня – были выстроены в царствование первых нормандских королей, для которых Тауэр служил резиденцией.

Но даже эта более скромная генеалогия лондонской Башни не позволяет другим европейским замкам, тюрьмам и дворцам соперничать с ней в древности. Рядом с Тауэром – с его восемью веками исторической жизни и девятнадцатью столетиями народных преданий – все другие дворцы и тюрьмы кажутся вчерашними созданиями. Древнейший дворец континентальной Европы – западный флигель Бурга в Вене – построен в то время, когда в королевском склепе Тауэра покоилось уже несколько поколений английских монархов. Московский Кремль и Дворец дожей в Венеции относятся к XIV веку. Древнейшая часть Ватикана заложена при Борджиа, имя которого и носит. Старый Лувр и Эскориал появились в XVI веке. Версаль был болотом еще во времена первой Английской революции. Сан-Суси обрел жизнь в середине XVIII века.

То же самое можно сказать и про тюрьмы. Бастилии ныне не существует, Пьомбы не находятся более на крыше Дворца дожей. А Венсен, Шпандау, Шпильберг, Магдебург, Шлиссельбург – все это недавние постройки по сравнению с тюрьмой, из которой Ральф Фламбард бежал в 1101 году – во времена первого крестового похода!

Поэтому совсем не случайно бастионы, зубцы, башни и стены Тауэра кажутся живыми глашатаями английской истории. Это действительно так. Тауэр – это каменная летопись Англии, запечатлевшая судьбы страны и судьбы людей, свидетель ее блеска, глубочайших несчастий и позора.

Глава первая
Тауэр при нормандских королях

Строительство Тауэра

Весь день 14 октября 1066 года на равнине близ Гастингса не смолкал яростный шум битвы. Войско англосаксонского короля Гарольда стойко отражало натиск нормандских рыцарей и наемников, которых привел на английскую землю герцог Вильгельм Незаконнорожденный. Нормандцы применили новейший, усовершенствованный боевой порядок – лучники в первой линии, пехота во второй, рыцарская конница в третьей, – но все их атаки разбивались о старый, добрый порядок построения англосаксонской пехоты – компактный четырехугольник, защищенный огромными, в рост человека щитами и ощетинившийся толстыми, прочными копьями.

Однако к вечеру терпеливые англосаксы устали сносить укусы длинных нормандских стрел. Они двинулись вперед, чтобы отогнать вражеских лучников – это назойливое комарье. При сходе с холма их ряды расстроились, и в эти проемы тотчас ринулись нормандские рыцари…

С наступлением темноты все было кончено. Королевское знамя пало, а с ним и независимость Англии. По заваленному трупами полю бродили только несколько монахов Уайльдгэмского аббатства и Эдит Лебединая Шея,[1] пытавшиеся отыскать среди убитых тело короля Гарольда…

Герцог Вильгельм опустошил южные области и занял Лондон. Но прежде чем двинуться дальше, он решил короноваться английской короной.

Странная это была коронация, произошедшая в день Рождества Христова, в Вестминстерском аббатстве. Вильгельм шел к аббатству между рядами своих воинов. Все пути к церкви, все улицы и площади были оцеплены вооруженными всадниками. Вместе с Вильгельмом в церковь вошла толпа вооруженных нормандцев и знатные англосаксы, изъявившие покорность новому повелителю. Начался обряд коронации. Два епископа обратились к присутствующим на английском и французском языках:

– Желаете ли вы, чтобы герцог Вильгельм был вашим королем?

В ответ раздались приветственные крики, шум, бряцание оружия… Громче всех кричали нормандские рыцари, провозглашая здравицы герцогу. Солдаты же, окружавшие аббатство, подумали, что англосаксы взбунтовались, а их товарищи взывают о помощи. Войску Вильгельма был заранее отдан приказ на случай мятежа поджечь Лондон и беспощадно расправиться с жителями. И вот одни нормандцы бросились в храм, другие принялись поджигать и грабить дома…

При виде воинов с обнаженными мечами церковь опустела – англосаксы в страхе бежали, нормандцы спешили принять участие в грабеже. Вокруг Вильгельма осталась небольшая кучка духовенства. Обряд коронования был окончен наспех; торжество не удалось.

Но все же Вильгельм – теперь уже в качестве английского короля – мог начать раздачу английских земель своим воинам. Многие из самых древних и знатных английских семей обязаны своим богатством и положением этому грабежу.

Англосаксонский хронист писал о безжалостных и ненасытных захватчиках: «Они позволяли себе все, что приходило им в голову: проливали кровь без зазрения совести, отнимали деньги, земли, вещи, вырывали последний кусок изо рта». Самый ничтожный нормандец – бывший пастух, портной, ткач, – который переправился с герцогом через пролив в качестве стрелка, в рваном кафтане, со старым луком, теперь стал разъезжать в роскошном облачении на коне в богатой сбруе, именоваться рыцарем, получил обширные поместья и безнаказанно теснил самых знатных англосаксов.

Из Лондона Вильгельм совершил походы на север и запад Англии, разрушая город за городом, не щадя никого из тех, кто осмеливался взяться за оружие. «В реках вода текла багровая от крови, дым пожаров застилал небо, поля были истоптаны, всюду валялись мертвые тела», – с горечью повествует летописец.

На развалинах англосаксонских поселений нормандцы строили свои крепкие замки – хищные гнезда, откуда они угрожали разорением и смертью всякому, кто осмеливался им в чем-нибудь перечить.

Нормандское завоевание открыло новую эру военных построек в Англии. Англосаксонский замок, burh, был заменен нормандским – castle. До того в Англии не существовало каменных укреплений. Англосаксы и датчане довольствовались деревянными стенами и земляными валами, защищенными палисадом и глубоким рвом; в редких случаях они подновляли ветшавшие римские укрепления.

Вильгельм Завоеватель сам строил каменные замки и требовал того же от наиболее сильных и знатных своих вассалов. Англия при нем покрылась дюжинами замков – характерными для нормандского замкового строительства квадратными твердынями, сложенными из камня. Их недоступность зависела не от каких-либо дополнительных укреплений – рвов, валов, палисадов, – а исключительно от толщины стен. И действительно, англосаксам за все время их многочисленных мятежей против завоевателей ни разу не удалось овладеть замками нормандских рыцарей; да и сами короли с трудом могли сладить с этими оплотами феодального сепаратизма. В период средневековья искусство обороны надолго превзошло искусство нападения. Обыкновенно один лишь голод мог заставить владельца замка поднять воротную решетку и открыть узкие ворота.

Тауэр создавался как королевский замок – место обитания Вильгельма во время его приездов в Англию, вызванных главным образом военной необходимостью – восстаниями и мятежами.

Хроники называют творцом Тауэра Гундульфа Плакальщика. Этот бенедиктинский монах много повидал для своего времени. Он не только жил в Руане и Кайене, но и путешествовал по Востоку, благодаря чему был знаком как с чудесами искусства сарацин, так и с нормандской простотой монастырей Бека и Святого Стефана. Ученик и друг выдающихся пастырей того времени – Ланфранка и Ансельма Кентерберийского, он в Бекском монастыре распоряжался всей художественной частью церковных обрядов и религиозных церемоний. Но главным образом он был известен как плакальщик. Ни один монах не мог плакать так долго и часто, как скорбный Гундульф, у которого слезы лились словно из неисчерпаемого источника.

Сделавшись епископом Рочестера, он украсил этот город собором и, быть может, составил план замка, ибо великая твердыня на Медуэй чрезвычайно походит на великую твердыню Темзы. В Лондоне Гундульф в 1078 году положил начало Тауэру, соорудив Белую башню, первоначальную церковь Святого Петра и старинную башню, впоследствии известную под названием Зальной и в XIX веке ставшую сокровищницей.

Строительство требовало больших расходов, что вызывало ропот в народе. Епископ Дургамский Ральф, ведавший сбором денег на строительство, был ненавидим горожанами. Их издевки над ним имели привкус горечи – его называли Фламбард (что значит «головня») и представляли всепожирающим львом. Тем не менее, дело продвигалось вперед, и Гундульф, умерший восьмидесяти лет от роду, мог видеть свою твердыню оконченной от фундамента до зубцов.

