Фреда Уоррингтон
Янтарная Цитадель

Пролог первый.
Затаившийся зверь

В цвета сумерек облачились они – двое пришедших купить знания провидца: в паутинно-тонкие накидки цвета фиалок, и серые, как туман, вуали. Но провидец все равно признал в них элир. Мужчина и женщина; он видел их в первый и в последний раз.

Бывало – приходили чужинцы из своего далекого царства в его землянку, затерявшуюся в высоких зеленых горах. И всегда искали одного и того же – сведений о судьбах людей-авентурийцев. Платили хорошо; поэтому провидец никогда не отказывал.

Сношения между людьми и элир был, конечно, незаконны. Но кто узнает?

– Садитесь, – присоветовал провидец. – У некоторых кружится голова. А хрусталь тонок, и колодец глубок.

Тесной, темной и грубой была его землянка: стены из плетня и дерна, пол засыпан галькой. Коз и кур, бродивших под ногами, провидец выгнал, но вонь осталась. Гости прокашливались от омерзения. Хозяин только улыбался.

Посреди землянки в полу был устроен колодец, глубокий и темный, обнесенный невысоким срубом. Далеко внизу виднелась вода, но сам сруб перекрывала хрустальная глыба, исчерченный молочно-белыми полупрозрачными линиями. Провидец устроился в своем кресле, воздушно-стройные и гибкие элиры же по мановению его руки опустились на невысокие табуреты по другую сторону сруба. Даже не видя лиц, он мог определить их натуры: мужчина – застывший в напряжении, женщина – гибкая и настойчивая, как плющ.

На первый взгляд провидцу можно было дать лет тридцать. Кожа его посмуглела до орехового оттенка, в огненно-рыжих волосах проглядывала белая прядь. Голову он привычно склонял набок, так что волосы спадали на левое плечо. Его ремесло требовало такой отдачи, таких немысимых сил, что провидец давно уже возненавидел его. И никогда не занимался им для себя – только для других.

– Покуда я нахожусь в трансе, вы узрите мои видения, и я буду отвечать на вопросы. Но позже я ничего не вспомню. Потому запоминайте крепко, ибо второго раза не будет. И поймите – будущего я не прорицаю. Я вижу только сбывшееся.

Нечеловеческие глаза вглядывались в него из-под серых вуалей.

– До нас дошли слухи, – проговорил мужчина, – о беспорядках в Авентурии. Некие столкновения… что ты можешь показать нам?

– Столкновения? Это после двух с лишком столетий мира? Что ж… будут вам виденья. Начнем гимн, которому я вас учил…

Они помогли ему войти в транс. Их вклад был важен жизненно – провидец не мог помочь тем, в ком не было своей силы. Но с элирами всегда бывало легко. Дыхание провидца стало шумным, неглубоким, бледные руки заскользили по хрусталю, точно по воде…

– Бхадрадомен восстали!

Слова гальками скатывались с языка. Рот ясновидящего приоткрылся, с уголков губ стекала жемчужная слюна, взгляд замутился. Серебряный блеск покрывал его кожу, волосы, делая провидца подобным внимательно прислушивающимся к его словам элирам.

– Нет… – прошептал мужчина.

– Тш! – оборвала его женщина. – Пусть покажет.

Руки ясновидящего сплетали узоры в воздухе, дыхание клокотало в горле. Душная, жаркая тьма в землянке дрожала от явившейся мощи, и вонь хлева перебили запахи грозы и влажной земли.

– Всадник, – послышался хриплый шепот. – Скачет, чтобы предупредить их. Но зверь затаившийся…

Смуглые пальцы впились в край хрустального диска. Элиры внимали. Вначале видны были только их собственные отражения, затем муть медленно протаяла, покуда в глубине не завиднелась черная вода. Круг тьмы расширялся, выплескиваясь им навстречу, так что зрители пошатнулись, теряя равновесие – пожравший землянку, поглотивший весь мир колодец предстал им окном в ночь.

– Это… для тебя! – Провидец указал на женщину, но видение предстало обоим пришлецам.

Ночь сменилась днем. Невинная сценка – холм, застроенный изящными домиками, поросший зелеными деревьями – но свет казался безжизненным, тени – застывшими, перспектива – смазанной. Верхушку холма украшало здание из снежно-белого мрамора, окруженное колоннадой, увенчанное статуями. Несмотря на массивность, великолепное строение казалось радостно-невесомым, будто вылепленным из сверкающего инея.

– Театр в Парионе, – прошептала женщина. – Старый царский театр. Какую все же красоту умеют творить люди, когда хотят.

Поначалу картина была недвижна. Потом время возобновило ход. Детали, будто во сне, разобрать нельзя было, но теперь стены театра окружала беззвучно гомонящая, бурлящая толпа.

Ниже по склону люди и кони волокли по крутым скатам к боковому фасаду театра стенобитное орудие. Толпа хлынула вперед, пытаясь задержать пришельцев, и навстречу ей, подняв мечи, ринулись солдаты в зеленом и офицеры в синем с золотом. И все без единого звука.

Мужчина-элир стиснул руку спутницы.

Солдаты пробились через толпу. Качнулся таран, и навершие его врезалось в стену здания. По мрамору побежали уродливые трещины. Мятущаяся толпа напирала, стремясь остановить размах тарана, но людей рубили мечами, сбивали с ног, хватали и заковывали в цепи.

Еще один удар. Покачнулась, выпала из ниши на фронтоне и разбилась о мраморные плиты внизу статуя – Нефетер, богиня поэтов, преданая и погубленная.

Женщина вздрогнула.

В отчаянии элиры наблюдали, как все более жестокой становится схватка. Видение казалось разорванным, непостоянным, так что несколько часов схватки сжались до пары минут. Те, кого не убили и не схватили солдаты, разбежались – по крайней мере, толпы вокруг театра больше не было. Мертвые тела оттаскивали в сторону, но на белом мраморе оставались кровавые пятна. А разрушительная работа продолжалась, и все здание было уже готово рухнуть.

– Хватит! – воскликнула женщина. Ее паутинно-тонкая вуаль намокла от слез.

– Это лишь видение, – резко проговорил мужчина.

– Лишь виденье? – эхом отозвался провидец, и холм провалился в бездну. – Внимайте, господин, – ясновидящий указал на колодец, – это предназначено вам.

Во втором видении была тьма. Снова черное зеркало воды прыгнуло им в лицо, но свет не вспыхнул за ним – только влажная, живая тьма.

Не было откровений. Не двигались армии, людские или бхадрадоменские. Не рушились крепости, не раскрывались в подземных логовах зловещие тайны, не заключались союзы. Только это —

Ночь. Лес. Дождь сочится сквозь листву, размывает тропы. Над головой – расходятся облачка, открывая взору серп небесного светильника, который люди зовут Лиственной луной; она не дает света, и лишь тусклое зеленоватое мерцание ведет одинокого всадника.

Взмыленный конь – чалый мерин с темной гривой и хвостом, той породы, что предпочитают сеферетские дворяне. Всадник жмется к его крупу, и разлетаются на ветру плащ и длинные волосы. Стучат по грязи копыта, конский храп смешивается с дыханием всадника – жарким, загнанным, отчаянным.

– Куда он спешит? – прошептала женщина.

– Предупредить их, – донесся в ответ голос провидца, рваный, точно отражение мыслей самого всадника. – Тех, кто еще не знает. Надо предупредить – горе, мрак, но они же не поверят, они не знают! Надо дойти. Помощь. Но я скакал всю ночь, конь загнан, а оно преследует… Они не позволят мне дойти. Но я сдамся. Иначе нельзя. Или так, или смерть…

Конь спотыкался, оскальзывался на мокрой траве и грязи. Всадник с трудом удерживался в седле. Ветви над его головой сплетались, как руки, деревья образовывали живой туннель, а позади, медленно нагоняя и подгоняя всадника, мчалось в небе черное семя.

Мужчина-элир вздрогнул, захваченный азартом гонки.

Конь споткнулся и встал, дрожа всем телом. Всадник оглянулся, хватая воздух ртом – все тихо, только капли падают с листьев. Может, они обогнали тварь? Может…

Не только элиры, но и сам провидец ощутил всплеск его ужаса. Небо обрушилось, сквозь полог ветвей рванулось к ему нечто, сгусток тьмы весь из горящих глаз и когтистых крыльев. Пронзительно заржав, лошадь понесла.

Еще пару мгновений всадник оставался в седле. Потом кинжально-острые когти впились ему в плечи, со страшной силой сдернув с коня. Мгновение паники, падение в водоворот кожистых перепонок и немыслимой тухлой вони. Где-то на краю поля зрения мелькнул хвост удирающей лошади. «Хотя бы конь уцелел», была последняя мысль всадника. А потом, пресекая последний хриплый вопль, зубастый клюв вонзился в шею и вырвал всаднику глотку.

Темная туша скорчилась над своей добычей, валяющейся на лесной тропе. Сцену охватила неровная круглая рамка, еще секунду она держалась на дне колодца, а затем померкла, оставив лишь мутный хрустальный круг.

Придя в себя, провидец, как обычно, обнаружил, что чуть не выпал из кресла. Слюна стекла на плечо, замарав одежду, серебряное мерцание угасло. Провидец чувствовал себя очень старым, съежившимся, сморщенным в жаркой скорлупе одеяний.

Молчание затягивалось. Ясновидец не видел лиц элиров и не нуждался в этом – он и так чувствовал их потрясение, их неизбежные вопросы. Мужчина держался пред лицом видения, точно стена; женщина, как ива, гнулась под его ударами. Но теперь они приходят в себя. И будут злиться, потому что не увидели ничего путного.

– Провидец, – потребовал мужчина, – объясни, что мы видели. Что это было – истина, бред, предупрежденье?

– Я говорил вам, – выдавил провидец, – я не могу объяснить, потому что не знаю, что вы видели.

– Ты лжешь! Как связаны первая сцена со второй?

– Прекрати, – укорила его женщина. – Нам не следовало приходить. Этот способ ненадежен. Смотри – ему плохою.

Она обошла колодец, чтобы помочь провидцу выпрямиться, поднесла к его губам флягу со сладким элирским вином. Он был благодарен за ее помощь, но теперь, когда видения ушли, он куда больше бы хотел, чтобы клиенты ушли.

– При чем тут бхадрадомен? – настаивал мужчина. – Бхадрадомен изгнаны или уничтожены. Как бы не были связаны оба виденья, это все людские горести! – Голос его был легок, точно дуновение эфира, но отнюдь не мягок. В нем сквозил холод промороженых камней.

– Видения не подчиняются мне, – жестко ответил провидец. – Я не знаю, что вы узрели. Я не просил вас приходить, и я предупредил о границах, которые ставит мое мастерство. Не так ли?

– Так, – согласилась женщина. Сквозь вуаль проглядывали черты ее лица – в них читалось беспокойство. – Но театр, провидец! Они разрушали Старый царский…

– Не будем о видениях! Мы договорились.

– Но зачем людям губить столь древнее и прекрасное строение, когда они так им гордятся? – воскликнул мужчина. – Это безумие.

– А это было? – спросила женщина.

– Хватит! – рявкнул провидец. – Вы купили мой товар. Теперь ваши видения в вашей ответственности, не в моей. Вот и убирайтесь с ними!

Элиры отшатнулись, потрясенные на мгновение.

– Пусть будет так, – тихо произнес мужчина. – Если мы запросили больше, чем ты способен дать, мы приносим извинения. Благодарю.

Обернувшись, он бросил пару изумрудных дисков в горку бутылей с дорогими винами и тонких шелков, которой расплатились пришлецы.

– Очевидно, это целиком и полностью людские неурядицы, – заметил он. – Нас они не заботят.

– Нет? – переспросила женщина, подхватывая его за локоть.

Провидец наблюдал, как отворяется дверь, как две фигуры в одеждах цветов сумерек уходят в ночь.

Когда элиры скрылись из глаз, ясновидящий поднялся и откинул занавесь, скрывавшую ножки его кресла. Под креслом пряталась золотая клетка, а в ней находилось существо, сходное с человеком, чуть более локтя ростом. Кожа существа имела цвет серебра. Оно записывало что-то тростниковым перышком на листе пергамента знаками, ведомыми лишь самому существу и провидцу. Клетка служила ему для защиты – некоторые клиенты пытались причинить существу вред. Завидев провидца, создание отворило клетку и вышло.

– Все мои премудрости записал? – устало поинтересовался провидец.

– О да, – с поклоном ответил его среброкожий спутник. – Прочитать сейчас?

Провидец вздохнул.

– Я сказал что-то любопытное? – Снова эти игры…

Секретарь пожал плечами, изучая свои записи. У провидца скопился уже не один тюк таких вот записей, сделанных тайнописью, на случай, если они попадутся на глаза непосвященным. Прежде он часами мог изучать их, пытаясь найти в собственном бреду объединяющее начало. Теперь он забросил это занятие – не потому, что оно не давало плодов, а потому, что плодов находилось слишком много. Но записи он вел все так же аккуратно. По привычке.

Когда-то он собирался на деньги, собранные с наивных искателей истины, построить себе поместье, да как-то руки не дошли. Теперь он был вполне доволен жизнью в нищете, а плату принимал спиртным.

Потянувшись, провидец расчесал пятерней свои разноцветные волосы, с наслаждением скинул тяжелый балахон, оставшись в одних штанах – невысокий, крепко сложенный мужчина, на вид лет тридцати пяти. Он откупорил флягу с элирским вином, сделал глоток.

Он солгал элирам. Не в том, что не может объяснить увиденное – тут он не приврал ни капли, – а в том, что не может запомнить.

Отставив лозное вино, он налил себе кружку зеленого. Хороша лоза, да пьянит медленно. Если он налижется достаточно быстро, из памяти сотрется хотя бы часть зловещих, въедающихся в разум видений. Во всяком случае, на это хотелось надеяться.

– Зря ты пьешь, – укорил его секретарь.

В голову провидца пришла какая-то мысль.

– Я, кажется, знаю, кто они! Отступники… изгнанники… отвергнутые элир и людьми… Нет, вылетело. – Он сделал еще глоток. – Образ ушел. Не знаю я, кто они.

– А тебе не начхать?

– В общем, начхать.

– Что ж тебя проймет-то? – риторически вопросил среброкожий. Черные его глазки смотрели пристально и остро. – Нонче в твоем бреду еще меньше смысла, чем обычно. «Всадник. Скачет, чтобы предупредить их.» Такие вот перлы.

Провидец отвернулся.

– Так что не знаю, откуда взялась твоя первая фраза, – продолжал секретарь. – Помнишь?

– Нет.

– Смотри. – Секретарь указал на строку рун, казавшихся более остроконечными, более зловещими, чем остальные. Руны словно бы шевелились на пергаменте.

– Твой почерк мне не разобрать, – пробормотал провидец, и тут же пожалел об этом. Голос секретаря пробудил память о том, как с его собственных губ слетают нелепые, жуткие слова…

– Тут сказано «Бхадрадомен восстали. Бхадрадомен восстали».

Пролог второй.
Семя тьмы

– Царь недоволен, – объявил придворный.

Этот чернобородый мрачный тип настиг драматурга сразу после представления – как только зрители покинули театр – и зажал в углу за кулисами.

– Царь вправе не любить мои пьески, господин Поэль, – ответил Сафаендер. – Это совершенно необязательно.

– Царь более чем недоволен!

– И чем же, позвольте осведомиться, вызвано такое неудовольствие?

– Не лукавьте. Вы написали и поставили пьесу, высмеивающую царя Гарнелиса.

– Если вам так угодно ее воспринимать. В моей пьесе выведен царь, впавший в старческое слабоумие, растрачивающий богатства страны на некую безумную и никому не нужную стройку, и ради этого обращающий в рабство собственный народ. Но зовут его не Гарнелис.

– Всем понятно, на кого вы намекали.

– Да. Это называется сатирой.

– Вы попытались выставить Его Величество в глупом виде!

– А что: наш царь уже выше критики? В прошлом, сколько мне помнится, он умел над собой посмеяться. Разве у его подданных нет права высказывать свое мнение? Или свободу речи у нас загадочным образом отъяли?

Придворный примолк. Глаза его казались колодцами темноты.

– Многое изменилось, – напористо проговорил он.

Сафаендеру стало зябко.

– Действительно, изменилось, – пробормотал он. – Царь потерял чувство юмора. Да это катастрофа.

– Для вас.

– Я не сниму спектакля, пока меня не заставят силой.

– Тогда поищите для него новую сцену, – посоветовал господин Поэль. – Ваше дозволение на постановки более недействительно. Царь избрал для своего монумента новое место.

– Новое место? – Сафаендер недоверчиво хохотнул.

– Превосходное место. Мы стоим прямо на нем. Старый царский театр будет снесен.

– Снесен?

Сердце поэта колотилось, каждая жилка в его теле вопила от отчаяния, но он стоял недвижно.

– Самое знаменитое, почитаемое, драгоценное здание в городе – на снос?..

– Подготовка к сносу, – спокойно заявил чиновник, – уже начата.

– Царь не осмелится!

– Вы сами навлекли это на себя, Сафаендер. Винить вы можете только себя.

– Вы не осмелитесь. Народ Парионы вам не позволит. Я вам этого не позволю! Не осмелитесь!

Теперь Сафаендер рыдал, скорчившись среди развалин театра. Он заполз сюда, когда остальных защитников разогнали или взяли под стражу – тех, кто выжил. Труппа его распалась. Многие актеры погибли, защищая театр. Мраморная щебенка царапала колени. Вершина холма походила теперь на рану, на гнойную язву.

Мерзость запустения.

Лил дождь, промачивая поэта насквозь, стекая по щекам вместе со слезами. Сафаендер ласкал разбитые камни и колотил их кулаками. Он потерял больше, чем сцену, которой отдал жизнь. Театр был ему отцом, сыном и любимой.

– Пойдем, – донесся до него голос. – Пойдем отсюда.

Сафаендер поднял голову. К нему склонялся его лучший друг, бывший в разные времена театральным распорядителем, постановщиком, актером, вдохновением. Теперь с этим кончено.

– Элдарет, я не могу…

– Они искали только повода, – сказал Элдарет, беря друга за руку. – Это готовилось месяцами. Твоя пьеса не могла не вызвать бурю. А ты же у нас тишины не любишь.

– Они за это поплатятся.

– Да. – Элдарет потянул его за руку. – Пойдем со мной, Саф, пока тебя не нашли. Поторопись. За нас обоих назначена награда.

Глава первая.
Потерянное зеркало

Танфия, как всегда, размечталась.

Нет, трудилась она так же усердно, как все остальные, таскала снопы ячменя на телегу – рукава закатаны, к потной коже пристала солома, спина болит. Но прочие за работой болтали да хихикали. Четверо ребятишек играли в пятнашки на золотом жнивье. Здоровенный черный вол лениво дремал под ярмом. А Танфия ничего этого и не видела, потому что взгляд ее стремился к горам за лугом.

Небо палило. Танфии щуриться приходилось от его нестерпимой яркости. Но в горах обитали хищные птицы, серебряные волки, летучие чешуйчатые твари с кожистыми крыльями – хищники, готовые покуситься на благополучие долины. А за гранитной грядой лежал океан, которого Танфия никогда не видела, и только воображать могла, как бьются о далекий скалистый берег серые валы. Интересно, такое ли небо раскинулось над Парионой – городом ее мечты, лежащим дальше далекого моря и безнадежно недостижимым.

Танфия только вздохнула. Нет, она определенно родилась не в том месте. Это какая-то ошибка…

В синеве небес проглянула черная точка. Девушка затаила дыхание – прихотливый лет узнавался безошибочно.

– Дра’ак! – взвизгнула она.

Работа остановилась. Из-за телеги выбежали ее отец и мать, за ними и другие деревенские. Танфия хорошо могла разглядеть подлетающую тварь – широкие кожистые крылья, недоразвитые перышки, торчащие из чешуйчатой шкуры, огромный страшный клюв. И растопыренные когти, как серпы.

Ребятня с визгом прыснула в стороны – в том числе ее младший братик Ферин. Танфия затаила дыхание от ужаса. Детям от хищника не убежать. Тварь избрала жертвой самую маленькую девочку и теперь кружилась над ней, не отставая. Танфия рванулась к ним, размахивая руками и вереща как оглашенная.

Драконоястреб не обратил никакого внимания не попытки себя напугать. Он сложил крылья и пал вниз.

Прозвенела тетива, свистнула в воздухе стрела. Дра’ак словно замер на полпути и, нелепо крутясь и размахивая крыльями, камнем рухнул на землю всего в трех футах от перепуганной девочки.

Танфия подхватила малышку на руки. Тварь пялилась на них мертвым черным газом. Девушка никогда раньше не видела дра’аков так близко. Больше всего ее удивил почему-то его цвет – чешуя переливалась на солнце бронзовым и лилово-синим.

Бык с перепугу чуть не понес вместе со своим драгоценным грузом, и дядюшка Эвайн побежал успокаивать животину. Остальные деревенские бежали по полю к Танфии. Мать девчушки принялась успокаивать плачущую дочку, прочих ребятишек расхватали родители. Ферин, которого происшествие больше порадовало, чем испугало, помчался к матери.

И тут Танфия сообразила, что пристрелил хищника Руфрид. «Проклятие, – подумала она, – ну почему именно он героя из себя корчит?». Парень стоял у телеги, прилаживая вторую стрелу на тетиву. Но небо оставалось чистым. Дра’аки – охотники одиночные.

Деревенские обступили труп зверя тесным кругом.

– Обнаглели, твари, – Эодвит, отец Танфии, прижал тварь к земле каблуком и выдернул стрелу. – Им что ягненок, что ребенок. Ладно, пошли по домам. Веселье кончилось.

Растрепанные, в бурых штанах и мокрых от пота расшнурованных юбках, излучинские жители толпой побрели к телеге. Потрясение быстро сошло с их лиц; вскоре все уже болтали, шутили, хлопали Руфрида и Танфию по спине и хвалили за сметку. Руфрид шествовал, как петух, принимая похвалы с обычным неловким самодовольством. Танфия мрачно смотрела ему вслед.

Последние снопы закинули на телегу и закрепили. Ферин запрыгнул к дядьке Эвайну на облучок, и телега покатила по неразъезженной дороге к деревне. Танфия приотстала, чтобы не обгонять родителей.

Эодвит, высокий и стройный, хромал после давнего несчастья – груженая телега переехала ему ногу. Танфия его другим и не помнила; случилось это двадцать лет назад, как раз перед ее рождением. От отца девушка унаследовала рост и угольно-черные кудри. Ее сестренка Изомира пошла больше в мать, Эйнию – невысокая, округленькая, с волосами цвета темного янтаря. А восьмилетний Ферин выдался светлее солнышка.

– Ну, милая, – заметил Эодвит, – после этого поля мы заслужили отдых.

– С Ферином все в порядке?

– Ты же видела. Здоров как конь, – ответила Эйния. Дочери она едва доставала до плеча. Лицо ее, как и лицо Эодвита, избороздили морщины, но то были морщины веселья, выжженные солнечные лучики. – Думаю, он не понял, что ему грозило. А как ты, милая?

– Да я-то что, мам? Никто же не поранился. Ну и ладно.

– Ты Имми не видела?

– Уже час как нет.

– Я за нее волнуюсь. Что-то утром она была стишком тихая.

– Наверное, опять кошмар привиделся, – отмахнулась Танфия. – Все с ней в порядке.

– Может, пойдешь ее поищешь? Догадываюсь, куда она задевалась, но… – Эйния одарила дочь полу-неодобрительным, полу-веселым взглядом. – К ужину я бы ее хотела видеть. Не опаздывай. И береги себя.

– Дра’аки на взрослых не бросаются, мама. Найду я ее, не волнуйся.

– Сегодня ты хорошо поработала, – заметил отец ей вслед. От него, никогда и никому не льстившего, это была большая похвала. – Без тебя бы не сдюжили. Далеко пойдешь.

В нескольких милях от свежего жнивья некто поднял голову, ощутив дальние отзвуки человечьего горя. Мурашки ужаса покалывали его кожу, как прикосновение целительной мази. С каждым днем, по мере того, как рос и усиливался людий страх, существо становилось сильнее. Освежившись, оно поплотнее запахнуло плащ и продолжило свой путь по зеленым склонам.

Одеяние послушно приняло цвет травы, скрывая своего владельца. Без плаща тело существа было бы полупрозрачным. Кости просвечивали сквозь кожу, вместо лица – студенистая пленка над серыми костьми черепа, застывшей ухмылкой длинных серых клыков. И только верхний слой шкуры отливал травянистой зеленью. Поэтому существо предпочитало скрывать свой облик, особенно от людей. Люди странно на него реагировали. Они не понимали.

Существо звали Гулжур, что на его языке значило – Дозволяющий.

Дозволяющий прибавил шагу, чтобы не отставать от тех, кого ему поручили защищать. Отряд людских солдат-конников. Как это странно – предоставлять им защиту, а не погибель. Как бесконечно странно – сотрудничать с людьми, вековым врагом, или хотя бы создавать видимость сотрудничества. Почти унизительно… хотя что еще одно унижение среди тысяч со времен Битвы на Серебряных равнинах? А игра доставляла существу странное наслаждение.

Две сотни лет Гулжур трудился, чтобы обрести нынешние свои способности. Теперь он был одним из немногих, способных одновременно касаться двух царств, призывать свою паству сквозь немыслимые дали.

К его разочарованию, на этом пути Гулжуру редко приходилось вызывать подмогу. Люди едва ли сопротивлялись царским указам; подчиняются своему владыке, точно овцы. Покуда лишь две деревушки отказались сотрудничать. Как это раздражает – растягивать ожидание! Но когда он спускал на них гхелим!.. Ужас, отчаяние и неверие этих людишек, а затем – боль, раны, кровоточащая разодранная плоть… что за благодать! Гулжур подозревал, что получаемое им наслаждение сродни тому, что людишки испытывают при своем нелепом спаривании, но неизмеримо глубже.

Дозволяющий немного пошевелил измерениями, появившись впереди конного отряда и остановившись на придорожном холме, поджидая спутников. О присутствии его знали только их вожаки, да и те знали не совсем правду. Никто из людишек не понимал, откуда приходит подмога – знали только, что она появится, когда придет нужда. Солдатам наговорили какого-то вранья о природе их защитников, и они поверили. К ним Гулжур относился с ленивым презрением.

Плодотворное было путешествие, но ему приходит конец. Осталось собрать подать лишь в нескольких деревнях. Гулжур искренне надеялся, что в тот раз без сопротивления не обойдется. Как робки и покорны эти людишки, как доверчиво готовы отдать все, чего не попроси. Какой в этом интерес?

Когда родители скрылись из виду, Танфия развернулась и побежала вверх по раскинувшемуся на склоне золотому полю. Под ногами шуршала солома. Воздух наполнял запах разогретой земли. Жужжали пчелы, щебетали на изгороди птахи. Позади раскинулось по плодородной долине лоскутное одеяло полей и лугов; впереди лежали только леса и дикие горы, где люди не живут, а за ними – суровый берег, где прозябала лишь горстка рыбачьих деревушек. Сеферет был самым западным из Девяти Царств Авентурии, а Излучинка – последней деревней на широком мысу, выдававшемся в Серый океан.

Несмотря на полуденную жару, порой Танфию настигал дующий с вершин пронзительный ветерок, приносивший чудной визг дра’ака. Говорили, что в этих горах орудуют подземцы, но девушка их никогда не видала.

«Без тебя бы не сдюжили. Далеко пойдешь». Отец, конечно, не знал, но от этих его слов сердце девушки ушло в пятки. Потому что они значили: «Ты готова принять от меня хозяйство, и оно в твоих руках не пропадет. Я на тебя полагаюсь».

А Танфия не хотела быть крестьянкой.

Она любила своих родных. Она любила деревню, в которой родилась и выросла, обожала вольные земли вокруг. Она никогда не забиралась дальше Хаверейна – ближайшего городка, до которого был день пути пешком. И все же Танфия не находила себе места здесь. Она мечтала о дальних городах. Когда-нибудь ей придется уйти; но как сказать об этом родителям? Они-то ждут, что она, по их примеру, проведет в деревне все свои дни. Найдет себе парня, заведет детишек, а те тоже жизнь прокоптят в Излучинке. И что решат отец с матерью, если она подведет их в этом?

Танфия сердцем чувствовала, что ее рождение здесь – это колоссальная ошибка судьбы. Ей бы жить богатой интеллектуальной жизнью в Парионе, а не гнуть спину в полях на этом охвостье Девяти Царств.

Вечерами, после дневных трудов, Танфия пропускала через сито тростниковую мульчу и выкладывала сушиться листы грубой бумаги. Она и чернила делала сама, и учила читать и писать деревенских ребятишек, чтобы те могли когда-нибудь читать стихи и романы и трактаты, как ученые горожане. Слабая надежда, но другой у нее не оставалось. Она перечитывала стихи и пьесы великих писателей, таких, как Сафаендер, покуда книги – те немногие, что как-то добирались до Хаверейна, – не разваливались по листам. Она даже уговорила Имми и других разыгрывать, переодевшись, пьесы на потеху всей деревне… но смеялись все больше над ней. Смех был добрый, терпеливый, но у Танфии становилось пусто на душе. Ей надоело притворяться. Она хотела настоящего – блистательной Парионы и Янтарной Цитадели.

Таких далеких; далеких, как элирские края.

Добежав до края поля, девушка заслышала голоса. Дальше догадаться было нетрудно. У самой опушки была солнечная лощинка, вот там Танфия и нашла Изомиру вместе с Линденом.

Те целовались. Линден уже запустил ладонь Имми под рубаху, но, к превеликому, облегчению Танфии, оба были еще одеты. Волосы Имми сияли золотом, Линдена – спадали на плечи каштановой волной. Закатанные рукава обнажали загорелые руки, солома пристала к намокшей коже. В общем и целом они походили на еще один дар урожая.

– Прек-кратить! – командирским голосом рявкнула Танфия.

Любовники подпрыгнули, как ошпаренные, вцепившись друг в друга, и заозирались, точно перепуганные зайцы. Танфия ухмылялась.

– Ради богов, Тан! – Изомира первой заметила сестру и одарила ее яростным взором. – Обязательно было нас до смерти пугать?

Линден молча покраснел.

– Извини. Сил не было удержаться. Меня прислали тебя притащить к ужину.

– Ох, времени еще уйма. Посиди с нами.

– Не против? Я не хочу мешать…

– А мы ничего не делали! – быстро возразил Линден, обнимая Изомиру за плечи. Девушка прижалась к нему.

Танфия находила их взаимную привязанность трогательной, и одновременно раздражающей – сама она ничего подобного не испытывала, да и вообще влюбляться не хотела… во всяком случае, ни в кого из излучинцев. Она хлопнулась на землю рядом с сестрой, вытянулась и прикрыла ладонью глаза от солнца.

– Раненько сбежали, да? Пропустили самое интересное. Дра’ак чуть не унес малышку Нерри. Да и Ферин чудом спасся.

Изомира и Линден пришли в ужас, чем Танфия, пересказывая историю целиком, немало позабавилась.

– Неужели вы шума не слышали?

– Слышно было, как дети кричат, – призналась Изомира, – но мы решили – играют. Просто не верится!

– Ясно, – насмешливо заключила Танфия, – слишком заняты были. Ты, надеюсь, маминому совету следуешь?

– Какому совету? – переспросила Имми.

– Тому самому. Чтобы детишек раньше времени не было.

– Тан! – воскликнула Изомира. – Прекрати немедля! Ты смущаешь Линдена!

– Ты не волнуйся, Тан, – сбивчиво пробормотал Линден. – Мы о-очень осторожны.

