Корсон Хиршфельд
Скандальная мумия

Посвящается Полу – верному другу, который не читает беллетристику, но покупает мои книги. (Увидит ли он это?)

Часть первая. ПАДЕНИЕ

1

Рита Рей и Орландо задумывали этот завтрак как праздник победы, но пока что не было ни объятий, ни поцелуев-недоданных-в-прошлый-раз, никаких вообще сю-сю. Рита Рей, как приехала на такси из международного аэропорта Майами, так и сидела, словно аршин проглотив, в угрюмом молчании излучая холод, в придорожном кафе на пляже Сауз-Бич.

Она снова прикусила губу, ударила кулаком по красной сумке и сказала наконец:

– Это из-за той собаки, черт бы ее побрал.

В ответ на смущенное пожатие плеч Орландо выхватила розовую палочку из «Куба либре», который он для нее заказал, сломала пополам и запустила в него обломки.

Орландо – тощий и смуглый, с зализанными назад волосами, на десять лет моложе Риты Рей с ее вечными тридцатью девятью – стряхнул обломки с расстегнутой рубашки (розовой, шелковой), опрокинул рюмку текилы, внимательно посмотрел темными глазами на свою собеседницу и произнес абсолютно немелодично:

– Dime. Que pasa, guajira? [1]

– Pasa вот что… – Рита Рей закинула голову назад, как воющий койот, и заорала: – Шики Дун! Я убью этого крысенка!

Разговоры вокруг стихли. Какой-то роликобежец врезался в поливалку, лениво ползущую в пробке по Оушен-драйв. Прохожие и посетители кафе обернулись посмотреть, кто там желает смерти Шики Дуну – кем бы этот крысенок ни был.

Чтобы облегчить им задачу, Рита Рей, подбоченившись, вскочила. В обтягивающих красных кожаных штанах, в прозрачной блузке на кружевной лифчик, шести футов от белокурого улья на голове до шпилечек на туфлях «Шарль Журдан» – такую женщину трудно было бы не заметить.

У зрителей вдруг появился интерес к чему угодно, только не к психованной блондинке с горящими ненавистью глазами. Синеволосая супруга какого-то восьмидесятилетнего старика в «бермудах» не успела отвернуться, и Рита Рей внесла ясность:

– Вы его знаете, леди? Шики Дуна, этого сукина сына? Эту сволочь! Этого пиз…

Орландо зажал ей рот ладонью и силой усадил на стул, одновременно сумев поклониться пожилой даме и заодно – метрдотелю, который направлялся к ним.

– Простите, сеньора, и вы, сеньор, – женские проблемы, у нее такое бывает…

Рита Рей вцепилась зубами ему в ладонь.

– Соñо!

Орландо в душащем захвате перенес укушенную руку к противоположному плечу, но передумал, когда увидел за спиной метрдотеля шкафоподобного официанта.

Блеснув белоснежными зубами из-под мышиных хвостиков усов, он развел руками, демонстрируя покорность и добрую волю.

– No hay problema, señores [2], видите? – Он сел на место, взяв Риту за руку и клюнув ее в щечку. – Ничего. Милые бранятся, только и всего.

Рита Рей смущенно кивнула работникам кафе, но, когда они отошли, еще пару раз буркнула сквозь зубы «сволочь», а потом добавила:

– Я этому червяку чуть не год жизни отдала, а он меня кинул. Меня кинул! – Она тряхнула левой рукой, будто отмахиваясь от осы, вытянула вперед, растопырив пальцы. – Я с кольца глаз не спускала с самого вылета из Ноксвиля. Это не мой бриллиант. А он его подменил – только потому, что я продала его кабысдоха!

– Ну-ну, mi vida [3]. Тебе не кажется, что ты иногда слишком бурно реагируешь?

– И я знаю, как он это сделал. Я положила кольцо в ультразвуковой очиститель в ванной перед тем, как он уехал в Вегас. Он мне принес это кольцо в спальню, руку поцеловал, Ланселот хренов, и надел мне его на палец, а еще рожу свою мерзкую к руке поднес, чтобы мне не было видно. А потом мало-помалу уговорил меня перепихнуться. «Последний раз, – говорил. – Мне так жаль, милая, что из нашего брака ничего не вышло. Я все подписал, все тебе отдал, что ты заслужила». Сволочь! Выдурил у меня мое колечко – подменил, гад, про шавку свою ни слова не сказал, а потом так меня оттрахал…

– Dios mio! [4]– Наманикюренные пальцы Орландо разогнали тяжелый, насыщенный одеколоном воздух возле груди. – Избавь меня от неприятных подробностей.

Он взял ее вытянутую руку и чуть-чуть повернул. Пятикаратный камень, ограненный под бриллиант, блеснул на солнце. Потом Орландо, нахмурившись, вынул из кожаной наплечной сумки складную лупу и присмотрелся получше.

– Гм…

– Что ты мычишь? Мое это кольцо или нет?

– Оправа платиновая. Камень безупречен. Perfecta.

Рита Рей вздохнула:

– Так-то лучше. А я так волновалась…

– Полон огня.

– Люблю я это кольцо.

– Однако… – Орландо понизил голос. – У твоего камня был дефект возле основания. А теперь? Нету. А цвет? Гм… ребра между гранями? Мягкие, закругленные. У камня водянистый вид…

Рита Рей выдернула руку.

– Так что?

– Отличный кубический цирконий. – Орландо отложил лупу и потрепал Риту Рей по руке. – Да, твой муж – он тебя перехитрил.

– Сволочь! – Рита Рей запустила кубиком льда в дверцу проезжавшего такси. – Что ему было не так? Он отлично наварил на этой своей секте. Не мог дождаться, пока на мне женится, когда думал, что я беспомощная нефтяная вдовушка. Я мирилась с его нытьем о счетах по кредитным картам. Даже этому кабысдоху позволяла спать на кровати. С тобой почти не виделась. Сперва давала ему, как только он захочет: «Да, милый Шики. Что захочешь, Шики. Мне сегодня этот девичий наряд болельщицы надеть, хочешь? Будем играть в овечку и пастуха?» Орландо, у меня до сих пор на коленях мозоли. Вот, посмотри. – Она закинула ногу на стол.

Орландо отвел взгляд:

– Роr Dios! [5]

– Не нравится? Когда он уехал в Вегас, я закрыла счет в банке. Там было восемьдесят три доллара. Дом? Заложен с потрохами. Он банкрот. Серебро пропало. Я нашла шифр от сейфа – пусто. Ростовщики-акулы за ним гоняются – сегодня один звонил. И что я со всего этого получила? Долги. И где он в Вегасе, я не знаю. Что, если он все обналичил и слинял в Рио или на Ривьеру? – Она затрясла головой. – Как мы с тобой собирались? – Она еще раз тряхнула головой. – Я бы поехала с ним, не будь я в Вегасе персоной нон фата. Помнишь это дело с поддельными фишками в казино? – И она снова тряхнула головой. – Эти гады такого не забывают. – Она горестно вздохнула, закрыв глаза ладонями. – Наверное, Бог меня ненавидит.

Орландо сочувственно кивнул и испытующе на нее посмотрел:

– Ты в этом уверена?

– В чем? Что Бог меня ненавидит?

– Нет, насчет твоего мужа.

– Черт побери, да! Орландо… – Рита Рей нагнулась над столом, ухватила его за лацканы и притянула к себе. – Это было задумано с самого начала. Куда-то он бабки заныкал. Счет в швейцарском банке, на Больших Каймановых островах, под камнем в лесу. Где-то. Его надо найти, найти наши деньги и мое красивое колечко раньше, чем до него доберутся ростовщики и все прочие.

Орландо вынул шестидюймовый выкидной нож и стал чистить без того безупречные ногти.

– У меня в Вегасе есть друзья, – сказал он. – Мы его найдем. А если с ним произойдет несчастный случай… Алло, сеньор представитель страховой компании… да?

2

Когда билет на оплаченную поездку в Вегас свалился ему в руки как манна небесная, Шики знал, что в жизни грядут перемены, знал каждой клеточкой своего пузатенького тела.

Здесь играй крупно, выигрывай много. Скатертью дорога, скупердяйка-жена, затеявшая развод и укравшая собаку; прощайте, ростовщики-акулы; ку-ку, бессердечные кредиторы! Шики Дун, Князь Света, снова станет царем горы в Гатлинбурге, штат Теннесси.

– Пролетел ты, друг, – сказал ему гробовщик из Лос-Анджелеса. – Тебе только осталось валить вниз и спустить остаток по квотеру на автоматах. – Он зевнул, потянулся, выставив костлявые руки из мешковатой желтой рубашки, расшитой голыми девицами, и взял полупустую бутылку «Бурбона». – Ну, чтобы улеглось, как говорят в нашем ремесле? – И плеснул Шики в стакан двойную порцию. Сам гробовщик, поднявшийся на семнадцать сотен, пил имбирное пиво.

В удачный день Шики, карликового роста мужичок лет под шестьдесят, мог бы пройти на роль кого-нибудь из бойких домочадцев Спящей Красавицы. Но сейчас, после двух тяжелых дней в казино и трех с половиной жутких часов стад-покера на семи картах, десятью этажами выше игрового зала «Цезарь-Палас», вид у него был такой, словно какой-то мстительный покерный суккуб высосал из его легких последний воздух. Он обвис в кресле, бледный и опустошенный, упираясь костяшками пальцев в ковер и вытянув ноги.

На Дунах лежит проклятие, мрачно подумал он. Вороватый братец Фенстер, который больше проводит времени в тюрьме, чем на воле. Сестричка Нелл, удравшая в тринадцать лет с иеговистами ходить от двери к двери. И мамуля, злобная как змея, ни разу ничего правильно не сделавшая с тех пор, как мертвецки пьяный папуля заснул в измельчителе кокосов в той пекарне. Дунам всегда не везло. Это невезение висло у них на плечах как альбатрос. И если сейчас я не стряхну с плеч эту здоровенную птицу, я спекся.

Он потер виски и глотнул «Бурбона».

– Я бы тоже выпил, – сказал флорист, живчик лет восьмидесяти с седым помпадуром на голове, так и не снявший свой пиджак из акульей кожи – в номере мясника из Филадельфии стоял арктический холод.

С самого начала игры, пока его бутоньерка еще была свежей, флорист все хвастался, как поставлял цветы на похороны боссов мафии. Он постучал пальцем по краю стакана, сказал гробовщику: «Только попробовать», – и положил руки на стол за своими ставками – тысячу двести баксов из денег Шики. Отстегнув увядшую бутоньерку, он бросил ее Шики на колени.

– Ты приехал, друг, – сказал он с хриплым смешком. – Но пока ты еще здесь, расскажи нам про тот дворец в Мемфисе.

Шики вздохнул:

– Гатлинбург, а не Мемфис. Мемфис – это откуда Элвис. А Гатлинбург – это откуда я. И хотя я слишком скромен, чтобы так его назвать, «дворец» – точное слово. Колонны на передней веранде когда-то украшали Парфенон – это такой знаменитый храм в Афинах, в Греции, кровососы вы филистерские.

– Филистимские? – переспросил мясник – напыщенный, вальяжный курильщик сигар с цветущим лицом, кустистыми бровями и блестящим черепом. Его выигрыш, две сто бумажками и фишками казино, тоже от Шики, лежал перед ним аккуратными стопками, как отбивные на витрине в Филадельфии. Он приподнял бровь, обращаясь к другим игрокам. – Филистимляне – это которые в Библии, с кожной болезнью, вроде как нос у них проваливался, и пророки их знать не хотели, гоняли шататься с мешками на голове и шекели выпрашивать. – А Шики он сказал: – Видел я твой Парфенон. Думаешь, я только в Вегасе бывал? Я жену в Европу возил, в круиз. Хорошее бабло выложил. Твой Парфенон – груда битых камней. Сколько ты за те колонны заплатил, не знаю, но переплатил ровно вдвое. Но сейчас, черт побери, мы за тебя выпьем. – Он поднял бутылку с пивом: – Завязываешь?

Неисправимый оптимист Шики выдохнул застоявшийся воздух из оттопыренных губ и сел прямо.