Белая башня была для своего времени гигантским сооружением. Этот каменный цилиндр четырех-пяти метров в диаметре уходил ввысь более чем на тридцать метров. Башня состояла из четырех ярусов: подземелья, нижнего этажа, банкетного этажа и парадного этажа. Каждый этаж делился на три комнаты: западную, идущую с севера на юг во всю длину башни; восточную, протянувшуюся параллельно первой; и поперечную, занимавшую южный угол здания. Комнаты были отделены друг от друга стенами трехметровой толщины. В башенных стенах скрывались тесные клети. Кроме того, отдельные помещения имелись в маленьких башенках, размещавшихся на углах главной башни.

Подземелья представляли собой нечто вроде каменного мешка. Несколько отверстий в стенах служили отдушинами и окнами одновременно. В старину эти помещения использовали как темницы для пиратов, мятежников и преследуемых евреев. Так называемая поперечная комната была темнее и сырее остальных – какая-то пещера под пещерой. Из северо-восточного отделения дверь выходила в тайное углубление в стене, куда не проникал ни воздух, ни свет. Страшнее этого каземата – готовой могилы для еще живого человека – трудно себе представить.

Нижний этаж состоял из двух больших комнат и галерей под сводами. Здесь помещалась стража – алебардщики и пикинеры. В галереях иногда содержали узников. Ниши в стенах, скорее всего, выполняли роль тайников для королевской сокровищницы.

Банкетный зал был уже частью королевского дворца. В этой длинной комнате имелся единственный на всю башню камин. Поперечная комната со временем была обращена в часовню Святого Иоанна Богослова, которая занимала два этажа. Большая часть царственных и знатных узников Тауэра содержались именно в этих покоях.

Парадный этаж состоял из большого зала Совета, малого зала, где заседали судьи, и хоров часовни Святого Иоанна, откуда был прямой ход в королевские покои.

Плоская крыша Белой башни с дубовыми балками и стропилами была необыкновенной твердости – в более поздние времена она выдерживала даже артиллерийский огонь.

Но, быть может, самая удивительная особенность этой твердыни Гундульфа состояла в недостатке дверей и лестниц. Видимо, при нем во всей Белой башне была всего одна дверь – да и то такая узкая, что в нее едва проходил человек. Подземелья вообще не имели выхода во внешний мир, а с внутренними помещениями сообщались посредством единственной лестницы – Колодезной. Два верхних этажа имели добавочные лестницы, но для защиты двух нижних было вполне достаточно трех-четырех солдат, занявших Колодезную лестницу.

И все же Белая башня оказалась не вполне надежной темницей для смелых и изобретательных узников.

Первый узник – первый беглец

Вильгельм Завоеватель был последним и самым страшным отпрыском викингов. В его гигантской фигуре, огромной силе, диком выражении лица, отчаянной храбрости, ярости его гнева, беспощадности мщения воплотился дух его предков, суровых воинов и кровожадных разбойников.

«Ни один король на земле, – признавали даже его враги, – не может сравниться с Вильгельмом». Он никогда не считал своих врагов. Никто не мог натянуть его лука, его палица пробила ему дорогу до королевского знамени через толпу англосаксов в битве при Гастингсе. Его величие проявлялось именно в те минуты, когда другой бы пришел в отчаяние. Но если сердце его ожесточалось, он не ведал жалости. При осаде Алансона он отсекал руки и ноги пленникам и забрасывал их за городские стены – в отместку за насмешки, которые позволили себе осажденные. В Гэмпшире он выгнал тысячи людей из домов, чтобы устроить место для охоты. Разграбление им Нортумберленда надолго сделало Северную Англию пустыней.

Мрачный вид, гордость, молчаливость и дикие вспышки гнева делали Вильгельма одиноким даже среди его двора. «Суров он был, – пишет английский хронист, – и большой страх имели к нему люди». Сам гнев его был молчаливым; в такие минуты «ни с кем не говорил он, и никто не смел говорить с ним». Только на охоте, в лесном уединении его характер смягчался: «Он любил диких оленей, точно был их отцом».

Вместе с тем у него порой обнаруживались своеобразные наклонности к гуманности: он не любил лить кровь по приговору суда и уничтожил смертную казнь. Он также положил конец работорговле. Он был верным мужем и любящим отцом. Суровый для баронов, «он был кроток с людьми, любящими Бога».

У Вильгельма было четыре сына: Ричард, Роберт Короткие Штаны (он был коротконогий), Вильгельм Рыжий и Генрих Ученый. Старший из них, Ричард, погиб на охоте. Роберт в один прекрасный день взбунтовался против власти отца. Часть нормандских баронов поддержала его. В решающей битве с войсками Вильгельма Роберт сшиб на землю всадника, чье лицо было закрыто забралом, и уже хотел было прикончить его, как вдруг узнал голос отца. Состоялось примирение. Роберт уехал в чужие края и не возвращался в Англию до самой смерти Вильгельма.

Вильгельм получил смертельную рану, воюя против французского короля, своего сюзерена, и умер в 1087 году в Руане. Перед смертью он завещал Нормандию коротконогому Роберту, а Англию – Вильгельму Рыжему; Генриху Ученому достались только деньги. Братья бросили умиравшего отца и поспешили вступить во владение наследством.

Смерть Вильгельма была столь же одинокой, как и его жизнь. Когда он испустил дух, бароны и священники разбежались, словно гонимые фуриями. Обнаженное тело Завоевателя несколько часов одиноко лежало на полу кельи монастыря Святой Жервезы, пока слуги не набрались духу предать его земле.

Между Робертом и Вильгельмом немедленно вспыхнула междоусобица, но Рыжий отстоял свои права на Англию. Его правление было отмечено поборами и притеснениями. Епископ Дургамский Ральф Фламбард, один из строителей Тауэра, стал ближайшим советником Рыжего и по приказу короля налагал повинности на баронов.

В своем стремлении к единовластию Рыжий поссорился с церковью. Лордом-примасом Англии в то время был Ансельм Кентерберийский – ученый монах, визионер, видевший сны о Господе. Этот необыкновенный человек буквально лучился кротостью и любовью; даже Вильгельм Завоеватель становился в беседе с ним более мягким. Будучи прирожденным философом, Ансельм стремился вывести идею Бога из самой сущности человеческого разума. Страсть к абстрактному мышлению была столь велика в нем, что он часто не мог заснуть, обуреваемый обилием мыслей и силлогизмов, теснившихся в голове. Вместе с тем Ансельм был твердым и даже несгибаемым человеком. Он выступил против подчинения церкви королевской власти, за что был изгнан из Англии. Епископ Ральф одобрил и поддержал действия короля.

Но в 1100 году Вильгельм Рыжий погиб на охоте – чья-то стрела не то по случайности, не то по злому умыслу пронзила его грудь. Роберт Короткие Штаны в это время находился в первом крестовом походе, поэтому Генрих Ученый без всяких помех возложил на свою голову английскую корону.

В глазах нормандских баронов и англичан Ральф Фламбард олицетворял ненавистный деспотизм Вильгельма Рыжего. После смерти последнего жители Лондона арестовали епископа, а Генрих Ученый заточил непопулярного прелата в Тауэр, где тот мог вполне оценить справедливость поговорки о том, что не следует рыть другому яму.

Впрочем, новый король не проявил излишней жестокости. Хотя Ральф и содержался в твердыне, строительству которой он в свое время так усердно способствовал, с ним обходились скорее как с гостем, нежели как с узником. Он жил в комнатах банкетного этажа, где было много воздуха и света, камин, отдельный кабинет и свободный доступ в часовню Святого Иоанна Богослова. Констебль Тауэра Вильгельм де Мандевиль, назначенный его тюремщиком, получал из казны два шиллинга в день на его содержание. Опальному епископу дозволили иметь прислугу, капелланов и посылать за яствами и напитками, которые мог оплатить его карман. А поскольку Ральф был одним из богатейших людей Англии, то, понятно, он не голодал даже в постные дни.

Скоро он доказал, что является и одним из умнейших людей королевства, ибо сумел осуществить хитроумный план побега.

Надо сказать, что поначалу Ральф рассчитывал выйти из тюрьмы вполне легально, для чего обратился за содействием к архиепископу Кентерберийскому. Но Ансельм, только что возвращенный указом Генриха Ученого из изгнания, куда его отправил сам Ральф, в ответ на просьбу своего гонителя в раздражении воскликнул: «Вон собаку! Я его не признаю ни как брата, ни как священника!» Ральфу не оставалось ничего другого, как самому позаботиться о своем освобождении.