– Значит, и до этого дошло? – радостно подхватила Танфия. – Да не смотри ты на меня так, Имми! Все очень мило. Я просто пытаюсь вас поддеть.

– Нахалка. А если мы тебя начнем поддевать насчет твоей любовной жизни, то есть ее полного отсутствия?

– Я сама так хочу. В жизни есть вещи поинтереснее, чем влюбляться в соседей. Если б я жила в Парионе, я бы могла стать художницей, архитектором, книжницей. В городе есть о чем поговорить, кроме цен на зерно или того, где лучше выпасать овец. В Парионе…

Танфия мечтала вслух, пока не заметила, как изменилась атмосфера вокруг. В лощинке был кто-то еще. И, отведя ладонь от лица, Танфия увидела над собой черную тень Руфрида, Линденова старшего братца. Настроение у нее испортилось напрочь.

– Боги, – фыркнул Руфрид, – она что, опять талдычит о городских чудесах?

Он присел на траву, обхватив колени руками. Как и Линден, он был красив и строен – даже парой дюймов выше брата, – мог похвастаться теми же густыми каштановыми волосами, но, увы, не таким же добрым сердцем. В детстве Руфрид гонял Танфию немилосердно; теперь, став постарше, она могла дать ему отпор, но все еще находила его пугающим, и ненавидела за это. В Руфриде таилась постоянная горечь. Насмешки его всегда содержали каплю настоящей злобы. Ему всегда надо было быть первым, даже на излучинских летних играх – в беге, в стрельбе, в прыжках – но радости от своих достижений он не получал. Ловкая и быстрая Танфия едва ли могла с ним соревноваться, и это тоже ее бесило.

– Едва ли она соизволила помянуть дра’ака, не говоря уж о том, что я его застрелил.

– Вообще-то я сказала, – обиделась Танфия. – Неплохой выстрел. Жаль только, что ты своим хвастовством теперь нас в гроб вгонишь.

– А это мысль! – скривился Руфрид. – Надо было тебе рассказать дра’аку о красотах Парионы. Тварь бы сдохла быстрей, чем от моей стрелы. Ты же никогда не была в городе, откуда тебе знать, как там здорово?

– Я умею читать, – величаво отмахнулась Танфия. – И кое-чему учусь из книг, в отличие от некоторых.

Руфрид, прекрасно умевший читать, только ухмыльнулся. Его с Линденом отец служил управителем Излучинки, и по деревенским понятиям вся семья была прекрасно образована.

– Думаешь, ты настолько лучше нас всех? – поинтересовался он. – Ну да, твое место же в городе. И не в каком-нибудь, а только в самой Парионе настоящее место нашей умничке Танфии. И почему это царь еще не призвал тебя в Янтарную Цитадель? Ему при дворе так нужен кто-нибудь, кто может вязать снопы и делать бумагу для царского отхожего места.

Танфия сдержала раздражение.

– Ты просто завидуешь. Я могу читать наизусть всех великих поэтов, а ты даже по именам их назвать не сумеешь.

– А помогут нам твои поэты овец из разлива вытаскивать? Или дра’ака убить, пока тот весенних ягнят не унес?

– Был ты деревенщиной, Руфе, деревенщиной и останешься! – огрызнулась Танфия. – А все, что творится за излучиной, не бери в голову, а то напугаешься еще.

Руфрид расхохотался, приведя Танфию в настоящее бешенство.

– Хватит, Руфе, – сказал Линден. – Вам двоим обязательно цапаться?

– Это она начинает. Строит из слухов свои воздушные замки. И кстати о слухах…

Он замолчал. Остальные трое выжидающе смотрели на него, пока Линден не выдержал:

– Ну? Что ты слышал?

– Когда я на той неделе был в Хаверейне… – Руфрид сделал паузу и подобрал ноги под себя. – Не знаю, стоит ли при тебе рассказывать, Имми. Ты ж у нас собственной тени боишься.

– Тогда не надо, – буркнула Танфия, отказываясь ловиться на крючок.

– Хотя… ты уже большая девочка. Ладно.

Танфия подавила желание заткнуть ему рот. Изомира с рождения страдала от кошмаров. В детстве Танфии часто приходилось ее успокаивать ночами. Испугать Имми был невелик труд – хватало одного намека.

– Очень странная история, – с наслаждением вещал Руфрид, глядя Имми прямо в глаза. – Отряды всадников, с виду – людей, но может, и нет, врываются в города и деревни и уводят жителей. Они приезжают ночью, сгоняют всех, и выбирают тех, кого хотят увести. Они плетут красивые байки о том, куда те направляются, но это все вранье. Никто не знает, куда уводят людей, но никто не смеет отказаться. Потому что тогда из ниоткуда являются жуткие твари, как бхадрадомен, когда те правили Авентурией. И всадники направляются сюда…

– Хватит! – рявкнула Танфия. Зелено-золотые глаза Изомиры стали уже как плошки. – Не поминай этого имени! Все они передохли!

– Какие мы культурные, а в суеверия верим, – поддел ее Руфрид. – Как помянешь, так и явятся, да? Бха-дра-до-мен. Видишь, ничего не случилось.

Танфия вздрогнула. Солнце садилось, дневной свет мерк, и лощину заполняли синие тени.

– Откуда взялся этот дурацкий слух? – прошипела она. – Так я тебе скажу. Где-то далеко, в каком-то заштатном городишке что-то случилось. Что-то совсем обычное, но с каждым пересказом история становится все невероятней. Байка скачет из деревни в деревню, и к тому времени, когда нам ее перескажет какой-нибудь беззубый возчик, упоенный собственной важностью, потому что заработал на ярмарке пару рудов, от всей истории останется только элирская сказка! Или так, или ты вообще все придумал!

Руфрид пожал плечами.

– Нет. За что купил, за то продаю.

– Даже тебе бы следовало знать, что это ерунда! Или ты не слышал про битву на Серебряных равнинах? Врага разгромили двести пятьдесят лет назад. Если кто и остался, они слишком далеко и их слишком мало, чтобы навредить нам.

– Нет! – взорвалась Изомира. – Я видела это вчера во сне! – торопливо выдохнула она, вцепившись в руку Танфии. – Было темно, только в небе полоска серебряного света. Мы всей деревней собрались на главной площади, не знаю зачем, но все понимали – случится что-то ужасное. Потом послышался этот жуткий звук, шуршание и хлопанье, точно крылья дра’ака, и что-то темное опустилось с небес, и унесло Линдена.

– Меня? – захлебнулся Линден.

– И ты с криком пропал во тьме. Я от ужаса проснулась. Мне с весны снятся всякие кошмары, но этот – хуже всех.

Лицо ее побелело, Имми смотрела на сестру невидящим взором, точно завороженная.

– Почему ты меня не разбудила? – воскликнула Танфия.

– А ты бы подумала, что я себя веду, как девчонка.

– Не дури. – Танфия обернулась к Руфриду. – Как ты мог с ней так поступить?

– Да ну! – воскликнул парень. – Она от всего шарахается. Ей давно пора подрасти.

– Это тебе пора подрасти! Ты в детстве себя с ней вел, как свинья, и боровом остался! Ты знал, до чего ее доведешь своими байками, так что заткнись, пока хуже не натворил! Имми, ну кто потащится в Излучинку, чтобы нас красть? Мы живем на краю света. Никому мы не нужны. Ну, ты же знаешь, это был просто дурной сон.

Слова ее, однако, желаемого воздействия не оказали. Изомира вскочила на ноги, стряхнув руки сестры и любовника.

– И не надо при мне меня обсуждать, как дурочку! – воскликнула она. По щеке девушки скатилась серебряная слеза.

Странно, но ее ужас не казался детским – скорее, душе Имми недоставало прочной шкуры, и любой вообразимый кошмар глубоко ранил ее. Раньше Танфия не замечала этого так явно.

– Неважно, – горько пробормотала Имми. – Знаю я вас. Руфрид хотел меня напугать, а сон – всего лишь сон. Повеселились, ну и будет.

Она побрела вдоль края лощины, потом свернула в лес и скрылась. Танфия и парни ошарашено смотрели ей вслед.

– Я пойду за ней, – предложил Линден.

– Нет, – отрубила Танфия. – Пойду я. А ты вбей немного ума в тупую башку своего братца. Если у вас на двоих есть хоть капля.

Следуя по тропе за Имми, Танфия успела разглядеть в чаще светлое пятно сестриных кос. Потом Изомира совсем скрылась из виду.

Лес в этом месте широким языком вдавался в распаханные поля. Девушки часто срезали дорогу, возвращаясь этим путем в деревню, так что Имми хотя бы направилась домой, а не Богиня знает куда.

Заходящее солнце делало яркими все цвета. Темные стволы отливали бронзой, подлесок полыхал изумрудной зеленью, листва буков над головой горела закатным огнем. В вышине завиднелся полумесяц бледно-красной Розовой луны, меньшая Лиственная луна казалась мятно-зеленым, чуть объеденным по краю овалом. Захолодало, меж деревьев легли глубокие лужи теней.

– Имми! – заорала Танфия. Никакого ответа. Слабонервной ее никто не мог назвать, но девушка как-то враз забеспокоилась. – Подожди меня!

Щедрое на солнце и дожди лето не только подарило богатый урожай, но и помогло тропе чаще зарасти густым подлеском, так что знакомую тропу перегородили кусты и молодая поросль. Танфии постоянно приходилось то пускаться в обход, то продираться сквозь колючие заросли, пока девушка не запарилась, не растрепалась и не обозлилась вконец – уже не только на Руфрида, но и на сестру. И все это после тяжелого дня!

Внезапно ей стало ясно, что она заблудилась. Лес сомкнулся вкруг нее, на глазах заполняясь сумерками. Небо едва проглядывало сквозь ветви клочками мутного свечения. Даже по лунам не поймешь, куда брести. Ни гор, ни луга не видать – только стволы теснятся во все стороны.

«Как же так вышло?», подумалось ей. «Я же так здорово знаю эти места… или это мне только казалось?».

Танфия продолжала брести, еще сильнее злясь на путающиеся в ногах ветки. Торжествующий куст намотал ее кудри себе на сучок, как трофей; девушка, помянув Богиню, рванулась посильнее, выдралась из его объятий и обнаружила себя на поляне.

Прогалину заполняла синяя тихая мгла. Пруд посреди нее казалось, светился, над водой плясали белые мошки, сияющие отраженным светом. Танфия затаила дыхание.

На ближнем берегу пруда сидел, скорчившись, нагой юноша, стройный, гибкий, весь бледно-золотой, словно бы скованный сиянием воды. Свет обтекал безупречно вылепленные мышцы плеч и бедер. Юноша опустил пальцы в воду, и от кончиков пальцев разбежались яркие круги. Волосы его были темно-красными, цвета осенней буковой листвы, и отросли почти до пояса. Когда юноша потянулся к воде, прядки стекли с плеч. Танфии захотелось погладить эту шелковистую роскошь.

Замерев, девушка взирала на открывшуюся ей картину. Всю жизнь она слышала сказки о подобных созданиях, но видела в первый раз. И сразу узнала. Это был элир.

Юноша зачерпнул воды ладонью, раздумчиво, словно время вокруг него замедляло ход, отпил. Капли белым пламенем падали в пруд. А потом он обернулся к ней.

Почти человечий лик его был сумрачно-прекрасен и чуть испуган, будто у робкого лесного зверя. Прежде, чем Танфия успела хоть что-то сказать или сделать, элир молча нырнул в пруд, не оставив на воде даже рябинки.

Потрясенная, девушка кинулась к воде, заглянула в глубину, продираясь взглядом через плывущие по поверхности бело-огненные искры. И вместо собственного отражения увидала исполненное отчаяния лицо элира, и его протянутую к ней руку.

«Если бы я мог до тебя дотянуться…», прошелестел едва слышный голос. «Если б ты могла мне помочь… тяжко…».

Завороженная, девушка потянулась к нему. И в этот миг ее настигло воспоминание.

Она была еще малышкой, может быть, Фериновых лет, когда бабка подарила ей зеркальце – посеребренная сзади пластинка горного хрусталя. Игрушка так ей нравилась – покуда одной ночью, когда Имми заснула, Танфия не заглянула в него при свете свечи. Вместо собственного отражения она увидала в глубине лицо мальчишки с бронзово-рыжими волосами. И тот ее видел. От ужаса она уронила зеркало. Но с тех пор чужое лицо в нем больше не являлось, и Танфия почти забыла тот случай… до этой минуты.

Пальцы девушки коснулись воды. Поверхность дрогнула, а когда вода успокоилась, отражение в пруду принадлежало Танфии. Девушка сморгнула, и полянка вдруг показалась ей очень обычной и – теперь, когда сияние чар погасло – очень мрачной.

Что-то шевельнулось по ту сторону пруда. Танфия дернулась, но тут же разглядела меж стволов фигурку сестры.

– Имми! – Танфия подбежала к ней, прямо по траве, на которой сидел элир. Девушки обнялись. – Ты видела?

Бледная Имми кивнула.

– Парень у пруда.

– Элир.

– Мы не знаем точно, – поправила Изомира.

– А кто еще?! Я видела его в воде. Он, кажется, заговорил со мной… ну, не знаю. Неважно.

Имми выжидательно глянула на нее, видно, надеясь на разъяснение. Но Танфия молчала, и Имми спросила:

– Ты за мной побежала?

– Конечно. Как ты можешь закатывать сцену без зрителей?

Имми улыбнулась.

– Я не устраивала сцену. Но я рада, что ты пришла. Я исхитрилась заблудиться.

– Я тоже. Ну, пошли искать дорогу?

– А куда пойдем?

– Под гору, – уверенно заявила Танфия. – Не знаю, где была моя голова. Всего и дел – все время идти под гору.

Потрясенные увиденным, они шли, держась за руки. Но теперь, когда наваждение рассеялось, деревья словно бы расступились, и вскоре под ногами зазмеилась утоптанная черная лента тропы.

– Ты в порядке? – поинтересовалась по дороге Танфия.

– Само собой. – Имми вздохнула. – Ты, наверное, меня считаешь дурочкой. Но мой сон, и потом то, что наболтал Руфрид… не выношу, когда он меня пугает, так унизительно. А отвечать ему, как ты, я не умею.

– Н-ненавижу его! – убежденно произнесла Танфия. – Не знаю, откуда он такой поганец родился. Если тебя это утешит, то ты, кажется, испугала Линдена больше, чем Руфрид – тебя.

Имми дернулась.

– Не надо. Сон был такой яркий – просто вспоминать не хочется. Никто не понимает, почему я робкая, когда ты такая храбрая. Им легко говорить «А, она своей же тени боится». Они моих теней не видели.

Они вышли на опушку. Вослед двум своим товаркам вышла на небо серебряная монетка Лилейной луны. Перед девушками раскинулся поросший мерцающими в сумерках синими цветами луг, а дальше теснились к реке излучинские крыши. У Танфии засосало под ложечкой. Сейчас ей очень не хватало еды, вина и доброй компании.

– Но тебе нечего бояться. Сколько раз я тебе это твердила?

– Я знаю, но снам-то это не втолкуешь. А мне только Руфрида с его глупыми подначками не хватало!

Танфия приобняла сестру.

– По-моему, Руфрид тебя просто ревнует к Линдену.

– Глупость какая, – буркнула Имми, но, к радости Танфии, улыбнулась.

– Ну, и давно вы с Линденом любитесь по лужайкам?

– Танфия! – Возмущение Изомиры быстро сменилось смехом. – С летнего солнцеворота, если тебе так интересно. Ты даже не представляешь, чего лишена.

– Ну и не надо, все равно мне никто в округе не пара. Наверное, скоро обручитесь?

– А почему скоро? Нам всего по семнадцать, времени впереди много. А вообще – да. Мы друг друга знаем чуть не с рождения. Нам никто другой не станет нужен.

– Хорошо, наверное, получить то, о чем мечтаешь, – вздохнула Танфия. – Даже завидно. Замуж выйдешь, будешь жить в Излучинке. А заниматься чем будете?

– Чем и раньше, само собой, – удивленно ответила Имми. – Линден – за скотиной присматривать. Хочет на коня скопить. А я бы так и резала дальше камень, да в этом ремесле большой нужды нет. Так что и прясть буду, и ткать, и шить…

– И будешь счастлива?

– Да.

– Мне бы так легко успокоиться…

– Но ты же не уедешь, Танфия, правда? Не всерьез?

Танфия не ответила. Впереди на лугу мелькало что-то беленькое – хвостик бегущего зайца. Девушки, остановившись, наблюдали, как зверек проносится мимо, прижав уши и из всех силенок работая задними ножищами. Заяц был посвящен Богине; нехорошо было бы видеть, как его убивают, но никакого хищника они не заметили.

– Богиня спасается, – негромко заметила Изомира. – От кого?

У дверей родительского дома Танфия спросила:

– Расскажем им, что видели?

– Зайца?

– Нет, про другое.

– Признаться, что мы видели элира? – Имми тихонько хихикнула. – Не-ет, Тан. Нам уж точно никто не поверит.

– М-да, – признала Танфия, отворяя двери к свету и вкусным ароматам. – Ты права.

Навстречу им выскочил отцов серый волкодав, Зырка, тыкался мохнатой башкой в грудь и пытался облизать лицо. Танфия так и стиснула пса в объятиях. С чужаками Зырка себя вел, как злобная скотина, но все члены семьи, начиная с отца девушки, его любили безмерно. Изомира каталась на нем верхом в детстве, а Ферин – и по сей день, когда думал, что мать не видит. Эйния говорила, что мальчик растет слишком быстро, а Зырка слишком стар для подобных игр.

– Кто со мной поедет на базар в Хаверейн на той неделе? – спросил за ужином дядя Эвайн. Старший брат Эовейна жил с ними от начала времен. Танфия его обожала. Дядюшка был настолько же шумен и общителен, насколько ее родной отец – нелюдим. А еще он ничуть не стеснялся прожить жизнь бобылем.

– Я! – воскликнула Танфия, подтирая хлебной коркой остатки подливы. Проголодалась она за день страшно. Ноги ее покоились на спине лежащего под столом Зырка. Время от времени Изомира, не такая голодная, в ответ на умоляющие собачьи взоры подсовывала псу кусочек. – Хотя в Хаверейне скука страшенная, хуже, чем в Излучинке.

– Без этого скучного городишки нам негде было бы сбывать наш товар, – строго указала ей мать. – Имми, прекрати кормить псину!

Мужчины убрали со стола, и Эйния внесла блюдо с дымящимся яблочным пирогом.

– Поедем все. Ферин уже достаточно взрослый, да?

Малыш старательно закивал.

– Поищем тканей на зимнюю одежду.

Танфия вздохнула.

– Мама, Имми в десять раз лучше наткет. Там совершенно нечего делать, кроме как наливаться элем в таверне и болтать о ценах на капусту. На улицах полно свиного навоза. Театра нет. Книгу там не узнают, даже если она им на голову упадет. В Хаверейне я еще не видела ни одной книги, которой не припирали бы дверь. Ткани? Там нет ничего роскошней мешковины, и не чудо: все равно, стоит выйти из дому, одежду заляпает грязью, так что разумнее всего сразу ткать такое, что мазать не жалко. И краска у них тоже только одна – навозно бурая!

Отец расхохотался.

– Не так там и страшно. Ради Богини, милая, им надо на что-то жить. Как и нам. А чего ты ожидала?

– Чего-то более культурного. Ради разнообразия.

– У нас наверное, единственная деревня во всем Сеферете, где каждый солнцеворот ставят пьесы Сафаендера, – заметил Эодвит. – Это ли не культура?

– И я одна это понимаю, – мрачно заявила Танфия.

– Это нечестно, – укорил ее отец. – Мы все тебе благодарны, тебе и Имми. Кстати, что мы увидим на Поврот?

Повротом называли праздник конца сбора урожая, и начала осени. Хельвин, мать Эодвита и деревенская жрица, возглавит чествование богини и бога, Брейиды и Антара, в благодарность за урожай и в ознаменование поворота круга жизни к зиме и перерождению. А потом вторая танфина бабушка, Фрейна, подаст эль, сидр и пироги, и все будут праздновать до глубокой ночи.

По всей Авентурии, как знала Танфия, народ почитал трехликую богиню Земли, и ее супруга, смеющегося Владыку Зерна, Лесов и Зверей, каждую зиму отдававшего жизнь земле, и восстававшего по весне. Хотя имена и лики разнились, боги всех земель были, в сущности, едины. Излучинцы по большей части воспринимали Брейиду как отдельную силу – добросердечную, всепитающую богиню-мать. Порой они призывали ее весеннюю ипостась, деву Нефению, в помощь в делах любовных или ради вдохновения; иной раз обращаться приходилось к Махе, жестокой и мудрой старухе, проводившей землю через зиму, а человеческую душу – через порог смерти. Своей богине деревенские верили бесконечно. Танфия – тоже, но она знала и более глубокие тайны, открытые ей книгами и подтвержденные Хельвин. Все богини были очеловеченными ликами Великой богини Нут, а боги – смягченными обличьями ее супруга, первородного Анута.

Нут ужасала, ибо была непознаваема. Она творила и разрушала. Она суть тьма в начале и конце времен.

Немногие из людей могли напрямую обращаться к Нут. Большинству требовались узнаваемые божества. Верования, которых придерживалась Хельвин, гласили, что по смерти души людей и зверей попадают в Летний край Брейиды, где ожидают перерождения, но последователи Нут (ибо у той, как узнала Танфия из книг, в городе были свои жрицы) утверждали, что души умерших возвращаются во тьму чрева Нут, а находят они там забвение или новое рождение – то знает одна лишь Великая богиня.

Танфии, с ее неуемным любопытством, всегда интересно было, что думают о людских верованиях элир. Сами они вроде бы ни в каких богов не верили… а разве народ элир не мудрей и не древней человечества? Они сами как боги. Столько всего можно узнать, подумала Танфия, а я в этой глуши так и не узнаю. Самое малое, что она может сделать на Поврот – это заставить людей подумать. Хоть немного.

– У нас не было времени на репетиции, – выдавила она. – В прошлом году, когда мы ставили «Ференатский дуб», все хохотали на самых грустных местах, идиоты. Я могла бы вместо того почитать из «Царя жатв» Теотиса. Это поэма.

– Безбожно длинная и нудная, – уточнил Эвайн. – В качестве мести?

– Она в тысячу раз умнее всего, что можно услышать в Хаверейне, дядя.

– Там хотя бы можно послушать байки изо всех краев, – ответил тот.

Эодвит презрительно хохотнул.

– Если б в них был прок.

– О, слухи летают повсюду, – заметил Эвайн, отрезая кусок сыра и аккуратно укладывая его поверх яблок. – Лучше последнего я давно не слышал.

У Танфии екнуло под ложечкой.

– Дядя, а обязательно?..

– Что тут думать, не знаешь. Смотря в чьем пересказе услышишь, – продолжал Эвайн, не обращая на нее внимания. – Дело почти невероятное…

Танфия затаила дыхание. Имми отъедала от яблока крохотные кусочки.

– Говорят, царь повздорил из-за чего-то с сыном. Но мы вряд ли узнаем, что там было на самом деле, раньше, чем через полгода.

– И все? – облегченно вздохнула Танфия.

Эвайн воззрился на нее.

– А этого мало? Кто бы мог поверить, что царь поссорится со своим наследником? Но и это не все. Какие-то беспорядки в Парионе.

– А это еще как понимать? – поинтересовалась Эйния.

– Ну, одних послушать, так царь набирает войско. Собирает народ по деревням; кто говорит – горстки, кто – толпы. А другие толкуют, что это не по государеву указу делается, и вообще – послушайте! – не люди этим заняты. Так или иначе, а подумать над этим стоит.

– Эвайн! – Эйния предупреждающе подняла руку, но дядя перебил ее:

– И это приближается. Иначе слухи не долетели бы до Хаверейна.

Ферин глазел на дядюшку широко распахнутыми глазенками. Имми тихонько отложила ложку. Танфия молча бесилась. Услышать ту же байку от Эвайна было намного страшнее, чем от Руфрида, потому что дяде можно было верить.

– Раз это так невероятно, – резко оборвал брата Эодвит, – не повторяй этих сказок при моих детях.

– Ну извини, – обиженно буркнул Эвайн. – За что купил, за то продал.

Эйния вздохнула.

– Когда слишком спокойно, народ начинает выдумывать байки, чтобы себя развлечь. Вот и все.

– Никто нас не обидит, – сказал Эодвит, – но если что и случится, царь всех рассудит. Как всегда.

– За доброго царя Гарнелиса, – поднял тост Эвайн, и все домашние присоединились к нему.

Танфия покосилась на сестру, но та только пожала плечами, как бы говоря: «Не квохчи надо мной. Не маленькая, не боюсь». Но Танфии страхи сестры не казались детскими; скорее их источником было закрытое для других знание.

Эйния и Танфия заканчивали драить котлы, когда вся семья уже легла спать. Последние языки огня озаряли кухню сумрачным светом.

– Мама, – спросила Танфия, – а ты когда-нибудь видела элира?

С удивленным смешком Эйния оторвалась от работы и обернулась к дочери.

– Ну… да, бывало. А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

Танфия выглянула в ночь за окном. Мир вовне уютного домика казался пустым и диким, а ведь это был лишь уголок великого Сеферета, а Сеферет – лишь одним из царств Авентурии.

– Много лет назад, – проговорила Эйния, облокачиваясь о подоконник рядом с ней, – прежде, чем родились вы с Имми, мы с твоим отцом видели элирское шествие в лесу. Их были дюжины.

– Дюжины! – выдохнула Танфия.

– Ростом они были не выше нас, – мечтательно продолжала ее мать, – стройные и гибкие. Все они были в сером – только если вглядеться, это и не серый был вовсе, а все цвета разом, прекрасные такие, мягкие. Их свет был как бледное сияние, и он искрился, точно звездное небо. Они проводили какую-то церемонию. Закутанные в плащи фигуры, плывущие в ласковом свете…

– А что вы сделали?

Эйния хихикнула.

– Тихонько отошли, и как рванули оттуда!

– Вы… сбежали? Я бы осталась посмотреть!

– Едва ли, – строго оборвала ее мать. – Ты не понимаешь. Это было страшно. Потаенный Народ опасен. Они не злы, и не желают нам зла, покуда мы их не трогаем. Но они – опасны. Я порой видела других – так, мельком. А в чем дело, Танфия? Тебе тоже привелось?

Танфия примолкла.

– Я не уверена.

– Это не так странно, как тебе может показаться. Они ведь не сказки. Никто не подумает, что ты сошла с ума. Говорят, прежде сеферетцы были близки элир, и наши народы жили пообок. Границы миров были открыты, и каждый мог пересечь их, стоило пожелать.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Танфия.

Глаза Эйнии затуманились.

– Да так, старая легенда.

– Но что изменилось с тех пор? Что случилось?

Ее мать повела плечами, будто коря себя за то, что открыла рот.

– Благая богиня, да я не знаю. Если этого нет в твоих исторических книжках, не понимаю, почему ты ждешь ответа от меня. Все вопросы спрашиваешь, да? – добавила она ласково.

Танфия грустно улыбнулась.

– У меня есть еще один. Мам, ты не помнишь, куда делось то зеркальце, что мне подарила бабушка Хельвин?

Эйния нахмурилась.

– Уже сколько лет его не видела. Думала, оно у тебя. А что, потерялось?

– Ох… найдется, наверное. Просто вспомнилось о нем сегодня.

Танфия понятия не имела, с чего начать рассказ об увиденном, и оттого промолчала. Эйния обняла дочь, и обе женщины глянули в окно, в ночь.

– А что другие? – спросила Танфия наконец.

– Другие?

– Этих ты не видала? Ты понимаешь, о ком я. Начинается на б…

– Молчи, Танфия! – перебила ее мать. – Нет, теперь их не увидишь. И никогда не произноси это слово! Говорили, они читают людские мысли. Что стоит их помянуть, и они явятся к тебе.

– Не верю.

– Веришь или нет, а о них лучше забыть.

– Прости. Мам?

– Да, милая?

– Ты никогда не подумывала покинуть Излучинку?

Эйния удивленно моргнула.

– Никогда. С какой стати? Я здесь родилась. Твои бабки и деды живут здесь… ну, трое из них. Здесь я полюбила твоего отца, здесь прожила жизнь. Что мне искать?

– Других мест. Новых людей. Иных идей.

– А, – отмахнулась Эйния, словно все это не привлекало ее совершенно, но взгляд, требовательно скользивший по лицу девушки, выдавал ложь.

– Мам, это для вас станет очень большим горем… если я уйду?

Долгая пауза.

– Не знаю. А ты вернешься? Знаю, ты об этом мечтаешь, Тан. Но я никогда не могла сообразить, почему. Все, кто любит тебя – здесь. Ты нужна земле. Конечно, ты не пленница, никто не станет тебя удерживать. Но я понятия не имею, что гонит тебя в путь.

Глава вторая.
Бейн

Конь уносил Гелананфию прочь из столицы, пока улочки Парионы еще спали.

С собой молодая женщина не взяла почти ничего – разве только кошель, набитый рудами и драгоценными камнями. И никаких царских одежд – обычный буро-зеленый охотничий костюм. Конь тоже не мог привлечь лишних взглядов – стройный торитский скакун чалой масти, неприглядный, но выносливый.

Гелананфия боялась. Не за себя – за отца, за любимого, за брата. И за всю Авентурию.

Город скрывался за горизонтом. Принцесса вспомнила о своем возлюбленном – они не виделись так давно. Со дня разрушения театра, которое он так старался предотвратить, ее милый не осмеливался более показываться в Парионе. Принцесса не знала даже, где он теперь.

Тракт посеребрили первые лучи рассвета. Скоро здесь станет людно. Гелананфия решительно дернула уздечку, сворачивая с дороги в холмы.

Уехать ей приказал отец. Тогда она впервые ощутила, в какой опасности находятся жизни ее близких. Те, кто спорил с царем, просто пропадали – или умирали, или бежали. Но масштаба бедствия она не представляла до той поры, пока ее возлюбленный отец не заговорил о том, чтобы самому покинуть Янтарную Цитадель. Отец ее остался там, пытаясь достучаться до царя… но надолго ли, Гелананфия не знала.

И теперь она покидала Париону – не ради спасения, но ради поисков ответа.

За время странствий по Девяти Царствам принцесса завела немало друзей. Но кто из них не выдаст ее царю, не пойдет против высшей воли? Да и в любом случае – не в ее натуре прятаться. Она должна знать правду.

На Гетласской гряде принцесса остановила коня, чтобы бросить на столицу прощальный взгляд. Сколько раз она замирала здесь, чтобы узреть ложащийся к ее ногам город, но никогда еще не была Париона так душераздирающе прекрасна. Восходящее солнце заливало расплавленным золотом луга, и реку, и три холма, на которых раскинулась столица – подножья их еще тонули в лиловых сумерках, но Янтарная Цитадель уже сияла огнем. В горле царевны встал ком. Так легко было представить себе театр, стоящий, как прежде, на месте, и город, нежащийся в этом безупречном сиянии… и царя, примирившегося с собой…

Кто-то следил за ней.

Гелананфия вздрогнула и оглянулась. По спине ее пробежал холодок. Ей показалось, что в отдалении, на заросшем холме, стоит кто-то, закутавшись с головой в балахон, и смотрит, смотрит знакомыми черными глазами. Но нет – то был обман зрения. Обычный пень.

Принцессу передернуло. Все же что-то там было. Словно предупреждение.

Решение созрело внезапно. Подав коню шенкелей, Гелананфия направила его вниз, в долину. Путь ее лежал на юг, через Параниос к океану.

К Змеиным островам.