– Ага. Это чтобы я? Завязывал? Ну уж нет. Милостивый Господь испытует мою решимость, вот и все.

Шики покопался в карманах, достал две пятерки, четыре квотера и двадцатидолларовую фишку казино.

– Надо было больше прихватить. Слушайте, отыграться-то мне надо? Если кто из вас, джентльмены, возьмет мой чек или расписку…

Гробовщик из Лос-Анджелеса ответил поднятым средним пальцем, не только выразив свое мнение, но и показав крупный сапфир на кольце, которое Шики спустил ему три сдачи тому назад. Послюнив кончик пальца, гробовщик послал Шики воздушный поцелуй, снял кольцо и положил перед собой.

Голубой кабошон смотрел на Шики непрощающим оком.

– Глядите, – провозгласил флорист, – кольцо Папы!

– Одно из его любимых, – подтвердил Шики. – Подарок за услугу, которую я оказал Ватикану.

– Кольцо Папы, – повторил мясник и выдохнул клуб дыма в сторону Шики. – Полна у тебя голова вранья. Вроде того, как ты был закадычным другом принца Монакского.

– Не закадычным, – поправил Шики. – Я говорил другое: мы с ним вместе смотрели гран-при. Это с принцессой Грейс, благослови ее Господь, у нас была нежная дружба.

– Наверняка ее к тебе привлекло твое везение в картах, – предположил гробовщик и сказал: – Послушай, друг, я был рад твоему обществу, но я хочу играть в карты, а у тебя нет денег. Так что ты тогда здесь делаешь?

– Погоди. – Шики повозился под столом и вынырнул, держа в руках туфли. – Итальянские. Почти пятьсот баксов. Едва ношеные. Вчера еще сияли. Сколько дадите?

– Размер? – спросил мясник.

– Десятый.

– Маловаты. У меня двенадцатый.

Шики показал туфли гробовщику и флористу:

– Смотри, какая кожа элегантная!

Флорист покачал головой, но гробовщик со словами «У меня десятый» взял их, помял плетеную кожу в пальцах, проверил шнурки и подошвы, быстро поставил туфли на пол и примерил.

– Ладно, избавлю тебя от них в порядке одолжения. Тридцать баксов?

– Тридцать? Шутишь.

Гробовщик не отдал туфли, а выложил на стол двадцать однодолларовых бумажек и двадцатидолларовую фишку.

– Сорок. И ни пенни больше.

– Такая щедрость заразительна, – сказал мясник. – Знаешь что? Вот эти твои часы – дам я тебе за них, пожалуй, сотню.

– Ты что? Это же «Ролекс»!

– Ты думаешь, я тебе столько баксов отвалил бы за «Таймекс»?

Шики погладил свои часы и затряс головой:

– Это мой талисман, и стоят они в сорок раз больше. Не пойдет.

– Ладно, давай так: я тебе даю двести баксов – взаймы под залог часов. Выигрываешь – платишь их обратно и уходишь в своих часах.

– Если берешь взаймы, – сказал гробовщик, – то выиграешь ты или проиграешь, а туфли мои.

Он прижимал их к груди.

– Кто знает, может, улыбнется тебе госпожа Удача? – процедил мясник, жуя сигару.

Шики произнес про себя молитву. Ну, всего-то пару раз хорошая карта. Двести девяносто один бакс – и я снова в деле. Долгих пять минут смотрел он на часы, закрыв глаза. Больше чем достаточно.

– А, черт… ладно.

Он отстегнул часы и отдал мяснику.

Тот оглядел циферблат и заднюю крышку, ремешок, приложил часы к уху, показал их флористу – тот рассмотрел тщательно и кивнул. Отсчитав двадцать десяток, мясник подвинул их по столу к Шики, а «Ролекс» надел на свою лапищу. Ремешок был слишком короток, не застегнулся, и часы так и остались болтаться.

– Поехали. – Гробовщик поднял перетасованную колоду: – Стад на семи картах. Вход – пять баксов. – Он поставил в банк свою пятерку: – Третий проход, – и раздал по две карты закрытые, одну открытую.

Открытой картой Шики оказался валет пик, у флориста – шестерка пик, у мясника – тройка треф и у сдающего – десятка черв.

Игроки посмотрели свои закрытые карты. Шики приподнял уголок своей первой, короля черв. Сумел подавить улыбку, увидев вторую – король бубен. Скрытая пара.

Гробовщик кивнул в сторону тройки мясника:

– Младшая начинает.

Мясник открыл пятью долларами, гробовщик уравнял. Шики поднял до десяти. Флорист в задумчивости потеребил губу и уравнял. Мясник повысил, гробовщик уравнял. Шики добавил сверху, остальные уравняли.

Гробовщик раздал по открытой карте, называя их вслух:

– Десятка бубен для чуда из Теннесси, десятка пик для господина флориста, шестерка бубен для большого дяди из Филадельфии. Сдающему – семерка черв. Начинает мистер Парфенон, его валет старше.

– Ставлю десять, – сказал Шики.

– А расскажи-ка нам еще раз, – попросил флорист, – как ты этот банк подломил в Монако?

– Потом, – ответил Шики.

– Хорошая была байка… а, черт с ним! Уравниваю.

Мясник поднял на десять, гробовщик уравнял. Шики снова поднял, остальные уравняли.

Гробовщик раздал по пятой карте, открытой. Шики пришла пятерка бубен, флористу – семерка бубен, у мясника открылась вторая тройка, пиковая, а сдающему пришла третья черва – тройка.

– Ставит джентльмен из Филадельфии с парой троек.

Мясник стряхнул пепел с сигары и поставил двадцать. Сдающий, изображая флешь, на двадцать поднял.

– Сорок под тебя, – сказал он Шики.

Тот, озабоченный возможной флешью сдающего, но с надеждой собирающий флешь сам, уравнял. Флорист постучал себя по подбородку, глянул на червы сдающего, на тройки мясника…

– Ушел.

Мясник снова повысил:

– Двадцать.

Лениво перебирая стопку фишек, флорист спросил у Шики:

– А этот твой особняк… сколько, ты сказал, там квадратных футов?

– А сколько квадратных футов в Белом доме? Понятия не имею. Так, на чем мы остановились… поднимаю.

Мясник и гробовщик уравняли.

Гробовщик раздал по шестой карте. Шики пришел валет треф, мяснику – пятерка треф, гробовщику – туз пик. Он кивнул Шики:

– Ставит пара валетов.

Шики, теперь с двумя парами – на королях и на валетах, сказал:

– Двадцать.

– Поднимаю, – ответил мясник.

– Уравниваю, – сказал гробовщик.

– Еще поднимаю, – заявил Шики.

Остальные уравняли.

Флорист встал из-за стола и отошел к бару.

– Последний стрит, – объявил гробовщик и раздал по последней карте, закрытой.

Шики приподнял уголок карты и тут же выпустил. Снова взялся за карту и глянул радостно – слава те, Господи! Третий король.

Он ощутил чье-то присутствие, обернулся и увидел в двух футах за собой флориста с бутылкой.

– Налить тебе еще?

– Нет, – резко сказал Шики, прижимая карты к столу. Старик подсматривал и короля видел? Если припомнить, все время кто-нибудь их этих троих пасовал рано и брел к бару – за спиной Шики. Суки, через плечо заглядывают! И сигналят другим? Да, и еще все время ему крепкое подсовывают, а мясник медленно цедит пиво, флорист – сильно разбавленный «Бурбон», а гробовщик вообще имбирное пиво пьет. И все они, особенно флорист, стараются его разговорить, чтобы болтал, не дают сосредоточиться. Одна команда? И когда его до косточек обдерут, поделятся? Старика он встретил в одном из баров «Цезаря». Выглядел он лох-лохом, да еще со старческим слабоумием. И сам сказал, что есть тут компания сыграть, вроде него ребята. Шики прямо услышал голос мясника, говорящего флористу: «Давай, Джо, приведи кого-нибудь свеженького».

А сдавали – без подтасовки? Вроде бы, но при постоянной выпивке, да под болтовню – он бы заметил? Черта с два.

Время от времени приходила хорошая карта. Наживка небось, чтобы удержать на леске, пока они ее выбирали, вытягивали, развлекаясь.

Шики снова оглядел стол. Гробовщик вполне мог собрать свою флешь. У него лежала открытой пара троек, третья вышла. У Шики фулхаус, и его тут ничем не перебить. На этот раз он крепко поймал удачу, не вывернется.

Эту сдачу я возьму, сказал себе Шики, выкуплю у этой Мясницкой рожи свой «Ролекс», и быстро-быстро – до свидания, и в дверь – как умный человек. Оттащить весь выигрыш в «Бел-ладжио», поиграть в честную игру казино – и домой.

– Ставит пара валетов, – объявил гробовщик.

– Двадцать, – сказал Шики.

– Пусть будет сорок, – ответил мясник, затягиваясь сигарой.

– Сверху, – отозвался гробовщик, постукивая пальцами по столу. Он явно нервничал при виде такого банка – где-то семьсот долларов.

Шики подумал, что у мясника вполне могут лежать закрытыми три туза, а это был бы выигрывающий фулхаус. Но крайне маловероятно, учитывая открытый туз перед гробовщиком.

– Еще сверху, – сказал он.

– И еще.

Это мясник.

– Ушел, – объявил сдающий.

Что за черт? Гробовщик поднимает – и уходит? Дерьмовый же игрок, раз флешь не собрал. Или собрал, но сдрейфил, что столь же глупо. Не складывается как-то. Ага, наверняка этот хмырь раздувает банк для мясника. А вот шиш ему. Шики протер глаза, плохо соображая. Не надо было столько пить.

Он потянулся за двадцаткой – уравнять, но перед ним лежали только шестнадцать долларов.

– Э-гм…

Мясник осклабился, показав крупные тедди-рузвельтовские резцы.

– Выставился ты. Но знаешь… – Он помахал в воздухе сигарой, оставляя полосы белого дыма. – Ты в себе уверен, я уверен… давай я тебе еще сотню одолжу на отдельную ставку? Прибавим?

– Давай, – ответил Шики, ушам своим не веря. – Я тебе сейчас расписку напишу…

– Да ну, зачем она? Твоего слова мне хватит. Ну, залог тоже было бы неплохо. Вперед, конечно.

Шики пожал плечами:

– Вы ж меня обчистили, стервятники. У меня ни хрена…

– А знаешь… вот эта рубашка, что на тебе?

– Шиш!

– Но ты же веришь в свои карты? Показывай шкуру.

Шики потер лоб, кивнул, решился и расстегнул голубенькую рубашку, снял и передал мяснику.

– Моя счастливая рубашка.

Мясник положил в банк четыре доллара и две стопки фишек поставил возле – по одной с каждой стороны.

– Время показа, джентльмены. Лучшие пять карт.

И гробовщик подмигнул флористу, предвкушая, как сейчас Шики будет гореть синим пламенем.

Пришел черед Шики скалить зубы.

– Фул на королях.

Флорист присвистнул, гробовщик про себя буркнул:

– У, собака!

– Ну-ну, – произнес побагровевший мясник с враждебной ноткой в голосе и размочаленной сигарой ткнул в пепельницу – не слишком спокойно. – Видали такое? Наше голое-босое чудо таки повернуло свою фортуну.

– Я всегда на четыре лапы падаю, – ответил Шики.

– Да, черт… я-то думал, что у меня выигрыш на этой паре троек плюс еще две шестерки. – Он медленно пошевелил карты. – А вообще-то… знаешь что? Это ж по-другому можно понять. Вот у меня в двух закрытых были эта четверка и шестерка треф, а на третьем мне сдали троечку, вот на шестом эта пятерка пришла… ага, и последняя – двойка. Тоже трефовая. Слушай, это как называется? Флешь-рояль, что ли?

Он взметнул руку вверх и стукнул по ладоням флориста и гробовщика.

– Я вам что говорил? Последнюю рубаху со спины сдеру! Вы мне каждый по Бену Франклину должны.

– НЕТ!

Шики долгих три секунды таращился на ленту треф, потом свалился на стол, рассыпав с него все, и хлопнулся на пол, рухнув сперва на колени гробовщику.