Храбрые нормандские рыцари, приставленные к Ральфу в качестве стражей, были веселые ребята, любившие хорошее вино и удалые песни. Чтобы завоевать их расположение, Ральф посылал за лучшими винами и заказывал для них роскошные обеды. Наконец его план созрел. В один из долгих зимних вечеров 1101 года Ральф усадил своих стражей за пирушку, особенно обильную возлияниями. Дождавшись, когда рыцари один за другим попадали под стол, Ральф поднялся, вынул из одного сосуда заранее приготовленную длинную веревку и, привязав ее к окну, начал спускаться с двадцатиметровой высоты. Но веревка оказалась недостаточно длинна, грузный беглец тяжело упал на землю и сильно расшибся. На счастье, внизу его дожидались верные слуги, которые отнесли епископа в лодку. Дальнейший путь Ральф проделал без приключений и благополучно добрался до французского берега, с деньгами и знаками епископского достоинства.

Следующий узник Тауэра, последовавший его примеру, был менее удачлив. Гриффин, герцог Уэльский, был заточен в Белую башню при короле Генрихе III. Пленника поместили в ту же комнату, в которой полтораста лет назад жил епископ Ральф. Гриффин полагал, что воин всегда сможет сделать то, что удалось священнику. Однажды ночью он разорвал свои простыни, скрутил из них веревку и стал спускаться на землю. Однако ему не повезло. Гриффин, подобно своему предшественнику, был грузен, и веревка не выдержала тяжести – он разбился насмерть. Изображение его побега имеется в одной старинной книге. Сделанный там же рисунок вносит кое-какие уточнения в картину побега. Веревка, по которой спускался Гриффин, изображена привязанной за крышу. Видимо, узник был настолько толст, что не смог пролезть в окно, и был вынужден подняться на крышу башни. Быть может, именно эти лишние метры и сыграли роковую роль в его судьбе.

Глава вторая
Тауэр при Плантагенетах

Генрих I Ученый опирался на английское население королевства, чьи права он подтвердил особой хартией – прообразом Великой хартии вольностей. Англичане при нем исцелились от страха перед завоевателями-нормандцами. В 1106 году английская армия высадилась в Нормандии и разбила рыцарей Роберта Короткие Штаны, отомстив за Гастингс. Сам Роберт был взят в плен, ослеплен и заточен в тюрьму. Теперь уже Нормандия подпала под власть английской короны.

Король Генрих I удачно воевал, но в душе был не столько воином, сколько государственным человеком. В кресле рабочего кабинета он чувствовал себя более на месте, нежели в рыцарском седле. Начитанный, красноречивый, любящий как духовные, так и плотские наслаждения, он содержал при дворе гарем из любовниц и целый штат поэтов и певцов. Он никогда не искал любви народа, но пользовался неизменным уважением со стороны англичан за хорошее управление.

Хроники того времени полны похвал в его адрес. «Он управлял суровой рукой, – пишет один хронист, – но эта суровая рука была рукой короля, а не тирана». «Его сильно боялись, – добавляет другой, – никто в его время не осмеливался делать зла другому. Он дал мир и людям, и животным». «Он держал в страхе могучих графов и лордов, – свидетельствует третий, – но он всегда любил и защищал мирных людей…» До конца его долгого, тридцатипятилетнего царствования самые гордые бароны сидели в узах в его темницах, в том числе и в Тауэре.

В 1035 году добрый король Генрих умер, объевшись рыбой. На английский престол взошел Стефан, внук Завоевателя. Однако он правил недолго. Через пять лет он попал в плен к мятежным баронам. Королевская власть была как бы уничтожена.

Наступили ужасные времена войны всех против всех. «Бароны переполнили землю замками, – говорит хроника, – они безжалостно угнетали несчастный народ, заставляя его работать на постройках этих замков; а когда построили их, то наполнили их дьяволами и вооруженными людьми».

Победив короля, бароны принялись грызть друг друга – «они дрались между собой с отчаянной ненавистью, они портили прекраснейшие замки пожарами и грабежами…».

Бедствия простого народа были неисчислимы. Бароны «вешали людей за ноги и прокапчивали их вонючим дымом. Некоторых они вешали за большие пальцы, других за голову и поджаривали им ноги. Они обертывали головы людей узловатыми веревками и закручивали их до тех пор, пока не вылезал мозг. Они сажали людей в темницы, где кишели жабы и змеи, и там они подолгу мучили их. Во многих замках находились отвратительные и ужасные цепи, именуемые лисой (rachenteges), такие тяжелые, что их поднять можно было только вдвоем или втроем. Эти цепи прикреплялись к бревну и своей острой стороной окружали шею человека, так что он не мог ни сидеть, ни лежать, ни спать – и в такую-то тяжелую лису заковывали одного человека. Многие тысячи людей поморили они голодом».

Вероятно, и Тауэр в эти годы не раз оглашался воплями несчастных безымянных страдальцев.

Королевская власть была восстановлена при помощи церкви. Ввиду прекращения династии Вильгельма Завоевателя королем Англии был избран Генрих II Плантагенет, происходивший из Анжуйского дома. В Тауэре, на монаршем престоле, вновь утвердились короли-чужеземцы.

Прекрасная Мод

Первые короли из династии Плантагенетов – Генрих II и Ричард I Львиное Сердце – большую часть своей деятельности посвятили устройству дел Анжуйского дома на континенте. Эту политику продолжил и Иоанн I Безземельный. Но с потерей в 1204 году Нормандии, отошедшей к домену французского короля, Иоанн должен был обосноваться в Англии. С этих пор Англия постепенно становится родиной своих государей, которым приходится управлять ею самим, никуда не уезжая.

Однако для Иоанна, как и для его брата, Ричарда Львиное Сердце, посетившего Англию всего два раза, островное королевство все еще было просто страной, чье золото покупало ему наемников для расширения французских владений Анжуйского дома. При таких взглядах борьба короля со своим народом оказалась неизбежной.

«Сам ад, как он ни грязен, покраснел бы от присутствия Иоанна», – гласил единодушный приговор современников об этом короле. История смягчила его – впрочем, ненамного. Этот заочный обитатель ада обнаруживал живой ум, проницательность, любезность в обращении. Злейшие его враги признавали, что он усердно занимается делами управления. Иоанн обладал даром добиваться дружбы мужчин и любви женщин.

Но, несмотря на все эти дары природы и плоды хорошего воспитания, Иоанн стал худшим королем Анжуйского дома. Все свойственные его представителям дурные наследственные черты – эгоистичность, необузданная похотливость, жестокость и тирания, бесстыдство, циничное равнодушие к чести и истине – сплелись в Иоанне в один мерзкий клубок пороков. Еще будучи ребенком, он в порыве раздражения вырывал бороды у ирландских вождей, приехавших признать его своим повелителем. Его неблагодарность и коварство в конце концов свели в могилу его отца, Генриха II. По отношению к старшему брату, Ричарду Львиное Сердце, он был самым подлым из изменников. Весь христианский мир считал Иоанна убийцей его племянника, Артура Бретонского. Он бросил одну жену и был неверен другой. Налагаемые им наказания доходили до утонченной жестокости: он морил голодом детей и давил стариков свинцовыми бабами. Его двор был домом распутства, где ни одна женщина не была свободна от королевских домогательств, и он первый со свойственным ему цинизмом объявлял о позоре своих жертв. В своем суеверии Иоанн был настолько же подло труслив, насколько бесстыдно нагл в безбожии и кощунстве. Он смеялся над священниками и поворачивался задом к алтарю – даже во время собственной коронации, но никогда не отправлялся в дорогу, не повесив на шею частицы святых мощей.

И все же вместе с пороками своих предков Иоанн унаследовал и их способности: он был отличным полководцем, а по широте политических комбинаций превосходил всех современных ему государственных деятелей. История его царствования показывает, что король, потерявший Нормандию, сделавшийся вассалом Папы и погибший в отчаянной борьбе против английской свободы, был не слабый и беспечный сладострастник, а способнейший и бессовестнейший из английских королей.