Изомира и Линден рыбачили в миле вниз по реке Аоле от Излучинки. Верней сказать, они собирались рыбачить. И даже поймали четыре длиннющих бурых форели, прежде чем любострастие взяло верх над добрыми намерениями.

Теперь они лежали, нагие и сонные, нежась в медовом предвечернем тепле. Тростники и высокая трава скрывали их, а ива склонялась над ними зеленым пологом.

– Стоит нам остаться наедине, и одежда куда-то пропадает, – заметила Изомира.

– Жалуешься?

– Нет, – рассмеялась девушка. – Покуда Танфия или Руфрид не подглядывают.

Линдена повеление брата попросту вгоняло в краску.

– Не знаю, почему Руфе так себя ведет. Даже отец на него порой смотрит косо.

– Ну и богиня с ним, – отмахнулась Имми. – От меня не убудет. А ты не обращай внимания на мою сестру.

– Пора бы нам обручиться. Тогда и смеяться не будут.

– Рано нам с тобой, Лин. Нам жить негде будет.

– У отца дом стоит полупустой. Он нас с радостью примет. Даже улыбнуться может невзначай. Да ну, Имми, ты же знаешь – мы всегда будем вместе. Так чего ждать?

– А куда торопиться? – улыбнулась она, шутливо покусывая его за плечо.

– Ты что, сомневаешься? Я тебя люблю больше жизни.

– А я – тебя, ты же знаешь. – Девушка положила голову Линдену на плечо; янтарные волосы расплескались по его груди, и он погладил послушные кудри. Пять дней прошло с тех пор, как Имми рассказала о своем кошмаре, а он все еще беспокоился за нее.

– Так в чем дело? – тихо спросил он. – Опять дурные сны?

– Не совсем…

– Расскажи. Нечего друг от друга таиться.

Вздох Имми окатил его плечо теплом.

– Сны вроде бы ни о чем. Просто картинки – лес там, или горная вершина, или комната в доме. Но в них что-то… неправильное. Словно все замерзло и застыло, даже время.

Эти слова почему-то показались ему жуткими.

– Да что тебе такие страсти снятся?

– Не знаю. Сколько себя помню, стоит мне напугаться, как я вижу во сне кошмары. За мной гоняются волки и дра’аки, элиры и оборотни. Когда дедушка Лан ушел из деревни, я и про него видела кошмары, хотя он всегда был ко мне добр, и научил меня резать камень. Я, наверное, одна его и любила. И все равно – кошмары.

– Потому что тебя расстроил его уход.

– Да. Но в нынешних снах что-то другое. Я, кажется, понимаю, что, да объяснить не могу!

– Попробуй, Имми. Я, может, не такой умный, как твоя сестрица, но уж и не совсем бестолковый.

– Я знаю, глупышок! – улыбнулась девушка. – Ладно, попробую. Ты знаешь, что такое заурома?

– Примерно. Хельвис говорит, что это завет между правителем и землей. Когда царь или царица садятся на престол, они клянутся защищать Авентурию, править справедливо и оборонять нас от… ну, от врагов. Так что заурома – это обещание, и в то же время больше того – что-то сущее, ну, как ветер – его не видно, но он есть. Вот этого я никак не могу понять.

– А я могу, – ответила Изомира. – Я чувствую. Разве ты не можешь?

– Нет, наверное…

Как ни любил Линден Изомиру, порой рядом с ней он себя ощущал полным придурком.

– Можешь-можешь! Когда мы празднуем Середину Лета, или Поврот, или день Брейиды. Когда гуляем в поле. Когда любимся. Это радость, и довольство, и красота, и все на своем месте.

Уголки губ Линдена сами собой поползли вверх.

– Да-а…

– А мои сны – это как если бы заурома была нарушена. Все холодно. Мертво. Бессмысленно…

Линден напрягся, приобнимая ее.

– Имми, что за ужас. Зачем ты все время думаешь об этом?

– Если б я знала! Мне тоже не нравится. Я тебе все еще нужна?

– Боги, – выдохнул юноша, прижимая к себе гибкое жаркое тело. – Больше, чем весь белый свет. Я хочу защищать тебя, чтобы ты забыла про все свои страхи и была счастлива. Смотри, как все вокруг ясно и живо!

И он поцеловал ее. В поле у деревни заржала лошадь – старый отцов одр, единственный конь в Излучинке. И вдруг ему ответила друга лошадь, и еще одна, неожиданно громко и близко.

От неожиданности Линден и Изомира разом сели. Сквозь полог ивовых ветвей видно было, как по дороге из Хаверейна движутся колонной восемь всадников. Дорога эта проходила через гряду невысоких холмов и тянулась вдоль реки по левому берегу, покуда не заканчивалась в Излучинке.

А гнедые кони – таких коней в округе отродясь не видывали: рослые, сильные, ухоженные, шкуры блестят, и развеваются гривы. Шестеро всадников носили темно-зеленые мундиры, а поверх них – кожаные кирасы, мечи на поясе и высокие сапоги. Все они – и мужчины, и женщины – заплетали волосы в одну длинную косу. Двое ехавших впереди были, очевидно, старше по званию. Один тоже носил мундир, но зеленый с лиловым, обильно расшитый серебром и золотом, и сапоги его блистали черной кожей, а над шляпой колыхались лазурные перья. Второй, вида сурового и надменного, был, если судить по синему костюму, чиновного звания.

Один из всадников в зеленом высоко держал знамя – на полотнище синего шелка червонным золотом сияли самоцвет в ветвях дерева и колесо о восьми спицах.

– Это царский герб! – выдохнул Линден, выглядывая из ветвей. От возбуждения он совсем позабыл о кошмарах Имми.

Девушка потянула его обратно.

– Не лезь, увидят!

– Нам лучше одеваться и бежать в деревню. Скорей! Я возьму рыбу и удочки. Никогда раньше не видел царских солдат. Интересно-то как!

– Но что им здесь надобно? – проговорила девушка.

Артрин, отец Руфрида и Линдена, выглядывал из среднего окна своей комнаты на втором этаже деревенского Дома Собраний. Поскольку другие дома в Излучинке не могли похвастаться вторым этажом, вид открывался превосходный. Сквозь крохотные стеклышки Артрин мог обозревать свои владения – сады, вьющиеся между домов тропки, бредущих по своим делам жителей, которых ему вменялось в обязанность защищать и поддерживать. От жары все, казалось, ползали, точно сонные мухи.

Артрин кивнул. Люди заслужили отдых. Тяжелая работа – быть излучинским управителем. Назначил его сюда хаверейнский совет двадцать пять лет назад; власти у него было мало, а ответственности – много. Помогать в скучной работе охотников находилось немного, и с тех пор, как двенадцать лет назад умерла мать его мальчиков, он тянул свой груз в одиночку. Если ноша станет непосильной, он может ее бросить, но чем ему заняться тогда? Место стало его жизнью, а бесконечный труд ради того, чтобы жизнь его соседей текла плавно и гладко, – второй натурой. А то, насколько иссушила его ответственность, сделав безучастным писарем, оставалось ему незаметным.

Солнце и дождь не значили для Артрина ничего, кроме изменчивых видов на урожай. В горах водились дикие звери; красоты в них он не видел. Река просто протекала рядом.

Ему было дело только до Линдена. Руфрид… Руфрид так подвел его, когда умерла мать мальчиков. Он не выразил никакой скорби. Вместо этого он озлобился, стал жесток и неуправляем. Это Линден помог отцу. Малышу было всего пять, но он разделил скорбь Артрина, и утешал отца так же, как тот утешал сына. Руфрид стал разочарованием, Линден – драгоценностью и самой большой надеждой.

Тем утром Артрину не сиделось на месте. Он презирал слухи. Само их существование подразумевало, что на свете есть вещи, которых он не знает и не может объяснить, вещи, ему не подвластные. И вот теперь, глядя из окна, он увидел колонну всадников, едущих по дороге со стороны Хаверейна.

Всадники въехали в деревню, на пару минут скрылись из виду за домами, потом показались снова, на краю сборного луга. Всего восемь, едут парами на гнедых конях. Шестеро в зеленом, их воевода в зеленом, лиловом и золотом, и чиновник в синем. И все вооружены, мечами и луками… На густо-синем знамени виднелся знакомый герб: драгоценность, дерево и восьмираздельное годовое колесо.

Люди царя Гарнелиса.

Артрина их появление и порадовало, и озадачило. Со времен разгрома бхадрадомен некогда многочисленная авентурийская армия съежилась почти до невидимости. Осталась едва лишь пара тысяч солдат – шествовать на парадах в больших городах, и учить ополченцев – на случай самого худшего. Но в эти мирные годы солдаты в зеленых мундирах служили скорее стражей, дружелюбной и едва ли военной. И даже при том в них редко возникала нужда. Артрину, к примеру, никогда не приходилось к ним обращаться. Излучинка управлялась с собственными делами. Так зачем они приехали?

По мере приближения вокруг солдат нарастал ореол зевак. Деревенские, по больше части дети, бежали за ними, любопытные и радостные. Артрин, как мог, приготовился к встрече – пригладил густую седую шевелюру, оправил серую хламиду и подтянул пояс.

По лестнице простучали шаги, и в комнату ворвался Линден. Изомира поспевала за ним.

– Отец!

– Знаю. Видел. Уже иду. Позови Мегдена и Колвина. И пусть Фрейна принесет пива, а кто-нибудь присмотрит за конями.

У тяжелых дверей Дома Собраний Артрин подождал, покуда всадники спешатся. Подошедший к нему человек был росл и пузат. Короткие черные волосы обрамляли раскормленное, грубое лицо с узкими глазками. Одежда поизмялась в пути. Золотая звезда с сапфиром на правом плече выдавала в нем чиновника высшего ранга – регистата, того, кто исполняет царские указы.

Артрину этот человек был знаком. Когда-то они вместе служили в хаверейнском совете. Староста стиснул челюсти.

– Бейн.

– Артрин, старина!

Старые знакомцы встретились на пороге, ухмыляясь и с излишней сердечностью похлопывая друг друга по плечам.

– Редкая часть – видеть тебя здесь, – сказал Артрин. – Все, кто верен царю, должны жить в мире. Так что привело тебя сюда?

– О, по государственным делам, – отмахнулся Бейн. – Хотя, надо сказать, не вполне обычным. Это великая, огромная честь. Я здесь по указу самого царя.

– Ты из самой Янтарной Цитадели? – Артрин был потрясен. На его памяти лишь один или два человека осмеливались заявить, что одолели долгий, далекий путь.

Бейн прокашлялся.

– Не совсем. Всего лишь из Скальда. Но я – регистат, и действую и по поручению князя Сеферетского, и – как в данном случае – по личному указанию царя.

Фраза эта сочетала в себе слои лжи и угрозы. Всем было известно, что князья Сеферетские не имели никакой реальной власти. О, перед ними преклонялись, и важнейшие решения требовали их одобрения, но реально уделом правил не Луин Сефер, родовое гнездо князей, а умеренно скудоумный Скальдский совет. Но царь… это было совсем другое дело.

Артрин коротко поклонился, стараясь не выказать ни зависти, ни насмешки. Но, проводя Бейна по лестнице в свою рабочую комнату, он с трудом сдерживал тошноту. Он же ничуть не способнее меня, думал староста, так почему он поднялся так высоко, когда я очутился в Излучинке? Подличаясь перед нужными людьми, чего я никогда не выносил?

– Впечатлен твоими успехами.

– Да ну, – отмахнулся Бейн, точно прочитав мысли Артрина. – Все мы служим царю Гарнелису, как бы скромен не был вклад каждого из нас.

Артрин совершил героическую попытку встать выше собственной ярости.

– Испей со мною вина. Я наказал сыну предоставить провизию твоим людям.

Он разлил вино по кубкам, и сел напротив своего гостя за широкий стол у окна. Комната была скудно и ветхо обставлена. Штукатурка промеж темных потолочных балок пожелтела. Вдоль двух стен тянулись полки, уставленные пыльными деревенскими летописцами. Артрин душой ощутил бейново самодовольное презрение.

– Помощников у тебя нет?

– Только Мегден, старик, что присматривает за домом. И Колвин – он у меня на посылках, да за садом ухаживает…

Бейн поцокал языком.

– Всего двое помощников.

– Нам нужны все свободные руки, чтобы землю пахать, а не прислуживать таким, как я.

Бейн басовито хохотнул.

– Ну да. А мальчик… это ведь Линден? Я его видел у реки с девчонкой. Кроме ивовых листьев, на них не было ни нитки.

– Ох, эта молодежь, – снисходительно вздохнул Артрин. – Она его нареченная.

– Таким юношей можно гордиться, – безо всякого выражения заметил Бейн.

– Верно. Так что же, друг, какие дела привели тебя на край света?

– Чистая формальность, – ответил Бейн. – Собственно говоря, дела бумажные. Счетоводство.

– Ну, чем смогу, тем помогу разобраться. Но мне невдомек, почему Излучинские урожаи приехал проверять столь высокий чин.

Бейн хихикнул.

– Ты не понял. Царь ведет счет не зерну и не репе, а своим подданным. Но не будем о делах сегодня. – Бейн поднял кубок и заговорщицки блеснул глазами. – Завтра времени достанет.

Артрин постарался скрыть разочарование.

– Вы останетесь на ночь?

– Дорога из Хаверейна была долгой. Ты же не погонишь коней назад без отдыха?

– Нет, конечно. – Артрин выдавил улыбку. – Для нас будет честью и радостью принять вас как гостей.

– А для меня будет честью отужинать с тобой, и вспомнить старые времена. Поверь, мои вести станут добрым поводом для празднества.

Когда пришли солдаты, Танфия помогала отцу и Эвайну собираться на ярмарку. В амбаре, где они работали, было жарко и тесно, и нежданный шум, требовавший внимания, всех только раздражал. Так что, волоча ноги по дорожке, ведущей на луг перед Домом Собраний, все трое ворчали.

Но стоило девушке увидать солдат в зеленых мундирах, у нее екнуло сердце. Таких коней она не видела в жизни. Ни в какое сравнение с ними не шли ни артринов одр, ни коротконогие пони, на которых она каталась в Хаверейне. Гордые и восхищенные подростки отводили коней на водопой. А герб: сияющий на каждой кирасе – герб, воплощающий блистательную мощь Авентурии… Танфия не могла поверить глазам. Эти люди прибыли из цивилизованных краев.

Забыв о родных, девушка медленно побрела к пришельцам, притягиваемая, будто элирской силой.

Откуда-то появилась Изомира и вцепилась в сестрин локоть.

– Что им надо? – спросила она.

– Пошли спросим, – смело предложила Танфия.

Всадники били баклуши под окнами Дома Собраний. Тощий сгорбленный Мегден разносил еду, за ним по пятам следовала бабушка Фрейна с кувшином пива.

Танфия подошла в ближайшему солдату, краснощекому мужичку с песочной шевелюрой. Имми держалась в сторонке.

– Привет, вы откуда?

– Со Скальду, – пробубнил мужичок, набивая рот пирогом.

– Издалека! А зачем приехали?

Солдат как-то недобро хохотнул. Говор его показался Танфии странным.

– Не нам баять. Обожжыте – увидите.

– Но вы приехали по государеву указу?

– Да кто ж без указу потащится в эту Богиней клятую дыру? – Солдат хлебнул пива и бросил товарищу что-то неразборчивое, отчего оба оглушительно расхохотались – видно, над девушкой.

Обиженная, Танфия отошла, потащив за собой Имми.

– Я думала, они будут добрее, – пожаловалась она. – Расскажут про город, и про подвиги.

– Подвигов захотелось? – поинтересовалась высокая женщина, русоволосая и симпатичная, но с холодным взглядом. – Мы просто служим. Я не за этим в войско нанималась!

– За чем? – жадно переспросила Танфия.

Женщина пожала плечами и отвернулась.

Девушки отправились к лошадям. Те хотя бы не огрызались – фыркали в волосы и тыкались мягкими губами в плечи.

– Ты перечиталась книжек, – с улыбкой заметила Изомира. – Лучше б они уехали.

– Почему? Здорово же!

– Ну ты прям как Линден, – вздохнула Имми. – А вот бабушка Хельвин так не думает.

Танфия оглянулась. Бабушка стояла посреди луга, одетая в рыже-бурый плащ. Седые волосы скрепляла опаловая пряжка. Длинный посох из белой березы венчало навершие из зеленого агата. Рядом стоял дед, горбатый от бесконечных трудов в городе, так и не потрудившийся сменить грязно-зеленую рабочую одежду. Оба просто стояли, с холодным спокойствием оглядывая солдат. И потому, что они были вначале жрицей и жрецом, а уж потом – бабкой и дедом, ни Танфия, ни Изомира не осмелились подойти к ним.

Раз солдаты оказались так неприветливы, Танфия не особенно огорчилась, что никого из них к ним на постой не определили. Вместо того за ужином был куда более желанный гость – Линден. Пришел, правда, без форели – отец отговорил весь улов на угощение своем старому приятелю Бейну и воеводе.

Руфрид, как рассказал Линден, пытался напроситься к солдатам на выпивку, но тем общество деревенских было не по душе. Руфрид здорово озлился. Деревенской пивной ведала Фрейна – да и вся пивная-то представляла собою комнату в ее доме. Там и провели вечер, запершись, царские солдаты.

А поутру на кухню к Эйнии зашла серьезная Фрейна. Как и ее дочь, Фрейна была маленькой и стройной; волосы, в которых серебра было больше, чем золота, были стянуты назад, открывая кругленькое морщинистое личико. Танфия бабки побаивалась. И добра та была, и весела, но характер у нее был – не приведи богиня! Отец Эйнии, Лан, узнал это на собственном опыте, когда супруга, потеряв терпение, десять лет назад выставила его из дому.

Обождав, пока Имми выйдет, Фрейна негромко сказала Эйнии и Танфии:

– Не нравятся мне наши гости. Надо ж – наказали мне нашенских не пускать! Не знаю, что такого с ними. Не шумели – это бы понятно. Вежество есть, да какие-то они мрачные. В мою молодость царские солдаты были воинами на загляденье, да еще учтивыми. Они жизни радовались, они не…

– Что, бабушка?

– Они не таились.

Танфия расхохоталась, Эйния сдерживала смех.

– Извини, бабуль, но ты такие забавные вещи говоришь!

– Смейтесь-смейтесь. А я не шучу. Видеть бы их не желала. – Фрейна двинулась было прочь, но обернулась. – Я-то знаю, в чем дело, – тихо и серьезно сказала она. – Они чуждаются нас, потому что им так велено. Они ждут приказа.

– Чистая формальность. – Бейн внимательно отслеживал ногтем жилки на столешнице, стараясь не встречаться взглядом с Артрином. – Считай это дополнительной податью, которую вы будете только рады заплатить. Я тут ничего не решаю – царский указ.

Подозрения Артрина все усиливались. Ночью ему не спалось. Терпеть вчерашнее натужное дружелюбие Бейна, его бесконечную пустопорожнюю болтовню – по большей части о самом Бейне – было достаточно тяжело. Но сейчас его уклончивые, и в то же время суровые манеры выносить было еще тяжелее.

– Урожай был добрый. Осмелюсь сказать, лишняя подать нас не разорит. Гарнелис, всем ведомо, справедлив.

– Воистину. Однако ж требуемая им подать взимается не плодами или зерном. – Бейн извлек из кошеля свиток плотной бумаги и подал Артрину. – А, боюсь, людьми. Но – считай это великой честью.

Артрин взялся за указ. Проверил подпись и печать – взаправду, приказ пришел из самой Янтарной Цитадели. И все равно понять ничего нельзя было. Управляющий продирался сквозь запутанные фразы, покуда смысл не стал ему совершенно ясен. И только тогда от его лица отлила кровь. Палец его, упершийся в чудовищный абзац, задрожал.

– «Одного из каждых семи душ несемейных жителей возрастом от семнадцати до двадцати пяти лет». Это разрешение забрать нашу молодежь?

– Разрешение и приказ.

– Зачем?

– Знать это тебе совершенно необязательно. Достаточно большая радость – исполнять государеву волю, не задавая вопросов.

– Конечно, но… да ну, мне ты можешь сказать. Это что – рекрутский набор? Будет война? Но с кем? Мы живем в мире уже двести и пятьдесят лет!

– Ты зря разволновался, друг мой, – холодно ответил Бейн. – Никакой войны нет. Между нами, царь затеял некую великую стройку в Парионе, и ему нужны работники. Будучи безупречно справедлив и благ, Гарнелис набирает их в равной доле по всем Девяти Царствам. Мне поручена эта задача в Сеферете. При всей вашей отдаленности я едва ли могу оставить Излучинку нетронутой – это было бы нечестно по отношению к другим деревням.

– Конечно. Но… – Артрин задохнулся. Пальцы его мяли края свитка. – Но у нас немного молодых.

– Восемнадцать. У меня есть полный список. И трое из них должны идти. Это царская…

– Да, да. А мы не можем отпустить никого.

– Боюсь, это ваш долг.

Артрин выпрямился. Ему очень хотелось дать отпор этому мерзавцу, но он не совсем понимал, как.

– А если я откажусь? Что сделает царь? Не в его обычае карать – он добрый владыка, а не тиран.

Бейн встретился с ним взглядом.

– Ну же. Само собой, он не тиран. Он служит Авентурии, а не наоборот. Так что если царь решил одарить Авентурию новым чудом, как могут избранные для сих трудов идти иначе, как с легким сердцем? Отказать – значит предать землю.

– Надеюсь, ты не собрался обвинить меня в измене?

– Я знаю твою верность, Артрин. Ты, разумеется с превеликой радостью первым исполнишь царскую волю.

– Тогда зачем ты привел солдат?

– Чтобы позаботиться о рекрутах. А не для того, чтобы обеспечить повиновение, поскольку в таких делах повиновение разумеется само собой.

Слова повисли в воздухе. Артрин медлил; ему казалось, что мир растворяется в тумане, и некуда было скрыться.

– Покажи мне список.

Бейн достал второй свиток. Артрин вгляделся.

– Здесь неверно указаны возраста, – дрожащим голосом выдавил он. – Этим – семнадцати еще не исполнилось. Эти – старше двадцати пяти. И это я могу доказать по летописцам!

Чиновник тяжело вздохнул.

– Хорошо. Я потом проверю. Ты пометь тех, кого можно забирать.

– Эта девушка охромела. Эти двое обручились месяц назад. Остается семеро. – Проставляя у имен черные кресты, Артрин чувствовал себя судьей, приговаривающим своих близких к изгнанию. Перо его зависло над именем Линдена – и прошло мимо. – Даже шестеро.

– Хочешь сказать, что я могу забрать только одного? – Отбросив показное дружелюбие, вскричал Бейн. – Проклятие, весь путь зря! Но этого одного я возьму.

– И это будет на одного больше, чем надо.

Бейн вгляделся в список, потом, прищурившись, поднял взгляд на Артрина.

– Ты собрался было пометить имя Линдена, потом передумал. Так он подходит или нет? Знаешь, обманывать царских посланцев – преступление.

Артрин кивнул, признавая поражение.

– Хороший парень, – задумчиво молвил Бейн. – Сойдет.

Артрин рухнул на стул.

– Нет! Только не его.

Грубое лицо Бейна скривилось в улыбке. Благостная маска треснула, и из-под нее засочилась кислотой неумолимая жестокость. Артрин вспомнил, какими жадными глазами Бейн всегда поглядывал на мальчиков, и ему сделалось нехорошо.

– Не совершай ошибки, отказываясь. Мы используем силу только по необходимости. Не вини меня, старина. Я не жестокий человек. Я всего лишь исполнитель. Ты до конца прочел указ? Тебе полагается вира. – Бейн вытащил откуда-то кошелечек и вытряхнул на стол горсть монет – изумрудные диски в золотой оправе, с выгравированным на них царским гербом. – Пятнадцать рудов для его семьи.

– Моего сына ты не купишь, – выговорил, помолчав, Артрин. – Он не продается. Даже царю. Это ведь большие деньги. Забери их! Я распишусь, что получил. Но не забирай Линдена: умоляю! Возьми Руфрида.

В наступившей тяжелой тишине Бейн ухмыльнулся.

– Твоего старшего сына? Ты не против? Как интересно.

Артрин сидел, парализованный ужасом перед самим собой. Что он делает? Но вернуть сорвавшиеся с языка слова уже было невозможно. Он мог думать только о Линдене. События сменяли друг друга против его воли… будто во сне.

– Бери кого хочешь, кроме Линдена.

Бейн начал было покачивать головой, и тут Артрин сорвался.

– В хаверейнском совете ты никогда не отказывался от взятки! Это так ты поднялся до нынешних высот? Интересно, что скажет царь о твоем разложении?

Лицо регистата застыло ядом.

– Хорошо, – проскрежетал он, наконец, – я забуду о твоей бессмысленной угрозе. Но если это так много для тебя значит, я выберу кого-то другого. Пусть молодежь соберется на лугу через час. Если кто-то из них владеет ремеслом, пусть принесут образцы своей работы. Линден должен быть среди них, чтобы никто не подумал неладного, но в награду за твою щедрость я обещаю не брать его.

Бейн сгреб монеты со стола и подвинул к Артрину расписку.

– Скольких ты…

– Из приданной мне области я собрал приблизительно сто восемьдесят человек. По возвращении я препровожу их во временный лагерь на Афтанском Роге, близ Скальда. Оттуда их отвезут в Париону. Едва ли они вернутся оттуда домой. Им оказана великая честь – быть избранными для работу на царской стройке, друг мой.

Бейн встал, откланялся и на прощание одарил старого товарища холодной, многозначительной усмешкой.

Только когда регистат скрылся, а дрожь прошла, Артрин понял, что натворил. Он спас собственного ребенка за чужой счет. И он с ужасом понял – Бейн поступал так везде. Излучинка была лишь последней остановкой на долгом, гнусном пути.

Кони были напоены и накормлены. Деревенские ребятишки холили их, покуда шкуры животных не заблестели. Теперь, оседланные и взнузданные, они вместе со всадниками выстроились на краю луга. Танфия стояла рядом с родными в толпе, собравшейся на проводы. Ферин радостно восседал на плечах отца, а Зырка притулился у ног. Настроение у девушки было странное: в ней смешивались разочарование и тоска по славе и неизвестности.

Регистат Бейн выступил вперед и взошел по ступеням Дома Собраний. Артрин и воевода встали пообок.

– От имени его величества царя Гарнелиса, – задушевно начал Бейн, – я благодарю Излучинку за гостеприимство. Вы все, без сомнения, ждете, что я оглашу причину нашего появления. Что ж, возрадуйтесь. Царь оказывает вам великую честь. Один из вас – в этот раз всего один – будет избран в число государевых мастеров.

Кто-то похлопал в ладоши, и раздались нестройные осанны. Бейн поднял руку.

– Добровольцы не принимаются. Выбор сделаем мы. Пусть выйдут следующие жители…

Воевода, сжимавший водной руке шляпу, а в другой – список, зачитал вслух:

– Линден и Руфрид, сыны Артрина… – Потом трое их соседей, двое парней и девушка. – Изомира и Танфия, дщери Эйнии. Согласно царскому указу, соберитесь посреди луга, дабы быть оцененными.

Сестры заколебались, переглядываясь. Бейн поманил их, и Эйния прошептала: «Ну, идите».

Бледная и дрожащая Изомира вцепилась в руку Линдена, когда взгляд Бейна упал на нее. И правда – ее красота выделялась среди прочих, как солнце. Танфия держала ее за другую руку.

– Дурь какая, – озадаченно прошептал Линден. – Что, царю мастеров ближе к дому не нашлось?

Руфрид со скучающим видом стоял в сторонке.

– Не иначе, о тебе наслышаны, Лин. Сдавайся.

– Заткнись! – прошипела Танфия.

Темноволосый чиновник прохаживался вдоль строя, прищурившись и явно наслаждаясь.

– Умеете что-то особенное? – Трое прочих пробубнили что-то невнятное, качая головами.

– Я изучала классических поэтов, и я учу детей, – гордо сообщила Танфия. Бейн глянул на нее так, словно у девушки отросла вторая голова. Глаза у него были холодные, глумливые. Решимость внезапно покинула Танфию, и девушка отшатнулась.

– Тогда тебе лучше остаться здесь, не так ли? Следующий.

– Я хороший бегун и стрелок из лука, – сказал Руфрид, глядя Бейну прямо в глаза.

– Еще бы, с такими-то ногами, – заметил регистат. Потом взгляд его уперся в Линдена и медленно, сладострастно заскользил вверх-вниз. Изомира озадаченно покосилась на Танфию. – Нну?

– Да ничего особенного, – промямлил Линден. – Со скотиной неплохо обращаюсь. Животные меня любят.

– Могу представить. – Помолчав, Бейн шагнул к Изомире.

– Я хорошая ткачиха, – сказала девушка. – И резчица по камню.

– По камню?

– Вот, это я сделала. – Изомира протянула чиновнику вырезанную из яшмы фигурку бога Антара. Всего пару дюймов высотой, статуэтка великолепно передавала величие бога. Рога и накидка из листвы были высечены в мельчайших деталях. Бейн принял фигурку и передал воеводе.

Танфия пыталась прочесть их разговор по губам, но не вышло. Похоже было, что Бейн постоянно косится на Руфрида – «о, да, заберите его подальше!» – словно бы предпочитая силу ловкости, а воеводу более впечатлила статуэтка. Наконец, они вроде бы пришли к единому мнению. Сердце девушки екнуло. Пришельцы согласно кивнули, и Бейн опять подошел к ним.

Изомира затаила дыхание. Танфия знала, почему сестра так цепляется за своего возлюбленного – из-за того сна. Имми верила, что они отнимут у нее Линдена.

– Ты, – указал Бейн.

Его мясистая длань коснулась плеча Изомиры.

– Не тронь ее! – взвизгнула Танфия. – Ты что делаешь?

Бейн бросил на нее холодный, презрительный взгляд, полный сознания власти. Танфии стало страшно.

– Мастерство камнереза потребно царю более всех прочих. Ты?..

– Изомира, – прошептала Имми, – дочь Эйнии и Эодвита.

– Хорошо. Я объясню. Тебе очень повезло. Ты отправишься в путешествие. Ты будешь трудиться в самой Парионе.

– Парионе? – выдохнула Танфия.

– Вы не можете! – воскликнул Линден. – Она будет моей женой!

К ужасу Танфии, двое солдат грубо оттолкнули Линдена. Третий отпихнул потрясенную Имми, отделяя ее от родных. Танфию затрясло от ярости. А регистат продолжал скучным голосом:

– Двое наших женщин проводят тебя в родительский дом. Тебе будет позволено забрать небольшое количество личных вещей и попрощаться, однако недолго. Незачем тянуть мучения, не так ли, милочка?

– Но я не хочу! – выдохнула перепуганная Имми.

– Возьмите лучше меня! – потребовала Танфия. – Я хочу в Париону! Я вызываюсь сама! – Никто из пришельцев даже не повернул к ней головы, и девушка окончательно вышла из себя, пытаясь протолкнуться к Бейну. – Ты оглох? Я сказала, меня возьми!

Оттолкнувший ее солдат с разворота отвесил ей оплеуху, и Танфия упала. Лицо ее горело. Мир завертело, склонялись к ней сочувствующие лица, а солдаты уводили Имми.

Эвайн поднял Танфию на ноги, и они помчались домой. Линден последовал за ними, но в дверях его остановила женщина-солдат. Танфия проскользнула в кухню. Мать была в слезах, отец и братишка крепились. С ними был и Артрин.

– Я не понимаю, – повторяла Эйния. – Они не могут просто так забрать мою дочь!

– Боюсь, могут, – ответил Артрин. – Мне очень жаль, Эйния. Это царский указ. Какая-то великая стройка в Янтарной Цитадели. Она там будет не одна. Это огромная честь.