Визг его перешел в скулеж; он ухватился за штанину мясника, пытаясь подтянуться.

– Черт возьми, – сказал он в гогочущее лицо над нависшим брюхом, – дай руку!

Лопаясь от смеха, мясник помог ему встать.

Трое игроков ржали и отпускали шуточки в спину Шики, ковыляющему в одних носках к выходу из номера. Побыстрее, как умный человек.

3

Шики выбежал из номера мясника, успел вскочить в закрывающиеся двери лифта, оказавшись в более изысканной компании ширококостного трансвестита в розовом с блестками коктейльном платье и полудюжины поддавших гетеросексуалов, которые с дамой заигрывали. По пути у Шики палец высунулся в дырку носка, и он еще раз тихо выругался – как его сейчас эти хором оттрахали.

Выгрузившись в вестибюле «Цезарь Паласа», он влился в плотную толпу, мигрирующую по извилистым, звенящим, клацающим и полыхающим неоном пустотам казино.

– Оййййййййййй!

Боль кинжалом ударила в ногу и вверх по позвоночнику. Шики схватился за лодыжку, свалился спиной на ковер. Из мякоти большого пальца он извлек четвертьдюймовый шип дешевой жемчужной серьги размером с монетку и в припадке ярости запустил его куда-то не глядя. На секунду ощутил удовлетворение, услышав визг пожилой тетки за игровым автоматом, которая схватилась за шею и метнула испепеляющий взгляд на проходившего храмовника.

Шики хихикнул. Он катался на спине, как перевернутая черепаха, чуть не обмочив штаны, но тут басовитое «Сэр?» заставило его прервать это занятие. Он приподнял бровь в сторону нависшего над ним римского центуриона шести с половиной футов ростом, тоже с голой грудью, как Шики, тоже сильно загорелого, куда как более стройного и с копьем у сапога. Резиновым наконечником копья центурион ткнул Шики в ребра, чтобы гарантировать себе его внимание.

Шики принял горестный вид:

– И ты, Брут?

Центурион вздернул Шики на ноги:

– Сэр, бросаться предметами в наших гостей – это невежливо. Немножко перепраздновали? Вам помочь добраться до номера?

Шики попытался освободиться.

– Это будет отлично. Я тут в «Кабул вандерленде». Отнесете меня на закорках, а то я об ваш шершавый ковер палец порвал?

Центурион со значением сжал Шики плечо и показал куда-то далеко-далеко на этой бесконечной арене.

– Выход вон там. И двигай отсюда. А если не можешь – я тебе кое-какую помощь окажу. Понятно?

Шики оставил центуриона что-то говорить в рукоять своего копья и похромал сквозь толпу играющих. Остановился потереть ноющую ногу, одним пальцем отсалютовал глазу в небе и пошел дальше своим путем к закамуфлированному выходу. Наконец он выбрался наружу и взобрался на движущийся тротуар под навесом. Под каменным взглядом огромной фальшивой римской статуи он поплыл над океаном припаркованных автомобилей в сторону бульвара Вегас.

У конца транспортера он сошел с тротуара в предвечернее солнце, заморгал, споткнулся, завилял в плотной толпе и налетел на коляску. Под звуки родительских завываний малыш покатился на запад, Шики Дун – на восток.

Проехавшись по бетону грудью, он остановился головой в канаве, и перед носом у него оказался принесенный ветром проспект азиатских девушек по вызову. Уставясь на размытую филиппинскую попку, покрытую брызгами уличной грязи, он всхлипнул.

– Ну-ну! – прозвучал утешительный голос, дружеская рука взяла его за локоть, помогла сесть и сунула в руку религиозную брошюру «Играешь на Земле – горишь в Аду». – Похоже, вам не помешало бы напутствие, друг мой.

Шики прищурился на глазеющую толпу, потом поближе – на костлявого мужика с острозубой улыбкой, в тесном синем костюме, с булавкой в галстуке и Библией под мышкой. Человек заговорил снова, повысив голос, чтобы слышали и зеваки, а не только грешник.

– Если не возродимся заново, не увидим Царствия Божиего. Истинно, истинно, говорю вам…

– А, проповедник! – перебил его Шики. С трудом поднявшись на ноги, он потряс вытянутой рукой. – И я тоже служитель Божий. Меня вообще Мессией называют.

– Богохульник! – Уличный проповедник выхватил брошюру из руки Шики и заорал – перепуганные зрители прыснули прочь, как куры от ополоумевшего фермера с топором. – Зверь и Лжепророк да будут мучимы день и ночь во веки веков! Да будут они брошены в пещь огненную! – Он ткнул пальцем в голую грудь Шики: – Близится твой конец, грешник!

– Хрен тебе, – вздохнул Шики. – Сбавь громкость.

Он вильнул в толпу, прихрамывая, зашагал в тени башен казино по бульвару Вегас к своему отелю, шикарному и новому, – «Кабул вандерленд». То и дело он подпрыгивал и ругался, наступая на камешки.

Через полчаса он сунул в замок ключ-карту и вошел в просторный удобный номер. Вдохнул прохладный сухой воздух, несущий едва уловимый аромат импортного мыла. Глаза его остановились на вазе свежих фруктов и гигантском серебряном ведерке, где охлаждалась бутылка французского шампанского.

– А-ах! – выдохнул он. – Дом, милый дом!

Бутылку для него открыли заранее. Рядом лежали две бельгийские шоколадки и стоял хрустальный бокал.

Шики вытащил пробку, налил себе бокал, осушил его одним глотком, налил второй и стал уже смаковать.

– Мальчик мой, ты заслужил этот нектар, – заверил он себя, – когда столько псов бегут по твоему следу.

Он включил телевизор, поставил бутылку и бокал на столик, погрузился в плюшевый диван и подпрыгнул, ойкнув, когда лежащий в правом кармане штанов «Ролекс» (ловко возвращенный с руки мясника во время театрального обморока) впился в ляжку. Порывшись в карманах, он вытащил горсть бумажек и фишек казино, часы и свое сапфировое кольцо.

Увы, все равно Шики Дун торчал еще по уши в долгах.

Слегка оглушенный вином, он поднял бокал, мысленно чокаясь с Ванной Уайт, улыбавшейся из повтора «Колеса фортуны»:

– Единственное, чего хочет Шики Дун от этого мира, лапонька, так это найти себе большой-пребольшой остров с пальмами и наслаждаться жизнью в тени – только и всего. Так что же я делаю неправильно?

С бессмысленной улыбкой Ванна повернулась к нему спиной и закрутила большое колесо. Шики поднял пульт и щелчком послал ее далеко в эфир.

– Филистеры вы все.

Он заглотил второй бокал шампанского, закусив шоколадкой, налил себе еще и побрел, шатаясь, к широким окнам, выходившим на сияние Стрипа. Окрашенный ржавым смог закрывал далекие горы, придавая заходящему солнцу еще более красный оттенок. Ощутив, что его шатает, Шики ухватился левой рукой за подоконник. Правой он поднял бокал в презрительном тосте за своих врагов и отпил как следует.

– Может, Шики Дуна свалили в нокдаун, но он не в нокауте!

– Я бы на это денег не поставил, – сказал кто-то позади.

Шики повернулся на пятках, и голова закружилась. Он попытался что-то сказать, но язык стал ватным, перед глазами все дрожало и расплывалось. Шики Дун рухнул на колени и свалился на ковер, смытый полночным морем головокружения.

4

Джинджер Родджерс пристально глядела через дорогу из рощи кальмий на Гатлинбургский дом Князя Света – на тридцать футов выше по склону. Единственный освещенный. Она пробралась чуть вперед, спряталась за припаркованной машиной, закрывавшей от света уличного фонаря.

– Я не подкрадываюсь, – сказала она сама себе.

Ковыляя на шпильках, надетых впервые за последний десяток лет, она вдруг ясно вспомнила, как она, одиннадцатилетняя, скользит по линолеуму с матерью в игровой комнате в перестроенном гараже. Отец, как всегда, отрубился в кресле-качалке, прижимая к груди бутылку. Юная Джинджер была в синем атласном платье, которое ей мать сшила к конфирмации. Она вертелась на детских каблучках, шатаясь, как всегда, а мама в костюме Фреда Астера (волосы зализаны назад) держит Джинджер за ручку и вертит в фокстроте.

– Ровнее, боже ты мой! – командовала мама голосом Фреда Астера. – Не будь ты такой колодой, детка, будь звездой!

Джинджер старалась как могла. С виду она была похожа – по крайней мере так ей говорили мужчины, – а все остальное? Сколько раз смотрела она эти старые фильмы в надежде, что сотрется эта живость ее тезки? Может быть, это дополнительное «д» в фамилии Джинджер и обрекало ее на ничтожество?

Но Джинджер все-таки уговорила себя на сегодняшнюю дерзкую авантюру, а ведь это чего-то стоит?

Впервые она увидела Князя всего три воскресенья назад на проповеди в горном Храме Света – бывшем арсенале Национальной Гвардии, на холме, откуда открывался вид на туристский Гатлинбург. С первого взгляда Джинджер поняла, что судьбы их соединены. Пока что она не была к нему ближе сорока футов, стояла в третьем ряду хора. Хотя во время службы (и много раз дома с тех пор) она представляла себе, как подходит прямо к нему после заключительной молитвы и говорит ему так же просто и по-деловому, как Мадонна говорила Хуану Перону в «Эвите», – как она ему пригодится.

Князь был мужчиной жизни Джинджер, ее Фредом Астером.

Только он пока еще этого не знал.

В восемь лет Джинджер хотела быть святой (то, что она не католичка, казалось куда меньшим препятствием, чем отвращение матери к «рыбоедам»). В школе она вступала в любой клуб и кружок, куда ее принимали. После школы она страстно хотела трудиться в каком-нибудь кибуце в Израиле с бронзовыми от солнца Избранными, но мать не пустила. («Детка, там одни евреи – никакого аристократизма».) В колледже университета Теннесси она ударилась в трансцендентальную медитацию, даже думала перевестись вуниверситет Махариши. Она примкнула к «харе-кришнам», но постоянное распевание и нищенство ее утомляли. Она по очереди впадала (и выпадала) в нумерологию, рефлексологию и астрологию и френологией обязательно бы занялась, родись она лет на сто раньше.

И все же Джинджер еще должна была стать звездой – то есть, кстати, найти еще и созвездие, которое ее приютит. Ей было двадцать девять. Три месяца назад она переехала в округ Севьер, Теннесси, в поисках вдохновения – здесь родилась Долли Партон. У Долли был самый лучший голос, который доводилось слышать Джинджер, голос слаще любого ангельского а Джинджер любила петь. Она ощутила связь. Примерно месяц назад она услыхала о Детях Света, которых прозвали «светляками», и об их хоре – лучшем в округе. И она быстренько вступила в их ряды.

Конгрегация «светляков» насчитывала уже человек сто и быстро росла. Они верили своему предводителю, преподобному Шикльтону Дуну, Князю Света, великому пророку, может быть, даже второму Мессии. Князь Света творил чудеса, превращал посохи в змей, добывал из воздуха монеты и даже отправил козла в Святую Землю в клубе дыма. И еще – как он пел! Как только Джинджер узрела пророка, она тут же поняла, что судьбы их неразделимы.

Краеугольным камнем Послания Князя Света была неминуемость Вознесения. Вознесение – то есть внезапная телепортация Достойных с земли на небо. На земле останутся их одежда, имущество, домашние животные, а также недостойные друзья и родственники, останутся грешники всех мастей, и будут их ждать семь суровых лет Скорбей, потом приход Антихриста, и постигнет их Армагеддон – решающая битва между добром и злом. Князь Света не раз говорил пастве, что он все время знал: Вознесение случится не на переломе тысячелетий, как ожидают многие, но позже, когда сойдутся странности погоды, падающая звезда и тревоги на Ближнем Востоке. И начнется оно в Гатлинбурге, штат Теннесси.