В Англии Иоанн был одинок. Церковь выступала против него. Баронов он оскорблял с самого начала царствования, захватывая их земли и беря в заложники их детей. Народ стонал от невыносимых поборов, которыми король стремился покрыть немыслимые военные издержки. Но незаконные вымогательства, захват замков, предпочтение, оказываемое при дворе иностранцам, казались английским баронам пустяками по сравнению с покушениями короля на честь их жен и дочерей.

В царствование Иоанна Безземельного в Тауэр попала первая и прелестнейшая из длинного ряда его узниц – Мод Фиц-Уолтер, которую трубадуры называли Прекрасная Мод. Ее отец, лорд Роберт Фиц-Уолтер, владелец замка Бейнард на Темзе, был одним из могущественнейших баронов королевства. Но это обстоятельство не помешало Иоанну во время очередной ссоры со своей супругой, королевой Изабеллой Ангулемской, положить глаз на прекрасную дщерь своего вассала.

Ни Мод, ни ее отец и слышать не хотели о позорных предложениях короля. Тогда Иоанн, словно злой карлик из сказки, похитил красавицу и заключил ее в Тауэр, надеясь, что там девушка сделается уступчивей. Лорд Фиц-Уолтер поднял крик на все королевство, а Иоанн в ответ двинул войска на Бейнард. Фиц-Уолтер должен был бежать из Англии вместе с женой и другими детьми, оставив Мод томиться в заточении.

Ее поместили в одну из круглых башенок на крыше Белой башни – самую высокую и холодную клеть в Тауэре. Но прекрасная узница оставалась непреклонна – ни холод, ни голод, ни одиночество не могли одолеть ее гордости. Вне себя от злобы и неудовлетворенной похоти, король однажды послал ей со слугой отравленное яйцо. Мод отведала угощения и умерла.

Между тем Роберт Фиц-Уолтер возвратился в Англию с призывом обуздать тирана. Бароны и духовенство примкнули к нему, провозгласив обесчещенного лорда «маршалом армии Бога и святой церкви». Восставшие поклялись не класть оружие до тех пор, пока Иоанн не подтвердит их привилегий хартией, скрепленной королевской печатью.

Верность Иоанну сохранили всего семь рыцарей. Королю пришлось вступить в переговоры с мятежниками. В середине июня 1215 года король и предводители баронов сошлись на одном из островков Темзы, между Виндзором и Стэнсом, близ болотистого луга Руннимед. В первый же день переговоров была подписана Великая хартия вольностей – законодательная основа английской свободы. Впервые со времен Вильгельма Завоевателя Англия проявила себя единой нацией. В хартии не было ни слова о разделении населения на англичан и нормандцев – все жители королевства были признаны англичанами, на всех распространялись английские законы. Епископы и бароны добились прав не только для себя, но и для простых людей – фригольдеров,[2] купцов, горожан и вилланов.[3]

Списки Великой хартии вольностей были разосланы для хранения во все соборы и церкви.

Лондонцы открыли ворота армии лорда Фиц-Уолтера. Мод была похоронена в аббатстве Дунмо, а ее безутешный отец овладел Тауэром как залогом верности короля данному слову. Впоследствии лорд отправился в крестовый поход и умер, сражаясь за Гроб Господень. А Иоанну нарушить хартию помешала смерть, настигшая его в следующем году.

Генрих Строитель

В момент смерти Иоанна I Безземельного его сыну Генриху было девять лет. В 1227 году он объявил себя достигшим совершеннолетия и стал править под именем Генриха III.

У этого короля было несомненное чувство изящного. Патрон и друг литераторов и поэтов, он и сам был искушен в «веселой науке» трубадуров. Чуждый пороков своего отца, он в то же время не обладал и его дипломатическими способностями. Генрих III любил пустое и расточительное времяпрепровождение, а все его представления об идеальном управлении сводились к мечте о королевском абсолютизме. Он тешил себя надеждой отвоевать потерянные заморские владения и мечтал об отмене Великой хартии вольностей. Шестнадцать Смутных, мятежных лет в борьбе за укрепление трона; семнадцать скучных лет упорных попыток установить королевский абсолютизм; семь критических лет междоусобной войны и торжества баронов; и, наконец, восемь ничем не примечательных лет мира и сравнительно хорошего правления – такова вкратце история долгого царствования Генриха III.

В историю Тауэра он вошел как главный создатель его современного вида.

К тому времени замковая архитектура претерпела значительные изменения. С XII столетия древний нормандский замок с его квадратной, массивной башней стал окружаться внешними укреплениями, становившимися все более сложными. Прежде всего, к главной башне прибавились наружные стены, которые затем были укреплены дополнительными башнями; новые башни появились и внутри ограждения, со стороны ворот, чтобы производить перекрестный огонь с флангов по ворвавшемуся в замок противнику. Бойницы и сильно выдающиеся галереи возвышались выступами над стеной, чтобы дать возможность гарнизону лучше обозревать ров и подножие стен. Наконец сам замок превратился в комбинацию весьма сложных укреплений с несколькими рядами обороны.

Генрих III остался в памяти английского народа как Генрих Строитель. Это был государь с эпическими архитектурными фантазиями, как доказывают Корфе, Конвей, Бомари и многие другие поэмы в камне, созданные в его царствование. Он не только проводил много времени в Белой башне, но и не жалел средств на укрепление и украшение Тауэра. Его главным каменщиком был Адам де Ламбурн, но Генрих III зачастую сам выступал распорядителем работ. Целый ряд построек Тауэра – Водяные ворота, набережная с пристанью, Колыбельная башня, Фонарная башня, в которой он устроил свою спальню и кабинет, Галерная башня и одна из стен – обязан ему своим возникновением. Не довольствуясь одной только прочностью кладки, он украсил внутренние покои фресками и лепниной, а часовни – разноцветными стеклами, скульптурами и резьбой; в церкви св. Петра он повесил мелодичные колокола.

Для своего замка король не жалел ни забот, ни золота, он посылал за мрамором в Пурбек и за камнем в Кайену. Все лучшее, что есть в Тауэре, – мраморные украшения, тонкая резная работа, благородство очертаний – появилось в нем благодаря неусыпным трудам Генриха Строителя.

Изменения в замковой архитектуре, о которых говорилось выше, отразились и на Тауэре. При Генрихе III Тауэр стал делиться на Внутренний и Внешний дворы. Это разделение замка на две части важно помнить, чтобы лучше представлять себе многие эпизоды, сценой которых была лондонская Башня.

Внутренний двор, в главных чертах спроектированный еще Гундульфом Плакальщиком, заключал в себе древнейшие сооружения: Белую и Сторожевую башни, королевские покои и галереи, монетный двор, сокровищницу, сад, церковь Святого Петра, Большой зал, комендантский дом и прочие хозяйственные помещения. Внутренний двор был огорожен стеной с двенадцатью башнями, которые носили следующие названия: Бошанская, Колокольная, Садовая (или Кровавая), Зальная, Фонарная, Соленая, Широкострельная, Констебля, Мартинова, Кирпичная, Кремневая, Боверская. В стене были только одни, чрезвычайно узкие ворота, находившиеся возле Садовой башни. Дорога тут при выходе из крепости круто уходила вверх, что давало осажденным большие преимущества, позволяя держать под обстрелом отлогий холм напротив. Колокольная и Фонарная башни, возвышающиеся над береговой дорогой, служили маяками для кораблей, плывущих по Темзе: на первой висел колокол, на второй горел огонь.

Внутренний двор был королевским жилищем. Внешний двор принадлежал народу.

Своим планом и по большей, части воплощением Внешний двор обязан Генриху III. Его территория простиралась от стены до Темзы и состояла из нескольких улиц, переулков и укреплений, защищавших пристань. Башни Внешнего двора назывались: Средняя, Бейуардовая, Водяная, Колыбельная, Колодезная, Галерная, Железных ворот (позже появилось еще несколько). Здесь же находились Водяные ворота, два вала и крытые переходы.

Внешний и Внутренний дворы сообщались посредством Большого зала (стоявшего рядом с Зальной башней), чьи двери выходили во Внешний двор.

Горожане не имели права доступа во Внутренний двор, являвшийся собственно замком, королевским жилищем. Во Внутреннем дворе король хранил казну и сокровища, которые показывались народу только в день коронации; Внутренний двор был его твердыней, где он держал скованными своих врагов; здесь находились его собственная часовня и частная плаха. Во Внутреннем дворе король выступал в качестве феодала, сюзерена и мог делать что угодно – никто не думал оспаривать у него этого права. Зато и на казнь внутри замка, произведенную волей одного короля, без санкции парламента, народ смотрел почти как на убийство.