– Это я понимаю, – всхлипнула Эйния, – но почему она?

– Пропади пропадом такая честь! – воскликнул Эодвит.

– Пропади пропадом мой отец, что учил ее резать камень! – отозвалась Эйния.

– Мне очень жаль, – повторил Артрин, отводя глаза. – Я все сделал, чтобы отговорить их. Могло быть хуже – они хотели забрать троих. Мы ничего не можем сделать.

– Да ну? – прошептала про себя Танфия.

Из-за дверей доносился голос Линдена, зовущего невесту. Артрин вышел к нему, и Линден умолк.

Солдаты едва позволили Изомире попрощаться с родными. Покуда она собирала одежду, расческу и полотенце, они все время торчали рядом. Позволили обнять только мать, и никого больше. А потом увели, усадив в седло перед той женщиной, с которой пыталась заговорить Танфия. Девушка всего раз или два успела бросить взгляд на бледное, потрясенное лицо сестры. Танфия была вне себя – она чувствовала, что это ей следовало бы быть на месте Имми, но только ради нее, потому что не так она хотела попасть в столицу, это было неправильно!

Когда отряд двинулся в путь, Артрин повел себя очень странно. Он встал на пути Бейна, заставив чиновника осадить коня. Стоявшая невдалеке Танфия слышала его негромкий, страстный голос, но не могла понять, о чем толкует управляющий.

– Это случилось, так? – Артрин вцепился в седло Бейна. – Заурома рушится. Гниль коснулась всего. Тебя. Меня. Мы поражены ею. Скажи, что произошло?

– Ничего не случилось, – прошипел Бейн, нагнувшись к нему. – Не оспаривай государевой мудрости, ты, деревенский крючкотвор! И не поливай меня свой виною! Проглоти ее и трудись дальше!

Что-то незримое проскочило между ними, и рука Артрина опустилась.

Бейн ударил коня шпорами, заставив Артрина отпрыгнуть с дороги. Управляющий молча отвернулся и скрылся в Доме Собраний. А солдаты уезжали, увозя с собой Изомиру.

Все случилось так быстро, что никто не успел осознать случившегося.

– Я всегда так гордилась ею, – шептала Эйния в плечо дочери. – А теперь, клянусь всеми богинями и богами, я мечтаю, чтобы она родилась калечной, убогой, что угодно, лишь бы не это!

– А куда ушла Имми? – ныл Ферин, с каждым разом все пронзительней оттого, что не получал ответа. Наконец мать сердито ухватила его за руку и отвела в дом.

Пару минут спустя к людям вновь вышел Артрин. Вслед за ним из Дома Собраний выбежал трясущийся от ярости и унижения Линден. Его, как он объяснил, заперли. Это отец не дал ему попрощаться с Изомирой – чтобы, как он сказал, не устраивать балагана.

– Я не понимаю! – ярился юноша. – Они не имеют права!

Артрин бессловно глядел вдаль, и глаза его были сухи и пусты.

В толпе начал нарастать гнев, и вот уже вся деревня обрушилась на человека: которому доверяла и за которым шла. Начали Эодвит и Эвайн, но очень быстро орали уже все – кроме Танфии, слишком потрясенной, чтобы кого-то винить. Девушка только радовалась, что этого не видят ни ее мать, ни Ферин.

– Такова царская воля, – твердил Артрин, умиротворяюще воздев руки. – Мы ведь говорим о нашем возлюбленном царе Гарнелисе. Разве бывало, чтобы он угнетал своих подданных? Это честь для тебя, Эодвит. Его воля…

– Да плевал я на царскую, язви ее, волю! – заорал Эодвит. – Родную дочь я им не отдам! Я отправляюсь за ними!

– Нет! – воскликнул Артрин. – Одумайтесь!

Но крестьяне начали выходить из толпы – вначале по одному, ведь немыслимое дело – противиться царским посланцам.

– Нас сотня, а их всего восемь! – крикнула Танфия. – Чего вы боитесь?!

И вот тогда за Эодвитом хлынули озлобившейся толпою все остальные. Иные забегали по дороге в дома, выносили вилы, топоры, луки, даже кочерги и кухонные ножи. Остались только дети да старики. Безоружные Танфия и Линден бежали рядом.

– Это безумие! – восклицал Артрин, поспевая за толпой. – Я запрещаю!

Но крестьяне устремились по дороге вслед за царскими солдатами, а управитель остался на околице, одинокий и безвластный.

Сбиться с пути было невозможно – тут конские копыта взбили дерн, там осталась куча навоза. Небо, ясное с утра, заволокли дождевые облачка. Времени прошло немного, всадники не могли проехать более мили – и действительно, спустя пару минут они показались за поворотом дороги, уходившей от реки в невысокие холмы. Кони шли неспешной рысью, и бегущие крестьяне постепенно нагоняли их.

У Танфии захолонуло сердце. Что сделают солдаты – остановятся и сдадутся? Перейдут на галоп? Ввяжутся в драку? Кто-то может пораниться. Но они должны отдать Имми. Против такой толпы им не выстоять.

– Стойте! – вскричал дядя Эвайн. – Верните нашу юницу! Стойте, или мы будем драться!

Всадники обернулись. Танфия отличила закутанную в плащ Изомиру, но лица под пологом увидеть не сумела.

– Пошли по домам! – рявкнул Бейн. – И не дурите!

Кто-то сгоряча пустил стрелу, пролетевшую над самой макушкой Бейна. Напряжение нарастало. Послышался стон обнажаемых мечей. Пятеро всадников отделились от группы и пустили коней вскачь, прямо на толпу.

Поначалу крестьяне рассеялись. Танфия видела, как ее дядя размахивает шестом, услышала стук, когда дерево столкнулось с солдатской кирасой. Солдат удержался в седле, но его лошадь, шарахнувшись, сбила с ног двоих женщин. Несколько мгновений царил хаос, потом крестьяне собрались, размахивая своим оружием неумело, но не без пользы.

Безоружная Танфия в драку не лезла. Она заметила, что и Руфрид держится в сторонке, сложив руки на груди и мрачно поглядывая на свалку, словно пытаясь сказать, какая все это неимоверная дурость. Девушка взвилась от гнева. Она ринулась к Бейну и его охране – к Изомире – не зная толком, зачем и что она будет делать, когда добежит. К ее изумлению, за ней увязался Линден и еще несколько человек деревенских, распалившихся и орущих что-то воинственное.

Бейн отдал приказ, и оставшиеся конники галопом двинулись прочь, легко обгоняя деревенских.

– Имми! – крикнула Танфия.

На нее упала тень. По небу проплывало низкое, темное облачко. Или… не облачко. Скорее то было сгущение воздуха, комья маслянистой мглы.

Отец ухватил ее за руку – он тоже увидел это – но вокруг продолжалась шумная свалка. Внезапно пятеро конников вырвались из толпы и галопом помчались за товарищами – будто знали, что сейчас случится, и спасались, пока есть время.

Пузыри тьмы лопнули.

И с неба обрушились чудовища. Тощие тела, перепончатые крылья, шипастые плети хвостов. Красная, как шрам, шкура, и гнилостно-зеленые пятна на ней. Уродливые головы – крохотные глазки, раззявленные клювы – и страшные когти, цепляющиеся за одежду и волосы, раздирающие плоть.

Отец швырнул Танфию наземь и та рухнула лицом вперед. В паре шагов от нее упал Линден. И слышался чей-то жуткий вопль.

Небо потемнело, как ночью. Пошел дождь. Только потом Танфия поняла, что это не вода льется с неба, а кровь, и едкая слюна тварей, обжигавшая щеку и руки, дырявившая платье.

Черный кошмар наполнял вселенную долго – минуту, или даже чуть больше вечности. Бичи хвостов метили ей в голову. Твари кружились, недосягаемые для шестов и топоров, неуязвимые, и когтили беззащитных до тех пор, пока последний из крестьян не рухнул наземь, признавая поражение.

Танфия заставила себя поднять голову. Ей показалось, что в отдалении она видит смутную фигуру, словно часть поля битвы сложилась в подобие человека. Фигура медленно обернулась к ней, и из-под капюшона на нее глянул голый череп. И девушка вновь зарылась лицом в землю.

Медленно-медленно наступила тишина. Потянуло свежестью, посветлело, хотя верховые облака еще затягивали небо. И чудовища, и всадники исчезли.

Помогая друг другу, Танфия с отцом встали. Эодвит хромал – слабая нога подвела его.

– Тан, ты в порядке? – спросил он.

Она кивнула.

– Кажется.

Девушка попыталась вытереть лицо, но Эодвит удержал ее.

– Глаза не трогай. Их слюна обжигает. Можешь ослепнуть.

Вокруг поднимались на ноги потрясенные соседи. Подавленный Линден сидел на траве, опустив голову и повесив руки. В волосах его блестела кровь, и стекала струйкой по подбородку. Танфия двинулась было к нему.

Но один из упавших так и не встал. Эодвит подошел к мертвецу, перевернул тело и завыл от отчаяния.

Это был его брат. Танфия смотрела на лицо любимого дяди Эвайна, белое и пустое. На голове и плече виднелись страшные раны, нанесенные громадными когтями. Все тело залило кровью.

В бестеневой, серой мгле запахло смертью. По лицу Танфии потекли слезы. Она вцепилась в отцовское плечо, но оба молчали.

– Кто-нибудь принесет из деревни носилки, и мы его отнесем домой, – мягко проговорил их сосед, только позавчера помогавший им собирать урожай. – Пойдем, Эодвит.

– Нет, – ответил отец Танфии. – Я останусь с ним. Иди с Линденом, Тан. Я потом.

Девушке не хотелось бросать отца, но ослушаться она не посмела. Ему надо было побыть с братом.

Танфия поставила Линдена на ноги.

– Это дядя Эвайн, – прошептала она, когда парень покосился на склонившегося у теля Эодвита. – Как же я маме-то скажу?

– О боги! Мне так жаль…

– Пошли к нам, – предложила Танфия. – Я промою и перевяжу твою рану.

Линден кивнул.

– Они сожрали нашу рыбу, – прошептал он.

– Что?

– Этот ублюдок Бейн и воевода – они сожрали форель, что мы поймали с Имми, а потом забрали ее!

Танфия обняла его за плечи. Слова не шли с языка.

По дороге к деревне за ними увязался Руфрид. Танфии это не больно понравилось, но от горя и гнева она смолчала.

– Как он? – спросил Руфрид, имея в виду брата. – Сильно ранен? Отвечай!

– С какой стати?! – вспылила Танфия. – Ты и пальцем не шевельнул, чтобы помочь?

– Да потому, что это была дурость невозможная! Посмотри, что из нее вышло!

– Драконосоколы. Если б не они, мы бы ее вернули.

– Это были не дра’аки, Тан, – проговорил Руфрид.

– Конечно, они. Кто еще?

– Дра’аки не нападают стаями. Они редко спускаются с гор. И, во всяком случае, они не валятся с ясного неба и не пропадают, как тени! Ты знаешь, они бросаются на скотину или детей. Они не нападают на взрослых, не оставляют раненых умирать, и не наносят таких ран. Эти твари слишком крупны для дра’аков. И ты видела, какого они цвета?

– Наверное, другая порода; ну, птицы ведь тоже разные бывают!

– Дра’аков нельзя научить защищать людей!

Все это Танфия знала и сама. Знала, но не могла признать. Слишком много невероятных вопросов вставало тогда.

– Научить? Не дури.

– Похожи они на дра’аков, да не они, – пробормотал Руфрид. – Это… не знаю, кто. Но кто-то пострашнее.

Гулжур взирал на поле боя еще долго после того, как людишки разбрелись. Он всегда оставался посмаковать погибель. Голод отступил, сменившись сытостью и теплом, но запах крови продолжал манить, а жаркие волны, исходившие от единственного оставшегося на поле плакальщика, приятно кололи кожу. Всего одна смерть, а сколько боли!

Но наконец Дозволяющий неохотно отвернулся и двинулся своей дорогой, скрывая под капюшоном полупрозрачный лик и ухмылку черепа под ним. Эти людишки хотя бы показали норов, и дали ему насладиться боем. Быть может, не в последний раз?..

Глава третья.
Игры в янтаре

Из палаты, изукрашенной янтарем, белым мрамором и черным ониксом, озирал царь Гарнелис свои владения. В одиночестве ожидая вестей, он прижался лбом к холодному стеклу в узком стрельчатом окне, а под ним до самого дымчато-лилового горизонта раскинулась блистательная Париона.

Величайший в Авентурии город расплескался по склонам и подножьям трех холмов. Красота его была сродни величию роскоши, подобно лугу, покрывшемуся за ночь сугробами лепестков. Вдоль широких, светлых улиц вставали дома из белого и медового камня, прекрасные без изъяна. Дома перемежались садами и фонтанами, мастерскими и галереями. А вокруг города раскинулись бархатно-зеленые луга, и над городом – ласковое небо. Всегда оно так прекрасно, небо Парионы, будто порозовевшее на закате или грозящее дождем. Там, внизу, жили тысячи его возлюбленных подданных, боготворивших своего царя.

На самом крутом и высоком городском холме высилась Янтарная Цитадель. Три могучих, одна другой выше, стены окружали овалами дворец царя Гарнелиса и царицы Мабрианы, а между стенами жила царская стража и дворцовая прислуга. Тысячу и семь сотен лет тому обратно возведена была Цитадель из лучшего мрамора Нафенетских каменоломен, сиявшего при любом свете глубоким прозрачно-янтарным цветом.

Когда-то Цитадель приходилось защищать от врага. Но последние два с половиной века властители Авентурии правили единой и мирной державой. Впрочем, великий материк не всегда мог насладиться единством, и тем более – миром.

Древнейшие дни Авентурии были скрыты пеленой легенд. Земля полыхала драгоценным огнем – полуразумною, буйною силой камней, скал, лавовых рек – покуда элирский чародей Нилотфон не смирил его мощь, сделав землю пригодной для обитания людей. Но от тех, кого первыми произвела на свет Богиня, мало что было известно. Эти люди пробавлялись охотою и поклонялись богу-оленю. В те годы не было земель и не было границ; иные утверждали, что начаткам цивилизации обучили людей элир, но эту идею Гарнелис отвергал с негодованьем. Нелепо думать, будто люди ничего не достигли сами. Это воинственные жители Торит Мира своими беспрестанными налетами вынудили соседей объединиться для отпора, и накапливать знания. Жители краев, которым предстояло стать Норейей, Эйсилионом и Параниосом, отважно сражались, дабы изгнать северян. Одно же племя, ведомое неким Мароком, бежало на юг, где на берегах Лазурного океана основали первый город, и первое царство – Лазуру Марок.

Гарнелис бывал в тех краях. В молодости он много путешествовал (как путешествовала царевна Гелананфия теперь… верней, прежде), чтобы ближе узнать земли, которыми ему предначертано было править. Лазура Марок показалась ему жаркой землей ярких красок, полной, как в давние годы, роскошно одетых звездочетов и любомудров, нежившихся в теньке под бесконечные умные речи, но неспособных на всякое практическое дело. Растраченная мощь. Некогда Лазура Марок могла всю Авентурию назвать своим владением. За долгие века ее народ установил торговые пути, смешался с элир, помог народиться другим царствам, со своими правителями. Но слава Лазуры Марок померкла две тысячи лет назад, и причиной тому стала чума.

И в те же годы впервые явились бхадрадомен. Один говорили, что пустоглазые пришельцы явились из опаленной заморской земли, другие – что выползли из-под земли, что они дожидались чумы, а то и принесли ее, ибо отражать вторжение колоссальной ценой выпало Параниосу и Танмандратору, покуда Лазура Марок лежала в руинах. Так закончился Золотой век.

Сердце цивилизации переместилось в молодую еще Париону. Каждое царство гордо несло свою независимость; цари ссорились друг с другом и с элирами, в то время, как Торит Мир на севере оставался общей угрозой. И все же это было плодоносное время, век если не золотой, то серебряный. Покуда бхадрадомен не явились снова. И снова.

После каждого разгрома они возвращались, упорные, как тараканы, губительные, как саранча. За два столетия они покрыли мраком весь континент, и оставались еще два века. Царства рушились перед ними, одно за другим. Гарнелис даже представить не мог себе всего кошмара той эпохи; человечий разум не мог его вместить. И наконец, осталась одна Париона. Все царства обратились к Янтарной Цитадели, к своей последней надежде; и только когда все короны перешли к царям в Парионе, когда все земли объединились под общим властителем, люди смогли обратить вспять прилив, и изгнать бхадрадомен в ходе долгой, кровопролитной, страшной войны, завершившейся на Серебряных равнинах Танмандратора.

С тех пор прошло двести пятьдесят лет мира и восстановления. Гарнелис мысленно называл их Гелиодоровым веком, когда земля сияет под солнцем, подобно драгоценному камню. Властители Парионы правили мудро и мягко, и оттого прочие царства с радостью остались под их короною, помня о важности единства. То было великое достижение – слияние Девяти Царств.

Только вот сам Гарнелис ничего не совершил ради этого. Наследство упало ему в руки, как созревшее золотое яблоко. Он должен совершить что-то, оставить по себе след.

Царь бросил взгляд на вершины двух городских холмов. Вместе с Янтарной Цитаделью они образовывали почти равносторонний треугольник, так что из окна были одновременно видны оба. На холме по правую руку высился жемчужный купол храма богини Нефетер. На холме по левую руку когда-то стоял Старый царский театр, одно из старейших и прекраснейших зданий Парионы.

Теперь, увы, он сгинул.

Прищурившись, Гарнелис озирал площадку. Деревья на холме срубили, верхушка выглядела голой и изувеченной. Уродливой. Его подданные сражались, лишались жизни и свободы, чтобы сохранить этот театр, и до сих пор горожане при виде проплешины на его месте утирали слезы, но Гарнелис не плакал. Это их вина. Если бы они только поверили в него, когда он впервые объявил о своей стройке. Если б только этот самодовольный лицедей Сафаендер не высмеял его планы в своей так называемой сатире, а слушатели не хохотали с таким восторгом…

В день, когда он отдал указ о сносе театра, отношение к нему подданных изменилось. Доверие омрачилось страхом и подозрением, насмешка умерла. И сожаления Гарнелис не испытывал. Против его планов выступала лишь горстка людей, но он должен был действовать решительно, показать, что инакомыслие нетерпимо. Когда-нибудь, когда они поймут, его простят и вспомнят хвалой. Он знал – его все еще любят.

В конце концов, набор мастеров двигался очень успешно. Народ Параниоса и многоозерного Митрайна соглашался с охотою, как и светловолосые жители Норейи, земли непроглядных загадочных лесов, и даже скользкие эйсилионцы, чей бог – лис, а богиня – змея. А как легко отдали своих юнцов хитромудрые мечтатели Лазуры Марок, и даже пытались отправить больше, чем он просил!

Сколько было известно царю, охотники Дейрланда и крестьяне Сеферета также шли покорно. От Торит Мира Гарнелис ждал горя, и оттого хитро указал набрать оттуда большую часть командиров – мужчин и женщин, готовых быть суровыми, жесткими, даже жестокими. Как легко соблазняла их власть! Менее всего царь ждал сопротивления от Танмандратора; а все же тамошние жители, обычно столь отважные верные, имели дерзость обратиться к царю с прошениями! Трудно организовать набор в столь обширном царстве. Но они, будь они прокляты, подчинятся! Гарнелис всегда уважал их искреннюю натуру, и не ждал, что она обернется против него. Предатели.

Глядя на вершину холма, Гарнелис представлял себе, как она будет смотреться, когда стройка подойдет к завершению. Иные мысли не тревожили его. Даже мысль о том, чего он ждет, что должно случится скоро и страшно. Трудно было отвлечься на что-то от его стройки.

Узловатая длинная рука Гарнелиса потянула за шнурок колокольца, вызывая поджидающего за дверью слугу.

– Пришли ко мне Лафеома, – приказал царь. – И пусть он принесет чертежи.

Лафеом явился быстро. Двери из золотого дуба, пропуская его укутанную белым плащом фигуру. Архитектор шел быстрым, скользящим шагом, волоча под мышкой сверток пергаментов.

– Ваше величество! – Лафеом поклонился. – Желаете видеть последние уточнения в планах?

– С твоего позволения. Извини, коли прервал твои труды.

– Ни в коей мере, государь. Моя цель – всемерно предчувствовать и исполнять ваши желания.

– Что тебе прекрасно удается. – Гарнелис слабо улыбнулся, и его улыбка, как в зеркале, отразилась на бледном личике архитектора. Слащавое какое лицо, подумал Гарнелис, слишком правильное и мягкое для живого человека; но глаза черные, взгляд острый и хитрый. В последнее время царь чувствовал большее родство душ с архитектором, нежели со своими близкими. – Чертежи расстели на столе.

Лафеом послушно развернул на мраморной столешнице листы, прижимая книгами непослушные уголки. Архитектор всюду появлялся в тонких черных перчатках, объясняя, что у него раздражение кожи от чернил; на самом деле руки его выглядели изуродованными, но вежливость не позволяла царю спросить. Чертежи изображали сечения каменных блоков, котлованов, фундамента, системы подъемников, но внимание царя приковывал один – чертеж самой башни.

– Высота, – промолвил он. – Как ты намереваешься достигнуть подобной высоты?

– Это оказалось непросто, государь…

Гарнелис гневно глянул на строителя.

– Эту сложность необходимо разрешить!

Лафеом отвел глаза и склонил голову.

– Я хотел сказать, государь, – умиротворяюще проговорил он, – что, хотя это оказалось непросто, мы преодолели все технические сложности. Добыча камня идет отменно; противодействия подземцев почти не ощущается.

Гарнелис поцокал языком. Подземцы были народом обидчивых карл, полагавших, будто им едино дано божественное право добывать камень. Прежде Гарнелис жадно впитывал все сведения о нечеловеческих народах, теперь само их существование раздражало его. От них мир становился слишком сложным.

– Тогда не поминай их при мне! – прошипел он.

– Простите, государь. Мы почти готовы укладывать фундамент.

– Сколько еще?

– Если быть точным, четыре дня.

– Хорошо… – выдохнул царь. – Хорошо.

– Здесь мы внесли некоторые изменения, как видите…

Пока архитектор объяснял, Гарнелис перевел взгляд с чертежа на холм за окном, словно въяве озирая башню, взмывающую ввысь до самого небесного свода. Башня светлого мрамора – цвета желтого берилла, цвета солнца – изукрашенная опалом, и солнечником, и аметистом. От красоты ее у Гарнелиса перехватило дыхание. Его Гелиодоровая башня.

Это должен быть монумент Богине, пронзающий ее покрывало, подобно уду ее супруга, символизирующий божественное происхождение жизни; но также башня должна была стать даром Гарнелиса Парионе, его жертвой богам, его надгробием. Так, и только так, он сможет быть уверен, что народ Авентурии его не забудет.

Этого царь боялся превыше всего – что за все свое долгое правление он не совершил ничего смелого, решительного, запоминающегося, что имя Гарнелиса умрет вместе с ним. Ему семьдесят семь; отведено ему еще три года или тридцать – все слишком мало!

– Отлично. Тогда с самого начала – напомни мне все этапы стройки…

Голос разъяснявшего все мелочи Лафеома звучал очень тихо – так тихо, что шум из-за дверей едва не заглушал его. Шаги в коридоре, негромкие встревоженные голоса. Кулаки царя стиснулись. Пришел миг, которого он так страшился. Он не хотел впускать пришедших, но раз они здесь – их ноша не окажется отвергнутой.

Гарнелис закрыл глаза, прислушиваясь к голосу архитектора. Рассудок его помрачила какая-то серая пелена, так что сквозь ее сплетения ничто не могло проникнуть, не исказившись, и в этой пелене Гарнелис тонул. Внезапно ему вспомнился тот день – это было прошлым летом – когда он объявил счастливому народу о начале своей стройки; вспомнил радость людей, их смех, исходящие от них любовь и доверие. «Эта башня станет чудом света. Это наш дар тебе, народ Авентурии. Строители этой башни обретут бессмертие». И приветственные кличи, и возгласы, и празднество!

Гарнелис цеплялся за это воспоминание.

Троекратный стук в дверь вернул его в чувство. Слуга впустил владыку Поэля, бледного, но собранного и серьезного. Гарнелис заметил, как смотрят на него слуга и привратники, пытаясь сдержать ужас и потрясение. Даже голос бесчувственного Поэля ломался, как сухая земля под сапогом.

– Ваше величество – воеводы царской стражи Вальнис и Керовен.

Гарнелис поднял взгляд. В дверях стояли двое воевод в зеленых с лиловым мундирах, тискали в руках кожаные шапки. Лица их были мрачны. А в полутьме коридора четверо стражников держали нагруженные носилки.

– Ваше величество, – начал Вальнис, тот, что повыше, – мы пришли со всею поспешностью…

– Обождите, – прервал его Гарнелис.

– Государь?

– Или вы не видите, что я занят? Обождите, покуда я не освобожусь от беседы с моим архитектором. Лафеом, продолжай.

Лицо Керовена не дрогнуло, но Вальнис явно был потрясен, и не сразу послушно склонил голову.

– Как повелит государь.

Примолкший было архитектор продолжил свой рассказ о стройке. Вмешательство его не смутило, и рассказ его не стал короче или беглее.

Лафеом не смолкал еще с четверть часа. Воеводы ждали; поначалу спокойно, потом начали мять в руках шапки и переглядываться. Носильщики устало переминались с ноги на ногу. Владыка Поэль хлестнул их взглядом, и все четверо понятливо замерли по стойке «смирно». Только когда Лафеом закончил, Гарнелис взмахом руки отпустил его. Архитектор свернул чертежи, подхватил рулон под мышку, и вышел, точно ничего особенного не случилось.

– Н-ну? – спросил Гарнелис.

Поэль кивнул воеводам. Вальнис покосился на Керовена, и оба, сложив руки на груди, выступили вперед.

– Государь, – трясущимся голосом начал Вальнис, – мы нашли его укрывище в подземельях нижегородского храма. Мы сделали все, чтобы взять его живым, однако он сопротивлялся долго и отважно. Это мой меч лишил его жизни. За то я молю о прощении. Коли мы дурно послужили царю, мы готовы принять кару.

Гарнелис вздохнул.

– Нет, воевода. Мой приказ был «взять его живым или мертвым». Преступление его было страшнейшим: предательство державы. Вы получите должную награду.

Но царь заметил, какими испуганными, подозрительными взглядами обменялись Вальнис и Керовен. Почему, ну почему они сомневаются в нем?

– Войдите, – обратился царь к носильщикам. – Тело его поместите на мраморный помост в дальней стены. Я приказал подготовить его заранее. Обстоятельства его гибели под страхом смерти должны сохраняться в строгой тайне! Я не желаю покрыть его имя позором. Будет объявлено лишь, что он скончался от внезапной хвори.

В молчании внесли солдаты свою ношу. На носилках, укрытое пурпурно-золотой парчой, лежало тело царевича Галеманта. Даже теперь он был красив; кто-то откинул темные волосы с бледного, сурового лица. Сорок девять лет ему исполнилось. Вглядываясь в родное лицо, Гарнелис ощутил укол тьмы в сердце, но чувство это казалось давно прошедшим. Он знал, но никак не мог ощутить, что на помосте лежит его наследник. Его единственный сын. Мертв.

Позднее, когда померк закат, царь Гарнелис размышлял над доской для игры в метрарх. Собственно, следующий ход был очевиден. Царь двинул золотую башню через всю паутину на дальний край доски, и объявил победу.

– Государь, едва ли я могу соперничать с вашим мастерством, – нервно прошептал его противник, молодой новобранец. – Желаете ли еще партию?

– Да, сыграем еще. Ты достойный противник, Трионис.

Игра затягивала Гарнелиса, и отказаться от этого ощущения царь не мог. Светловолосый юноша дрожащими пальцами принялся заново расставлять фигуры двумя противостоящими дугами – янтарной и лазуритовой. Башня, солнце, звезда, три луны, жрец, жрица, змей, воины на крохотных конях… Тишину в палате нарушали лишь стук фигур по доске да дыхание самого Гарнелиса.

Покой взорвали голоса за дверью, невнятные, смутные.

– Ваше величество – ее величество царица Мабриана! – возгласил прислужник.

Гарнелис слышал, как вошла его супруга, но глаз с доски не сводил. Он не желал думать ни о чем ином, как о расположении фигур на перекрестьях паутины. Трионис поднял взгляд, вскочил на ноги, поклонился.

– Сядь! – прикрикнул на него Гарнелис. – Твой ход.

– Государь! – Покраснев от стыда, юноша шлепнулся обратно.

– Дорогой мой, – прошептала Мабриана.

Гарнелис смолчал.

Царица подошла поближе. Желтые шелковые юбки шуршали по полу.

– Дорогой мой, – прошептала она. – Я пришла увидать тело нашего сына. Не отошлешь ли этого юношу?

Царь медленно поднял взгляд. Черные ленты были нашиты на ее юбку, черным и серебряным кантом отделаны корсет и широкие рукава. Седые волосы собраны под украшенную опалами сетку. Лицо ее, покрасневшее от рыданий, было однако, спокойно. Прирожденное достоинство не позволило царице выйти на люди, прежде чем иссякнут слезы.

– Я играю. Посмотреть на труп тебе никто не запретит.

Мабриана воззрилась на него, задохнувшись, и боль в ее глазах промелькнула так быстро, что Гарнелис едва заметил ее.

– Я желаю поговорить с тобой наедине.

– Все, что ты можешь сказать, может быть сказано при этом слуге или при любом другом.

Тонкая, изящная шея дрогнула, когда царица сглотнула.

– Пусть будет так. Я не желаю спорить с тобой ни при наших подданных, ни при нашем сыне.

В дальнем конце палат вокруг помоста с телом Галеманта выставили двенадцать толстых белых свечей на высоких подставках. Их пламя сплетало смутный кокон, сдерживающий тьму. Мабриана вступила в этот мрачный круг, и тени потянулись от ее пальцев, когда она протянула руку к лицу сына.

Рука новобранца, двинувшая вперед одну из лун, тряслась. Гарнелис знал, что юноша напуган и смущен, но почему-то не сочувствовал ему. Синие и золотые фигуры плясали перед глазами. Мабриана помолчала немного, а, когда заговорила, голос ее готов был сорваться.

– Когда ты услыхал, что он мертв? Ты знал прежде, чем они принесли тело?

Царь вздохнул.

– Да. Мне сообщили за несколько часов до того, как доставили тело.

– Ты не сказал мне, – прошептала она.

Гарнелис не ответил.

– Как ты мог смолчать? – вскричала Мабриана.

– А как я мог сказать?! – воскликнул царь.

Он двинул вперед свою жрицу, сметая с доски луну Триониса.

Долгое молчание.

– Он хотя бы с нами, – прошептала Мабриана, словно бы разговаривая с собой. – Мы хотя бы знаем точно. Не как с Гелананфией. Мне все мерещится, как ее тело носит по морскому дну, и волосы колышутся, как водоросли, и рыбы объедают ее плоть, и морские змеи оплетают тело. Я не могу думать о том, как она погибла, и не могу перестать.

– Мабриана! – Он хотел, чтобы царица умолкла.

– Галемант этого не перенес. Вряд ли он смог бы. Но он хотя бы здесь. Я могу видеть его, коснуться и знать, что это не сон. Как он умер?

– В бою. От меча. Мне говорили, что он не мучился..

И снова молчание.

– Почему он умер?

Гарнелис вскочил. Трионис и Мабриана оба воззрились на него, ожидая, как он поступит дальше, будто опасаясь его – «почему?», в раздражении подумал он. Тяжелой, медлительной поступью царь обошел помост, оглядывая со всех сторон лежащее на нем тело. Его прекрасный первенец, его единственное дитя.