Джинджер машинально одернула свою микромини и поправила лифчик, огладила уютный белый кашемировый свитер, вспушила длинные волнистые светлые волосы, и – о Боже мой, вот он! Князь Света собственной персоной. Стоит на узком тротуаре на той стороне улицы, любуется своим домом. И не зря любуется. Даже «Грейсленд» Элвиса Пресли не мог бы затмить его. Дом Князя был как будто из «Унесенных ветром»… или почти оттуда.

Хотя двухэтажный дом был построен по чертежам швейцарского шале одним процветающим, ныне разорившимся продавцом подержанных автомобилей, Князь добавил четыре внушительные пятнадцатифутовые фиберглассовые колонны и широкую плантаторскую веранду с фасада.

Сейчас Князь подходил к широкой центральной лестнице, настороженно оглядываясь по сторонам. Но ведь он же не знает, что она здесь?

Пора, сказала себе Джинджер. Пока он не вошел в дверь и не исчез внутри.

Высоко-высоко в небе темная тучка набежала на серп луны, погрузив пейзаж в чернила. Одной рукой Джинджер автоматически заправила непослушный локон. Вспомнились слова, которые всегда повторяла мать: «Детка, все мужчины – сволочи и развратники. Держись от них подальше».

Джинджер досадливо отмахнулась от воспоминания, глубоко вдохнула, щелкнула трижды каблуками красных туфелек – на счастье – и вышла из кустов. Прошла, вихляя на каблуках, по асфальту, набирая скорость, потому что Князь уже дошел до середины лестницы.

План требовал, чтобы эта встреча была случайной. Пока Князь возился с ключом в скважине, Джинджер прокашлялась, гадая, не будет ли реплика «Я вам могу пригодиться» преждевременной.

Вздрогнув, он резко обернулся к ней:

– Кто вы такая?

Оказавшись от него в двух шагах, Джинджер лишилась смелости и голоса. Она заморгала, пошатнулась на каблуках и потупилась. Потом заставила себя поднять глаза.

– Э-э…

Он был пониже, чем ей помнилось, хотя трудно было судить во время службы в Доме Света, потому что там он обычно стоял одиноко. И еще он выглядел моложе. Не Ретт Батлер, но и нельзя сказать, что непривлекателен с такими длинными волосами, хотя нос вблизи казался больше, и сбоку на нем была бородавка, и еще одна на самой брови, от которой волосы росли в стороны, и…

Князь был сердит:

– Я спрашиваю: кто вы такая? Вы здесь одна?

Он тревожно оглянулся по сторонам, всматриваясь в темную улицу, и снова сердито посмотрел на Джинджер.

Она сделала реверанс. Реверанс? В узкой юбке трудновато, но он казался уместным. Наморщила нос от отчетливого сильного запаха «Олд спайс».

– Я… я из хора. Джинджер Родджерс – Родджерс с двумя «я». Я просто проходила мимо, увидела вас, сэр, и подумала, что надо бы поздороваться. Нас не знакомили, я знаю, но…

Она осеклась.

Лицо Князя смягчилось:

– А, понимаю.

Он посмотрел на нее оценивающе. Полюбовался – не осталось сомнений, когда его взгляд опустился от лица к облегающему свитеру с двумя расстегнутыми пуговками, открывающими ложбину, изящно оформленную кружевным поддерживающим лифчиком. И ниже, изучая мини-юбку и ноги Джинджер. Хорошие ноги – в этом она была уверена, не хуже, чем у оригинала, пусть даже не столь устойчивые. И снова взгляд в ее синие глаза. Теперь уже с улыбкой.

– Не знакомили? Просто хотели поздороваться?

Снова взгляд в обе стороны улицы, и Князь повернул ключ, открывая дверь. Заглянул.

– Эй, есть кто-нибудь дома?

Жена! Об этом Джинджер не подумала. Легкий страх сменился злостью. Ведьма эта. Сука неблагодарная. Женщина, которая – все знают! – разводится с бедненьким Князем!

Князь еще раз окликнул пустой дом – никто не отозвался. Бетси – новая подруга Джинджер из хора – была права: наверное, жена его уже бросила. Джинджер и Преподобный были одни. Будь смелее – Князь одинок, ему хочется общества. Нет, не просто компании – ему нужна партнерша, конфидентка, хорошая женщина, которая поможет в эти трудные времена. То есть – я.

Убедившись, что дом пуст, преподобный Дун придержал дверь открытой, нашарил на стенке выключатель и жестом пригласил Джинджер заходить.

Она сделала три шага в прихожую и упала на колени, ошеломленная мириадами прожекторов, вспыхнувших лазерным отражением от полированной бронзы, преломившихся в резном хрустале, отражающихся снова и снова в зеркальных стенах. Холодный алебастр под коленками почти сиял от небесного света, струившегося с высокого куполообразного потолка в двадцати футах над головой. Она подняла глаза на облака сахарной ваты и золотых ангелов по обе стороны огромной вро-де-как-микельанджеловской картины, представляющей Бога: правая рука Его вытянута, согнутый палец вот-вот коснется такого же массивного Князя Света, левитирующего по другую сторону купола. Сходство было очевидно, хотя мускулатурно и косметически усовершенствовано.

Оригинал – куда пониже – из плоти и крови стоял за спиной упавшей на колени Джинджер, возложив благословляющую длань на белокурые локоны. Джинджер закрыла глаза, предвкушая слова благословения, слова приглашения в княжеское обиталище. Молчание. Она сложила ладони под подбородком и крепко зажмурилась в ожидании слов молитвы. Опять ничего.

Пальцы сжались сильнее, повернули голову Джинджер к правой руке Дуна… которая уже расстегнула ширинку. О Господи милосердный, он помахивал своим… этим…

– НЕТ! – выкрикнула Джинджер – и тут же пожалела о своем порыве.

Не перспектива секса вызвала у нее это восклицание, в конце концов соблазнить его – это и было целью подстроенной встречи. Но под самой входной дверью? На коленях, на твердом мраморном полу, под светом прожекторов, под взглядом Бога с нарисованных на куполе облаков?

Нет, не такой сценарий разыгрывался в воображении Джинджер. Сперва экскурсия по дому, может быть, молитва, что-нибудь выпить, легкое прикосновение, ведущее к робким предварительным ласкам. И Джинджер губами сказала еще одно молчаливое «нет». Если бы она согласилась сейчас – здесь – на это, что бы это ей дало? Поглаживание по голове, жевательную резинку и такси домой, а наутро – лишь беглое воспоминание о макушке Джинджер.

– Нет? – переспросил Дун в трех футах над головой Джинджер с легким оттенком разочарования. Левая рука упала на пояс, правая все еще сжимала княжеский скипетр.

Джинджер подняла голову, ежась и конфузясь, боясь, что сейчас ей покажут на дверь, все еще отворенную, и отправят в ночь. Ее план включал больше, чем просто совершить действие с Князем: она хотела сделать его так хорошо, чтобы не только провести с ним ночь, но и овладеть его сердцем, укрепиться в средоточии его духовной империи, стать спутницей второго Мессии. Княгиней Света. Звездой, которой мамочка так хотела ее видеть.

– Я хотела сказать, ваша светлость, – начала она, излучая раскаяние, но удивленная его похотью (тот ли это человек, что проповедовал умеренность во всем, кроме добровольных пожертвований), – я просто… лучше не здесь. Мне нужно привести себя в порядок. – Она встала, на голову выше Князя, смущаясь и отворачиваясь, чтобы не глядеть на предмет, который Князь все еще сжимал правой рукой, – и все равно глазела. Она отвела глаза к лестнице, ведущей вверх, туда, где… – В спальне. Я пойду в спальню, а вы останьтесь пока здесь.

– Привести себя в порядок? – Лицо у Князя прояснилось. – Конечно же!

– Куда идти?

Он нетерпеливо показал рукой:

– Вон туда, наверх. Все там найдете.

Джинджер нежно поцеловала его в макушку, еще раз увидев священный посох Князя – настороженный, рвущийся в бой.

– Вы подождите, пока я позову.

И она полетела вверх по лестнице. Чуть не споткнулась на пороге большой спальни – так ее впечатлила роскошь, тисненые обои, пушистый ковер, круглая двуспальная кровать, огромный телевизор. И еще – зеркала на потолке. Пораженная, сразу вспомнившая о своем скромном происхождении, Джинджер склонила голову и беззвучно помолилась своей великой тезке, прося уверенности – и чтобы выступить убедительно.

Виновато оглянувшись на дверь, она не смогла удержаться и не заглянуть в платяной шкаф, где оказалась только одежда Князя. Пренебрегающая домом своим гарпия уже выехала… либо у нее отдельная спальня.

Джинджер разделась, аккуратно сложила вещи на кресло рококо, вытащила из сумки шелковую мини-пижамку, розовую рубашонку с тюлевыми рюшечками, тщательно выбранную в Ноксвиле в магазине «Викториаз сикрет». И побежала в ванную. Быстро по-маленькому, подмыться, проверить косметику, причесать волосы, прыснуть духами пару раз туда, где Князю они понравятся, и можно возвращаться в кровать. С энтузиазмом отвернув покрывало, Джинджер не удержалась и подпрыгнула на толстом матрасе перед тем, как скользнуть между шелковых простыней.

Она полежала секунду, слушая, как стучит сердце, прижав руки к бокам, подоткнув простыню под подбородок, крепко сжав ноги… расслабься, ну! Она изменила положение, легла на высокие взбитые подушки, простыню свободно опустила до талии, ноги развела в стороны, руки на бедра. Посмотрела в зеркало на потолке – так лучше. Поправив локоны на подушке, она сделала глубокий вдох, гадая, не будет ли разочарован Князь.

Кто знал, что высокий темноволосый красавец, Прекрасный Принц грез ее юности, окажется совсем не высоким, совсем не таким уж красавцем Князем Света? Джинджер еще раз поправила простыни, подтянула рубашечку чуть-чуть выше бедер, облизала губы, прочистила горло и позвала:

– Ау-у! Я гото-ова!

5

Взгляд Дуна не задержался на лодыжках, спешащих вверх по лестнице, а скользнул по длиннющим ногам вверх, до едва прикрытых ягодиц, перекатывающихся под обтягивающей мини как два огромных бирманских колокольчика Бен-Ва для сексуальных игр. Дун тихо присвистнул.

Как только она скрылась в холле второго этажа, он перетащил трусы через все еще стоящий по стойке «смирно», сбросил туфли, снял носки, содрал с себя рубашку, расстегнул штаны и спустил их вместе с трусами к лодыжкам.

– Скажу тебе, брат, – заявил он, стоя в чем мать родила посреди кучи шмоток, забыв начисто лас-вегасский инцидент, – вот это возвращение в дом родной!

Он покачался, перенося вес с ноги на ногу, ожидая зова со второго этажа. Посмотрел на свой «Ролекс». Три минуты. Еще минута прошла, еще одна. Сколько времени девчонке нужно, чтобы вылезти из этой юбочки со свитером да влезть под простыни? Он бы ее раздел и на спину уложил за двадцать секунд максимум.

Дун нетерпеливо постучал пальцем по стеклу часов.

– Ой-ой-ой! – завопил наэлектризованный Дун, когда пара стальных тисков взяла его за локти и подняла, лягающегося и визжащего, на шесть дюймов от пола.

– Тихо, – произнес ему в ухо убедительный голос. – С тобой хочет говорить мистер Траут, насчет денег, которые ты ему задолжал.

– Кто?

Все еще отбиваясь, Дун извернулся посмотреть, кто его, черт побери, держит и кто говорит. Трое. Молодые. Один, тощий и прыщавый, с зубами как у хорька, жидкой бороденкой и явный торчок. Рядом с ним приземистый, толстый, веснушчатый сельский парень, со стриженными под горшок рыжими волосами, на пухлой нижней губе – палочка от леденца. Третий – мальчик с рекламного плаката анаболических стероидов, – который его и держал, был прилично выше шести футов. Он повернулся – мотнулся хвост волос почти до половины спины, – вынес Дуна в дверь, остальные вышли за ним. Прыщавый закрыл дверь, которую Дун, к его глубокому теперь сожалению, забыл закрыть и запереть раньше.

Тощий визгливо передразнил:

– Кто, кто… Тадеуша Траута не знаешь, да, Дун?