Право входа на Внешний двор, напротив, числилось среди привилегий лондонцев, и это право было обставлено довольно комической торжественностью. Бароны и горожане собирались в церкви на Башенной горе и посылали шестерых депутатов в Тауэр просить короля, чтобы он запретил своей страже запирать ворота и караулить их во время входа и выхода горожан, так как, по их словам, было несправедливо и противно городским вольностям, чтобы кто-либо стоял у ворот Тауэра, кроме тех, кого назначит для этого сам народ. Получив королевское разрешение, лондонцы посылали народных стражей на назначенные посты. Потом горожане избирали троих лиц почтенного возраста, умеренных воззрений и скромной речи для представления своих требований королю. Правила, которыми руководствовались эти народные представители, были довольно строги. Мэры, олдермены,[4] шерифы, глашатаи – словом, все идущие в Тауэр по общественному делу должны были чисто вымыть лицо (в Европе того времени люди имели обыкновение умываться два-три раза в месяц), коротко остричь волосы, надеть приличную обувь и одежду и явиться без шапок и плащей. Никто не мог идти к королю с больными глазами или слабыми ногами.

Целью всех этих правил было сохранить право доступа в судебные учреждения – суд королевской скамьи и суд общего права, располагавшиеся в Тауэре. В древних рукописях означено, что первый из этих трибуналов помещался в королевской части Тауэра, а второй – в народной. Суд королевской скамьи собирался в комнате, который летописцы называют Малым залом – у восточного бастиона Сторожевой башни; суд общего права заседал в Большом зале, на берегу реки (это здание ныне не сушествует; по сохранившимся рисункам видно, что Большой зал имел готическую архитектуру).

Выйдя из калитки Бейуардовых ворот и перейдя через южное колено рва, можно было попасть на пристань – узкую полоску берега перед крепостью, отнятую у реки и укрепленную каменными столбами. Пристань – одно из чудес царствования Генриха III, ибо эту полосу земли надо было отвоевать у Темзы и защитить от напора ежедневных морских приливов; надо было вбить сваи в илистое дно, а между ними насыпать груды земли и щебня и обложить эту массу камнями. Особую важность этим работам придала постройка Водяных ворот, господствовавших над единственным выходом из Тауэра в Темзу. Это великолепное сооружение имело вид громадной арки, сквозь которую текли воды реки. Этот водяной проход в крепость в народе назывался Воротами Изменника, так как именно через него государственные преступники попадали в Тауэр – их привозили туда на лодке.

Строительство пристани дает наглядный пример того, с каким упорством Генрих III проводил в жизнь свои проекты. Надо сказать, что жители Лондона вовсе не чувствовали той гордости, которую ощущал король, возводя пристань и Водяные ворота. Напротив, эти работы были чрезвычайно непопулярны в народе. Лондонцы видели в этом строительстве угрозу своей свободе и своим кошелькам, поэтому всякая весть о неудаче встречалась радостными криками. Однажды они даже подали королю жалобу, протестуя против возведения новых укреплений. Король не внял народной просьбе, но небо, казалось, услышало ее. В апрельскую ночь святого Георгия 1240 года, в то время когда весь Лондон молился, Водяные ворота и стена со страшным грохотом рухнули в воду – никто не знал, как и почему. Видимо, в эту весну приливы были особенно велики, и напором волн подмыло речной ил вокруг свай.

Но Генрих III не зря назывался Строителем – он не поддался отчаянию. Дело было начато сызнова и по улучшенному плану. Однако ровно через год, в ту же ночь святого Георгия, башня вновь низверглась в реку, усыпав берег камнями. Летописец, монах из монастыря Святого Албана, повествуя об этом событии, приводит рассказ одного патера, который будто бы видел на месте трагедии призрак святого мученика Фомы, архиепископа Кентерберийского, который ударил крестом по стенам, чем и вызвал разрушение Водяной башни. На вопрос патера, зачем он это сделал, архиепископ ответил, что, будучи лондонцем, не любит этого сооружения, возводимого во зло городским правам.

Однако и призрак не испугал короля. Двенадцать тысяч марок уже было израсходовано на строительство, от которого остались одни развалины. Но башня была необходима для защиты пристани – и на другой день после второго несчастья упрямый Строитель разгребал мусор и вгонял фундамент еще глубже в дно реки. На этот раз работы были произведены так надежно и прочно, что с тех пор сваи ни разу не покачнулись и по сей день. Все же грозное видение не было забыто в народе, и Водяные ворота получили еще название башни Святого Фомы.

С пристани в Тауэр вели три лестницы – Королевская, Водяная и Галерная. По первой поднимались государи и высокопоставленные лица, прибывшие в Тауэр по государственным делам; возле второй высаживались привозимые в Тауэр государственные преступники; третья употреблялась редко: узников, которых по каким-либо причинам нельзя было провести через парадный вход, высаживали на этой лестнице.

Генрих III зарекомендовал себя не только превосходным строителем, но и строгим тюремщиком. Самым знаменитым узником из тех людей, которым король предоставил возможность вдоволь налюбоваться внутренним убранством башен Тауэра, был Губерт де Бург. Этот знатный лорд занимал должность верховного судьи. Во время малолетства короля Генриха он оказал важную услугу Англии. После смерти Иоанна Безземельного войско французского принца Людовика высадилось на английском побережье и захватило Лондон. Дальнейшее продвижение французов в глубь страны было остановлено, но к Людовику морем шли сильные подкрепления. Губерт де Бург принял командование над небольшой английской флотилией в Дувре, и смело атаковал превосходящие силы неприятеля. Английские стрелки из-за высоких бортов своих кораблей метко разили французов, вместе со стрелами в лица врагов летела негашеная известь, некоторые суда таранили французские корабли. В конце концов французский флот был совершенно уничтожен, а Людовик был вынужден покинуть Англию.

В стране водворился мир, но навести в ней порядок было гораздо труднее. Губерт де Бург, возглавивший правительство, справился и с этой задачей. Он поддерживал хартию и подавил зачатки анархии, сумев возвратить захваченные баронами королевские замки. Несмотря на эти заслуги, Генрих III невзлюбил его, ибо верховный судья осуждал его стремление к самовластию. Все же прошло немало лет, прежде чем король сумел освободиться от неугодного ему верховного судьи. В этом деле Генриху III потребовалась поддержка церкви.

Генрих III, как и его отец Иоанн Безземельный, в своей внешней и внутренней политике опирался на Рим. Католическую церковь в это время возглавлял Папа Иннокентий III, который вел успешную борьбу за подчинение европейских монархов папству. Для достижения этой цели Иннокентию III нужны были деньги, и, пользуясь попустительством Генриха III, он выжимал из Англии все, что только мог. Наконец в 1231 году возмущение англичан вылилось в открытое сопротивление. По стране распространялись письма «от всех людей, предпочитающих скорее умереть, чем быть разоренными Римом»; вооруженные отряды захватывали и раздавали бедным собранные в приходах церковные десятины; священников били, папские буллы топтали ногами. Следствие показало, что к этому возмущению некоторым образом причастен и верховный судья. Папа обвинил его в тайном сообщничестве с мятежниками и потребовал от короля его ареста.

Генрих III и без того уже находился в раздоре с Губертом де Бургом, но по другой причине. Король хотел предъявить свои права наследства на французские земли, утраченные его отцом. Гасконцы, выступавшие против объединительной политики Капетингов, подговаривали Генриха III к войне, а в 1229 году и нормандские бароны прислали ему тайное предложение поднять оружие против французского короля. Но пока реальная власть была у Губерта де Бурга, ничего нельзя было сделать, ибо верховный судья не выказывал никакого желания тратить английские деньги на континентальные войны. Благодаря его влиянию просьба Нормандии была отвергнута, а армия, собравшаяся в Портсмуте для отправки в Пуату, разошлась из-за недостатка денег и провианта. Узнав об этом, молодой король выхватил меч и как бешеный бросился на верховного судью, обвиняя его в измене и в том, что он подкуплен французским золотом. Ссору удалось замять, и экспедиция была отложена на год.