– Говори потише, – процедил он.

– Я просила тебя отослать мальчика! – надмено ответила царица.

Подойдя, она взяла егоза руку. Ее пальцы обжигали огнем, а его рука оставалась холодна и жестка, как старый сук.

– Любимый мой. Это наш сын.

– Я знаю.

– Едва ль верится! Почему ты не потрясен? Плакал ли ты? Цари не плачут на людях, но со мной… а ты даже не заглянул ко мне. В моих чертогах тебя не видали уже два года. Должно быть, эта перемена случилась постепенно, потому что я не могу припомнить, когда же я поняла, что с тобой что-то случилось? Что же это? Почему ты так переменился?

– Я не менялся. – ответил Гарнелис.

Вопросы походили на укусы летней мошкары, непрестанностью сводящие с ума. Из глубины души Гарнелиса вздымалась волна тяжкого гнева.

– Все, что я делаю, идет на благо Авентурии.

– А то, что делаю я? Мы должны править совместно. Ты ради блага Авентурии отстранил меня от своих советов и своих решений?

Вопрос не заслуживал ответа, но царица его и не ожидала. Отойдя к дальнему концу помоста, Мабриана взирала на бледное лицо сына.

– Правду ли говорят, что ты заставил носильщиков ждать, покуда не поговоришь с архитектором? А теперь ты играешь в метрарх, вместо того, чтобы посмотреть на дело рук своих!

Гневная сталь ее голоса только подкармливала черное облако гнева. Гарнелис прикрыл глаза и ущипнул себя за переносицу, чувствуя, что тьма сейчас выплеснется или убьет его.

– Все было сделано ради блага Авентурии.

Когда он открыл глаза, Мабриана уже смотрела на него по-иному. В глазах ее плескался ужас.

– Скажи, что ты не приказал убить его.

Гарнелис вздохнул. Нарыв в его душе рос, тьма затмевала мир. Руки его тряслись.

– Я не мог доверять ему, – тупо прошептал он. – Девять Царств погибли бы в его руках. Он предал нас, Мабриана. Поэтому я не могу его оплакать.

Царица отшатнулась, вцепившись в помост, чтобы не упасть. Лицо ее стало маской омерзения.

– Ты убил его! – проскрежетала она, и, закрыв лицо руками, царица Мабриана выбежала из палаты.

После ее ухода в зале долго стояла тишина. Царь стоял недвижно, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, ничего не видя вокруг. В рыжеватом, мерцающем свете палата казалась нереальной.

– Государь? – послышался дрожкий голос Триониса. – Желаете продолжить игру?

Царь шагнул к нему, и свечи высветили его жуткую, увечную тень. Когда он наклонился к юноше, глаза его блеснули, как врезки из кровавика на остролицей маске. Гарнелис ухватил мальчишку за рубаху, и тот вскрикнул от ужаса. Фигурки полетели на пол.

– Нет. Время игр кончилось. У меня есть другие заботы.

Потайная панель в стене открывала проход к винтовой лестнице, ведущей в одну из множества камер в запутанных глубинах Янтарной Цитадели. Трионис отбивался, но старый царь был и выше его, и сильнее. Кровь так шумела в ушах, что Гарнелис едва слышал мольбы о пощаде. Дело должно быть сделано. Истина должна быть раскрыта.

В поперечнике вся камера была четыре шага, и стены ее были сложены из холодного, сырого, грубо обтесанного камня. Из низкого темного прохода веяло холодом. Посреди камеры в пол был вделан деревянный столб с двумя перекладинами, на которых болтались цепи. В кромешной тьме Гарнелис двигался уверенно, точно днем. Не обращая внимания на крики, он приковал рыдающего от ужаса юношу к столбу, и только тогда запалил лампаду на стене. Стены блестели от воды. Белый от страха Трионис извивался, пытаясь сбросить оковы. Когда Гарнелис отвернулся, чтобы снять с полочки свой любимый нож, до него донесся запах мочи.

– Государь, молю, смилостивьтесь над моим грехом… – И, совсем уж жалко: – Кто-нибудь скажет моей маме?

Гарнелис уже привык не замечать криков. Воздев нож, он принялся читать заклинание, прогоняя через себя ту могучую силу, что элир называли гауроф. На верхушке столпа, над головой жертвы, был укреплен кристалл мориона, и по мере того, как бормотал Гарнелис, кварц начал светиться.

Чем больше дергалась жертва, тем туже затягивались цепи. Осознав это, юноша в панике забился еще сильнее, исходя потом. Оковы врезались в голени и бедра, плечи и запястья, в ребра. С каждым ударом сердца от юноши исходил волны ужаса, и с каждой волной кристалл вспыхивал все ярче. Темные силы гауроф наполняли камеру, сплетаясь в могучий смерч.

Бормоча все быстрее и быстрее, царь опустил нож к горлу Триониса и так же сосредоточенно, как двигал фигурки по доске, вонзил острие в нежную плоть, проводя кривой надрез над гортанью.

Юноша завизжал.

Воронка смерча стягивалась все туже, дымчатый морион пульсировал, и от него исходили едва слышимые голоса, на чьи стоны и всхлипы откликался другой, куда больший кристалл, скрытый в глубинах под корнями Цитадели. Все звуки сливались в страшном диссонансе: заклинание, вопли мальчишки и бестелесные вздохи наслаждения.

– Говори! – приказал царь, наблюдая, как по ключицам новобранца стекает кровь. Такая красная. Такая мокрая. Треснула кость. Трионис стонал и молил, скованный болью и нескончаемым ужасом, не зная, когда избавить его от мучений придет смерть.

А чужая сила жадно пила его боль.

– Говори! – вскричал царь, вкладывая всю свою волю в этот приказ агонизирующему телу. – Говори со мною, Галемант!

Юноша потерял сознание, но кривой надрез на его горле открылся, будто второй рот. И голос его был голосом царского сына.

– Керовен, Вальнис. Вы добрые воины, и были мне добрыми друзьями. В этом нет нужды. Моя ссора с отцом не касается вас. Со временем все разрешится. – Пауза, потом: – Нет, я не пойду с вами. Я не дитя, чтобы вести меня силой, и не гончая, которую можно призвать к ноге. Я поговорю с отцом, когда он будет готов, а не… что ж, если вы желаете боя…

Гауроф показывало Гарнелису прошлое во всех деталях, до жути ярко. Как его сын, отважный мечник, сражается в темных подземельях храма Нут. Как Вальнис наносит смертельный удар, и отшатывается, потрясенный содеянным. Как падает Галемант, как умирает, шепча «Скажите отцу…».

– Что? – взвыл Гарнелис. – Что?

– Это ложный путь, – прошептала кровавая рана. – Отец, ты совершил ошибку, а я теперь не смогу вывести тебя. Я всегда буду любить тебя. Но никогда не прощу!

– Тогда открой мне будущее!

– Все открылось мне со смертью. Тайны, которые властители Авентурии узнают, только всходя на престол. Я знаю твой позор, и не желаю участвовать в нем!

Юноша поднял голову, и на царя уставились мертвые глаза его родного сына – холодные, изжелта-зеленые, как два оливина, обвиняющие, убийственные.

Со страшным воплем царь вонзил нож в живот юноши, как Вальнис пронзил мечом его сына. Хлынула из глубоких жил кровь. Гарнелис отшвырнул нож и сунул ладонь в рану, ощущая хлещущую по пальцам горячую кровь, предсмертные муки жертвы, вдыхая всей грудью запах вспоротых кишок. Облегчение затопило его. Гауроф насытилось, и напряжение покидало его. Призванные им силы напитали и землю, и ее владыку, и темное облако в его душе рассеялось.

Гарнелис отступил от столба. С пальцев его стекала кровь. Трионис был мертв. Как жалко выглядело его мертвое тело, как нелепо прервалась его юная жизнь… царь вздрогнул, ужасаясь сотворенному, и все же не вполне осознавая. Они не всегда умирали, но иногда он ничего не мог с собой поделать. Силы покидали его, оставляя за собой печаль, безнадежность, и все же некую чистоту… возможно, сегодня ему удастся уснуть.

За спиной послышался легкий шорох, и обок царя встал Лафеом. Странно все же, как удается этому архитектору всегда знать, где найти царя, и так хорошо понимать его состояние.

– Горестная жертва, но необходимая, ваше величество, как в старые времена, – мягко проговорил Лафеом. – Я прослежу, чтобы тут все убрали. А вам лучше отдохнуть.

Царь кивнул. И только теперь, к удивлению Гарнелиса, ему захотелось плакать. Одинокая слеза скатилась по щеке и крохотным ясным просветом упала в озеро крови у царских ног.

Рассвет застал Излучинку в мертвенном сером запустении после вчерашнего боя. Луг, где погиб Эвайн, густо застилала серебряная роса, но кровь марала землю, красила багрянцем ожерелья паутинок. Крестьяне стояли молча. Ничего подобного вчерашнему не случалось на памяти ни одного из них.

Взошло солнце, выжигая росы, окрашивая холмы и небо однотонным золотом. День должен был выдаться ясный и жаркий.

Когда деревня отдала честь месту гибели Эвайна, жрица Хельвин повела процессию назад. Там, на лесистом склоне, где был деревенский погост, погибшего должны были предать земле, рядом с его предками. Как обычно, обряд проводили жрица и жрец – хотя они и хоронили родного сына. Дед Осфорн напоминал Танфии старый дуб, скрюченный, но крепкий, а бабушка Хельвин – березу, светлую и стройную. Жрица обошла круг, призывая благословение и защиту стихий; голос ее дрожал, но не прерывался.

– Да коснутся его ласковые ветра, да напитает его корни щедрый дождь, да поделится солнце своим теплом, и да будет ему земля как чрево Нут…

Жрица и жрец выступали в этом обряде как воплощения богов природы, Брейиды и Антара, принимающих свое дитя обратно в землю. Но никто не мог подумать, что им придется говорить эти слова своему сыну.

Ветерок качал верхушки деревьев, покуда деревенские обходили могилу, бросая подарки и цветы, поминая ушедшего добром. «Эвайн был добрая душа». «Всегда пособить готов». «Вечно он мою тоску развеивал». У Танфии сердце разрывалось при виде родительского горя. За один день их семья уменьшилась на двоих человек. «Это я должна была быть на месте Имми», думала девушка. «Я бы справилась, для меня это стало бы приключением, а у нее не хватит сил».

Как я могу оставить родителей сейчас, когда они столько потеряли?

Когда могилу засыпали, Эодвит посадил над ней молодую березку. В дереве буде жить его брат, и имя его не окажется забыто. Жизнь проистекает из смерти.

Проходя после похорон узкими деревенскими дорожками, Танфия осознала, насколько изменилось все вокруг. Ее дед и бабка по-прежнему шли с достоинством, но молчали, и взгляды их блуждали где-то вдалеке. Бабушка Фрейна брела за Эйнией и Эодвитом, Зырка трусил рядом с Ферином, а вот Танфия приотстала. Вся деревня казалась ей чужой, враждебной, обездомевшей. Ничто уже не будет как прежде. На место веселому товариществу заступила тишина. Зло коснулось их, их жестоко предали, но ужас мешал им признать это. И даже спросить – почему все это случилось.

Первым, на что упал взгляд Танфии при входе в дом, был круг прибитых к кухонной стене табличек. Их вырезала из мшисто-зеленого камня Изомира. Таблички представляли восемь спиц года – тыквы на Помрак, начало зимы и начало годового счета, падуб и омела на Падубную ночь, зимнее солнцестояние, подснежники на Брейидин день, одуванчики на Эстрей, яблоневый цвет на Огнев Терн, шиповник на Купалье, колосья на Лунай, начало страды и яблоки на Поврот, осеннее равноденствие. Наивная красота табличек будто надсмехалась над нею. Танфия вспомнила, как юная Имми сидела за кухонным столом вместе с дедом Ланом, склонив русую головку над куском камня, а дед показывал ей, как держать резец…

Танфия закрыла глаза, отвернулась и вышла из дому. Она так и сидела на крыльце, покуда не настало время сходиться в Дом Собраний. В зал на первом этаже набилась вся деревня. Мегден, помощник Артрина, разносил печенье и кубки с медом.

Наконец, Артрин призвал всех к вниманию.

– На нас обрушилось горе, – начал он. – Мы потеряли двоих дражайших наших товарищей. Все излучинцы равно для нас ценны, никого мы не можем потерять; и все же мы не забудем ни доброты Эвайна, ни красоты Изомиры, прелестнейшей из наших дев…

– Она не умерла, – бросила Танфия достаточно громко, чтобы ее услышали.

Артрин неловко покосился на нее и продолжил:

– И все же мы не должны предаваться несоразмерному отчаянию. Изомира, как мудро заметила ее сестра, жива, и более того – избрана для трудов на славной государевой стройке. Хоть я и понимаю ваши чувства, ваша попытка вернуть ее была неразумна.

– Да? – воскликнул Эодвит. – Ты видел тварей, что на нас набросились? Они-то откуда взялись?

Артрин прокашлялся, помедлил, будто не зная, сознаваться ли.

– Бейн объяснял мне. Все мы наслышаны о посредниках, чародеях, установивших мир после битвы на Серебряных равнинах. Так вот: посредники оказывают царю помощь в рекрутском наборе. Поскольку войско наше слишком малочисленно, чтобы разослать большие вооруженные отряды по дальним краям, посредники рассылают с ними эти… создания, в качестве… подкрепления.

Танфия покосилась на стоящих в дальнем углу Руфрида и Линдена, но те молчали.

– Врешь! – гаркнул кто-то.

– Так мне говорил Бейн, – стыдливо повторил Артрин. – Другого объяснения у меня нет.

– Почему ты не предупредил нас?

– Я пытался! Я сделал все, чтобы вас убедить! И даже тогда я не знал, что это за создания! Мне очень жаль. Но кто мы такие, чтобы оспаривать царскую мудрость, думать, что мы лучше него понимаем благо Авентурии?

– Зачем царю посылать чудовищ против собственного народа? – возмутилась Эйния. – Да по его ли велению это все творится?

– В этом я уверен: – ответил Артрин.

– Уходи! – крикнул кто-то еще. – Передай дела Хельвин!

Со своего места поднялась жрица в белых траурных одеждах, тяжело опираясь на березовый посох.

– Я не займу поста управляющего, даже если б и могла, – устало проговорила она. – Артрин не виновен. Сегодня нам указали на истину, которой мы предпочли бы не замечать. Покуда мы остаемся незаметны, наши жизни протекают покойно. Заурома – неприкосновенна, наши правители – благодетельны, а мы – свободны. Но стоит кому-то нарушить наш покой, и мы бессильны помешать ему. К кому нам обратиться? К Артрину? Мы уже видим, что он бессилен. К Хаверейнскому совету? Или князю Сеферетскому? Нет, потому что и у них нет настоящей власти. Правит Скальдский совет, пославший к нам Бейна – но и они действуют лишь по указке царя.

А царь мудр. Он знает, что не всякий с радостью покинет отчий дом, и все же так стремится получить свое, что посылает к нам солдат и дра’аков. К кому же нам обращать прошения? Вот вам правда – мы не свободны. Мы как дети, доверенные единственному всемогущему родителю, оставлены единственно на его добрую волю.

Слова ее были встречены потрясенным молчанием.

– Что же нам делать? – прошептал Эодвит.

– Едва ли нам под силу что-то переменить, – ответила Хельвин. – Всю жизнь мы верили царю. Если мы утеряем веру в него, что займет ее место? Ничто. Я хочу вернуть свою внучку, как и вы все – но в попытках сделать это мы лишь погубим себя. Нет мудрости в смерти. Я говорю – попытаемся же жить, как прежде, и да останется ток жизни непрерывным.

И под слитное бормотание толпы она опустилась на место.

– Я ничего не могу добавить, – проговорил Артрин. – Коли не слушаете меня, прислушайтесь к мудрым речам жрицы. Великое зло – противиться царской воле. Вспомним лучше о чести, которую нам оказали.

Эйния плакала, Эодвит поддерживал ее за плечи. Каждый в толпе бубнил что-то под нос, но выступить никто не решался. А Танфия не сдержалась.

– Значит, вы ничего не сделаете? – воскликнула она. – Позволите им увести мою сестру, чтобы мы никогда больше не увидели ее? Я – не позволю!

– Я знаю, как тебе тяжело, – проговорил Артрин, – но Хельвин права. Жизнь продолжается.

– До следующего раза?

Танфия перевела взгляд на родителей, но те только взирали на нее безнадежно, покачивая головами.

– Хельвин права, – прошептала Эйния, утирая нос. – Мне хочется бежать за Имми, ноя не могу! На меня остается Феррин, и мы не можем оставить хозяйство. А далеко ли твой отец уйдет с больной ногой? Слишком много причин остаться. Иногда приходится делать самое тяжелое – опустить руки.

– Мы должны что-то сделать! Вернуть ее!

– Танфия! – резко прервал ее отец. – Тебе мало, что погиб Эвайн?

– Он прав, – поддержала Фрейна. Глаза ее, обычно искрившиеся весельем, были тусклы. – Стиснуть зубы и терпеть.

Она попыталась взять внучку под локоть, но Танфия вывернулась.

– Трусы! – крикнула она – не только родичам, всем! – Нельзя сдаваться!

Но все только отворачивались от нее, опустив головы, даже родители – молча, с тем же стоическим упорством, что поддерживало их в самые суровые зимы и при нападениях дра’аков. Настоящие излучинцы! Никогда еще Танфия не ощущала себя такой чужой в родной деревне. В глаза ей осмелилась посмотреть только Хельвин, и колкий бабкин взгляд был многозначителен и укоряющ.

– Танфия! – тихо произнесла жрица. – Не оскорбляй их.

– Я не хотела, но…

– Они поступают, как считают должным. Последуй их примеру. – Хельвин погладила внучку по плечу и вышла.

Ближе к вечеру Танфия в одиночку ушла в любимый свой уголок леса, и там принесла маленькую жертву Брейиде. На курганчик из гальки она положила полевые цветы и пару колосьев. И в первый раз с того страшного утра позволила себе расплакаться.

Она любила эту обрамленную дубами рощицу перистолистых деревьев арх, священных и благодетельных для женщин. Кора их предупреждала тягость чрева, а листья облегчали всяческие боли в матке. Танфия не заводила себе любовников, но здесь, в тени рощи, ей часто приходилось ублажать себя, мечтая о будущих возлюбленных в далекой Парионе, или даже о самом лесном боге Антаре в накидке из листьев.

Но сейчас ей было не до сладострастных мыслей. Понурив голову, она стояла на коленях перед жертвенником, моля Брейиду о защите для сестры.

– Помоги нам! – прошептала она. Руки ее еще зудели от мириада ожогов. – Я знаю, как должна поступить. Но я хочу знать, права ли. Ради отца и мамы, не для себя! Наставь меня.

Еще пару дней назад мир казался таким прекрасным, и в то же время он уже был готов обрушиться. И Изомира, и Руфрид, каждый по-своему, знали это.

Вечерний свет, пробиваясь сквозь кроны, красил рощу изумрудом, и яхонтом, и густой лазурью. Но Танфия уловила, как к ярким краскам примешивается бледный, хрустальный отблеск.

И услыхала шум за плечом, будто чье-то близкое дыхание.

У девушки сердце захолонуло. Дико заозиравшись, она не увидела никого, но вокруг перешептывались чьи-то голоса, кружа голову.

– Кто здесь? – вскрикнула Танфия. – Покажись!

Ей послышался тихий вздох чуть ли не под самым ухом – «Оххх…».

Мир завертелся колесом. Танфия уткнулась лицом в небо, такое близкое, что можно поцеловать танцующие рядом луны, и в то же время она падала, деревья смыкались над нею, как волны, и трава, как паутина, лопалась под ногами. Она хотела вскрикнуть, но только захрипела. Ей улыбнулось мужское лицо в рамке темно-рыжих кудрей, прекрасное и насмешливо-мягкое.

Белый блескучий огонь полоснул по глазам. Оружие, это был клинок, сейчас элиры убьют ее! Танфия приготовилась к смерти. Она нечаянно, не нарочно нарушила какую-то границу, или оскорбила их…

«Нет! Брейида и Антар, упасите меня!»

Мир рывком остановил свое кружение. Все снова было тихо, Танфия лежала на траве. Стиснув кружащуюся голову трясущимися руками, девушка попыталась присесть. Когда это ей удалось, она ощупала руки-ноги, проверяя, целы ли они. Но ран не было.

И тут взгляд девушки привлек блеск на алтаре.

Поверх ее жертвы – цветов и колосьев – лежал тонкий белый предмет. Это был нож, длиной в ладонь, с клинком из белого хрусталя и серебряной рукоятью, украшенной знаками ясного солнца и тройной луны. Оружие было изумительно, потусторонне прекрасным, таким хрупким, словно одно прикосновение руки могло растопить его. Клинок был наполовину утоплен в ножны серебристой кожи, с нашитыми искристыми бусинками, составлявшими ромбовидный узор.

Раньше Танфия никогда не видела элирских ножей, но сразу поняла, что это такое.

– Это предназначено мне? – спросила она в голос. – Это для меня, или это приношение элиров Брейиде?

Никто не ответил.

– Может, я совершаю жуткое богохульство… тогда простите. Но мне пригодится любая подмога.

Прикусив губу, она потянулась к ножу, но тот расточился, растаял под ее пальцами. Танфия отдернула руку и отерла ладонь о юбку, будто коснулась какой-то гадости.

Ее трясло. Алтарь был пуст. Но все казалось таким настоящим… Может, это у элиров шутки такие, подумала она. Или я умом тронулась? Надо ж было так сглупить. Элирские вещи лапать – все равно, что с огнем играться, так в сказках говорят.

И ей снова вспомнилось пропавшее куда-то хрустальное зеркальце, подарок Хельвин.

Бледный свет померк, в роще снова стало тихо. Только сердце Танфии колотилось в груди, и тупая боль нарастала за глазами.

Пошатываясь, она встала, сбивчиво поблагодарила богиню и медленно побрела назад в деревню. Как все переменилось здесь! Все стало тесным, жестким, бесчувственным. Не померк еще закат, а ни живой души не было видно – все рано разошлись из почтения к Эвайну. Но близ Дома Собраний Танфия заметила чью-то тень. Кто-то крался вдоль амбара и задней, черной стены Дома. Завидев девушку, идущий ускорил шаг, будто скрываясь.

– Линден! – окликнула Танфия.

Юноша остановился, смирившись. Танфия затащила его на кухонный дворик. В мутных сумерках она видела, какие черные круги залегли вокруг глаз на его бледном лице.

– Ты ни слова не сказал на собрании! – начала она. – Мог бы и поддержать меня! Или ты не хочешь вернуть Имми?

Линден опустил голову и привалился к стене. Весь его вид выражал глубочайшее отчаяние.

– О боги, Танфия! Если б ты знала, как я этого хочу – не спрашивала бы! Но что толку было языком молоть?

– Будь у тебя капля смелости, чтобы перечить отцу…

– И что было бы? Я бы только его опозорил! Все без толку.

– Знаю. – Танфия положила ему руку на плечо. – Они трусят.

– Не только. Это как сказала жрица: безумие – идти против царской воли. Один раз попытались, и глянь, что вышло.

– Да, и я понимаю, мои родители не могут оставить деревню, как бы ни хотели. Но меня-то ничто не держит! Бабушка наказала мне поступать, как я считаю нужным, будто знала, что у меня на уме. Так что вот – я иду спасать сестру. Все.

Линден глубоко вздохнул. Лицо его отвердело.

– Тогда я с тобой.

Танфия не знала, радоваться ей или тревожиться.

– Ты уверен?

– Да. Страшно, но мне плевать. Я хочу вернуть Имми. Если я останусь без нее, я помру, так что делать нечего. – Он покосился на темное кухонное окно. – Пошли в дом. Все спят.

В кухне, пока Линден возился со свечой и огнивом, а потом разливал пиво в кружки, Танфия присела за длинный исцарапанный стол. Юноша сел напротив.

– Это будет непросто, – заявила Танфия. – Идти придется не одну неделю, даже если по дороге мы сумеем купить или украсть коней. Я даже не знаю, с чего начать. Но уходить надо сегодня. Чем раньше, тем лучше.

– Непросто?

Это сказал не Линден. Скрипнула дверь, и из темноты на свет свечи выступил Руфрид. Шагнув вперед, он оперся о столешницу, и презрительно глянул на Танфию.

– Непросто? Ты хоть понятие-то имеешь, куда собралась?

– Это, между прочим, личная беседа! – огрызнулась Танфия. – Очень на тебя похоже – подслушивать.

– Зачем? – фыркнул Руфрид. – Вы прямо у меня под окном орали во весь голос, как обычно. Если ты думаешь, что потащишь моего братишку в это безумное путешествие, подумай лучше еще раз.

– Руфе, не лезь не в свое дело! – вмешался Линден.

– Вы умом тронулись. До Хаверейна-то пешком еле дойдешь. Как вы собрались еду с собой тащить – не на один день ведь? Как собрались в глуши брести? А если ботинки сносите, или звери лесные на вас накинутся? Ты вот знаешь, как далеко до Парионы, или хоть в какую сторону идти?

– Конечно! – заявила Танфия.

– Тогда нарисуй мне карту, – предложил Руфрид, подталкивая к ней угольную палочку и обрывок бумаги, на котором Мегден записывал дела на день. – Давай.

Закусив губу, Танфия принялась чертить. Излучинка. Холмы. Хаверейн. Афтанский Рог. Горы, река Скальдинка, на ней город Скальд… а дальше что? Девушка призадумалась, потом решительно довершила то, что казалось ей вполне пристойным подобием Авентурии.

– Вот же бредятина, – с мрачным удовлетворением заключил Руфрид. – Ты забыла целое царство, и горный хребет. Париону ты жутко любишь, а как туда пройти – не знаешь.

Танфия швырнула уголек на стол.

– Ну так нарисуй лучше!

– А мне зачем? У отца в кабинете есть карты, их и принесу.

Руфрид запалил вторую свечу от первой и вышел.

– Что он затеял? – спросила Танфия, покуда Руфрида не было.

– Просто он такой есть, – вздохнул Линден.

– Если хочешь, можешь его слушать, а я не стану! Одна пойду!

– Нет, Тан. Ему меня не отговорить.

Пару минут спустя Руфрид вернулся и вывалил перед Танфией здоровенный свиток. Развернув его, девушка увидала перед собой изумительную карту, начертанную черными чернилами на белом шелке. И тут она заметила, что Руфрид держит в руках какие-то бумажки, а лицо его невозможно побледнело.

– Я нашел это на отцовском столе, – проговорил он.

– Что? – переспросил Линден.

Руфрид хлопнулся на скамью рядом с братом.

– Если верить этой расписке, семья Тан должна была получить за Изомиру пятнадцать рудов.

– СКОЛЬКО? – выдохнула девушка.

– Пятнадцать…

– Нам ничего не заплатили! Платить за человека, гнусность какая! – воскликнула Танфия. – Покажи.

– Это, кажется, копия расписки, и на ней отцовская роспись, – заметил Руфрид.

– Артрин продал мою сестру? – Танфия готова была вскочить и убивать.

– Но он не такой… – проблеял Линден.

– Верно, не такой, – подтвердил Руфрид. – Что о нем ни говори, а до такого бесчестья наш отец не опустится. Скорей всего, он вернул деньги этому гнусному чинуше.

– Почему?

– Смотри сюда, – сухо бросил Руфрид, расправляя на столе смятый список имен. – Крестами помечены те, кого вызывали на лугу. Мое имя он пометил, а Линдена обошел. Лин там был, но отец точно знал, что его не заберут. Чтобы оставить меня, он, конечно, и гроша бы не дал.

Троица переглянулась.

– Нет, – прошептал Линден. Глаза его блестели сухими слезами гнева. – Нет. Будь это правдой, я бы его убил.

Танфия вцепилась к его руки.

– А если б они забрали тебя, у меня на руках сидела бы страдающая Изомира! Какая теперь разница? Артрин слишком закоснел, чтобы сопротивляться. Как и все наши. А я – нет.

– Вы с ума посходили, – заявил Руфрид.

– А мне на твое мнение на-пле-вать! Ты такой же трус, как и все!

– Правда?

– Правда!

– Ошибаетесь, ваше царское всемогучество. Не думай, что ты потащишь моего братишку одного в какое-то безумное бродяжье по глуши. Если идет он, пойду и я. Просто чтобы присмотреть за ним.

– Ох, боги! – Танфия в отчаянии схватилась за голову. – Вот этого мне только не хватало. Это будет просто кошмар.

– Нечего было меня трусом величать. Теперь не остановишь.

– Тогда собирай манатки, – со мстительным удовлетворением заявила Танфия. – Уйдем до рассвета. Надо бы оставить записку родителям, но одна Брейида знает, что мне им написать. Надеюсь, бабушка объяснит; кажется, она меня понимает.

– Если бы мы были женаты, – тихо произнес Линден, попирая руками царский указ, – они бы не забрали ее.

– Кто мог знать?

Руфрид отобрал у брата бумаги.

– Я знаю, что оставить отцу. – Глаза его зло блеснули. – Я приколочу это все к дверям. С рассветом все увидят. И узнают, что натворил мой отец.

Глава четвертая.
Огонек и бегство.

Заря застала Танфию, Руфрида и Линдена на холмах близ Хаверейна, усталыми и измученными. Когда первый золотой луч прорезал сумерки, путники: не сговариваясь, присели на валун – отдохнуть и осмотреть стертые руки. Чтобы не сталкиваться с другими путешественниками, они держались в стороне от дороги, отчего идти становилось еще труднее, а толку, кажется, не было никакого. За всю ночь они не увидали ни единой живой души.

Странное это было путешествие. Лилейная и Лиственная луны вели их, слабый свет отбрасывал двойные тени. Танфия часто раньше гуляла ночью, но никогда так – без Изомиры, зная, что домой она уже не вернется. Девушка подпрыгивала от каждого шороха. И с каждым шагом нарастало ощущение, будто кто-то следит за ними, и не уходило, пока его не стерла простая усталость.

Танфия гордилась своими силой и ловкостью, но теперь она начала сомневаться – а под силу ли ей отмахать две тысячи миль, не говоря уже о том: чтобы отыскать сестру и вернуть домой? Девушка вздохнула, потерла лодыжку и откупорила флагу с яблочным соком. Запасы воды, сока и сидра уже почти закончились. В рюкзаках, правда, лежали еще припасы дня на четыре, а то и на пять, смена одежды, соль для чистки зубов, мыло, полотенца и бинты. На поясах все несли охотничьи ножи, а на плечах – луки и колчаны. Лучший лук был у Руфрида – он сделал его сам из дерева и кости. Еще все взяли непромокаемые зимние плащи – когда похолодает, у них уютно будет и брести, и спать, а покуда они давили на плечи жарким грузом.

Но, несмотря на все неудобства, Танфия ощущала душевный подъем. Все ж лучше идти куда-то, чем сидеть дома, надеясь на лучшее, но ничего не зная.

– Тан, сколько у тебя денег? – поинтересовался Руфрид.

– Три десятка кошачьих глазок.

На всякий случай она вытащила монеты из кармана и пересчитала – золотисто-коричневые искристые камушки в бронзовой оправе. Сотня глазок составляла одну шпинель, синий камень в серебре, а десять шпинелей – изумруд. Шпинельки Танфии приходилось видывать редко, а руды – всего дважды. Прекрасные, травяно-зеленые кружочки в золоте… В Излучинке, где товары по большей части не покупали, а выменивали, деньги значили немного.

Руфрид презрительно хрюкнул.