– Траута? Никогда не слышал… да пустите же, хулиганы! – Он бросил горестный взгляд через плечо, печально вспоминая длинноногую хористку, все еще, наверное, возящуюся с помадой там или с простынями или чем еще. – Не знаю, кто вы такие, но вы не того схватили!

– Не того? – повторил за ним визгливый и ткнул гиганта локтем под ребра, в живот, торчащий буграми мускулов из сетчатой рубашки. – Вот так они всегда говорят, когда приходит время платить. Или вот так. – Он ткнул пальцем в пузо своего толстого товарища. – Вот послушай, Персик: «Деньги есть, но я их только завтра смогу принести». – Он мерзко и пискляво хихикнул. – Ты это моему старику скажешь, Дун.

– Пустите! – потребовал Дун, пытаясь вывернуться. – Честно говорю, вы меня не за того приняли!

– Вот как? – сказал прыщавый, подходя уже к тротуару, где стоял здоровенный «бьюик» одиннадцати лет от роду. – Ты не Шики Дун, проповедник? А что ты тогда здесь делаешь? Ты, наверное, почтальон, ночную закладку принес в почтовый ящик наверху? Прямо, значит, в щель заложить?

Его приятели взгоготнули вместе с ним.

– Я… я декоратор интерьера, – сказал Дун. – Проверял, как здесь все сделано. Пьер Ле Фей, это я. Владельцы дома, они в отпуске, а мне ключ оставили.

– Декоратор. С голой задницей. Сегодня ты с твоей крошкой хотел заняться спальней?

Снова ржание.

– Мы помолвлены. Я понимаю, что в чужом доме такое делать нехорошо, но, ребята, вы зря время теряете, точно. Я же не этот… как его… Щука Дун, да? Клянусь могилой моей матери…

Персик, розовый и пухлый, вытащил палочку из губ.

– Отрезать ему ухо, Младший? – спросил он у Траута-Младшего – тощего, который здесь командовал. Вытащив из поясных ножен тринадцатидюймовый нож, он рубанул воздух.

Младший посмотрел на него сурово:

– Мой старик что сказал? «Привезите его одним куском».

И Младший остановился у задней двери «бьюика», вспомнив, что отец на самом деле сказал так: «По этому адресу возьмите Шики Дуна, да смотрите, не облажайтесь снова».

– Просто чтобы убедиться, что на этот раз взяли кого надо, – сказал Младший Персику, – сбегай принеси его бумажник. Штаны Дуна там на полу лежат. – Он повернулся к гиганту: – А ты вытяни ему руку, Ящик.

Ящик, человек в тройке новый, предвкушая, что сейчас будут ломать локтевую или лучевую кость, охотно подчинился, желая прислужиться, но Младший просто избавил Дуна от «Ролекса». Сапфировое кольцо великовато было на костлявые пальцы Младшего, и он его надел на большой палец.

Пока Персик копался в шмотках Дуна в доме, Ящик, прижимая Дуна к борту «бьюика», заметил:

– Это точно, лучше убедиться. Если опять облажаемся, твой отец поклялся нам руки через мялку для помадки пропустить.

Младший глянул на Ящика отработанным клинт-иствудовским взглядом:

– Это не наша была вина. И тот другой раз – тоже, так что нечего мне говорить «опять облажаемся». А то разозлюсь.

– Вы опять облажаетесь, – сказал Дун. – Потому что я не тот.

Вернулся Персик с бумажником. Банкноты Младший сунул себе в карман.

– Вот спасибо! А то я глаз положил на пиджак «Хард-Рок-Кафе», и тут как раз хватит. – Он раскрыл бумажник и просмотрел содержимое. – А это все кредитные карты? И на каждой написано – Шикльтон Дун. Ах ты врунишка!

Он отвесил Дуну размашистый подзатыльник.

– Ой! Послушайте, клянусь, это ошибка…

Ящик бесцеремонно засунул его на заднее сиденье, Младший сел на пассажирское место, Ящик обнял рукой Дуна за плечи, и Персик повел машину.

– Ау-у! Ваша светлость?

Джинджер снова позвала из спальни, тщательно сохраняя положение рубашечки и простыней.

Ответа не было. Не слышно было ни шагов босых ног по ковру, ни дыхания у двери. Джинджер почувствовала, как дернулась левая нога, увидела, как тщательно поставленные на бедро пальцы судорожно сжались в кулак. Может быть, будущий любовник сейчас внизу в туалете, умывается, смотрит на себя в зеркало. Приподнимается на цыпочки, чтобы казаться выше. Джинджер хихикнула. Стыдно, подумала она. Джинджер, мысли позитивно. Он не Тарзан, но у него красивые длинные черные волосы. Проповеди его куда лучше воплей по телевизору, и поет он как ангел. Он вдохновитель своей конгрегации и хора. И он… он действительно Князь Света.

Ладони повлажнели от мысли – стать парой второго Мессии. Повернувшись в большой мягкой кровати, она снова позвала, громче:

– Ваша светлость?

Тихо.

– ВАША СВЕТЛОСТЬ!

Она села, сбросила босые ноги с кровати, вгляделась в тихий коридор. Прошло долгих десять секунд. Что, если он передумал? Джинджер встала, набросила на плечи свитер, осторожно шагнула к двери. Высунула голову в коридор и посмотрела в обе стороны. Нет Князя Света.

– Ваша светлость? – позвала она в сторону лестницы.

Ответа не было.

На цыпочках подойдя к лестнице, она выглянула вниз. Одежда. Одежда Князя Света. Кучей лежит на мраморном полу, где она оставила его ждать. Джинджер сбежала вниз, слыша, как колотится сердце, и еще раз позвала, зная, что ответа не будет. Входная дверь оказалась закрытой, дом – пуст. Джинджер была одна. Она уставилась на трусы, туфли, носки, брюки и рубашку, лежащие где упали, и тут поняла, что случилось. Закрыв рот ладонью, Джинджер упала на колени и подняла глаза к нарисованному небу на потолке.

– Господи Боже мой! – ахнула она, и это было не столько восклицание, сколько обращение. – Вознесение пришло!

6

Джимми Перо сидел на крыше пикапа, прослужившего уже тринадцать лет, зацепившись стертыми каблуками за край оцинкованного бака, стоящего в прицепе для скота. В сгущающихся сумерках он смотрел, как кларион грампус, трехфутовый рыжеватый дельфин, нарезает бесконечные круги. Он так метался со вчера, с того момента, как его поймали.

– Не выбраться, малыш, – сказал Джимми.

Грампус – как всегда, когда Джимми с ним заговаривал – остановился, высунул из воды тупое рыло, уставился на Джимми внимательно и стал болтать: стаккато свистков, щелчков и треска, загадочных и неразличимых, как передача инопланетян из глубин космоса.

– Извини, не понимаю по-дельфински, – неискренне усмехнувшись, сказал Джимми.

Он поднял глаза к серым тучам и застегнул джинсовую куртку – холодало. На самом деле Джимми отлично понимал, что хочет ему сказать грампус.

Красный шар солнца, на миг показавшийся в промоине затянутого западного неба, брызнул светом, спускаясь за силуэты сосен на дальнем гребне холма у океана. Внизу, в темнеющей долине, двумя желтыми прямоугольниками светилась хижина, где друзья Джимми, девять молодых индейцев племени махак, обсуждали форму грядущего обряда, который якобы выполняли их праотцы век назад по окончании морской охоты.

Джимми, будучи индейцем, братом по цвету кожи, но неизвестного племени, был удален сегодня из внутреннего святилища и поставлен стражем. Его пикап, где содержался грампус, стоял на подъеме на грунтовой двухполосной дороге, достаточно высоко, чтобы отсюда была видна хижина и огни приближающихся по далекому хайвею машин. Но зато в этом тайном месте вряд ли его побеспокоят защитники окружающей среды, которые изо всех сил старались – а вот фиг им! – лишить народ махаков его традиции.

Братство Махаков было местной ветвью АДС – Американского Движения Сопротивления, небольшой, но радикальной группы разгневанных молодых людей. Джимми знал, что отец его одобрил бы, потому что отец был Великим Вождем.

Мать его была рыжей и веснушчатой апалачской девчонкой по имени Мэгги Мак-Дауд из Восточного Теннесси. В отца она влюбилась в Нэшвиле, бурно и романтически. Потом ее любовник покинул город и не вернулся, а девушка оказалась беременной. Она воспитывала Джимми в Восточном Теннесси, пока не погибла через двенадцать лет в селевом потоке. Тогда Джимми взял под крыло дед, ее отец. Мать Джимми так и не открыла племенную принадлежность его отца или хотя бы его имя, всегда называла его только Вождь.

Джимми унаследовал от матери светлую кожу и серые глаза, хотя дед считал, что у него самого и матери Джимми тоже есть индейская кровь. От отца ему достались черные волосы и тяга к странствиям вместе с половинкой индейской монетки для волос – он подарил ее матери Джимми в тот вечер, когда они встретились в баре, где играли «блуграсс». Когда на десятый день рождения мать вложила монету Джимми в ладошку, то сказала ему, что Вождь нашел ее на поле битвы Литтл-Биг-Хорн.

– Не потеряй, Джимми, она тебе счастье принесет.

С тех пор он всегда носил монету на шее.

В смысле географии отец Джимми мог происходить из восточной ветви чероки, но, зная только прозвище, Джимми не мог связать его с резервацией в Грейт-Смоки-Маунтинз. Пенни наводило на мысль о сиу или шайенах, великих воинах равнин, но Джимми съездил на запад и ничего не нашел.

В шестнадцать он назвал себя Джимми Перо, попрощался с дедом и отправился странствовать в поисках себя. Он участвовал в самых скандальных пикетах коренных американцев возле белых музеев, требуя возвращения костей предков. После НАГПРА – Акта о Репатриации 1996 года, когда тема костей и похоронных принадлежностей стала менее актуальной, Джимми включался в борьбу за игру в казино на землях племен. Он перепрыгивал от дела к делу: празднование Дня Колумба, спортивные логотипы, повтор по кабельному телевидению фильмов про ковбоев и индейцев, а теперь примкнул к протесту махаков. Когда у Джимми в карманах становилось пусто или же он падал духом, он приезжал в Теннесси к деду, заряжался энергией прохладных зеленых холмов – и возвращался на тропу войны.

Месяц назад он связался с Братством Махаков, услышав про клариона грампуса по радио, – от тогда ехал в автомобиле приятеля из АДС в Медисин-Бау, штат Вайоминг.

Моросило. Джимми поднял воротник, глянул в бак и снова получил приветствие в виде щелчков и свистов. Сгорбившись, он отвернулся от блестящих щенячьих глаз. Посмотрел на затянутое небо. Хотя наверняка не видно будет, скоро за этими облаками взойдет первый серпик нового месяца. Все согласились, что именно эту ночь выбрали бы предки. Единственное, что еще не было решено – и что соплеменники Джимми как раз сейчас обсуждали, – так это как доставить свой шумный приз и что с ним делать потом.

К сожалению, самые древние из стариков племени ничего не помнили об охоте предков на клариона грампуса, понятия не имели ни о ритуалах, сопровождающих принесение жертвы, ни о самом миниатюрном дельфине. Да и вообще стариков грампус мало интересовал – куда больше их занимали такие будничные вопросы, как падение вылова лосося, разработка вебсайта и ремонт протекающей крыши общего дома племени.

Джимми слушал дебаты Братства (но не участвовал) за ужином из холодной пиццы и пива. С самого начала было решено, что хвост будет установлен на берегу на высоком шесте как свидетельство победы махаков, но в какой форме будет принесена жертва – согласия не было. Наиболее популярные варианты: пронзить дельфина копьем, сердце вырезать и съесть ломти теплого мяса. Или забить дубиной и освежевать, потом мясо высушить полосками на солнце, а из шкуры сделать церемониальную погремушку. Или просто застрелить, а труп запечь на открытом огне. Мяса грампуса никто не пробовал, но все Братство согласилось, что каждому, даже Джимми, будет выдана его доля – приготовленная на огне или в виде суши.