В 1230 году Генрих III действительно отправился в Бретань и Пуату, но кампания окончилась неудачей. Козлом отпущения и на этот раз был выставлен Губерт де Бург: король предъявил ему обвинение, что его упорное сопротивление войне помешало одержать победу. Как раз в это время подоспело и решение папского суда. Летом 1232 года Губерт де Бург был отставлен от должности верховного судьи и силой вытащен из капеллы в Брентвуде, куда он скрылся, спасая свою жизнь. Народное уважение к опальному лорду ярко сказалось в словах кузнеца, которому поручили заковать Губерта де Бурга. «Я скорее умру какой угодно смертью, – заявил этот достойный человек, – чем закую человека, освободившего Англию от чужеземцев и спасшего Дувр от французов».

Губерт де Бург был брошен в Тауэр, и, хотя его скоро освободили, влияние его было утрачено навсегда. Его падение оставило Англию беззащитной перед абсолютистскими притязаниями Генриха III.

Тауэр принимает шотландцев

Сын Генриха Строителя король Эдуард I за долгие годы своего царствования (он правил Англией с 1272 по 1307 год) сделался предметом безграничного уважения и обожания для своих подданных. Причина народной любви была проста – он стал первым подлинно английским королем.

Национальные традиции нашли отражение не в одних только золотистых волосах и настоящем английском имени короля, напоминающем о древних владыках Британии, – сам характер Эдуарда I был вполне английским. И по своим дурным и по хорошим качествам он был типичным представителем своего народа: как и этот народ, он был свободен и надменен, упорно держался за свое право, был упрям, ворчлив, ограничен в своих симпатиях и пристрастиях, но также и правдив, трудолюбив, честен, умерен, предан долгу и религиозен. От своих анжуйских предков Эдуард I унаследовал страстность и склонность к жестокости. Когда он наказывал, то часто бывал немилосерден. Однако в нем не было мстительного упрямства: легко впадая в бешенство, он так же легко и успокаивался. В большинстве случаев его поведение было поведением увлекающегося, великодушного человека. «Ни одному человеку, который просил у меня милости, я не отказывал», – с удовлетворением говаривал он в старости.

Грубое солдатское благородство его натуры особенно ярко проявлялось на войне. Не раз, попав в трудное положение, он делил с солдатами тяготы похода, спал на голой земле и отказывался выпить вино, отнятое для него у мародеров. «Я завел вас в эту трущобу, и я не хочу есть или пить то, чего у вас нет», – говорил он в таких случаях. Под суровой внешностью короля таилось преданное и чувствительное сердце: он горько плакал при известии о кончине отца, сурово мстил за оскорбление матери и ставил в память своей любви и горя кресты во всех местах, где при переносе праха его супруги останавливался фоб с ее телом. «Я нежно любил ее всю жизнь, и я не перестал любить ее и теперь, когда ее не стало», – признавался он своим друзьям.

По отношению к народу Эдуард I проявлял истинно отеческие чувства. Это был первый король со времен Вильгельма Завоевателя, любивший свой народ и желавший его любви. Его доверию к народу Англия обязана существованием парламента и изданием Великих статутов, легших в основу английского законодательства. Даже ссоры короля с народом носили, так сказать, «семейный» характер. История оставила нам не много сцен, подобных той, когда Эдуард I, стоя в Вестминстере лицом к лицу со своим народом, с внезапно вырвавшимися рыданиями признался в своей неправоте (речь шла о его посягательствах на Великую хартию вольностей).

При дворе Эдуарда I господствовал занесенный из Франции дух рыцарства. Слава полководца казалась Эдуарду I ничтожной по сравнению со славой образцового рыцаря. За его «круглым столом» сто лордов и леди, «все одетые в шелк», возрождали потускневший блеск легендарного двора короля Артура. Но французские представления о рыцарстве соединялись у Эдуарда I с французскими представлениями о королевской власти, согласно которым монарх является ответственным не перед своими подданными, а единственно перед Богом.

Вместе с тем Эдуард I был настоящим королем, в лучшем смысле этого слова. Его понятия о королевских правах и обязанностях были возвышенными и благородными. Он любил власть, верил в свои божественные права, с упрямством стоял за них, – но лишь для того, чтобы обеспечить благосостояние страны и народа.

Эдуарда I можно причислить к числу строителей Тауэра. В его царствование церковь Святого Петра совершенно обветшала, и на ее месте был воздвигнут новый храм – в его современном виде. Сохранился счет расходам по очистке места под строительство: двенадцать человек работали в продолжение двенадцати дней, получая два пенса в день. За слом и своз старой церкви было уплачено сорок шесть шиллингов и восемь пенсов, за выкладку фундамента новой – сорок шиллингов.

Будучи превосходным полководцем, Эдуард I под значение английских стрелков из лука, которым предстояло сыграть такую выдающуюся роль в сражениях Столетней войны. Однако он дрался только тогда, когда его вынуждали к этому. Война для него не была самоцелью как для его предшественников; он видел в ней лишь средство проведения в жизнь его государственных планов национального обустройства Англии.

Царствование Эдуарда I ознаменовалось присоединением к Англии Уэльса (1282) и Шотландии.

Шотландия в то время была конгломератом четырех отдельных округов, в каждом из которых обитали племена, говорящие на разных языках и имевшие различную историю. Однако шотландские короли были соединены родственными узами с английским королевским домом что создавало почву для взаимных притязаний на престол соседнего государства. Со временем при шотландском дворе оказалось множество англичан и нормандцев, в то числе роды Баллиолей и Брюсов, которым предстоял сыграть важную роль в истории Шотландии. В свою очередь в самой Англии шотландским королям и их детям жаловались лордства и графства. При Генри II Шотландия присягнула ему как сюзерену, но Ричард I Львиное Сердце возвратил ей утраченную свободу. Следующее столетие было временем более и менее прочного мира и взаимных компромиссов.

Эдуард I, продолжая эту политику, хотел женить своего сына на шотландской принцессе Маргарите. Однако невеста умерла, а последовавшая затем кончина шотландского короля Александра III в корне изменила ситуацию, так как шотландский престол оказался вакантным.

Из тринадцати претендентов на корону Шотландии только трое принадлежали к царствующему дому. Джон Баллиоль, лорд Хеллуэй, вел происхождение от старшей племянницы покойного короля, Роберт Брюс, лорд Эннандельский, – от средней, а Джон Гастинг, лорд Эбергавенни, – от младшей.

При такой расстановке сил шотландские лорды и девять претендентов признали за Эдуардом I право сюзерена – назначить наследника по своей воле. В 1291 году Эдуард I передал корону Джону Баллиолю как представителю старшей линии шотландского королевского дома. На время страсти вокруг трона утихли.

Фактически Эдуард I стал первым правителем Британии, объединив, наконец, Англию, Уэльс и Шотландию. Но в процесс объединения страны вмешался французский король Филипп IV Красивый. Воюя с Англией за Гиень и Гасконь, находившиеся в вассальной зависимости от английской короны, он решил приобрести союзника в лице шотландского короля. Баллиоль пошел ему навстречу и попросил Рим освободить его от присяги на верность Эдуарду I.

Все попытки Эдуарда I решить дело миром Баллиолем отвергались. Тогда английская армия двинулась к Бервику – крупнейшему торговому городу на севере Англии. Хотя город был взят Эдуардом I с потерей всего одного рыцаря, жители Бервика подверглись почти поголовной резне, так как Эдуард не мог простить им оскорблений и насмешек, которые ему довелось услышать за время осады.

В ответ на уничтожение Бервика Джон Баллиоль прислал Эдуарду I формальное объявление войны. Но бервикская резня произвела впечатление на шотландцев, и поход Эдуарда I на север стал серией бескровных триумфов. Роберт Брюс присоединился к королевской армии, города открывали ворота по первому требованию. В конце концов, Джон Баллиоль последовал примеру своих подданных. Он сдался без сопротивления и был отправлен в Тауэр (1296).