– И у нас с Линденом на двоих пятьдесят. Далеко мы на этом не уедем. В Парионе на такие деньги каравая не купишь. А этот боров Бейн унес в кармане наши пятнадцать рудов.

– Не наших! Я бы его грязные деньги пальцем не тронула.

– Нет, но нам бы они пригодились, чтобы купить коней. Таким шагом мы сотрем башмаки и сожрем все припасы, не пройдя и полдороги.

Всякий раз, когда Руфрид открывал рот, Танфии хотелось его стукнуть. Именно ей приходилось возвращать Линдену надежды всякий раз, когда брат втаптывал их в землю. Но он был прав. Поэтому-то девушка и злилась.

– Ну уж нет, – выпалила она. – Мы молодые, крепкие. Охотиться умеем, ягоды собрать сможем. А ты ноешь, как старуха. Хотя нет – это оскорбление для всех старушек.

На этом Руфе, слава богам, заткнулся; попытался было саркастически ухмыльнуться, но вышло как-то обиженно.

– Пошли, – нетерпеливо позвали Линден. – Пойдем через город, или в обход?

– Пожалуй что насквозь, – решила Танфия. – Надо фляги наполнить, хлеба купить. Мы ничего дурного не сделали, никто нас останавливать не станет.

– Пока, – предрек Руфрид.

Еще до полудня они вышли на главную улицу Хаверейна. Путники чувствовали себя страшно приметными, но на самом деле никто не обращал на них ни малейшего внимания. Танфия втайне презирала городок за приземленность, но ее привлекало любое поселение побольше Излучинки. Кирпичные дома поглядывали на улицу с высоты нависающих вторых этажей; потрепанные соломенные крыши потемнели от непогоды и пестрели недавними золотистыми заплатами.

К тому времени, когда путешественники добрались до главной площади, ярмарка была в разгаре. Улицы разъездили в грязь; жалобы бредущих на продажу коров, овец и свиней смешивались с людским гомоном. У Танфии кольнуло сердце при мысли о том, что они с Изомирой собирались в этот день на ярмарку вместе с Эвайном.

Жизнь продолжается, подумала она. Но едва ли кто-нибудь из Излучинки попадет на рынок раньше завтрашнего дня. Она постаралась расслабиться, и подошла к уличному разносчику, чтобы наполнить фляги родниковой водой и сидром. На это ушло десять ее драгоценных глазков. Линден тоскливо поглядывал в сторону выгородки, где били копытом три гнедых конька, потом отошел перемолвиться словом с их хозяином.

– Просит за каждую по пять рудов, – вздохнул Линден, вернувшись.

– Вот жлоб! – Руфрид хлопнул брата по плечу. – Ну, даже запроси он пять за всех, нам они все не по карману.

– Забудьте, – посоветовала Танфия. – Придется пешком брести, вот и все.

Они двинулись через толпу. Внезапно Танфия ощутила на своем плече чьи-то неловкие пальцы. Она раздражено обернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с некогда рослым, а теперь сгорбленным стариком. Хотя волосы его были белей серебра, серые глаза еще лучились весельем, а широкая улыбка открывала редкие кривоватые зубы.

– Танни? – спросил старик. От него несло перегаром. – Малышка Танни?

Поначалу Танфия не признала его, и только через пару мгновений вспомнил, кто это мог быть.

– О боги – дед?!

Это был Лан, отец ее матери, которого она не видела уже… ой, и не припомнить, лет восемь, наверное. Семья от него отказалась.

– Чего этому пню надобно? – возмутился Руфрид. – Пошли, Танфия. Пусть идет своей дорогой.

– Я не могу, – выдавила девушка. – Это мой дед.

– Что?!

– На ярманку пришли, да? – ухмыльнулся старик.

– Э, не совсем…

– Как Эйния? Я тебя почти и не вижу. Нечестно это, да? С Фрейной я дурно обошелся, знаю, но с тобой-то нет. Пошли ко мне, поговорим. У хозяйки моей в любой час похлебки для всех найдется.

У Танфии заурчало в животе. Ей пришло в голову, что дед может ей помочь; наверное, только он один.

– Ладно, – выговорила она, покосившись на товарищей. – Мы с удовольствием..

Руфрид и Линден воззрились на нее с ужасом.

– Ты с ума сошла? – воскликнул Руфрид. – Мы не можем, нам идти надо!

Дед Лан уже тянул ее за руку, пытаясь увести за собой.

– От еды и крова нам отказываться нельзя, – прошипела девушка. – Вдруг от него будет помощь!

Взгляд Руфрида скользнул ей за спину, и лицо юноши внезапно помрачнело от беспокойства.

– Ладненько, – пробормотал он, – ты права, быстро, идем за ним…

И он погнал Танфию и Линдена вслед за уходящим стариком, едва не наступая им на пятки.

– Осторожно! – воскликнула Танфия. – Что на тебя нашло?

– Я заметил в толпе Колвина. Парня, который за отца черную работу делает. Если Артрин кого-то и пошлет за нами, то его!

Сердце Танфии заколотилось. Оглянувшись, она тоже приметила Колвина – тот возвышался над толпой на голову. К счастью, великан стоял к ним вполоборота: не замечая; лицо его скрывали пышная русая шевелюра и бородища. Большим умом Колвин не отличался, но заступать ему дорогу было опасно.

– Он нас видел?

– Не знаю. Вряд ли. Может, нам стоит у твоего деда пересидеть часок. Горе в том, что чем дольше мы сидим, тем больше народу может подойти из Излучинки, чтобы нас остановить.

– Но мы не можем без продыху идти! – заметила Танфия. – Вот, Линден просто зеленый.

Линден нахмурился, но смолчал.

Лан, не обращая на их беседу никакого внимания, провел троих путников к длинному, узкому домишке в подворотне, где изрядно припахивало готовкой и кое-чем менее приятным. Комната его располагалась под самой крышей, и подниматься пришлось по нескольким пролетам на удивление крутых лестниц.

– Уж звиняйте, – просипел старик, – у меня это зовется холодной сторонкой. А теперь погодите-ка, покуда я принесу кой-чего поесть – и выпить, а, парень? – Он подмигнул Линдену.

– Ты, похоже, без нас начал, – пробурчал Руфрид.

– Я т-тя знаю! – Лан погрозил ему пальцем. – Артриновы сыновья. Баловное отродье!

С этими словами он вышел, и на лестнице послышались его неровные шаги. Танфия затаила дыхание, уверенная, что старик сверзится. Расслабиться и оглядеться она смогла, только когда топот стих. Комната была просторная, но темноватая и почти пустая – только стол и скамья, табурет да кровать. Половину окна закрывала выцветшая занавесь. И стол, и подоконник были сплошь заставлены резными фигурками Брейиды и Антара.

Сколько слышала Танфия, Лан присоседился к богатой швее и торговке полотном по имени… как бишь ее? Лиссета, или как-то так.

– Это правда твой дед? – спросил присевший на кровать Линден, сонно глядя на девушку.

– Угу. Отец моей матери. Ты его не помнишь? Он из деревни ушел лет восемь назад. Они с Фрейной решили разойтись почему-то. Все было очень спокойно.

Руфрид рассмеялся.

– Слышал я про твоего деда. Он пропивал весь прибыток, и Фрейна его вышвырнула. Очень спокойно. От него нам толку не будет.

Танфия хлестнула его взглядом.

– Почему нет? Он не дурной человек, просто…

– Пьяница.

– Заткнись! Нам он поможет, – процедила девушка.

– Как?

– Может, расскажет что полезное.

– Не знаю, как вы, а я сейчас засну… – Линден сладко зевнул.

Вернулся Лан с подносом, на котором громоздились четыре миски похлебки, кувшины пива и здоровенный каравай; одолеть лестницу с таким грузом ему помог не иначе как большой опыт. Путешественники накинулись на еду, как волки. Танфия чувствовала, что дел с любопытством разглядывает ее, но объяснить, что привело ее сюда, не давали голод и усталость.

– Давайте, ешьте, – с глуповатым добродушием подзуживал их дед.

– Здорово, – заявила Танфия, подчищая миску хлебной корочкой. – Ты здесь один живешь, деда? Что случилось с Лиссетой?

– А… – Старик хихикнул. – Она меня четыре года как бросила.

– И с чего бы это? – пробормотал Руфрид.

– Какого-то купчишку подобрала, себя на двадцать лет младше. Та еще штучка эта Лиссета, благослови ее Богиня. – Старик пожал плечами и глотнул еще пива.

– Но это место, оно… ужасно! – воскликнула Танфия.

– А мне по сердцу, – обиженно заявил Лан. – Что тут дурного? Вот, друзья все здесь. – Он махнул в сторону статуэток. – Пару глазков зарабатываю, вот, камни режу. Выпить люблю, так что с того? И не гляди на меня, как твоя бабка!

– Не буду.

Линден уснул на кровати, и теперь тихо похрапывал. Танфия и сама еле удерживала глаза открытыми. Они с дедом сидели на скамье, в то время, как Руфрид ерзал на табурете.

– Дед, нам нужна помощь. Пару дней назад к нам приезжал один тип, по имени Бейн, с солдатами, увозил молодых по рекрутскому набору. Он тут должен был проезжать вчера.

Лан нахмурился.

– Как, бишь, звать его?

– Бейн. Неважно —ты должен был или слышать про них, или видеть. Зачем они забирают людей? Не говорили, куда их ведут?

– Кто кого куда забрал?

– Кончай, Тан, – лениво посоветовал Руфрид. – Он уже так налился, что двух слов не свяжет.

Танфия сделала вид, что не слышит.

– Пожалуйста, дед, это очень важно!

– Про солдат я ничего и не знаю.

– Они пришли в Излучинку и забрали Имми!

– Кого?

– Изомиру. Мою сестру.

– Малышка Имми… – Старик глуповато улыбнулся. – Как она? Как учеба?

– Она уже отучилась, дед. Она уже взрослая. Здорово камень режет, как ты. Потому ее и забрали.

– Эт-то я ее учил…

– Я знаю. Поэтому ее забрали солдаты. На великую стройку в Парионе.

– Знал я одного типа, что был в Парионе. Но он еще болтал, будто Змеиные острова видывал… прохвост… – Дед вдруг заморгал часто-часто, потом вгляделся в девушку. – Ты Изомира или Танфия?

Танфия вздохнула разочарованно и горько. Похоже было, что ее дед совершенно спился, и все события за пределами его крохотного мирка проходили мимо его сознания.

– Я Танфия. Слушай, можно, мы у тебя тут подремлем часок? Мы все очень устали. Разбудишь нас после полудня?

– А то ж, деточка. – Он потрепал ее по бедру. – Отдохни…

Танфия рухнула рядом с Линденом и заснула тотчас.

Проснулась она словно от толчка. Ей показалось: будто прошло не больше мига, но за мутным окном уже сгущались сумерки. Дед сидело очага, вороша кочергой угли и попивая вино из кувшина. Девушка подскочила на кровати.

– Дед! Я же просила разбудить нас в полдень! Который час?

От ее крика проснулись Линден и Руфрид. Оба сонно заозирались, потом начали ругаться.

– Твою так! – пробормотал Руфрид. – Знал ведь, что так и будет. Не надо мне было дрыхнуть.

– А я не знаю, – пробубнил Лан. – Что там солнце – заходит, восходит? Навроде заходит. Спали вы, ровно дети, будить мочи не было. Вы же никуда не идете, нет?

– Надо, – ответила Танфия, накидывая плащ и взгромождая на плечи мешок. – У нас долгий путь впереди.

– Это вы молодцы, – добродушно покивал старик.

– Пошли, – нетерпеливо окликнул Руфрид.

Но Танфия заколебалась. На глаза ей навернулись слезу. Нестерпимо было видеть, как ее родной дед живет вот так – в нищете, не различая дня и ночи.

– Дед, ты нездоров. Вернулся бы ты в Излучинку, а? Там бы за тобой присмотрели. Тебе помощь нужна, и мама тебе будет рада, правда, я знаю.

Старик расправил плечи, глаза его вспыхнули.

– Помощь? Ты это к чему?

– Не все же вот так жить…

– Не надо мне подмоги! – взревел старик. – Ото всяких поганцев! От Фрейны натерпелся!

– Неудивительно! – воскликнула Танфия. – Ты слишком много пьешь!

– Пью, язви в душу, когда припрет, и живу, язви в душу, как хочу! – рявкнул дед, и, к ужасу Танфии, швырнул в нее кувшином, правда, промахнулся попьяне. Кувшин полетел в Руфрида, тот увернулся, и посудина разбилась о стену за столом, осыпав статуэтки брызгами вина и глиняными черепками.

– Все, хватит, – мрачно бросил Руфрид. – Пошли отсюда.

Он выпихнул Танфию и брата на лестницу. Девушка стряхнула его руку и едва не побежала вниз по кривым ступенькам. Слезы застили глаза, несколько раз она едва не упала в темноте, но все же сумела добраться до первого этажа и выскочить на улицу: с трудом сдерживая рыдания.

Линден неловко положил руку ей на плечи.

– Не надо, Тан, – беспомощно выдавил он. – Все наладится.

– Да не наладится ничего!

Проулок был пуст. Солнце еще не зашло, и Руфрид вытащил из мешка карту, чтобы глянуть на нее, покуда не погас закат.

– Ты по нему слез не лей, Тан, – заметил он без особого сочувствия. – То, что он твой дед, не делает его меньшим козлом.

Пока Танфия собиралась с силами, чтобы сказать Руфриду пару ласковых, из дома послышался дедов голос:

– Танфия? Не уходи, солнышко. – Старик торопливо выковылял из дверей. – Прости.

У Танфии язык отнялся. Ей хотелось любить деда, но она ощущала только жалость и презрение. К ужасу девушки, старик заключил ее неуклюжие пьяные объятья, обдав при этом крепким перегаром.

– Это хорошо, что ты навестила, – прохрипел Лан ей на ухо. – Славная ты девочка. Ты все правду сказала, да вот я слишком стар, меня не переделать. Ты уж прости. Вот, на.

Он впихнул ей в ладонь кожаный кошелечек, резко отвернулся и поковылял в дом, отмахиваясь, будто подгоняя путников в дорогу. Танфия заглянула в кошелек и ахнула.

– Он отдал нам семь рудов!

Она едва не бросилась за дедом, чтобы поблагодарить его, но Руфрид удержал девушку.

– Не стоит. Пока ты его догонишь, он забудет, кто ты такая.

– Ладно, – согласилась Танфия, утирая слезы. – Ладно. Теперь у нас хоть на коня хватит. Откуда у него столько денег?

Руфрид хохотнул.

– Думаешь, на статуэтках нажил? Не, уж скорей, выпросил у госпожи Лиссеты, прежде чем та его выкинула. У него под кроватью, должно быть, полный горшок монет. Такие любят жить в нищете, а денежку хранить.

Танфия промолчала. Иной раз ей от ненависти хотелось прикончить Руфрида.

Ярмарка уже давно кончилась. На улицах суетились уборщики, не столько сметая грязь, сколько распределяя ее равномерно. Из окон корчм, окружавших рыночную площадь, сочились свет и музыка. Трое путников остановились: чтобы купить у разносчика по куску тушеного мяса на ломте хлеба. Всем опять хотелось есть.

Разносчик подсказал, где найти продавца коней – на восточной окраине, как раз в той стороне, куда путники направлялись и без этого.

– Может, сторгуем трех за семь рудов, – подумал вслух Руфрид. – Крепко он за них заломил.

– А может, он всех трех продал, – предположил мрачный Линден.

– Даже одна лошадь лучше, чем ничего, – заметила Танфия. – Вьюки на нее нагрузим.

Проходя по безлюдным улицам, девушка обратила внимание, как над городом один за другим пролетели три дра’ака, молчаливые и длинношеие, точно ящерообразные лебеди. Ее передернуло.

Отыскав нужный очаг – обычное для Хаверейна строеньице из бурого кирпича, крытое соломой – путники сразу приметили загородку, в которой одиноко бродил гнедой конек. На лугу за домом лошадей было больше, но на ярмарке они видели именно эту. На мгновение Танфия решилась было просто увести коня и удрать – так останется меньше свидетелей, если кто-то из излучинцев начнет задавать вопросы. Но в поле двигалась чья-то тень, и Танфия поняла, что это хозяин наполняет корыто с водой из ведра.

– Вечер добрый, – поприветствовал его Руфрид, подходя. Хозяин, коренастый рыжий мужичок мрачного вида, окинул его подозрительным взглядом. – И сколько сторговали за первых двух?

– А с чего просим-то?

– Да этого конька купить хотим, если не слаб.

Конь ткнулся мордой хозяину в плечо, и тот успокаивающе погладил его по морде.

– А для какой надобности?

– В Скальд собираемся, статуэтками торговать, – легкомысленно ответил Руфрид, опираясь об изгородь и ставя ногу на кипу соломы. – Вьючная лошадь нужна. Работа – не бей лежачего. Мой брат любого, кто с ним дурно обойдется, просто изувечит, будьте покойны.

Это была чистая правда – Линден обожал животных.

– Ну тогда заходите, гляньте, – предложил хозяин. – Огонек его кличут.

Он открыл ворота. Танфия и Линден зашли, а вот Руфрид с места не сошел, вглядываясь в даль. За лугом тянулась вдоль окоема гряда бездорожных холмов, из-за которых проглядывали последние солнечные лучи. В эти незнаемые края и лежала их дорога, вслед за Изомирой.

Лошадка была ростом от силы четырнадцать ладоней – скорее большой пони – и, судя по дружелюбному взгляду, не отличалась скверным характером. Хозяин прогнал ее по лугу, чтобы показать аллюры – ровная, нетряская рысь и галоп. Огонек долго бегать не стал – вернулся к людям и попытался отжевать у Танфии пол-плаща, оставив зеленые слюнявые пятна.

– Пять рудов, – сообщил хозяин. – Столько я за остальных выручил.

– За обоих, что ли? – Руфрид хитро прищурился. – Два, пожалуй, мы заплатим.

– Четыре, и это мое последнее слово.

– Три, и это наше последнее слово.

Хозяин покачался с пятки на носок и задумчиво прищурился. Танфии в очередной раз захотелось выбить из Руфрида его возмутительную самонадеянность.

– Ладно, три.

– С упряжью.

– С уздой, ярмом, седлом и щеткой – один руд сверху.

– Да, да, мы согласны! – Танфия поспешно сунула хозяину четыре монеты из дедова кошеля. – Спасибо большое, вы нас просто спасли.

Хозяин ухмыльнулся ей в ответ. Покуда он ходил за упряжью, Руфрида прорвало.

– Не влезь ты своим длинным носом, я б его уговорил!

– Ну так оставайся в Хаверейне и торгуй на базаре! – оборвала его Танфия. – Душонка твоя продажная!

– Рога Антара! Я пытаюсь сберечь наши деньги, а что получаю в благодарность?

– Мы не можем торговаться всю ночь!

– Да прекратите вы оба! – прошипел Линден.

Покуда хозяин взнуздывал Огонька и показывал, как ловчее пристроить мешки поверх седла, Танфии все мучительней хотелось покинуть это место. Они провели в Хаверейне не один час, и ей казалось, что они застряли в городишке, как мухи в патоке.

Путники не сразу заметили приближающуюся великанскую тень. Даже Руфрид поленился быть все время настороже.

– Ну, стойте, – прозвучал из сгущающихся сумерек раскатистый бас Колвина. – Погуляли, и будет. Артрин меня послал за вами.

– Проклятье! – ругнулся Руфрид. – Иди домой, Колвин. От отцу передай, чтобы пропадал пропадом!

Колвин, не сбавляя шага, помотал бородатой башкой. Побелевший Линден вцепился в руку Танфии, оцепеневшей на миг от ужаса и растерянности. Кулаки великана походили на обросшие мясом булыжники.

– Никак нельзя, – прогудел он. – У меня приказ есть.

Когда Колвин добрел до ворот, Руфрид подхватил сноп сена и швырнул в великана. Колвин отшатнулся, а Танфия, пользуясь моментом, вскочила в седло и погнала недоумевающего Огонька по дороге. Непривычная к верховой езде, девушка чуть не вывалилась в первую же минуту, но удержалась за гриву. К ее ужасу, Колвин попробовал заступить лошади дорогу, потянулся к уздечке, но Огонек шарахнулся, и пальцы великана соскользнули. Они преодолели ворота; но, оглянувшись, Танфия увидала, как Колвин тянется к Линдену, и, развернув коня, поскакала обратно. Хозяин торопливо запирал ворота на луг, будто пытаясь отгородиться от беспокойных гостей.

В этот раз великан попытался уйти с дороги, зацепился носком ботинка и упал на разъезженную дорогу. Руфрид оттянул Линдена в сторону и сильно толкнул:

– Беги! – заорал он. – Скачи, Танфия! Бегите, оба!

Стиснув зубы, Танфия снова повернула коня и поскакала в сторону холмов. Навьюченный мешками Огонек был не самым быстрым скакуном, но девушке казалось, что он несется сломя голову. Линден с трудом поспевал за ними; Танфия придержала коня, и помогла ему взобраться на круп.

Обернувшись, она увидала, как поднимается на ноги Колвин. Руфрид казался рядом с ним маленьким и беззащитным. Но мощь его противника уравновешивалась медлительностью. Легкий, как ветер, Руфрид сорвал стопор со створки ворот, запрыгнул на нее и со всей силы вбил калитку в живот Колвина. Великан согнулся пополам и рухнул. До Танфии донесся звон разболтанных петель. А потом Руфрид кинулся бежать, как вспугнутый заяц. Бегать он умел – всякий раз на летних бегах он обходил соперников не на один шаг.

Танфия пустила коня рысью. Двоим в одном седле ехать было неудобно, и оба удерживались с трудом, но Огонек трусил ровно и спокойно. Оглянувшись снова, девушка увидела, что Колвин все еще не может встать, несмотря на помощь хозяина дома. Больше она не смотрела назад. Взгляд ее был устремлен к обманчиво золотящимся холмам, и незнаемым далям.

Оставшись в одиночества, царица Мабриана возжгла благовония в маленькой кумирне Нефетер. На душе у нее было пусто. В последние годы она совершенно потеряла чувство единения с богиней, даже не ощущала себя проводником мудрости Нефетер. Ей было одиноко, и очень страшно.

Мабриана пристроилась на краю постели. Руки ее словно оледенели, сама она от холода едва могла шевельнуться, но отогреться ей было невмочь. Слезы лились, пока не иссякли, но никакая скорбь не в силах была изменить случившегося. Ее сын мертв. И – знание разъедало ее рассудок, как язва, но облечь его в слова у нее не хватало сил – убил его ее собственный муж. Гарнелис Добрый, кто со дня их встречи был ей ближайшим другом и единственной любовью. Мабриане было тогда шестнадцать.

Теперь ей казалось порой, что все эти годы ей примерещились. Его доброта и нежность, его смех, его смиренная мудрость правителя, его восхищение сыном и внуками. Ни слова разочарования она не слышала от мужа оттого, что Галемант остался их единственным дитятей – только восторг от единственного дара Богини.

Перемены начались, сколько могла вспомнить Мабриана, три года тому обратно. Словно легкая паутинка окутала царскую семью, и с каждым днем ее нити становились все гуще и темнее. Гарнелис с молодости страдал приступами меланхолии, так что Мабриана поначалу и не заметила, как они стали все чаще, все тяжелее. В опочивальню к супруге он приходил все реже – а когда-то эти встречи были радостны и часты – покуда не перестал появляться в ней вовсе. В Мабриане желание до сих пор горело ясным огнем, в Гарнелисе остался же лишь пепел, но почему – он отказывался говорить, отвечая на вопросы обидным и резкими словами.

А вскоре Мабриана обнаружила, что он принимает многие решения, не спросясь ее. Царю и царице, земным воплощениям Диониса и Нефетер, полагалось править совместно. Но поскольку Гарнелис был наследником Сапфирного престола, а она – лишь его супругой, Мабриана ничего не могла поделать. Будь она самодержицей в своем праве, она могла бы взять власть в свои руки, удержать мужа от зла, покуда не решится, что случилось с ним.

И Мабриане неоткуда было черпать опыта бед. От любящих родителей – а были они князем и княгиней Митрайна – она перешла под крыло любящего мужа. Жизнь ее была безмятежна. И что она могла сказать теперь мужу, в одночасье превратившемуся из товарища в холодного незнакомца, когда его нетерпимость отталкивала ее на каждом шагу?

Если бы перемена имела корни в гибели Гелананфии, ее можно было объяснить. Царевна, старшее дитя Галеманта, была девицей нравной. Но Гелананфия бежала из столицы после бурного спора с Гарнелисом из-за сноса злосчастного театра, и сгинула в море. Мабриана до сих пор не могла понять, что делала ее внучка на том корабле, и зачем направлялась на Змеиные острова – если и вправду туда лежал ее путь. Весть достигла дворца прошлой зимой – года не прошло. Корабль затонул со всей командой.

Царская семья с трудом перенесла потерю. Мать Гелананфии вернулась в родовой замок в Эйсилионе, забрав с собой малютку-сына, и до сих пор отказывалась с кем-либо встречаться. Одинокий, сраженный горем Галемант от разумный споров с отцом перешел к ядовитым нападкам. Но помрачения начались не тогда, нет, а за много месяцев до этого.

Примерно тогда же явился и архитектор Лафеом – когда именно, или откуда, царица до сих пор не знала, понимая лишь, что он заменил ее в роли ближайшего царского советника. «О чем им говорить?», подумала она в раздражении. Почти не зная господина Лафеома, она жестоко ревновала к нему мужа.

А вскоре после его появления Гарнелис и задумал свою великую стройку, готовую сожрать все доступные богатства и силы. Старые, испытанные советники отговаривали его. «Слишком расточительно, – говорили они. – Бессмысленно. Мирное правление – вот лучшее наследство».

Слепцы, называл их Гарнелис. Изменники. Теперь их сменили люди-пустышки, продажные душонки, которых Мабриана бы и на порог дворца не пустила. Старого советника сменил суровый, каменнолицый владыка Поэль. Верховную воеводу, женщину волевую и самостоятельную, сместили в пользу воеводы Граннена, торит-мирца, совершенно на этот пост не подходившего. Армия, поддерживающая спокойствие, вызывала в нем лишь презрение; он жаждал войны, с бхадрадомен ли, или с кем угодно. А Гарнелис оставался к этому глух.

Мабриана застонала. Сначала он уничтожил театр, а теперь – родного сына.

Подняв голову, она глянула в окно – и взгляд ее наткнулся на жуткую рану, венчавшую холм, где укладывалось основание Башни. Мабриана поспешно закрыла глаза. Это было безумие. Весь мир рушился в хаос.

Единственной ее родней оставался внук, младший брат Гелананфии Венирриен. Он остался единственным наследником Гарнелиса, и последней надеждой Авентурии. Но ему всего восемь, и он далеко, у матери. Но там он, по крайней мере, в безопасности… от родного деда?

От раздумий царицу отвлек тихий стук в дверь.

– Войди! – приказала она, выпрямляясь и оправляя юбки.

Она ждала служанку. Но вошел Гарнелис – вначале робко, потом почти бегом, упав на последнем шаге к ногам Мабрианы.

– Дорогая моя, – хрипло прошептал он. – Дорогая. Прости меня.

Он преклонил голову на ее колени, взяв ее ладони в свои. Казалось, он вновь стал прежним, юношеская красота вернулась к нему, и тонкое, обрамленное легкими седыми волосами лицо сияло внутренним светом. Сухие губы коснулись ее пальцев, и Мабриана увидела, что он тоже рыдал.

Душу царицы затопила волна сочувствия. Поправляется ли он? Мабриана едва могла на это надеяться. Более всего ей хотелось верить, что смерть Галеманта была лишь несчастьем.

– Все в порядке, – прошептала она. – Тебе кажется, будто стоит тебе выказать боль, и она сломит тебя. Мне это тоже мерещится.

– Да. Ты всегда меня понимала.

– Помнишь ли, любимый, – мягко начала она, – каким он был славным мальчуганом? Как учился чтению, сидя у тебя на руках? Как мы гуляли с ним в саду, и я сердилась, что ты позволяешь ему ходить по стенам, точно солдату? А он никогда не падал. Такой он был светлый, и добрый.

– Да… – Гарнелиса трясло. – Боги, наш сын…

– Он был добрым сыном, и стал бы после тебя добрым царем.

На этих словах царь унял дрожь. Руки его окаменели.

– Я знаю, ты не хотел его смерти, – продолжала Мабриана. – Я обвинила тебя ложно. Мои слова, и твое молчание – все это от горя.

Гарнелис со вздохом медленно поднялся, прошелся вдоль завешенных белой, желтой и золотой парчой стен. Когда он вновь обернулся к царице, лицо его было мягко, но омрачено тревогой.

– Ты должна понять, дорогая. Его смерть едва не подкосила и меня. Но по-иному быть не могло. Он пошел против меня, он отвергал мои решения, он поддерживал моих врагов, он бежал и начал строить заговор против меня.

Поступь царя была легка и неслышна.

– Его тяготила гибель дочери, – хрипло прошептала Мабриана. – Все дети ссорятся с родителями.

– Но я не любой родитель. Мое единственное чадо – это земля, ты знала это, выходя за меня! Все что я делаю, я делаю для блага Авентурии. Заурома – это завет между правителем и землей. Заурома – это я. И я должен охранять завет любой ценой. Даже ценой жизни сына.

– Значит, ты…

– Да, и ты видишь, почему. Для блага Авентурии.

Мабриана мучительно пыталась понять, достучаться до супруга.

– Но прежде мы с тобой все сложности обсуждали, и выслушивали друг друга. Не приходило ли тебе в голову, что твой сын мог быть прав?

– Приходило. Но он ошибался. Он затеял заговор с Гелананфией и этим проклятым Сафаендером, чтобы опозорить меня. Он разрушил бы все, что я создал.

– В это я не верю.

– Но ты должна. Это правда. – Он сел рядом с ней, прижал ее ладони к своему сердцу. – Любовь моя, я знаю, как тебе тяжело. Прости меня. Но мне нужна твоя помощь. Поверь мне.

Она очень хотела поверить. Знать, что он остался тем же добрым и мудрым мужем, каким был, что даже этот ужас несет в себе доброе семя. Довериться ему снова.

– Дорогой мой, – проговорила она. – Я хочу этого больше всего на свете. Но иногда ты кажешься мне чужим. Ты пугаешь меня.

Он отстранился, нахмурившись.

– Я – пугаю тебя?

– Бремя державы тяготит тебя. Позволь мне помочь тебе. Галемант облегчил бы твою ношу, но его нет, и ты должен думать о будущем. Подумай о малыше Венирриене, твоем наследнике.

Тень нахлынула на лицо царя, будто тот старел на глазах, но Мабриана говорила, исполненная решимости продолжать, покуда муж ее еще слышит.

– У меня слишком много забот с Башней, чтобы вспоминать про Венирриена. Я не собираюсь умирать в ближайшие годы.

– Забудь о Башне, любимый! Слишком много сил она заберет у земли, слишком много людей. Париона и без нее прекрасна. Восстанови театр, и все беды схлынут.

Руки царя стиснулись на ее запястьях с такой силой, что Мабриана вздрогнула.

– Но без Башни что останется в память о моем царствовании? Кто будет знать, что я когда-либо топтал землю? Не перечь мне, Мабриана! Это измена!

– Нет! – воскликнула она.

Широкий рукав кафтана распахнулся, и на белой рубашке царица увидала кровавое пятно.

– Что с тобой? Ты ранен? Как?

Гарнелис покосился на пятно и молча поправил рукав. Под ногтями его Мабриана заметила запекшуюся кровь, и с безмолвным ужасом осознала, что это не кровь ее мужа.