До прошлого года никто и не знал, что кларион грампус – это отдельный вид. Пока мелкие дельфины заплывали иногда в далекую, почти закрытую и редко посещаемую бухту Сандер-Бэй и считались всего лишь ювенильной формой обыкновенного бутылконоса, никто на них и внимания не обращал. Потом одна женщина-океанограф из Сиэтла, проводя рутинное вскрытие небольшой самки, найденной на берегу мертвой, неожиданно для самой себя нашла шесть почти созревших эмбрионов. То есть предмет исследования оказался не детенышем бутылконоса, а взрослым представителем нового вида, еще неизвестного науке. Заключение ученой подтвердил анализ ДНК, и миниатюрный дельфин вместе со своим ограниченным ареалом обитания – бухтой Сандер-Бэй, штат Вашингтон – был должным образом описан в научном журнале.

Новое морское млекопитающее – новость интересная, и СМИ северо-запада наняли рыбачье судно и послали репортеров в Сандер-Бэй посмотреть, что и как. Репортеры получили больше, чем рассчитывали: к восторгу операторов, как только судно остановилось на разведку, тут же появились два клариона, высунули из воды рыла и началось то, что сейчас от побережья до побережья известно как «зов клариона» – живая трескотня, которую свидетели под присягой готовы были назвать попыткой завязать разговор. Почти сразу же зоолингвисты со своими компьютерами стали пытаться перевести это на человеческий язык. Бухту наводнили стада «зодиаков», набитых любопытными, начался туристский бум на ранее девственных берегах, защитники среды выступили с протестами против коммерциализации Сандер-Бэй. В результате кларион грампус был объявлен угрожаемым видом.

Маленькие грампусы стали новостью национального масштаба, но кто-нибудь упомянул при этом живущее рядом племя махаков, хотя бы вскользь?

Чтобы исправить это упущение, Братство Махаков продекларировало свой суверенитет над бухтой Сандер-Бэй и объявило охоту на грампуса – черт с ним, с угрожаемым видом. Микрофоны и видеокамеры репортеров материализовались как по волшебству.

Экологи протестовали. Гринпис, защитники рыбы и дичи, береговая охрана, общество этичного отношения к животным, общество Кусто и Друзья Животных посылали в Сандер-Бэй лодки для охраны грампуса. Братство и один энергичный молодой юрист обратились в Конгресс. Хотя в племени не было ни воспоминаний о грампусе, ни мифов об охоте на него, ни обрядовых предметов, сделанных из его шкур, зубов или костей, Братство сумело отыскать в близлежащих холмах несколько выветренных камней и сочло их доказательством, что грампус играл в религии махаков важную роль. Среди резных фигурок обнаружились несколько похожих на рыбу, круг – очевидно, ритуальный барабан, и человекообразная фигурка – наверняка шаман. Экологи кричали «Ни за что!», но несколько влиятельных конгрессменов, почуяв запах пиара и возможность угодить ранимым этническим чувствам, протолкнули билль, дающий Братству право на отлов или отстрел одного клариона грампуса, с каковым потом могут поступить по своему усмотрению. Одного. После чего вид останется строго охраняемым и в списке угрожаемых.

Таким образом, как ни смешно, но под эгидой береговой охраны, на виду у армады экологов и набитых репортерами судов Братство Махаков выехало на фиберглассовом «скифе» на воды Сандер-Бэй осуществить свое историческое право. Не успело суденышко остановиться, как небольшой грампус тут же приветствовал охотников «зовом клариона». Гарпун и винтовки отложили в сторону, заменив простой сетью, потому что увезти живого грампуса навстречу неизвестной судьбе – это продлит и внимание прессы, и страдания защитников китообразных.

Углубившись в свои мысли, Джимми чуть было не пропустил момент, когда окна хижины погасли и замигали фонарики, сигнализируя, что решение принято.

– Похоже, все, дружище, – сказал Джимми.

Отсутствующим взглядом он продолжал смотреть на уже невидимую хижину. Сглотнув сухим ртом, он украдкой глянул на прицеп, надеясь, что кларион как раз у противоположной стенки.

И вздрогнул, когда кларион зачирикал, защелкал и засвистел в футе под ним. Голову он высунул из воды, глаза смотрели на Джимми не отрываясь. Дельфин ушел под воду, потом высунулся до половины, лихорадочно плеща хвостом и вереща еще громче.

Джимми зажал уши и спрыгнул наземь. Через минуту он сел за руль и, как было договорено, три раза мигнул фарами в сторону хижины, подтверждая получение сигнала от Братства. Включив зажигание, он в сгущающихся сумерках медленно тронул машину, выключив фары, как ему было заранее велено, – скрываясь от возможных врагов, осматривающих местность.

Он замедлил ход, оглянулся на темный прицеп, налево на хижину – и резко вывернул руль вправо, к хайвею.

Фары он не включал, пока не выехал на асфальт, потом проехал тридцать одну милю до съезда в сторону Сандер-Бэй. Там он откинул задний борт и задним ходом загнал прицеп в море. Оцинкованный бак шевельнулся, всплыл на минутку и тут же погрузился в воду.

Кларион грампус махнул хвостом – и был таков.

Джимми вышел из кабины, сунул туда руку и отпустил ручной тормоз, послав грузовик в те же холодные темные воды бухты Сандер-Бэй – все равно старому пикапу не осилить было дороги домой. Потом постоял, глядя на потревоженную черную воду, пока не услышал знакомый зов клариона – щебечущее прощание в пятидесяти футах от берега.

Он сунул два пальца в рот и свистнул в ответ.

– Береги себя, малыш, – сказал Джимми и пошел к хайвею – ловить попутку до Восточного Теннесси и готовиться к долгому разговору с дедом.

7

Младший, Персик и Ящик со своим голым пленником остановились возле стальных стен какого-то склада. Фирма «Грейт-Смоки Фудз – лучшая вяленая говядина в мире» втиснулась между горой и задним фасадом мотеля в даунтауне Гатлинбурга. Младший понажимал кнопки на панели, и дверь на колесиках размером с грузовик со скрипом поднялась, пропуская машину, и с тем же скрипом за ней опустилась. Вся тройка вместе с пленником задержалась перед самым кабинетом Тадеуша Траута, запустив сперва Младшего попробовать воду. Мистер Траут был известен своими бурными настроениями, и разумно было не лезть без разведки.

Траут, главный источник быстрых, хотя и драконовских ссуд для нуждающихся Восточного Теннесси, организатор грабежа грузовиков по всем южным Аппалачам, разговаривал по телефону с каким-то ополченцем, обсуждая сроки годности мяса вакуумной сушки. «Грейт-Смоки Фудз», поставщик всех ресторанов, снабжала также туристов, охотников и экстремалов продуктами вакуумной сушки, одинаково пригодными для тропы и для бункера.

– Продержится ли десять лет? – переспрашивал Траут. – Да куда ж оно денется? Видели когда-нибудь египетские мумии? Смотрели, какие они сухие? Как вы думаете, им сколько?

Подгрудок и брыли у него хлопали в энтузиазме, как у бегущей по следу гончей. Обычно бледная кожа лица, испещренная старческими пигментными пятнами, порозовела от возбуждения.

– Слишком дорого? А сколько, по-вашему, будет через десять лет стоить электричество для вашего холодильника? Это если вообще после вторжения НАТО электричество будет…

Младший сдал назад, ожидая затишья в этой буре. Другие честные заведения его отца – «Лавка помадки мистера Т.» на стрипе Гатлинбурга, «Мокасины! Мокасины!» и магазинчик «Из кузова – в шкаф» в Пиджин-Фордже – были приобретены для очистки прибыли от не столь публичных предприятий мистера Траута. Отмывание – это Младший понимал, но зачем отец так пашет на эти бизнесы, как какая-то конторская крыса «с девяти до пяти»? И любимая папочкина игрушка «Музей Библии Живой», главный аттракцион Гатлинбурга: четырехэтажное здание бывшей матрасной фабрики, перестроенное в виде вавилонской пирамиды, на вершине холма, перед старым арсеналом. И все прибыли других предприятий мистера Траута, легальных и мошеннических, находили путь в эту воронку.

– Это вещь! – говорил Траут Младшему не меньше сотни раз в день и добавлял каждый раз: – Знаешь, какую книгу читают больше всего на свете? – (Младший в таких случаях, чтобы его просто позлить, отвечал: «Телефонную?»)

Траут, притворяясь, что не слышит, говорил так:

– Ты и оглянуться не успеешь, как меня назовут Уолтом Диснеем от религии. Мальчик, в Библии полно золота, и я эту шахту к нему прокопаю.

А больше его ничто не трогало, кроме боулинга. Ох этот боулинг! Младший мрачно покосился на трофеи. Сотня их была, наверное. В бывшей кладовой рядом с кабинетом Траут устроил святилище. Фотографии знаменитых боулеров и старые карты со счетом на стенах. Шар, которым Траут выиграл игру в «Хойнке Классик» в Цинциннати тридцать один год назад, возвышался на алтаре. Священный шар, обрамленный двумя кеглями, которые когда-то создали знаменитый сплит 7-10, «змеиные глаза». В другом памятном турнире Траут не только добил этот сплит, но (еще тогда были пин-споттеры) одну из священных кеглей послал на насест пин-боя, сбив его оттуда (и в нокаут отправив). Этот ошеломительный результат заслужил Тадеушу Трауту бессмертие в Международном Музее Боулинга и в Зале Славы в Сент-Луисе, штат Миссури.

К хренам этот боулинг! У Младшего стояк бывал от другого: захватывающая уголовная работа, чтобы с горячими бабами, с пистолетами и мордобоем. Но это, увы, редко бывало более чем мечтой. Мистер Траут подкупал водителей, чтобы заезжали на глухие дороги, прикидываясь, что заблудились, а ребята Младшего их связывали. Младший и его команда оказывались просто грузчиками – таскали ящики с грузовика на грузовик. Редко когда попадалась приятная работка наказать халявщика. А когда мистеру Трауту надо бывало, чтобы не стало кого-то, он Младшего звал? Фиг. Звонил Молоту.

Младший хотел переехать в Вегас, командовать сетью проституток и наемных убийц вроде Молота, но мистер Траут постоянно отказывал, напоминая, что конкуренция в Вегасе жесткая, а жизнь в Гатлинбурге – легкая. В частности, мистер Траут любил своих приятелей по гольфу и чистый горный воздух – на аллергию жаловался. И удить рыбку любил. А еще – тут у Младшего щеки загорались от стыда – свой легальный, скучный, блин, бизнес.

В Восточном Теннесси мечтам Младшего было до боли тесно. Иногда случалось ему купить на юге малость травки или кокса или местную дурь и толкнуть со скромной прибылью в Ноксвиль или Эшвиль. Недавно он купил подержанный фургон булочника в честолюбивой надежде найти горячую бабенку для работы на стоянках грузовиков на семьдесят пятой федеральной дороге, но все бабы, к которым он с этим подкатывался, предпринимательской жилкой не обладали и либо ржали, либо давали ему по морде. А бордельчик, который он хотел организовать в Гатлинбурге? Плюнь и забудь. Мало того что кадров не было, так проезжающие туристы всегда были скованы женами с детишками, по вечерам болтались по улицам, глядя, как готовится сливочная помадка, либо ахая на дурацкие футболки в лавчонках. Деточки эти небось никогда и косяка не пробовали, так что тут тоже ловить нечего. Младший давно решил, что Гатлинбург – самый занудливый, скучный и пресный город во всей Америке.

Тадеуш Траут хлопнул рукой по столу, прервав вялое течение мыслей Младшего, а потом самым ласковым, самым дружелюбным голосом запел в телефон:

– Давайте я посмотрю, что есть на складе, может быть, найдем что-нибудь на лучших условиях. – Он нажал паузу на трубке и жестом велел Младшему подойти: – Тут заказ на вакуумное мясо, для двадцати трех кретинов в камуфляже на полторы недели. Я им еще впарю патронов девятимиллиметровых столько, чтобы могли снова Вторую мировую начать. – Он прищурился в темноту склада (бережливый Траут был не из тех, кто тратит электроэнергию, когда свет не нужен). – Дуна взяли, партачи?