Джон Баллиоль стал первым царственным узником королевской тюрьмы. Из счетной книги констебля Тауэра сэра Ральфа де Сэндвича, хранящейся в королевском архиве, мы знаем некоторые подробности его заточения. Средства на содержание Баллиоля отпускались с учетом его высокого сана. Ему позволили иметь значительную свиту, лошадей и свору собак, на содержание которых выделялось вначале семнадцать шиллингов; впоследствии эту сумму уменьшили на полкроны, сократив придворный штат Баллиоля на одного пажа, одного егеря, одного щитоносца, одного брадобрея, двенадцать собак и одну лошадь. Однако и после этого при нем оставались капеллан, два щитоносца, двое стремянных, три пажа, брадобрей, портной, прачка, дворецкий и хлебопек. Заключение Баллиоля продолжалось сто восемьдесят девять дней, после чего он был выдан папскому нунцию под условием жизни за границей.

Арест Баллиоля отдал корону и скипетр Шотландии в руки Эдуарда I. Священный камень, на который сажали шотландских королей при их вступлении на престол, – продолговатая известковая скала, согласно легенде служившая подножием Иакову во время его борьбы с Господом, – был увезен из Сконы и поставлен в Вестминстере при гробе англосаксонского короля Эдуарда Исповедника. По приказу Эдуарда I этот камень был отделан в виде величественного трона и с тех пор служил престолом английским королям при их коронации.

Эдуард I назначил своими наместниками в Шотландии Роберта Брюса и Джона Комина. Но не прошло и четырех месяцев после начала их правления, как Брюс убил Комина и объявил себя королем Шотландии. Узнав об этом, Эдуард I произнес свою знаменитую «лебединую клятву»: поднявшись из-за стола, он поклялся над стоявшими перед ним блюдами с жареными лебедями посвятить остаток дней мщению вероломному убийце.

Английские войска вновь наводнили Шотландию. Роберт Брюс бежал в Ирландию, его жена и дочь были брошены в Тауэр, приверженцы казнены. Однако восстания шотландцев не прекращались. Летом 1307 года Эдуард I еще раз повел свою армию в Шотландию, но по пути испустил дух.

При Эдуарде II (1307–1327) борьба за Шотландию продолжилась. Эдуард II, в отличие от отца, был пустым и бездельным человеком, однако далеко не глупым. Не любя отца, он, тем не менее, воспринял методы его правления. Его намерения оставались теми же – сбросить иго баронов, но для достижения этой цели он предпочитал окружать себя людьми низкого происхождения.

Еще при жизни Эдуарда I он женился на принцессе Изабелле Прекрасной, дочери Филиппа Красивого, – этот брак, по мысли Эдуарда I, должен был предотвратить вмешательство французов в шотландские дела. Став королем, Эдуард II вместе с женой вел в Тауэре блестящую и шумную жизнь, наполненную любовью и войной, политическими распрями, религиозными торжествами и преступными интригами.

Когда Эдуард II уезжал вести войны, прелестная Изабелла разгоняла тоску, принимая в своих покоях Роджера Мортимера, красивого и храброго шотландского барона, содержавшегося в то время в Тауэре на положении пленника. Однажды Мортимер проник в кухню, влез по трубе на крышу, оттуда спустился к Темзе и бежал во Францию. Это была старая как мир история: легко сбежать из тюрьмы, если пользуешься любовью жены тюремщика.

Изабелла и Мортимер недолго оставались вдали друг от друга. В 1325 году, рассорившись с Эдуардом II, королева возвратилась во Францию. Здесь она нашла своего любовника, и они вдвоем стали во главе обширного заговора против ее супруга. В 1326 году Изабелла высадилась на английском берегу. Архиепископ Кентерберийский и бароны немедленно встали под ее знамена. Эдуард II, оставленный всеми, бежал на запад. Он пытался уплыть из Англии, но ветер прибил его лодку обратно к берегам Уэльса. Король сделался пленником герцога Генри Ланкастерского. Парламент низложил непопулярного короля. Эдуард II спокойно подчинился своей судьбе и в октябре 1327 года был тайно убит в замке Беркли.

Спустя три года власть перешла в руки молодого Эдуарда III, который казнил Мортимера, а Изабеллу отправил доживать свои дни в замок Ризинг.

Тауэр в осаде

Ричарду II, внуку Эдуарда III, при вступлении на престол в 1377 году было одиннадцать лет. В наследство ему досталась страна, разоренная войной, начатой его предшественником за обладание французским престолом, – войной, которой суждено было продлиться сто лет.

Позор поражений делал нищету и страдания народа еще более чувствительными. Один английский флот был разбит испанцами, другой погиб во время бури; очередная военная кампания во Франции окончилась разочарованием и разорением. Пришедшая с Востока чума довершила бедствия военного времени. Население Англии сократилось почти наполовину. Убыль рабочих рук и связанное с этим невиданное подорожание рабочей силы вызвали к жизни жестокий закон, согласно которому работник должен был наниматься за ту плату, которую предлагал ему хозяин. Военные поборы заставляли людей влачить полуголодное существование. Только к Успенью новый урожай отправлял, как говорили тогда, «голод спать», а всю зиму и весну рабочие шатались по стране, «греша против Бога и восставая против разума, а потом проклиная короля и его Совет за то, что они издали такой вредный для работников закон». Бродячих рабочих, не желавших идти в кабалу за гроши, хватали и клеймили. Искалеченные на войне солдаты возвращались к своим разоренным очагам и пополняли ряды недовольных.

В стране появилась целая армия бродячих проповедников. Их грубые проповеди, босые ноги и рваные рясы вызывали насмешки штатных священников, однако в народе их авторитет был чрезвычайно высок. Наибольшей популярностью пользовался некий Джон Болл, упрятанный за свои дерзкие речи властями в тюрьму. Его имя стало символом народного возмущения и сопротивления.

Весной 1380 года во всех уголках Англии распространились никогда ранее не слыханные песни. «Джон Болл, – гласила одна из них, – приветствует вас всех и сообщает вам, что он прозвонил в ваш колокол. Пусть теперь право и сила, воля и искусство и с ними Божья помощь пребывают в каждой долине». «Помогите правде – и правда поможет вам! – говорилось в другой. – Теперь в цене гордость, глупость считается мудростью, разврат бродит без стыда, а обжорство без сраму. Зависть царствует вместе с изменой и подлость в большом ходу. Господь грядет, ибо настало время!»

Из восточных и центральных графств волнения перекинулись на юг от Темзы и охватили всю страну. Настоящее восстание началось 5 июня в Дэртфорде, где некий кровельщик убил одного из сборщиков налогов за то, что тот изнасиловал его дочь. Вся Англия словно по команде взялась за оружие. В Кентербери, «где весь народ был заодно», восставшие разграбили архиепископский дворец и освободили Джона Болла. Сто тысяч кентцев, сплотившихся вокруг Уота Таилера из Эссекса, двинулись на Лондон. По пути они убивали всех адвокатов и бросали свитки приговоров замковых судов в пламень баронских усадеб. Восставшие намеревались захватить в Лондоне короля и провести в парламенте те законы, которые казались им справедливыми.

Четырнадцатилетний Ричард II встретил кентцев на Темзе, в лодке. Он осведомился, чего они хотят. Восставшие потребовали от него сойти к ним на берег, но королевские советники не позволили Ричарду сделать это. Крестьяне пришли в ярость и с криками: «Измена!» – двинулись на Лондон.

13 июня городские ворота были открыты сочувствующими восставшим горожанами. В Лондоне запылали дома адвокатов и купцов. Но люди Уота Тайлера говорили про себя, что они «ищут правды и справедливости, а не являются ворами и разбойниками» – и в подтверждение своих слов бросили в огонь одного мародера вместе с его добычей. К вечеру Лондон был обложен с севера и юга отрядами мятежников.

Ричард II и королевский Совет нашли убежище в Тауэре. Власти хотели, прежде всего, разделить силы восставших. С этой целью утром 14 июня Ричард II выехал к крестьянам Эссекса.

– Я ваш король и повелитель, – сказал он им, – чего вы хотите?

– Мы хотим, – был ответ, – чтобы вы освободили нас навсегда – нас и наши земли – и чтобы нас не считали за рабов.

– Я согласен на это, – заявил король и попросил всех вернуться домой, обещая издать хартию о свободе и амнистии участников похода на Лондон.

В течение дня тридцать клерков писали эти грамоты, и, получив их, крестьяне разошлись.