– Об этом больше не будем. – В шепоте его таилась смертельная угроза.

Царь встал. Тьма захватила его совершенно, оставив от Гарнелиса только башню тени. Лицо его казалось каменным шаржем, отражающим одно лишь бесчувственное упорство и упивающуюся собой боль. Он снова ушел от Мабрианы, а страх только усиливался.

– Нет, Мабриана, – прошелестел он голосом холодным, пустым и бессветным, точно пещера. – Это ты стала чужой.

Сидя на залитом лунным светом склоне, Гулжур методично полировал маслянистую поверхность кровавика. Он не любил работать с камнями – даже отколотые, они оставались частью земли. Их огнистая сила, порождающая людей, элир, подземцев, была ему чужда. Однако были минералы, к которым он чувствовал сродство. Смешанные руды, темные камни без явной кристаллической структуры, пириты, самородная сера, сизые шестеренки бурнонита – все маслянистое, летучее, потаенное.

По гладкой поверхности камня побежали темные радуги. Дозволяющий тонул взглядом в его глубинах, погружаясь рассудком… в бездну. Он шел по бесконечной черной тропе под сияющим черным небом.

– Содействующий?

К нему приближалась еще одна фигура, настолько же бледная, насколько сам Гулжур был сер и безлик.

– Дозволяющий, – проговорила бледная тень. Приветственным жестом они скрестили руки перед грудью, соприкоснувшись ладонями. – Где ты?

– Где-то под городком, называемым Скальд, – ответил Гулжур. – Скучаю. Мне нужна работа посерьезнее.

– Слишком все просто, не так ли? Я свободно брожу по Янтарной Цитадели, и никто даже не думает заподозрить меня. Все доверяются моему обличью. Я снова и снова спрашиваю себя – как вышло, что люди победили нас? Возможно, ты скучаешь, но я наслаждаюсь превыше всякого описания. – Содействующий глумливо усмехнулся.

– Ты слишком уподобляешься людям, – кисло промолвил Гулжур. – Не станем забывать – они все же нас победили. И мы действуем в тайне по своей слабости.

– Гулжур, извечный реалист.

– Само собой. Кто-то должен сохранять трезвый ум. Как продвигаются дела с царем? Ты подчинил его, Жоаах?

– Нет, нет! – возбужденно проговорил Содействующий. – Если ты ждешь этого, ты ничего не понимаешь. Все, что он делает, он делает по собственной воле. Я лишь облегчаю ему путь – стою рядом, слушаю, понимаю, когда советники-люди шарахаются. Я подталкиваю его в нужном направлении. Когда ему нужен совет, я всегда готов ему подать. Я предчувствую его настроения. В этом и прелесть, не так ли? Я не подчиняю царя. Я лишь исполняю его желания.

Гулжур терпеливо кивнул. Он был намного старше Жоааха.

– Я знаю. Мои слова были поспешны. Полагаю, ты находишь награду в своих трудах?

Глаза Содействующего вспыхнули.

– Людская боль, – ответил он. – Поразительно, как легко было избавить царя от внушенных ему запретов. Детенышам по плечу.

– Это лишь начало, – сухо промолвил Гулжур. – А впереди у нас долгий путь. Люди не в силах снести столько боли, сколько задолжал их род за все, что они сделали с нами.

Глава пятая.
Элирский дар

Руфрид уже начал проклинать свое необдуманное решение послужить брату нянькой. Проведя две бессонных ночи под придорожными изгородями, он решил, что хуже не бывает ничего; на третью ночь полил дождь. В конце концов, Линден уже не маленький, а у Танфии должно хватить сил вытащить его из любой передряги. Но несмотря на все невзгоды пути, он сердцем чувствовал, что не может оставить Линдена одного. И вместо того он проклинал Бейна, а более всего – отца.

После бегства из Хаверейна путники избегали деревень и хуторов, раскинутых по плодородной долине Аолы, двигаясь не торными путями, а всхолмьями, где лоскутное одеяло полей уступало место усыпанным валунами лугам.

– Как думаешь, на что еще может пойти Артрин, чтобы нас вернуть? – поинтересовалась Танфия, когда все трое перевели дыхание и успокоились после встречи с Колвином.

– Не знаю, – честно ответил Руфрид. – Старый ублюдок слаб, конечно, но упрям. Я бы сказал, что теперь он опустит руки, но… боги его знают.

– Не говори так об отце! – одернул его Линден. – Он не хочет, чтобы мы подвергали себя опасности. Он защищает нас, вот и все!

– Тебя – может быть. Нет, Лин, не обманывайся. Он пытается избежать позора – ну как же, его деревня не подчинилась царскому указу. А он сам не властен даже над родными сыновьями.

– Неправда.

– Слушай, очнись, а?

– Вспомните, – влезла в спор Танфия, – на него будет давить вся деревня, чтобы вернуть нас. Теперь Колвин может вернуться и сказать, что он честно пытался. Мой бабушка поймет. Может, она даже подыщет Артрину хороший повод оставить нас в покое, чтобы он сохранил лицо.

– Почему ты его защищаешь? – резко поинтересовался Руфрид.

– Я его не защищаю! Честно говоря, мне просто кажется, что впереди у нас беды почище Артрина.

С тех пор они разговаривали мало. Чем дальше они уходили, тем ясней становилось, что они никогда не достигнут цели, и тем тоскливее и страшнее становилось путникам.

Сейчас дорога их проходила через широкую лощину меж двух утесов, чьи серые вершины скрывались в низких тучах. Землю усыпали булыжники, и оттого идти приходилось медленно – Огонек с осторожностью выбирал себе безопасную дорогу. Даже стойкий конек иногда оступался, и Руфрид всякий раз с ужасом воображал, как лошадь падает, ломая ноги и рассыпая в грязь припасы. Огонька вела под уздцы Танфия, Линден шел впереди, а замыкал процессию Руфрид. Все трое горбились, натягивая пониже капюшоны от дождя.

На словах все трое договорились, что будут ехать на Огоньке по очереди, на деле же седло оставалось пустым. Как подметил Руфрид, это стало предметом глупого соперничества – взгромоздиться на спину Огоньку значило признать усталость, а никто из троих не хотел показаться слабее остальных.

Погода стояла все еще теплая, но спариться в плаще казалось все же лучше, чем вымокнуть без него. Однако Руфрид уже купался в собственном поту, вдобавок башмак начал подтекать, и путешественник горько проклинал тот день, когда его брат влюбился в сестренку Танфии.

Он и сам не мог сказать, что ему так не по душе в Танфии – кроме всего, что она говорила и делала. Ее высокомерной позы – прямая спина, вздернутый нос, будто она на весь мир смотрит свысока; ее упрямства, ее вздорности, ее неуклюжих попыток унизить его на каждому шагу, ее стремления прыгнуть выше головы, ее нелепого преклонения перед образом жизни и городом, которых она никогда не видела… хотя нет, хорошо подумав, он мог совершенно точно сказать, что ему не нравится в Танфии. И все же было некое извращенное удовольствие в перебранках с ней. Всегда было, с самого детства.

Долгий подъем по дну расселины привел их к гребню холма, увенчанному грядой плоских продолговатых валуном. К вящему разочарованию Руфрида гребень круто обрывался вниз, так что спускаться им предстояло осторожно, размашистым зигзагом, а не по прямой. Карта таких препятствий не показывала.

– От этой отцовой карты никакого проку, – пробормотал он.

– Да? – Танфия подняла брови. – Когда мы уходили, ты хвастался, какую отличную вещь прихватил. Может, ты ее просто читать не умеешь?

– А ты лучше справишься? Да ты севера без компаса найти не смогла!

– А ты ждешь, чтобы на карте всех Девяти царств была отмечена каждая горушка!

– Можете вы двое хоть раз поговорить без споров? – тихо переспросил Линден. – Покажите карту.

– Дождь кончился, – заметила Танфия. – Давайте передохнем. Ты, Лин, совсем заморился.

Все трое примостились на огромном мокром валуне, покуда Огонек пощипывал редкую травку. С высоты холма мир казался безлюдным – дикий луговой простор, уходящий в серые туманы. Тишина стояла оглушающая. Высоко над головой парил одинокий сокол. В чистом воздухе стоял запах дождя.

На Руфрида снизошло минутное умиротворение. Оказаться во многих милях от Излучинки вдруг стало прекрасно; позади остались бесцельная маета и неуходящее, тягостное присутствие отца. Впервые юноша покинул окрестности Хаверейна, и сейчас мир предстал ему огромным и полным немыслимых возможностей… а еще – драгоценным и прекрасным, и с такими трудами отбитым предками Гарнелиса у страшного врага.

И оттого еще трудней было поверить, чтобы царь замыслил зло своему народу.

– Ну и где мы? – спросил Линден, пытаясь расправить карту.

– На Торландских болотах. Примерно… тут. – Руфрид показал на область карты на полпути между Хаверейном и Скальдом, совершенно пустую, если не считать скудно отмеченных холмов.

– Ох, бо-оги, – вздохнул Линден.

– А в чем дело? Мы пока не заблудились. Если б не туман, отсюда был бы виден Скальд. Спустимся с холма, потом пересечем долину – по карте там лес и речка, приток Аолы. Через нее есть мост, и нам бы лучше его не пропустить, если ты не хочешь пересекать реку вплавь.

– Меня не это волнует. До Парионы по карте два фута. Мы прошли примерно полдюйма.

Наступила неловкая пауза.

– Мы тебе говорили, что путь неблизкий. – Руфрид откинулся назад, опершись на локти. – Мы можем делать три мили в час, десять часов в день – предположим, что никто не захворает, и ничто нас не задержит. Итого в день – тридцать миль, а на деле и того меньше – придется петлять по неровной местности, а то и обходить препятствия, не видные на карте. Так что меньше, чем за семьдесят дней, мы до Парионы не доползем. Да еще зима на носу. Даже если все пойдет как по маслу, раньше Брейидина дня не дойдем.

– Да знаю я! – Линден повесил голову. – Знаю!

– Не передумал?

Танфия хлестнула Руфрида взглядом, но тот не дрогнул. Линден молчал, глядя на мокрые от дождя луга.

– У Изомиры ведь не было выбора, – проговорил он, наконец.

Два дня спустя путники безо всяких сложностей выбрались из Торландских топей и брели уже по тропам, испещрявших густую, но ничуть не мрачную дубраву. Усталость давила на них все сильнее – в основном от растущей монотонии. Им все не помешал бы денек на постоялом дворе, отъесться впрок, вымыться горячей водой… но свои мечты Руфрид желал при себе. Танфия беспременно накинулась бы на него, доказывая, какой он слабак. А Линден, одержимый отчаянием, брел бы и во сне, если б брат ему позволил. Рано или поздно им придется сделать привал, хотя бы ради того, чтобы Линден не загнал себя до смерти.

Когда путники вышли на поляну с хрустально-чистым родником, питавшим небольшой пруд, стоял теплый, ало-золотой осенний вечер. На краю поляны меж двух могучих, корявых дубов стояла кумиренка, возведенная, должно быть, много лет назад каким-то путником, а теперь полуразвалившаяся и заваленная палой листвой.

– Хорош на сегодня, – решила Танфия, облегченно вздыхая. – У меня уже ноги отваливаются.

Они разбили лагерь, сняли поклажу со спины Огонька, напоили коня и привязали пастись на опушке. В пруду купались по очереди. Танфия пошла первой, и Руфрид с Линденом вежливо отвернулись. Руфрид услыхал, как она всхлипнула от наслаждения и холода, ныряя в ледяную прозрачную воду, и взгляд его на миг наткнулся на ее нагие плечи и маленькие округлые груди, когда девушка встала, обливаясь водой. Пруд за ее спиной полыхал золотым блеском, лицо и распущенные темные волосы Танфии темными пятнами прорезали закатное сияние. Руфрид поспешно отвернулся и сел спиной к пруду, но, куда бы он не обратил взгляд, облик девушки продолжал преследовать его.

Когда Танфия открыла глаза, стояла глубокая ночь. Бодрствуя, она в то же время ощущала себя во сне, или на грани между дремой и явью. Все вокруг казалось наваждением. Девушка оглянулась – весь лес пронизан был нездешним сиянием, будто каждое деревце осыпала самоцветная пыль. Приглушенные цвета стали насыщеннее – изумрудный, лиственно-зеленый, малахитовый. Словно во сне, Танфия двинулась вперед. Святилище, найденное ими прошлой ночью, изменилось – будто бы вчера сложенное, его сплошь засыпали свежие цветы, белые маргаритки, лиловые ирисы, золотые примулы. И среди лепестков что-то мерцало.

Снова это был элирский нож. Клинок блистал серебром, ножны отсверкивали хрусталем. Навершием рукояти служил округлый камень, опалово-прозрачный, таящий в глубине радужные слои. Танфия дыхание затаила – в жизни она не видала ничего прекраснее этого кинжала. Ее так и тянуло дотронуться до рукояти, но вспоминая прошлый раз, она не осмеливалась. Она уже ощутила на себе гнев элир, и ей тогда казалось, что она умрет на месте.

Рука ее протянулась к кинжалу, пальцы остановились в нескольких дюймах от рукояти. Дотронулись – и ничего не случилось. Камень холодил ладонь. Танфия осторожно взяла нож – и рядом шевельнулась тень.

Девушка застыла. В паре шагов от нее, по другую сторону кумиренки, стоял мужчина-элир. Бронзовые тени скрывали его, так что Танфия не могла разглядеть лица – лишь отблеск взгляда, и темноогненные кудри, ниспадающие на плечи. Одеяние из почти невидимой шелковистой ткани едва скрывало его золотое тело, окруженное едва заметным сиянием, и девушка, завороженная страхом, не сводила с него взгляда. Гость был чужд, прекрасен, пугающ. Взгляды их встретились; потом элир отвернулся и двинулся прочь.

Схватив нож, Танфия бросилась за ним, но двигалась она словно сквозь вязкий мед, так что элир раз за разом оглядывался, проверяя, следует ли она за ним. На краю пруда он остановился, окруженный искрами светлячков, потом прыгнул и исчез, и только образ его мгновение висел в воздухе, чтобы растаять без следа.

– Нет! – выдохнула Танфия.

Метнувшись вперед, она упала на колени у самого берега. Из воды на нее смотрело лицо элира. Прекрасное, мужественное лицо, исполненное нелюдского отчаяния.

«Оставь нож, – Губы двигались, но слова рождались в мозгу Танфии сами. – Он оборонит тебя.»

– Кто ты? – воскликнула Танфия.

«В ловушке… так стремился достичь тебя…». Элир потянулся вперед, прикрыв глаза от натуги.

– Почему? Скажи мне, прошу?

«Ушли годы… ты не видишь…»

Он еще пытался говорить, но образ его рассыпался, плыл. Мерцание, сдерживавшее элира, нарастало волнами, цепкое и злобное. Танфии казалось, что стоит ей дотянуться до элира, и тот спасен, тот сможет невозбранно вернуться в мир. Она протянула руку…

И что-то схватило ее. Рвануло вперед. Рука ушла в воду по локоть, Танфия не могла удержаться на краю…

С воплем она рванулась назад и вырвалась из объятий сна.

Над ней стоял Руфрид.

– Танфия? – выдохнул он. – Что с тобой? Ты так орала, что мы чуть ума не лишились.

Лес был тих. Танфия лежала на голой земле в нескольких шагах от своей постели, у самого бережка. Святилище вновь стало таким, каким было – засыпанным листвой и покрытым лишаями. Волшебный отблеск сменился волчьим хвостом зари.

Девушка седа, сморщившись, когда в глазницах задрожала резкая боль. Рука ее стискивала что-то остро-угловатое. Нож! Она открыла ладонь —и увидела старый, потускнелый ножичек в истертых до дыр ножнах. Нити вышивки сгнили, проколотые дырочки забила грязь. Камень на рукояти стал мутной галькой. Танфию переполняли разочарование и горе.

– О боги… – простонала она. – Ну и кошмар!

– Что это у тебя?

– Это? – Танфия стиснула нож в руке. – Э… старый нож, я его подобрала… наверное, на алтаре.

– Покажи-ка, – попросил Руфрид.

Он потянулся за ножом, но девушка отдернула руку.

– Его надо почистить.

Линден тоже сел, потирая лицо.

– И я видел кошмар, – сообщил он.

– О чем? – испугалась Танфия.

Из всего сна ей более всего запомнилось отчаяние элира, его безнадежные попытки достучаться до нее.

– Не знаю. Меня хватали какие-то жуткие белые тени… даже вспомнить противно.

– Антаровы ядра! – ругнулся Руфрид. – Ну у вас и фантазия! Пошли, позавтракаем и будем собираться.

В первый раз Танфия ощутила нечто вроде благодарности за его несгибаемую практичность. Ей требовался глоток низменного бытия, чтобы прийти в себя после потрясения, как глоток холодного кислого сока требовался, чтобы промыть пересохшее горло. Покуда Линден перебирал припасы, Танфия отошла за дерево облегчиться – и осмотреть нож. Старая, уродливая штуковина, клинок затупился и зазубрился. Ей захотелось вышвырнуть нож. Но вместо того она бережно завернула его в тряпицу и уложила во внутренний карман куртки.

Потому что правый рукав ее рубахи мокро лип к коже.

К вечеру они вышли на большую и многолюдную деревню под названием Фортринова Печатка, стоявшую на перекрестье трех дорог. Местные жители дружелюбно приветствовали путников, и видно было, что видеть чужаков им не впервой. В центре деревни стояла здоровенная корчма, называвшаяся «Золотой сокол». Встав посреди улицы, троица оглядела стены из песочного цвета кирпичей, широкие окна и растрепанную соломенную крышу.

– Переночевать бы здесь, – заметила Танфия.

– Что, жизнь на природе тебе уже надоела? – усмехнулся Руфрид.

– Нет, – холодно ответила девушка. – Просто глупо спать под кустом, когда есть постоялый двор и деньги, чтобы за него заплатить. Но главное – мы сможем перемолвиться словом с местными, разузнать о делишках Бейна. Линден?

Тот осунулся от беспокойства и усталости, но глаза лихорадочно блестели из-под нечесаной челки.

– Н-не знаю. Я бы двинулся дальше.

Руфрид положил руку ему на плечо. «Единственное, что его может извинить, – подумала Танфия, – это любовь к брату».

– Я тоже, но она в чем-то права. Ты совсем скис, Лин. – Линден мрачно глянул на него. – Мы тоже. После доброго ужина и крепкого сна завтра мы пойдем быстрее.

Веселая девчонка отвела Огонька в конюшню, а Танфия и ее спутники – прошли в корчму. В зале было чисто и уютно, с потолочных свисали яркие круглые лампы. Судя по обилию посетителей, корчму в деревне любили. В воздухе висел запах хмеля, жареной баранины, картошки и овощей. У Танфии потекли слюнки. Товарищам она бы в этом не призналась, но сейчас она была готова проспать неделю без продыху.

Заказав у гостеприимной хозяйки еды и питья, путешественники устроились за длинным столом в надежде, что кто-то из деревенских к ним подсядет. По мере того, как Танфия расслаблялась, ей все ярче вспоминался утренний сон – мелькало перед глазами лицо элира, чуждое и пугающее. Отделаться от навязчивого видения она не могла, и порадовалась, когда – после того, как путники вмиг проглотили ужин – к ним попросились присоединиться двое немолодых крестьян с кружками пива в руках.

Подобно большинству жителей Фортриновой Печатки, оба были крепко скроены, курчавы, русоволосы и краснощеки. Один, назвавшийся Атедом, болтал без умолку, а в перерывах качал головой и цокал языком, будто не зная, куда катится этот мир. Его товарищ, седеющий Двиорн, почти все время молчал, философски кивая.

После многочисленных любезностей касательно видов на урожай, на погоду, и достоинств «Золотого сокола» Атед поинтересовался:

– А вы откуда будете?

– ‘С-под Хаверейна, – промычал Руфрид с набитым ртом.

– Далеко. По делам никак? Да если не хотите – вы не отвечайте, мы, здешние, знаете, во всем Сеферете первые проныры.

– Мы в Скальд направляемся, – объяснила Танфия, повторив вранье Руфрида. – Торгуем, э, каменными кумирчиками, дедовой работы.

– А посмотреть бы неплохо, – намекнул Атед. – Сколько запросите?

Танфия осеклась. Показывать им было, само собой, нечего.

– Боюсь, все уже сговорено, – без запинки солгал Руфрид. – Особый заказ. Нам их даже разворачивать не положено, пока до места не добрались.

Танфия облегченно вздохнула про себя. Только сейчас ей начало приходить в голову, чем может обернуться для них разоблачение. Сам царь их, конечно, поймет, но сболтни лишнее слово приставучему пьянице в корчме, а тот возьми, да окажись чиновником вроде Бейна…

– В Скальд, значит? – Атед стряхнул пальцем с бороды клочок пивной пены. – Вы, это, поосторожнее там.

– А что? – спросила Танфия.

Их собеседник покачал головой.

– Солдаты так и кишат. Рекрутов, понимаете, набирают. Говорят, царь какую-то стройку затеял в Парионе, но я не знаю…

Засыпавший за столом Линден резко поднял голову.

– Это вы о чем?

Атед пожал плечами.

– А может, то вранье. Может, война началась, а мы и не знаем. Слыхал, в Скальде-то дурно попахивать стало. Новых командиров прислали из самой Парионы, и не тех, что обычно. Подлые души, как что – так не пикни. Не наши, знаете, тутошние. Им же нас защищать положено, оборонять. Брат мой в скальдской дружине служил, говорит – таких парней да девок поискать было! А эти что – тьфу!

– Может, царь решил, что наши разболтались, – рассудительно заметил Двиорн. – Трудно, знаешь, разбирая споры промеж крестьян, к войне готовиться.

– А что, из-под Хаверейна тоже рекрутов набирали? – поинтересовался Атед.

С трудом сглотнув, Танфия кивнула.

– Царь справедлив. – Она постаралась, чтобы голос ее звучал невыразительно. – Ото всех помалу. Моя сестра вытянула короткую соломку. А у вас?

– А у меня старшего сына забрали, и племянницу, и еще десятерых наших. – Атед мрачно уставился в глубину пивной кружки.

– Мне… очень жаль. – Танфия была потрясена.

– Странные слова, при том, что это «великая честь». – По тону Атеда совершенно ясно было, что он о такой чести думает. – Нам праздновать полагается. По пять рудов на семью отвалили. Возмещение, говорят. – Он сплюнул сквозь зубы. – Да на эти деньги лошадь не купишь. Хороши монеты, да работать не умеют.

– А вы знаете, что причиталось вам пятнадцать? – тихонько поинтересовался Руфрид.

– Что? – Атед вскинул голову.

– Мне тут бумага одна попалась – не для моих глаз. Для чего бы Гарнелис не набирал рекрутов, он справедливо награждает их семьи. Да только деньги по пути пропадают. Голову даю – прикарманил их какой-нибудь чинуша. Знаете, их подмазывают, чтобы одних забирали, других – оставляли… Кто-то на исполнении государевой воли себе набивает кошель.

Атед помотал головой.

– Гарнелису это не понравится. Такого он уж точно не хотел. Намерения-то у него самые добрые, но… хотел бы я снова увидеть сына.

Покуда шла беседа, вкруг стола собралась небольшая группа местных жителей. Пустые места на лавках заполнялись. Танфия физически ощущала их беспокойство и смятение. «Гарнелис не причинит нам зла… Мы, конечно, хотим ему помочь… но что творится?».

Двиорн хлопнул по столу ладонью.

– Говорят, эта стройка так велика, что для ее завершения потребна половина всех рабочих рук в царстве, и что грядет вторая волна наборов. Теперь забирать будут не каждого седьмого, а каждого третьего, потом – каждого второго, а потом – всех, кто на ногах держится!

– Не преувеличивай, – возразил Атед. – Это бы нас погубило.

– Я не преувеличиваю. – Танфия уловила в глазах Двиорна блеск острого ума, и содрогнулась. Старик не пересказывал страшную байку; он предсказывал, руководствуясь холодным рассудком. – И да – это нас погубит.

– Но Гарнелис не причинит вреда Авентурии, – осторожно заметила Танфия, следя за реакцией собравшихся. – Самодержец заключает с царством завет, который не может нарушить. Так было со времен царицы Гетиды. Как ты и сказал – это большая честь быть избранным для царской стройки.

Двиорн цинично фыркнул.

– Еще б им так не сказать! Не заявят же они: «Пошли, будешь, как осел, камни таскать». Им надо, чтобы избранники сами шли, а не отбивались с воем.

Перед мысленным взором Танфии предстало душераздирающее зрелище уходившей Изомиры.

– Не то, чтоб я имел что-то против доброго старого Гарнелиса, – продолжал Двиорн. – Он-то добра желает, точно. Только эти богатеи в янтарных чертогах, им нашего житья не понять. Разорят они землю, и сами не поймут, что утворили, покуда со столов еда не пропадет, а с плеч – тканье!

Смех разрядил напряжение. Покуда шумела толпа, Атед нагнулся вперед и стиснул руку Руфрида, поглядывая острым взглядом то на него, то на Танфию.

– Друзья, раз уж вы в Скальд собрались, не окажете мне услугу? Я, само собой, верен царю Гарнелису, но когда твою кровь забирают – тут дело другое. Коли пройдете мимо Афтанского Рога, не передадите ли весточку в лагерь? Сына моего спросите, Беорвина, и передайте… передайте, что мы его не забываем, и коли сможет вернуться когда…

– Что? – перебил его нахмурившийся Линден. – Какой лагерь на Афтанском Роге?

– Сказали, всех рекрутов собирают там, покуда по всему Сеферету набор не пройдет. А потом всех вместе повезут в Париону…

– Когда? Когда?

– Уж не знаю, парень, – Атед от внезапной горячности собеседника несколько опешил. – Наших-то забрали дней пятнадцать тому обратно.

– Думаете, они еще там?

– Надеюсь.

Линден уже стоял на ногах, обжигая взглядами то брата, то Танфию.

– Если мы успеем добраться туда прежде, чем они уедут, мы…

– Да! – Танфия, вскочив, протолкалась вокруг стола и оттащила Линдена в сторонку. Сердце ее колотилось. – Тихо ты! Сядь! Всем-то не говори!

– Прости. Но нам надо идти!

– Сядь! – твердо приказала девушка. – Я пойду расплачусь. Потом уйдем – тихо. Не надо, чтобы все знали, куда мы путь держим… мало ли что.

У стойки Танфия заплатила за ужин, наполнила фляги и извинилась, что на ночь остаться они все же не смогут. Надежды на сладкий сон в мягкой постели и горячий завтрак развеялись, но Линден был прав.

– Руфе! – прошипела она.

– Зар-раза. – Руфрид с явным неудовольствием встал. – Ладно, иду.

– И не смотри на меня так. Вдруг нам не хватает всего пары часов, чтобы нагнать ее! Далеко еще идти?

– По карте надо глянуть. Миль сто, кажется.

– Это три дня! – воскликнул Линден.

– Если поднажмем – два.

Все пожитки оставались при них – путники решили поужинать прежде, чем занимать комнаты.

– Эй! – крикнул им вслед Атед, когда они выходили, – его зовут Беорвин! Не забудьте!

– Сделаем, что сможем! – ответил Руфрид.

Огонька вывели из конюшни, взнуздали, оседлали, навьючили на спину мешки. Когда они вышли на улицу, было темно. Лил дождь, ветер нахлестывал деревню, засыпая путников палой листвой и отнимая дыхание. Идти им предстояло на одном упорстве.

Руфрид приостановился под фонарем у ворот «Золотого сокола», чтобы глянуть на карту, поругиваясь, когда порывы ветра рвали из рук хрусткий холст.

– Ага, – проронил он наконец. – Все просто. Пока не сворачиваем с дороги – мы идем куда надо. Тан, вытряси из моего мешка фонарь, запалим здесь.

Запахнув от ветра плащи, трое двинулись в путь. Вскоре позади остались последние дома, под ноги легла узкая разъезженная тропа. Кружок света от фонаря плясал под ударами бури.

Несколько часов спустя спящей на ходу Танфии уже казалось, что весь мир сжался до шарика, наполненного ветвями и мокрым дерном. Ее переполняли усталость, боль и отчаяние.

Все муки были бы оправданы, если они вернут Имми… только вот как? Бейн забирал ее с такой холодной, почти глумливой непреклонностью, что едва ли вернет по одной просьбе.

– Что он имел в виду – вторая волна? – задумчиво поинтересовался Линден. – Они же не заберут всю Излучинку, нет?

– Не в том дело, – ответила Танфия. – Это не только излучинское горе.

– Не понимаю, что творит старик Гарнелис, – заметил Руфрид. – Все говорят, что он добр, мудр, и не ошибается. И до сих пор все так и было. Жили мы безбедно, никто нас не трогал. Все были счастливы.

– Потому что наш отец со всеми трудностями разбирался, – уточнил Линден.

– И моя бабка, – добавила Танфия.

– Да что у нас за трудности?! – воскликнул Руфрид. – То ссора, то дра’аки налетят – мелочи это. Вы вспомните, как жилось до битвы на Серебряных равнинах, и поймете – мы к раю земному привыкли. Боги, такое ведь говорят о жизни под бхадрадоменами…

– Не надо! – крикнула Танфия.

– Что?

– Не произноси это слово. Особенно – ночью.

– Суеверия, Тан, – скупо усмехнулся Руфрид. – Нельзя стать начитанной горожанкой, пока ты остаешься суеверной пейзанкой.

– Плевать. Только молчи!

Несколько минут они брели в молчании.

– Не могу я болеть за всю Авентурию, – проговорил, наконец, Линден. – Мне бы Имми найти, и вернуть домой.

Снова и снова на Линдена накатывало ощущение, что за путниками следят. По спине бежали мурашки. По краю поля зрения проскальзывали серые тени, мнились за спиной шепотки и мягкие шаги. Но стоило остановиться, прислушаться, и лесная мгла вновь была тиха и недвижна.

Они шли ночь, день, и еще ночь, останавливаясь, только чтобы перекусить и ухватить пару часов сна. Огонек терпеливо брел за ними, порой спотыкаясь от усталости. Он уже начал худеть, и Линден очень за него беспокоился. Ведя коня под уздцы, он поглаживал Огоньку уши и нашептывал: «Ты прости, малыш. Знаю, устал. Ты только дойди, уже недолго».

К следующему рассвету у путников уже подкашивались ноги. Они брели, как заведенные, опасаясь остановиться даже на минуту, потому что исстрадавшиеся тела уже не двинулись бы снова. Танфия и Руфрид настолько устали, что прекратили препираться, за что Линден был искренне благодарен судьбе. Он любил своих спутников, но порой ему очень хотелось треснуть обоих по голове.

Впереди завиднелся золотой луч. Лес расступился, и тропа вывела путников к изумительной красоты холму. Зрелище было столь прекрасным, что путешественники невольно остановились полюбоваться. Осенний рассвет красил червонным золотом зеленый склон, такой гладкий, будто кусок равнины вырезали и поставили наскось. Склон поднимался слева направо, к вершине, гордо возвышающейся над крутым восточным обрывом.

– Ну вот, – облегченно выдохнул Руфрид. – Это Афтанский Рог.

Взгляд Линдена скользнул по колышущемуся зеленому склону к вершине, но не нашел ничего, напоминающего лагерь. Правый склон, лишенный даже травы, ступеньками ниспадал в глубокую долину; дорога, которой шли путники, продолжалась одной из этих ступенек. Внизу виднелась петлистая река и отблескивали крыши мрачно-величественных домов сизого камня, крытых темно-сапфировым сланцем. Дома рядами строились вдоль берегов, полускрытые деревьями и голубой дымкой.