Всего три дня назад по приказу отца Младший со своей командой накинули одеяло на голову капитану команды соперников из лиги мистера Траута. Поймали прямо на тротуаре, как ястребы зайчика, бросили на заднее сиденье старого «бьюика», и Персик сел ему на грудь, а Ящик, новичок в команде, сломал ему средний палец, кратко объяснив: «Чтобы не слишком в финале старался». В качестве последнего оскорбления у него отобрали кегельный шар, лиловый с бирюзой, Эль-Ниньо Голд, и презентовали мистеру Трауту как свидетельство выполненного задания.

Вот тут поразвлеклись хотя бы.

К несчастью, поврежденный палец принадлежал не тому, кому надо было. Мистер Траут тут же опознал шар как принадлежащий – о горе! – капитану его собственной команды. У Младшего отобрали ключи от «камаро» и вычли из жалованья две с полтиной штуки баксов.

– Взяли мы Дуна, взяли, – ответил Младший и с победной ухмылкой махнул рукой Ящику, стоящему вместе с жертвой в темноте у дверей. Освещенный прожектором настольной лампы мистера Траута, Ящик поднял тщедушного заложника под микитки, размахивая им как куклой, чтобы босс видел: действительно взяли.

Траут посмотрел, щурясь, поскольку на внушительном носу сейчас не было правильных очков. Явно безразличный к наготе Дуна, он хмыкнул, подтверждая, что видит.

– А начнем мы с пытки помадкой, – говорил пленнику Младший. – Заставим ее жрать, пока не станешь весь красный и блевать не начнешь…

Траут покачал головой и показал в светящийся коридор в темном провале склада.

– Нет. Мне в гражданском центре быть на боулинге через двадцать минут – хотя что толку, когда у капитана нашего палец сломан. А Дуна киньте в мясной холодильник на ночь – пусть поймет, что я не шучу.

– Есть, сэр!

Младший шагнул назад из дверей кабинета, Ящик мускулистой лапой обхватил Дуна за грудь, объятием удава прекратив его писк насчет «не того взяли».

– Ребята! – позвал Персик из комнаты отдыха футах в ста от кабинета. Там светился телевизор. – Игра уже идет, а у меня тут упаковка пива и пакет чипсов с беконом. Давайте быстрее.

Младший поспешил к нему, на ходу передавая инструкция отца новичку, Ящику.

– В мясной холодильник его – вон по тому длинному коридору, вдоль погрузочных доков. Здоровенная такая дверь, ни с чем не спутаешь. Сам справишься?

– Без проблем.

Ящик закинул Дуна на плечо и пошел по коридору, не обращая внимания на яростные удары босых ног по спине и на повторение одного и того же:

– Отпустите меня, черт вас побери! Вы не того поймали!

Ящик увидел слово ЗАМОРОЗКА на круглой двери из нержавейки, скупо освещенной лампой дневного света, горящей вполнакала. Дверь была массивная, чем-то похожа на вход в банковский подвал, только с плетьми шлангов и труб и с какими-то циферблатами. Ящик распахнул дверь настежь, закинул коротышку внутрь, плечом затворил дверь, повернул здоровенное колесо посередине, чтобы ее запереть, а потом нажал большую красную кнопку ВКЛЮЧЕНИЕ – чтобы Дун поостыл малость. Замигал яркий светодиод под надписью НАЧАЛО ЦИКЛА.

Не особенно приверженный искусству чтения, Ящик не заметил другие слова: «ЗАМОРАЖИВАНИЕ» и «ВАКУУМНАЯ СУШКА АКМЕ».

Повернувшись спиной к подмигивающим реле и гудящим насосам, Ящик рысцой побежал в комнату отдыха, к товарищам, упаковке пива и игре.

А в стальной камере десять на десять футов, остывающей с каждой секундой, метался Дун в поисках выхода. Он стучал по двери, дергал медные провода, бронзовые клапаны, стальные вентиляционные решетки – безнадежно крепкие.

– Блииииин! – подскочил он при виде скунса, розовоносого опоссума, сидящего енота с бандитской рожей – мертвых, закрепленных жесткой проволокой. Еще раз, куда громче прежнего, он завопил:

– Отпустите! Вы не того поймали!

Холодные металлические стены вернули ему этот крик. Дун захлопал руками по голым плечам, покрытым гусиной кожей, стал растирать синие холодеющие ляжки, с ледяного пола забрался на низкую полку, где на одной стороне лежали бруски мяса, на другой – корзины с клубникой, свернулся в эмбриональной позе, стуча зубами.

И еще раньше, чем индикатор на табло в центре двери вместо ЗАМОРОЗКА показал ГЛУБОКАЯ ЗАМОРОЗКА, коротышка впал в бессознательное состояние. А когда со звоном и шипением индикатор переключился на ВАКУУМ/СУШКА, он давно уже и дрожать перестал.

8

На следующее утро в девять тридцать мистер Траут поднял руку, чтобы залепить сыну пощечину, поскольку Ящик оказался в самовольной отлучке.

– Сэр, сегодня воскресенье. Я ему разрешил. Траут занес руку еще на несколько дюймов.

– У нас каждый день – рабочий! Можешь пить или по бабам шляться, дело твое, но если я тебе говорю, чтоб был у меня со своей группой ровно в восемь, то будь, черт побери, РОВНО В ВОСЕМЬ!

Младший сжался.

– Ящик скоро здесь будет, сэр! Он сказал, что должен свою маму отвезти в церковь.

Занесенная над головой Младшего рука застыла, пока мистер Траут сопоставлял относительную ценность сыновней преданности Ящика и непослушания Младшего. Наконец он опустил руку и дал шлепка сумке для боулинга.

– Дун! – Он снова дал сумке шлепка. – Это я последний раз с тобой по-хорошему.

– Я не понял, – сказал Младший. – Зачем вы ему подарили этот тур в Вегас? Вы же говорили, что он игрок. Наверняка он все спустил…

– Спустил? А как же, – ответил Траут. – В этом и была задумка. У него долгосрочная аренда на арсенал за Музеем Библии Живой, для этой его секты, и аренда дешевле глины. Я на это здание давно глаз положил, уже много лет. И никто на него не зарился. Я все ждал, чтобы еще раз цену сбросили, как следует, чтобы совсем уже даром взять. И тут вылезает этот Дун и снимает здание у меня из-под носа за так. За цену, до которой сбил я, а я – в заднице. А мне этот арсенал нужен для музея, для крыла Нового Завета.

И когда этот Дун нашел меня на боулинге пару недель назад, прося одолжить денег, я решил ему еще соломину добавить к грузу на спине – а чего нет? Набил ему карманы монетой и подарил ему этот тур – за то, что он такой хороший клиент. Он клялся вернуться из Вегаса и заплатить все еще вчера. Я решил быть великодушным, взять, что у него осталось – если осталось, – и пусть он еще передачу аренды подпишет на арсенал. Вот прямо уже на языке была у меня эта аренда. На языке!

А он вернулся и появился? Ничего подобного. Вам пришлось его тащить силой, правда? Вы слыхали, чтобы он сказал: «Вот у меня тут сколько-то денег, а остальное арендой на этот арсенал, вот она у меня, аренда, в кармане джинсов»?

– На нем не было джинсов, сэр. Он был голый.

Траут махнул рукой, но Младший успел убраться из-под удара.

– Ладно, он не говорил так: «Деньги и аренда вон там, в моих вещах, которые я снял»?

– В шмотках тоже не было. Мы смотрели. Траут покачал массивной головой:

– Ну, значит, вот оно как. Тогда он эту аренду сегодня подпишет. Для начала, думаю, твой этот Ящик ему ножки кегельным шаром погладит… в предположении, – добавил он, строго глядя на Младшего, – что Ящик не забудет сегодня прийти на работу.

– Он с минуты на минуту будет. – Младший подхватил сумку: – А можно мне это? Шаром ему по ногам?

– Это когда у тебя средний сто семь? Хорошо, если по полу шаром попадешь. – Траут повернулся к Персику: – А ты? Вытащи соску из пасти! Ты шар через свое толстое брюхо не перекинешь. Ладно, вы двое – тащите этого мелкого мерзавца сюда. Хоть с мертвой точки сдвинемся.

Младший поставил сумку возле колонны, к которой собирался привязать Дуна. Поставил в шести футах от нее складной стул, чтобы отцу было удобно во время допроса, направил рабочую лампу туда, где будут глаза допрашиваемого, и махнул рукой Персику, направляясь к холодильнику. Там, возле этой тяжелой двери, Младший сказал:

– Я его вытащу. А если он мимо меня проскочит, держи его.

Персик встал, расставив ноги и руки, готовый схватить Дуна при попытке к бегству. Младший чуть-чуть приоткрыл дверь и заглянул в пещеру холодильника, настороженным взглядом оглядел контейнеры на деревянных полозьях, бока свисающих с потолка мясных туш, тускло освещенных голыми лампами.

– Пахнет дохлым мясом, – заметил Персик. – Вроде как воняет.

– Холодным, а не дохлым. Так оно и должно пахнуть. Персик заглянул одним глазом.

– Жутковато. Вроде этой сцены из «Чужого», помнишь, когда там…

– Заткнулся бы ты с такими разговорами, – бросил Младший в темноту. – Эй, Дун? Вылезай!

Дун не ответил, и потому Младший неохотно пролез внутрь, осторожным кошачьим шагом пробрался в глубину, заглядывая за ящики, отпихивая туши, пытаясь найти свою дичь.

– Смотри, хуже будет, – предупредил он Дуна, но тот все равно не вылез.

– А ты видел это кино, «Тварь» называется? – спросил Персик от двери. – Там оно на северном полюсе или где, ну, холодно, как тут. Там монстр из космоса прятался за…

– Хватит! – рявкнул Младший, и тут же: – Аййййй! – когда отпихнутая им туша вернулась маятником и хлопнула его по спине, сбив на колени. Он чуть не бросился наружу.

– Чего там?

– Ничего.

Младший злобно пнул сапогом напавшую на него половину коровы и уклонился от ответного удара. Потом продвинулся еще на десять футов, на каждом шагу оглядываясь через плечо.

Дун, значит, прячется за тем поддоном в дальнем углу, заставленном картонными коробками с бараньими отбивными. По спине Младшего пробежал холодок – он ощутил кого-то, что-то, там, за поддоном.

– Дун! Ты там?

Дун не ответил. Младший широко расставил руки, готовясь поймать Дуна – или кого там еще, – как только он – или эта тварь – выскочит наружу.

– Вылезай, черт побери!

Но это больше походило на мольбу, чем на угрозу.

Молчание.

– Ладно, значит, не хочешь по-хорошему? Ну, тогда я тебя силой вытащу.

Младший предупредил Персика, чтобы был готов ловить Дуна – Это должен быть Дун! – слева от груды ящиков, пока он будет обходить эту груду справа.

Он сделал три быстрых шага и увидел… никого не увидел. Младший крикнул:

– Он что, выбежал? Видел ты его?

– Ничего не видел.

– Ну ладно, черт побери! – Младший в досаде взмахнул руками. – Иди сюда, помоги мне искать. И дверь не забудь подпереть – она изнутри не открывается.

Стало темнее. Щелкнула затворенная дверь.

– Персик?!

Ответа не было.

– Блин, Персик, если ты еще и дверь за собой закрыл… Персик?

Дверь приотворилась на шесть дюймов, послышалось из коридора довольное хихиканье.

– Блин, не смешно. Подопри эту чертову дверь и иди сюда. Не могу найти этого паразита.

Через долгую минуту Младший и Персик оказались лицом к лицу и недоуменно пожимали плечами.

– Нет его, – сказал Персик.

– Ты уверен, что он мимо тебя не проскочил? – спросил Младший с сильным подозрением.

– Не видел я его, понял?

– Ни хрена себе! Ящик его сюда засунул, папа меня за ним послал, а его нету. Сбежал, мерзавец.

На заплетающихся ногах Младший и Персик вернулись к мистеру Трауту, согнувшись под тяжестью дурных вестей.

– Что???

Пигментные пятна на лице мистера Траута зловеще потемнели.