Бесстрашие и хладнокровие молодого короля обеспечили ему личную безопасность во время его разъездов. Но в то время, пока он вел переговоры, ужасная участь постигла его советников, оставшихся в Тауэре. Едва Ричард выехал из крепости, у ее ворот появились крестьяне Кента. Воспользовавшись возникшей внутри паникой, они ворвались в Тауэр и захватили его. Вначале они вели себя сдержанно и даже слегка комично – так, например, некоторые крестьяне хватали лордов за бороды и обещали им, что на том свете все они будут равны и все будут хорошими товарищами. Однако, узнав, что короля нет в Тауэре, они пришли в ярость и принялись вымещать свою злобу на королевских советниках. Лорда-примаса, архиепископа Кентерберийского вытащили из алтаря и обезглавили; та же судьба постигла королевского казначея, возглавлявшего сбор ненавистного крестьянам поголовного налога, и еще шестерых рыцарей и лордов. Головы убитых были выставлены у Лондонского моста на всеобщее обозрение. День закончился грабежами и резней, в которой погибло еще сто пятьдесят дворян и купцов.

Между тем Ричард II продолжал разъезжать вдоль берега Темзы и успел уговорить разойтись еще одно сборище восставших. Утром 15 июня король повстречал самого Уота Тайлера с тридцатью тысячами кентцев. Ричард II спокойно выслушал их требования и велел расходиться по домам. На беду, между Уотом Таилером и лондонским мэром вспыхнула перебранка, во время которой крестьянский предводитель ударил своего обидчика кинжалом в живот. Но под платьем у мэра оказалась кольчуга, и удар не причинил ему никакого вреда. В ответ мэр выхватил меч и дважды рубанул Уота Тайлера по шее и голове. Уот пришпорил лошадь, крича своим людям, чтобы они отомстили за него, но через сотню шагов без чувств свалился на землю. Кентцы пришли в волнение. Раздались крики:

– Бей их, бей, они убили нашего предводителя!

В королевскую свиту полетели стрелы. Но Ричард не растерялся.

– Что вам нужно, ребята? – крикнул он крестьянам. – Я ваш король и предводитель. Идите за мной.

С этими словами он тронул поводья. Крестьяне доверчиво двинулись за ним на поле Святого Иоанна Клеркенвельского. Мэр Лондона тоже не терял времени даром. Пока король сдерживал недовольство мятежников, он поскакал в Лондон, собрал ополчение из богатых горожан и вернулся на место стычки с Тайлером. Однако, к его удивлению, тела предводителя крестьян здесь уже не было. Мэр бросился на его поиски и обнаружил Тайлера в госпитале при последнем издыхании. Спокойно отойти в лучший мир умирающему не дали. Мэр велел обезглавить его и, насадив голову Тайлера на кол, понес ее на поле Святого Иоанна. Увидав, что стало с их предводителем, крестьяне «пали на землю среди пшеницы, как люди обескураженные», громко умоляя короля о прощении. Ричард обещал быть милосердным, и после его благосклонных слов восставшие бросились врассыпную…

Вскоре после этих событий король с сорокатысячным рыцарским войском прошелся по Кенту и Эссексу, беспощадно карая всех, кто принимал участие в походе на Лондон. В Уолтгаме местные жители предъявили недавно дарованные им грамоты об амнистии и тут узнали цену королевскому слову.

– Были вы вилланами, вилланами и останетесь, – заявил Ричард. – Вы были в неволе, будете в ней и впредь, только новая неволя будет не прежняя, а похуже!

Прежде чем покориться, обманутые крестьяне дали королевскому войску два сражения, но в обоих потерпели поражение. В течение лета и осени, как рассказывают летописцы, погибли на виселице и на поле битвы больше семи тысяч человек. «Наконец с Божьего соизволения король увидел, что слишком много из его подданных погибло и много крови пролито, сердце его охватила жалость, и он даровал им прощение под условием, что впредь они никогда не будут восставать под страхом потери жизни и что каждый из них возьмет грамоту о помиловании и заплатит королю пошлины за его печать двадцать шиллингов, чтобы сделать его богатым. Так кончилась эта несчастная война».

В Тауэре льется королевская кровь

Ричарду II не терпелось взять бразды правления в свои руки. К двадцати годам он стал красивым молодым человеком с золотистыми волосами. Его характер отличали взрывы энергии, порождавшие неровность в отношениях с людьми. Понятия о королевской власти, в которых его воспитали, заставляли его смотреть на конституционное развитие Англии (бывшее следствием войны, так как королям приходилось постоянно испрашивать у парламента разрешения на новые налоги) как на ущемление его монарших прав.

Оппозиция королевскому всевластию сосредоточивалась вокруг герцога Джона Гаунта и его сына от Бланш Ланкастерской, Генри, графа Дерби, который доводился королю кузеном и после смерти матери унаследовал титул герцога Ланкастерского.

В мае 1389 года Ричард II вошел в королевский Совет и спросил своего зятя, герцога Глостера, сколько, по его счету, ему лет.

– Вашему величеству двадцать второй год, – ответил герцог.

– Стало быть, я достаточно вырос, чтобы управлять своими делами, – холодно заметил король. – Я был под опекой больше, чем любой сирота в моем королевстве. Благодарю вас, лорды, за вашу службу, но больше в ней не нуждаюсь.

Правление Ричарда II указывает на его недюжинные политические способности и умение владеть собой. Молодой король подавал блестящие надежды. Он примирился с баронами и парламентом – но не за счет своих прав. Поскольку продолжение войны с Францией ставило его в зависимость от парламента, Ричард предпочел заключить с французским королем перемирие, в обеспечение которого в 1396 году женился на Изабелле Валуа, дочери Карла VI. Невеста была еще почти ребенком, но она привезла с собой в Англию двадцативосьмилетнее перемирие.

Однако едва был заключен этот брак, характер Ричарда внезапно изменился – с него словно упал покров. В короле обнаружилось желание пользоваться абсолютной властью – такой, какую ему довелось наблюдать при французском дворе во время сватовства. Под предлогом необходимости избежать войны с Францией он отдал французам ряд территорий на континенте, принадлежавших Англии. Затем он совершенно изменил характер правления. Ричард приобрел вкус к пышности и расточительности, а его гордость превратилась в манию величия – он мечтал ни много ни мало о том, как низложить императора Священной Римской империи. Парламент попросил короля уменьшить расходы на содержание двора. Ричард воспользовался этим, чтобы начать борьбу с Великой хартией вольностей. Он объявил, что подданные забыли верность присяге, коль скоро «берут на себя право приказывать и управлять личностью короля и его домом». Неугодные ему депутаты палаты общин и поддерживающие их лорды были изгнаны из парламента. Новый парламент оказался заполненным королевскими ставленниками, и Ричард уверенно схватил английскую свободу за глотку. Парламент безропотно одобрял казни, изгнания, опалы и вводил новые налоги в пользу короля.

Лорды ничего не могли противопоставить королевскому деспотизму, потому что в их рядах не было единства. В конце 1397 года главы двух баронских группировок, герцог Ланкастер и граф Норфолк, обвинили друг друга в измене. Оскорбление было решено смыть кровью. Но Ричард не дал состояться поединку и приговорил графа Норфолка к пожизненному изгнанию, а герцога Ланкастера – к шестилетней ссылке за границей. Когда Генри Ланкастер уезжал из Лондона, улицы были запружены народом, плачущим о его судьбе; многие провожали изгнанника до самого берега, где его ожидал корабль.

Удаление Ланкастера окончательно развязало Ричарду руки. Принудительные займы, продажа амнистий, объявления вне закона сыпались как из рога изобилия. В довершение беззаконий король конфисковал земли опального герцога.

К Генри Ланкастеру прибыли гонцы от лордов и городов, умоляющие его вернуться и возглавить восстание против деспотизма Ричарда. Они уверяли герцога, что все только и ждут его возвращения, «особенно лондонцы, любящие его во сто раз больше, чем короля». Слушая их, Генри казался задумчив – он стоял, «наклонясь к окну, выходившему в сад» и ничего не отвечал. Однако убеждения посланцев подействовали – он инкогнито прибыл в Бретань и с пятнадцатью рыцарями отплыл из Ванн в Англию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бывшая возлюбленная короля Гарольда, которая, согласно преданию, отыскала и погребла его тело.

Вернуться

2

Свободные землепашцы

Вернуться

3

Крестьяне, находившиеся в крепостной зависимости от баронов.

Вернуться

4

Городские старейшины.

Вернуться