– Это, должно быть, Скальд! – воскликнула Танфия. – Первый город, какой я вижу. Эх, было бы время пойти посмотреть…

– Нету времени! – нетерпеливо перебил ее Линден. – Следов лагеря не видишь?

– Места много, – заметил Руфрид, глядя на Рог. – Он может быть где угодно.

– Тогда спросим кого-нибудь.

Они перекусили черствым хлебом, козьим сыром и овсяным печеньем, и вновь двинулись в путь. Вскоре тропа раздвоилась: правая вилась по обрывистому склону, левая уходила по пологому. Выглядела она новой, но исхоженной, колеса и подковы отщипывали от скалы щебень. Сейчас обе дороги были пусты.

– К вершине? – спросил Руфрид.

Линден кивнул. Сердце подсказывало ему, что этот путь верен. Перед глазами вставала картина – бейновы конники рысят по дороге, и перед одним из солдат в седле горбится усталая и несчастная Имми, – и в груди вспыхивал гнев.

Склон оказался круче, чем виделся издали. Путники проходили или лугов, где паслись овцы и козы, мимо маленьких рощиц. Трава блестела росою. Линден понимал, что башмаки и штаны его давно промокли, но уже не чувствовал неудобства, и не видел окружающих красот.

По мере подъема им открывался вид на запад. Скальд скрывался за холмом, и отсюда видны были лишь стекающие со склона изумрудные луга, раскинувшиеся не на одну милю, а к западу, милях в двух-трех, раскинулся до самого горизонта густой и мрачный лес.

К седловине они поднялись за час. Вершина оказалась плоской и обширной. По левую руку когда-то рос сосняк, но теперь от него остались только пугающе голые пни. Потом Линден увидел ограду – стену из грубо обтесанных бревен высотой самое малое в полтора человеческих роста, и увенчанную чем-то блестящим.

Сердце юноши заколотилось.

– Дошли, – прошептал он сухими губами.

– Стой! – Руфрид ухватил его за плечо. – Оградка, смотри, какая. Похоже, кто-то не хочет, чтобы через нее лазили.

Внезапно Линден увидал, что блестит по верхнему краю забора. Это были осколки стекла.

– Антаровы ядра… – выдавил он.

– Солдатский лагерь – это солдаты, – продолжал Руфрид. – Солдаты носят мечи, копья и луки. Бейн и его команда не церемонились, когда набирали рекрутов. Этак нас всех убить могут.

– Обязательно мне все разжевывать, как придурку? – огрызнулся Линден.

– Никто не разжевывает, – обиделась Танфия. – Но надо быть осторожными.

– Ну, отбивать ее силой было бы неумно, нет? – бросил Линден. Придется торговаться. Скажем, что у нее мать заболела, или еще что. В конце концов, обменяем.

Руфрид вздохнул. Под глазами его висели мешки, и весь он был обмякший, грязный, растрепанный.

– На что? На безногого пони?

– Пусть они лучше меня возьмут, чем ее. На меня!

– Это – через мой труп: – мрачно пообещал Руфрид. – Ладно, сейчас узнаем, чего стоил этот дурацкий поход.

– Так и будем стоять столбами, или посмотрим поближе? – спросила Танфия.

От волнения забыв об усталости, путники подошли к ограде и принялись заглядывать во все щели. Внутри виднелись угловатые черные тени на траве. Шатры.

Ни движения, ни звука, кроме птичьего щебета и далекого блеяния овец. Осталось лишь несколько палаток, вяло хлопающих промасленными пологами, но на траве остались бурые круги там, где стояли остальные. Разочарование и горе захлестнули Линдена.

– Нет! – выдохнул юноша, опускаясь на колени. – Тут никого нет! Они уехали! Они забрали ее!

Танфия потянула его за руку.

– Ну же, Лин! Не сдавайся! Мы знали, что это выстрел вслепую. Если мы выясним, куда они направились, то еще сумеем догнать их!

Глаза Линдена жгло, в голове стучало. Юноша тяжело поднялся и потянул за собой упирающегося Огонька, который уже пристроился попастись. Путники двинулись вдоль ограды – сотня шагов до угла, завернули и на полпути до следующего угла наткнулись на ворота.

Отсюда голая земля на месте лагеря видна была совершенно отчетливо. Путники застыли в воротах. Танфия отвернулась; Линден понял, что она плачет, и не хочет показывать товарищам своих слез. Юноше и самому хотелось рыдать в голос.

– Э-эй!

Оклик застиг их врасплох. Из домика сразу за воротами вышел человек – крепкий, мускулистый мужчина средних лет, одетый, как решил Линден, в самую простую солдатскую форму: темно-зеленые штаны, светло-бурая льняная рубаха и зеленый мундир с вышитыми на плече золотыми деревом и годовым колесом.

– Утречко доброе, – приветствовал их солдат, подходя. Оружия при нем не было, да и на вид он был незлым. – Чегой-то ищем?

– Мы идем в Скальд, – тут же вступила Танфия, – и по пути встретили человека, который просил передать весточку сыну сюда, в лагерь.

– Э-э, так вы опоздали. Уехали все.

– Это мы видим. А когда… – Голос девушки дрогнул, и она прокашлялась. – Когда они уехали?

– Пять дней тому обратно.

– Пять дней! – воскликнул Линден, не успевший сдержать себя.

– И.. в Париону, значит, уехали?

Солдат фыркнул.

– Коли повезло. Иль в Париону, иль на рудники.

Слово ударило Линдена под ложечку.

– Какие рудники?

– Слушайте-ка. – Солдат подошел поближе. – Вы тут не первые. Все родня приходит, кто повидать своих, кто домой забрать. Вы уж не взыщите, но таков царский указ, таков закон, и тут ничего уж не поделаешь. Дам вам по дружбе совет: для начала, регистат таких вещей не любит, а я его с минуты на минуту жду – лагерь придет осматривать. А во-вторых, со дня на день мы ждем новой волны набора, так что если не хотите попасться, я бы на вашем месте уносил отсюда ноги.

Линден смотрел на него совершенно безумными глазами. Танфия тянула его за рукав.

– Пошли. Послушаем его. Отдохнем и решим, как быть дальше.

Убитый горем, Линден побрел за ней вдоль ограды.

– Пять дней? – прошептал он. – Я не понимаю. Как они могли нас так обогнать?

– Легко, – ответил Руфрид. – Они-то все конные. Мы ползли улитками, да вдобавок проходили две мили на их одну, потому что не знали дороги. Если рекрутов из каждого местечка Бейн прямо отсылал на Афтанский Рог, они были готовы ехать, как только привезли Изомиру. Излучинка в его списке стояла последней. Имми не провела здесь и дня.

Линден промолчал. У него не осталось сил даже плакать.

Когда они дошли до угла ограды, из неглубокой лощины показались всадники – четыре человека на гордых гнедых конях, трое в кавалерийских мундирах, и четвертый – в простом, ладного покроя синем камзоле. Линден узнал его. Это был Бейн.

Чиновник придержал коня. Его пухлое лицо пошло морщинками, оценивающий взгляд отвердел.

– Что за притча? Я тебя знаю. Я вас оч-чень хорошо запомнил.

– Проклятье: – прошептала Танфия.

Бейн подъехал к Линдену и наклонился в седле.

– Что-то ты не так хорош, как мне помнится. Ничего, отмоешься. Собирался присоединиться к своей подружечке? Если бы царь повысил квоты раньше, я бы мог принять добровольцев. Есть у меня для вас хорошая новость – теперь я могу вас всех записать, коли охота припала. А есть и плохая – при том, что окажешься ты, куда пошлют, едва ли ты увидишь ее снова.

Бейн неслышно, глумливо расхохотался. Линден оставался неподвижен. Потом чиновник выпрямился и махнул своим людям.

– Взять их!

И тогда Линден сорвался. Усталость, унижение и разочарование слились в потоке гнева, и сознание юноши помрачила черная пелена.

– Ты ублюдок! Ты забытый Богиней ублюдок!

Танфия с ужасом слышала, как срываются с уст Линдена гневные слова. Оскорбление считалось одним из самых страшных, оно подразумевало того, кто отрекся от Богини, лишившись тем самым матери. Лицо Бейна потемнело от гнева, но прежде, чем регистат шевельнулся, Линден рванул его за лодыжку с такой силой, что вырвал чиновника из седла.

У Танфии перехватило дыхание. Руфрид с криком «Бежим!» подтолкнул ее на спину Огонька. Бейн нелепо болтался между землей и лошадиным брюхом, застряв одной ногой в стремени и цепляясь за гриву, покуда один из спутников не помог ему вернуться в седло. Это дало беглецам лишних пару мгновений. Танфия одновременно давала Огоньку шенкелей и пыталась затащить в седло Линдена.

Тот, слава богам, не сопротивлялся. Потрясение едва не лишило его рассудка, но он изо всех сил цеплялся за Танфию, покуда Огонек галопом мчался вдоль ограды, а потом через луг, вниз по склону. Руфрид бежал у стремени, отругиваясь между судорожными вдохами.

– Спасибо… Линден… придурок ты клятый…

– Он не виноват! – воскликнула Танфия.

Конники устремились следом. Ясно было, что они могут за минуту догнать беглецов, но покуда они скакали неторопливым галопом, лишь бы только не отстать.

– Для них это игра, – выдавила Танфия. – Пытаются нас измотать.

– Они загонят бедного Огонька, – в отчаянии воскликнул Линден. – Все без толку!

– Ну нет! – рявкнул Руфрид. – Туда!

Они понеслись в сторону леса.

Огонек старался изо всех сил, но, утомленный, он не мог состязаться с кавалерийскими конями. У Танфии от ужаса пересохло в горле и сосало под ложечкой. Линден цеплялся за ее пояс мертвой хваткой. Позади стучали копыта, все ближе и ближе.

– Бесполезно, – процедил Руфрид. – Вы бегите.

В нескольких шагах от опушки он остановился. Обернувшись, Танфия увидела, как Руфрид накладывает стрелу на тетиву. Стрела описала в воздухе плавную дугу и с глухим чмоканьем ушла в грудь регистата.

Бейн хрюкнул, согнулся пополам и выпал из седла.

– Боги, он его убил! – выдохнула Танфия.

– Вперед! – гаркнул Руфрид, бросаясь вслед Огоньку.

Преследователи остановились. Смутная надежда Танфии украсть лошадь Бейна развеялась, когда один из кавалеристов подхватил коня под уздцы, в то время как другой склонились к упавшему. Оставшийся схватился за самострел.

Мимо просвистела пара дротов, а потом Огонек скрылся среди деревьев, чуть не скатился по крутому склону овражка, перепрыгнул ручей и едва не упал, запутавшись в густом подлеске. Только здесь он перешел на шаг и опустил голову. Бока его ходили как кузнечные меха. Руки Танфии намокли от конского пота.

– Слезаем, – скомандовал Линден. – С него хватит. Бедняга…

Оба спешились. Коня повел Линден. К ним присоединился выломившийся из подлеска Руфрид. Вокруг теснились кривые стволы невысоких деревьев.

– Погони не будет, – проговорил Руфрид, пытаясь восстановить дыхание.

– Ты уверен?

Нагнув голову и присмотревшись, Танфия могла разглядеть преследователей, стоявших, как прежде, в нескольких шагах от опушки. Те мрачно взирали на лес, покачивая головами. Тело Бейна перекинули через круп его коня. Прошло несколько минут, и солдаты двинулись прочь.

Танфия обнаружила, что ее трясет, и укусила себя за руку, чтобы не разрыдаться от ужаса. Миг слабости прошел, и она смогла вздохнуть.

– Лин? – спросила она дрожащим голосом. – Ты как, в порядке?

– Нет, не в порядке, язви меня в душу! – Линден буравил взглядом землю. – Жаль, не я его подстрелил!

– Пошли, – позвал Руфрид. – Надо углубиться в лес, чтобы нас уж точно не нашли.

– Почему они не пошли за нами? Я была уверена, что уж двое-то погонятся.

Путники медленно брели, пробираясь меж тесно растущих стволов, сквозь многолетние завалы палой листвы. Руфрид мрачно покосился на девушку.

– Ты не поняла, куда нас занесло?

– В какой-то дурацкий лес.

– Это лес Ардакрии. Вот почему они не полезли за нами.

Танфия похолодела. Даже увиденное на карте название вселяло в нее страх. Никто не заходил в лес Ардакрии; пуща эта пугала неосторожных, в ней селились безымянные твари, о которых даже самые жуткие из элирских сказаний говорили обиняками, дабы не призвать ненароком. Во всяком случае, так слышала девушка.

– Очень смешно!

– Я не шучу. Только не надо суеверных страхов, Тан. Эти байки нас защитят. А защита нам пригодится.

– Теперь, когда мы убили человека?

– Мы? – каким-то странным тоном переспросил Руфрид. – Это сделал я.

– Коли поймают, винить будут без разбору.

– Тогда не будем ловиться, – резко заключил Руфрид. – Надеюсь, они тоже верят, что этот лес кишит упырями и чудовищами.

– А если они правы? – воскликнула девушка.

– Ничего тут нет страшного. Это все просто сказки.

– Ничего ты не понимаешь, – сквозь зубы процедила Танфия. – «Просто сказок» не бывает.

Несмотря на все страхи, в лесу не было ничего пугающего. Жаркое солнце пробивалось сквозь начинающую золотиться листву. Сверхъестественный ужас начал понемногу забываться. Может, Руфрид был прав, и только накопившиеся за века байки сотворили чудовищ там, где их отродясь не было. Быть суеверной просто глупо; в конце концов, это она всегда утешала трусишку Имми. А лес казался таким теплым и уютным! Разве что толстый слой палой листвы и тесно сбившиеся стволы делали его слишком уж душным, жарким, обволакивающим.

– За нами кто-то следит, – проговорил Линден, вырвав девушку из раздумий, грозивших перейти в дрему. Они шли уже третий час.

– Что? – вскрикнула Танфия.

Путники остановились, вглядываясь в чащу. Тишину нарушал только шорох облетающих листьев. Даже птицы молчали.

– Нич-чего тут нет, – выдохнул, наконец, Руфрид. Голос его прозвучал неестественно громко.

– Хватит, – решила Танфия. – Привал. Лин, тебе уже от усталости мерещится всякое.

– Я не хочу останавливаться, – безучастно проговорил Линден. Казалось, отчаяние опьяняет его.

– Братец, у тебя выбора нет, – подбодрил его Руфрид. – Если бы за нами шли, то уже догнали бы. Так что покуда мы в безопасности. Как только набредем на поляну, падаем и засыпаем на месте.

Вскоре они нашли стиснутую деревьями голую низинку. Там и решили устроить привал. Танфия так устала, что готова была задремать не то, что в заколдованном лесу, а и на бейновом пороге. Листвы в лощину нанесло немного, под ней была голая земля – темная, мягкая, торфянистая. Огоньку нашли поросший травой скат. Сами путники перекусили хлебом, запивая его сидром, потом закутались в плащи и устроились спать.

Танфия еще несколько минут лежала с закрытыми глазами. Перед ее взглядом вновь вставали картины пройденного пути. Вновь и вновь падал из седла Бейн, и девушка еще успела подумать «Мы убили его, теперь мы убийцы, они придут за нами…», прежде чем благословенное забытье поглотило ее.

Бороться она начала еще во сне. Ей снился жуткий кошмар – она не могла вздохнуть. Ужас выталкивал ее из сна, но чем больше она пробуждалась, тем ей становилось страшнее. Злые зубки покусывали ее за темя, голова и плечи лишались опоры и проседали. Что-то тянуло ее за волосы, волокло вниз, в могилу, комки земли скатывались на щеки…

В панике Танфия попыталась вскочить, но волосы ее застряли намертво, и она едва не выдернула их с корнями. Вокруг было темно, и по коже бегали сотни крохотных коготков. В земле вокруг ее тела что-то торопливо шебуршилось.

Девушка попыталась вскрикнуть, но торф набивался в рот. Земля смыкалась над лицом, а тело уходило все глубже. Она задыхалась. Она тонула в земле.

Глава шестая.
Янтарь и мгла

Изомира стояла на длинной платформе, закутавшись поплотнее в плащ и дрожа скорее от волнения, нежели от холода. Несмотря на окружавшую ее толпу, она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Висевшая на столбе лампа покачивалась на ветерке, освещая только макушки и оставляя в тени лица.

Позади находился мрачный амбар, где ожидающим давали еду и горячий травяной отвар с медом. Впереди была длинная крытая повозка, запряженная двумя тяжеловозами. Восемь ее колес опирались на рельсы, уходящие в темноту двумя серебряными ленточками.

До этого дня Изомира никогда не видела подобного экипажа. Длиной он был шагов пятнадцать, по обеим сторонам в деревянных стенках были прорезаны окошки, закрытые ставенками – никаких стекол. Тяжеловозы были рослые, караковой масти, большеухие, толстошеие и крепконогие. Они нетерпеливо били копытами в утоптанную землю между рельсов. Кучер сидел на пристроенном спереди облучке, закутавшись в меха и придерживая поводья в ожидании команды.

В нескольких шагах за повозкой стояла еще одна, а дальше – третья. Изомира уже пронаблюдала, как укатываются в ночь три подобных экипажа. Сейчас пришла ее очередь.

– Хитро удумано, – произнес голос над ее плечом.

Оглянувшись, Имми увидела здоровенного, медведеподобного парня. Таких, как она, из него можно был двух накроить, а отблеск в его сонных глазках под густой и курчавой черной шевелюрой ее напугал. Она бы и хотела отделаться от нежданного собеседника, да не знала, как.

– Что?

– Повозку на рельсы поставить. Лошадям, глядишь, и тащить легче.

– О…

«Мне все равно, – подумала она, отстраняясь. – Я домой хочу».

– Следующие! – гаркнул стражник. – Не торопитесь. Места всем хватит. Отхожее в заднем конце. Завтракать будете в Маннанете.

Изомира вместе с другими рекрутами ждала, покуда не выкликнут ее имя, прежде чем вскарабкаться по крутой лесенке в фургон. Внутри рассаживаться пришлось на двух скамьях, друг напротив друга, так что колени сидящих едва не соприкасались. К своему расстройству Имми обнаружила, что человек-медведь расселся напротив нее. Большая часть рекрутов, как и она сама, была совсем юна и очень расстроена. Четверо стражников – женщина и трое мужчин – вошли последними, заняв места у печурки в дальнем конце. Сейчас огонь не горел, но Имми уже начала задумываться, а много ли будет от печки толку, когда похолодает.

Старший стражник, мужчина лет пятидесяти, не слишком страшный и нимало не озабоченный своими подопечными – со стуком задвинул засов и крикнул кучеру, что можно отправляться. Вагон качнулся, трогаясь с места, подвешенные под потолком лампы закачались, и вместе с ними заметались по стенам тени. Изомира вцепилась в скамью. От страха у нее закружилась голова. Скрипя и содрогаясь, повозка двинулась в ночь.

Вскоре мельтешение теней унялось. Тяжеловозы двигались мерной рысью, а вагон катился намного ровнее, чем обычные экипажи, но от потряхиваний и качки у Имми вскоре заныли кости.

Трудно было избежать взглядов сидящего напротив парня. Изомира пыталась глядеть в стену, в потолок, в пол, но всякий раз, как ее взгляд падал на медведеподобного, она замечала, что он не сводит с нее глаз. Она вздрогнула, чувствуя себя ужасно неловко. Попробовала закрыть глаза, но сон не шел, и только перестук колес становился слышней и страшней.

– Ничего себе! – проговорил светловолосый юноша, сидевший рядом с «медведем». – Никогда такого не видел.

– Должно быть, царь очень мудр, раз придумал такую повозку, – заметила темноволосая соседка Изомиры. – Но я б лучше сидела дома, рядом с любимым. – При разговоре она вертела в пальцах изящный медальончик из белого опала.

– А я – нет. Хочу посмотреть Париону. Меня зовут Лат.

– А меня – Серения.

Молодежь вокруг Изомиры принялась переговариваться, знакомиться, рассказывать, кто откуда родом. Пытались разговорить и ее, но девушка не могла заставить себя присоединиться. Слишком давили тоска и отчаяние. И все же журчание голосов успокаивало. Кто-то завел старую песню, остальные подхватили; звучали вперемешку знакомые мелодии, и еще не слышанные. Песня убаюкала Имми, и та провалилась в полудрему, воскрешавшую перед глазами картины прошлого.

Все, что случилось после Излучинки, смазалось в памяти. Это случилось так быстро, так неумолимо, словно она стала паутинкой, лишенной веса и воли. Ее усадили в седло впереди одной из всадниц, сунули в руки узелок с вещами, не дали даже попрощаться с Линденом… даже не дали понять, насколько навсегда они расстаются. Она оцепенела тогда, не веря, что такое возможно. В ее сне уводили Линдена, а не ее саму.

Когда они покидали деревню, случилось что-то жуткое. Излучинцы бежали за ней, часть всадников повернулась встретить их. Потом слышались крики, и ужасный гам боя… а потом небо потемнело, и Изомира ощутила чужое, страшное присутствие, но конница по приказу Бейна быстро увезла ее подальше от тех мест.

С того дня ее преследовали кошмары. На расспросы ее никто не отвечал. Даже больше, чем расставание с семьей, ее тревожила судьба родных после того дня… если не их жизнь.

К тому времени, когда отряд достиг Хаверейна, Изомира осознала весь ужас ее положения. Сама она устала и натерла бедра седлом, но привычные к разъездам царские вестники останавливались лишь ради кратких привалов. Они не были к ней жестоки – всего лишь безразличны – но ее пугали уже одни их грубые манеры и тот простой факт, что они были чужаками.

Поначалу Изомира пребывала под ложным впечатлением, будто в ней есть нечто особенное, из-за чего ее избрали по царскому указу. Но когда они достигли города, там поджидали другие солдаты и кучка юношей и девушек из Хаверейна и окрестностей, набранных в рекруты, как и она сама. Тогда Имми поняла – она не особенная. Она лишь одна овца в пастве. Знание это одновременно успокаивало и пугало.

Всю жизнь о ней заботилась семья. Ни от кого – кроме Руфрида – она не слышала недоброго слова. Пусть она казалась родным чужой – слишком светлая, слишком открытая для темных сторон бытия – но они понимали и всегда защищали ее.

Сейчас ее никто не защищал. Ее даже не знал никто.

В Хаверейне рекрутов погрузили на телеги и отправили в Скальд по дороге, узкой и засыпанной кремневым боем. На ухабах телегу так трясло, что Изомире казалось, будто она рассыпается на кусочки. Кто-то из ее спутников радовался, кто-то плакал, сама же девушка замкнулась, не проронив ни слова, ни слезы. Ей казалось, что этот путь никогда не кончится.

Каждую ночь они делали привал и валились спать в разбитых у дороги палатках, но этих коротких часов никогда не хватало, чтобы отойти с дороги. Усталость глодала Изомиру изнутри. Еда была съедобная, но ее не хватало даже для Имми с ее птичьим аппетитом. В первый же вечер главный над солдатами строго предупредил всех, что попытка к бегству строго карается.

– Почему нас взяли в плен? – крикнул какой-то юноша. – Мы ничего дурного не сделали!

– Вы не пленники! – рявкнул воевода. – Вы государевы слуги, а это значит – закон и к вам относится, деревенщина вы этакая! Теперь вам жить по-новому, вот и привыкайте.

Изомира лежала на холодной земле, не смыкая глаз, и взгляд ее упирался в дальние холмы, и она думала «Вот если я встану, и пойду, и пойду, я через пару дней буду дома…» Заполночь тот юноша, что задал вопрос, попытался сбежать. Охрана поймала его и избила. Утром он вышел в кандалах, покрытый синяками и ссадинами. Это послужило уроком остальным. Но по большей части это был мирный и верный царю народ; не в их природе было противиться или спрашивать слишком о многом. Внезапно Имми пришло в голову, что солдаты-горожане это тоже знают… и презирают своих подопечных за это.

До Афтанского Рога они добрались за шесть дней. Размеры лагеря Изомиру поразили – по склону раскинулся целый палаточный городок, вместивший сотни юношей и девушек. Толпа пугала ее. К такому множеству людей она не могла привыкнуть, но выхода не было – лагерь окружала непреодолимая ограда.

Здесь всех официально записывали на службу царю. Старую одежду отняли, взамен выдали форменную – кожаные башмаки, свободные штаны и рубахи из грубой холстины тусклого буро-зеленого цвета, кожаные куртки и зеленые плащи, а еще – мешки для провизии и личных вещей. Изомира и хаверейнцы провели в лагере всего одну ночь; на заре они снова отправились в путь, уже под присмотром других воевод. Она была только рада, что хитроглазый, зловещий Бейн остался позади, и все же он был последней ниточкой к Излучинке. Теперь она уезжала все дальше в неведомое, и с каждым шагом надежда вернуться домой слабела.

К вечеру рекруты добрались до базы у подножия холмов, на которых стоял Скальд. Вот здесь и начинались серебристые рельсы, и здесь охрана начала загонять рекрутов, по сорок за раз, в конные повозки.

– Не грусти, – донесся до нее голос.

Изомира открыла глаза. Великан напротив нее нагнулся вперед; боясь, что он до нее дотронется, девушка вжалась в стенку вагона.

– Ты прости… – проговорил он. – Но у тебя такой одинокий вид. Я только…

– Оставь меня в покое, – попросила она, закутываясь в плащ поплотнее.

– Да ты не бойся! Я Беорвин, сын Атеда. А тебя как звать?

Имми не ответила, умоляя Брейиду и Антара, чтобы этот тип провалился пропадом, но он не исчез, и даже не отвел от нее пристального взгляда.

– Так как тебя звать-то? – переспросил он.

– Изомира, дочь Эйнии. Прошу, я хочу подремать.

«Медведь» будто не слышал.

– Я с Фортриновой Печатки. А ты откуда?

– Из Излучинки.

– А это где?

Изомира повернулась боком, пытаясь найти место, куда бы прислонить голову. Места не находилось. Спинка у скамьи была жесткая, а девушку рядом мотало, как флюгер.

– Так где это?

Наконец он сдался. Вопросов, к ее облегчению, больше не последовало. Но всю бесконечную ночь она не могла уснуть, и шея ее отваливалась от боли.

Каждые пару часов повозка останавливалась, чтобы рекруты могли размять ноги, отдохнуть и перекусить. Раз-два в день они останавливались на перекладной, где меняли коней и кучеров, чистили отхожее место, загружали запас воды и провианта. Это были единственные часы, приносившие облегчение – когда можно было пройтись по траве, или, закутавшись в плащи, подремать пару часов. Их повозка и следующая шли цугом, но по временам впереди можно было заметить предыдущую, и среди рекрутов стало игрой делать шуточные ставки на то, когда она покажется снова. Настроение у всех было неплохое, и волей-неволей молодежь сдружилась. Изомира рада была бы присоединиться, но все ее мысли были только о Линдене. И еще больше – о Танфии.

На пятый день пути повозка остановилась на краю широкого луга, по другую сторону которого протекала речка; вокруг стояли холмы, и вдалеке уже виднелись горы. На карту Авентурии Имми не глядела со школьных лет, и имела лишь самое смутное понятие, где находится Париона, и далеко ли.

Сидя на бережку и пощипывая горбушку, она размышляла о городе. Может, там будет красиво? Может, ей там понравится, и когда закончится ее служба, она сможет послать за Танфией…

– Хочешь мой сыр?

Над ней возвышался ее нежеланный спутник, стискивая в ладони жирный белый кус.

– Что?

– Я на тебя смотрю – ты же ничего не ешь. Бери мой.

– Нет… нет, спасибо. Я сыта.

Имми торопливо встала и двинулась к повозке, где уже собирались остальные.

– Почему ты не разговариваешь со мной? – спросил Беорвин, следуя за ней.

– Оставь меня! – вскрикнула Изомира, и парень отстал, недоуменно глядя на нее.

Имми едва не разрыдалась, но сдержала слезы и постаралась сесть поближе к четверым солдатам. Когда повозка тронулась, кто-то из рекрутов в очередной раз завел разговор о Парионе – и как она прекрасна, и как величава Янтарная Цитадель, и как интересно будет их путешествие. Пересказывались немыслимые байки, в которые не верила даже Изомира, и велись бесконечные споры о природе той стройки, ради которой их собрали.

И вот тут Имми заметила, что стражники ехидно посмеиваются.

– Париона? – бросил один. – Ну, им и повезет!

Слова эти вывели Изомиру из оцепенения.

– О чем это вы? – спросила она, подняв голову.

Стражники прекратили хихикать.

– Да кто вам сказал, что все вы едете в Париону? – спросил один, загорелый и симпатичный, с каштановой, как у Линдена, шевелюрой и голубыми-голубыми глазами.

– Т-тот человек, что собирал нас. Регистат Бейн.

– Ага. И он так-таки ни словечка не приврал?

Имми почувствовала, как горят ее щеки. Она готова была скорее умереть, чем продолжать путь в душном, тесном вагоне, вдыхая запах немытых тел.

– И куда же нас тогда везут?

– Ну, это не нам говорить. Но вы будете окружены богатствами. Вас осыплет самоцветами!

И все четверо расхохотались. Изомира пониже натянула капюшон, закрыла лицо руками и попыталась заснуть.

Вечером, когда повозка остановилась на перекладной, Имми постаралась отдалиться от толпы. На холмике близ длинной деревянной платформы и кучки домов и конюшен Имми приметила рощицу и, едва выхлебав свою долю супа, побрела туда. Ей хотелось побыть одной. Вечер был прохладный и ясный. Из-за окоема проглядывала почти полная Лиственная луна. Все было почти как дома.

Несколько минут ей удалось погулять в покое. Затем она услышала чьи-то шаги и рядом появился синеглазый стражник.

– Бежать не надумала, нет?

– Нет. Нет, конечно.

– Далеко не убежишь – волки найдут, или дра’аки.

– Просто хотела подышать. Этот здоровый бородач меня в покое не оставляет.

– Беорвин-то? По мне, он просто дурачок. – Имми не сбавляла шага, и стражник пристроился рядом. – Слушай, ты извини, что я тебя расстроил. Мы просто придуривались. Надоели нам эти переезды до тошноты.

– Мне тоже. – Изомира сглотнула. – Я бы хотела оказаться дома.

– Знаю. Я, честно сказать, тоже. Будь у меня деньги, откупился бы и сидел бы дома с женой. Я Дженорн, а ты Изомира, да?

– Мог бы запомнить – столько раз помечая мое имя в этих списках. Дженорн… а куда нас везут, правда?

– Не знаю точно… но, думаю, в Нафенет.

– А где это?

– Там добывают камень. Не так шикарно, как в Парионе, вот и все.

– О.

Сейчас Имми так устала, что ей было все равно, куда они едут. Но вокруг сомкнулись деревья, желанное одиночество было ей недоступно, а в присутствии Дженорна ей было неловко.

– Ты сказал – Нафенет? – Имми подпрыгнула от неожиданности. Кто-то опередил ее, и сидел, прислонившись к стволу, полускрытый сумерками – темноволосая девушка, Серения. – Я не хочу в каменоломни!

Дженорн остановился и пожал плечами.

– Я не уверен…

– Ты же должен знать! – возмущенно воскликнула девушка.

– Да нет. Я же ничего не решаю. – Он шагнул в Серении, примирительно разводя руками. Изомира решила, что ей самое время удалиться. – Я как раз говорил Изомире, что хочу домой к жене, но у меня тоже выбора нет.

– Мы с моим милым собирались обручиться, – сообщила Серения.

– Прости, – Дженорн опустила на одно колено, упираясь в торчащий корень. – Я тебя понимаю.

– Я тоже, – прошептала Имми так тихо, что ее никто не услышал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.