– Его там нету.

– Нету, – подтвердил Персик.

– Врете! Упустили вы его!

– Нет.

– Нет, – повторил Персик.

– Клянусь, – добавил Младший. – Мы хорошо смотрели. Мистер Траут подвел Младшего к допросному табурету,

приготовленному для Дуна.

– Сядь, – велел он. – А ты, – он показал пухлым подбородком, – принеси мне стул, а сам там стой. Подождем Ящика.

Через двадцать минут вечности вбежал Ящик, насвистывая, после хорошей тренировки, накачанный стероидами. Свист оборвался, как только он увидел комиссию по встрече. Через минуту он клялся всем на свете, что запер Дуна в холодильнике. Да, дверь закрыл. Нет, никак не мог Дун выскочить. Никак.

– Я предохранитель изнутри убрал сам, – сказал Траут. – Ему никак было не выбраться без помощи – или без вашей глупости. – Цвет лица мистера Траута перешел уже грань между красным и бордовым, а пигментные пятна стали чернее мух. – Кто-то из вас снова облажался. Или все трое.

Без малейшего предупреждения он вцепился в ухо Младшего и потащил его, визжащего, в сторону мясного холодильника.

– Все со мной, все! Сам хочу видеть.

У коридора, ведущего к холодильнику, он выпустил ухо младшего, крутанув последний раз как следует, и махнул рукой:

– Давайте показывайте.

Младший подошел к холодильнику, показал, что дверь закрыта и заперта. Мистер Траут поднял засов и задвинул его снова.

– Намертво. Вы уверены, что так и было, когда вы пришли?

– Клянусь, па!

Младший посмотрел на Персика, тот энергично закивал. Траут посмотрел на их лица, все сильнее гневаясь, потом с отвращением фыркнул.

– Вот так. Значит, кто-то сюда пришел и его выпустил.

К счастью, ни мистер Траут, ни Младший, ни Персик не стали слишком пристально рассматривать Ящика: он ерзал, потел, явно волновался. Потому что по пути к холодильнику все трое, к большому удивлению Ящика, не останавливаясь, миновали солидную металлическую дверь с надписью: АКМЕ: ВЕЧНАЯ ВАКУУМНАЯ СУШКА, где на двери была та самая красная кнопка, которую вдавил Ящик, уходя.

На обратном пути Ящик мрачно глянул на мигающий светодиод:

ЦИКЛ ВАКУУМНОЙ СУШКИ: ЗАКОНЧЕН.

9

– Клянусь вам, дьякон Пэтч: преподобный Дун просто исчез. Я проходила мимо его дома на холме, любовалась им с дороги – ну, как домом кинозвезды… – Джинджер Родджерс судорожно перевела дыхание, -…он шел домой и узнал меня, видел в хоре, пригласил на чашку травяного чая и помочь выбрать гимны для воскресной службы.

Джинджер примчалась как бешеная на машине от дома Дуна к Храму Света, известному в народе как «Маяк», только заехав домой переодеться во что-то более скромное. Храм Света был когда-то арсеналом Национальной гвардии и много лет пустовал, пока преподобный Дун не снял его для своего служения. Совершенно не вдохновляющий эстетически, прямоугольный дом занимал половину квартала – литые бетонные стены тридцати футов высоты и плоская крыша. Две трети здания, бывший сборочный цех с фермами крыши вместо потолка, сейчас служили святилищем. В настоящий момент это пространство наполовину заполняли складные металлические стулья. Бетонный пол, выкрашенный в серый цвет, внутренние стены из гипсолита, когда-то учрежденчески-зеленые, ныне выцветшие до цвета бледной плесени. Задняя треть строения была разделена на два этажа, набитых кабинетами, санузлами, кладовыми; еще там были две служебные квартиры. Честолюбивые планы преподобного предусматривали ковровое покрытие в зале собраний, ложные балконы цветного стекла и вишневого дерева молитвенные скамьи перед переоборудованной кафедрой (ранее место осмотра для офицеров Национальной гвардии). И все это теперь стало весьма сомнительно.

Голос Джинджер гулко отдавался от по-прежнему голых, твердых стен святилища:

– Я была в таком восторге – я же никогда не видела этого дома, а он знаменит, ну, как «Тиара» в «Унесенных ветром» или даже «Грейсленд». Мы стояли в холле, я только на секунду отвернулась посмотреть на фрески неба на потолке, а потом глянула обратно – Пуф! – а Князя не было. Вознесся.

– Боже милосердный!

Будто пораженный божественной молнией, дьякон Крили Пэтч покачнулся на толстых ногах, рухнул на узловатые колени, сел.

– Началось.

С бьющимся сердцем, моргая, он сидел на бетоне, разбросав согнутые в коленях ноги, шевелил губами, но никаких при этом членораздельных звуков не издавал. Даже в спокойные моменты он обильно потел, а сейчас просто потек. Подмышки жесткой накрахмаленной рубашки, волосатая грудь и спина уже промокли, и скоро должны были проступить пятна на блестящем черном костюме. На жестких клочках волос над ушами выступила испарина, на затылке тоже и уже потекла по шее. Сняв сильные очки, дьякон промокнул кустистые брови и костяной купол лысины большим клетчатым платком. Он поднялся на колени, закрыл глаза и ждал божественного прикосновения, знаменующего вознесение на небо.

– Я готов, Господи!

– …и только одежда от него осталась: рубашка, брюки, белье, кучей на полу поверх туфель и носков. Вроде как Злая Колдунья из «Волшебника страны Оз», когда Дороти плеснула на нее водой, – только это, конечно, совсем не то, потому что преподобный Дун, он Князь Света и вознесся прямо на небо, через потолок, наверное, а не… ну, понимаете…

Джинджер показала на пол, чуть слева от коленопреклоненного и покрытого потом Пэтча.

Вообще-то испарина прошибла дьякона еще до ошеломительных известий Джинджер. В предвидении возвращения преподобного из проповеднического турне по Западному Теннесси и Кентукки, когда с ним почему-то не удавалось связаться, Пэтч заехал в «Маяк» посовещаться насчет расписания изучения Библии на следующие месяцы – библейские курсы были его специальностью. Он постучал в дверь кабинета Дуна, увидел, что она приотворена, и заглянул. Преподобный явно еще не вернулся, и Пэтч на секундочку зашел набросать записку на настольном календаре Князя.

Естественно, он не стал бы совать нос, но его внимание привлекла стопка неоплаченных счетов. И не только счетов, но и угрожающих писем из банка, от автобусной компании, от составителей книги гимнов, от типографии. Как это могло быть? Дети Света были паствой щедрой, радостно отстегивали двадцать процентов, а не скупую десятину, как баптисты. Двадцать процентов – такая была идея у Дуна с самого начала, и сундуки должны были быть полны.

Князю Света являлись видения, но не их детальная проработка, и Пэтч подумал, не вложил ли Князь слишком много ресурсов в запуск дирижабля. Привязанный к крыше воздушный гелиевый шар в виде ангела, излучающий стробированный свет из глаз, должен был быть виден, как гордо провозглашал Князь, «из семи штатов, если не из восьми. Маяк, указующий жаждущим душам путь к нашей церкви». А может быть, преподобный слишком неосмотрительно приобрел для церкви такое больше здание. Да, конечно, холм, где расположился «Маяк», доминировал над Гатлинбургом, и плоская крыша идеально подходила для массового Вознесения, как и внутренняя стальная лестница, ведущая на крышу из святилища. Толстые непробиваемые стены здания и стальные двери также могли бы послужить пастве еще долго после Вознесения, в годы Скорбей, если кто-то из Детей Света останется, когда первая волна уйдет на небо. Но… крыша текла, стенам не хватало гидроизоляции, проводка вся алюминиевая, потолок с асбестом, а всего хуже – отопление и кондиционер для огромного бетонного сарая должны были сжирать все средства.

Пэтч еще крепче зажмурился, не замечая лужиц пота, скапливающихся в складках кожи, пока он стоял на коленях, потому что – у него тени сомнения не было – в списке св. Петра на Вознесение он должен был стоять сразу вслед за Князем.

– Так и было! – объясняла Джинджер горстке верных, неровным кругом стоящих около Пэтча, разинув рты от изумления. – Вознесся! Прямо у меня на глазах. Я тут же прибежала и рассказала дьякону Пэтчу. Нет-нет, с ним ничего – его просто потрясли вести. Мне кажется, он сейчас молится…

Не слыша разговора у себя над головой, Пэтч почувствовал стекающую по лопатке струйку пота; она слилась с такой же, образовав на пояснице виртуальный Нил. Попытался заговорить – но голос ему изменил. «Соберись, ты! – шепнул ему тихий, но очень разумный голос из какого-то дальнего угла черепа. – Этим людям надо сказать, что делать, или они впадут в панику».

– Точно как в «Титанике», – говорила тем временем Джинджер хористкам, снующим в платьях Вознесения, подобно перепуганным мышам. – Помните? Когда пассажиры первого класса надели спасательные жилеты и пошли к шлюпкам? Но если все будут сохранять спокойствие, все будет хорошо. Теперь построимся и по порядку – к лестнице на крышу. Бетси, запусти оповещение по телефону, сообщи всем, кто еще не пришел к «Маяку», что Вознесение началось.

Вознесение! От грома этого слова мозги у Пэтча поплыли лужей. Он остался стоять на коленях, с отвисшей челюстью, таращась на пол невидящими глазами. Полуобернулся на звук хлопнувшей двери, замотал головой, чтобы собраться с мыслями. Испустил резкий и – да, презрительный – вздох. Он всегда полагал, что, когда начнется Вознесение, именно он поведет Достойных на Небеса. В конце концов, именно он цитировал строки Писания в присутствии Князя. Он, Пэтч, был предан, предан замыслу Господа, он вел жизнь аскета, он проповедовал Слово куда раньше, чем забрел в этот город Шикльтон Дун.

– Зачем же ты первым взял Дуна, о Господь? – вопросил он, возводя открытые глаза горе.

– Затем, – ответила Джинджер откуда-то у него из-за плеча, – что преподобный Дун был Князем Света, новым Мессией, Тем, кто Избран.

Пэтч костяшками пальцев потер взмокшие виски, пульсирующие тревогой и осознанием. Да, он, аки Фома, усомнился. Что, если Господь оставил меня здесь ради неверия моего? Одного, пред лицом Антихриста и Времен Скорбей?

Нет. Не может этого быть. Пэтч снова обдумал все с начала и до конца. Пусть пути Господни неисповедимы, но ведут они к цели. Итак, какова же Его цель, когда Он оставляет меня распростертого на полу, а Дуна возносит к Небесам? Разве не я основал эту церковь? Разве не я бродил по улицам, проповедуя грешникам Гатлинбурга, приезжим и местным, предупреждая их о пришествии Скорбей, об адском огне, о необходимости спасения. И не моя была вина, что их больше привлекали дикие медведи, соленые ириски, откровенные футболки и торговые ряды. Не моя вина, что меня презирали местные церкви за ревность к Господу, что полицейские лакеи Торговой Палаты предупреждали меня, чтобы «сбавил тон».

А потом однажды я встречаю Дуна возле Музея Библии Живой; он ищет, по его словам, «благотворительное предприятие». Я его просвещаю Даниилом и Иезекиилем, рассказываю ему пророчества Откровения, говорю о душах, жаждущих спасения, мириадах туристов, прибывающих каждый год в наш маленький городок, швыряющих деньги на непристойные пустяки. Я говорю ему о моей церкви воинствующей. Он предлагает мне помощь, и я беру его к себе.

Беру к себе? Как бы не так, это он берет все себе, меня понизив до дьякона. Меня, постигшего призвание священнослужителя Божия.

Джинджер потянула его за локоть, Пэтч отстранился, погруженный в свои попытки проникнуть разумом Божественный Замысел. Он покачивался, закрыв глаза ладонями.

Почему Дун? Надо отдать ему должное, словом он владел. Мастер проповеди и обращения. Он излучал некую ауру, хотя больше напоминал не пророка древности, а павлина. При плюгавой фигуре и простой роже у него был загар цвета старой бронзы, а зубы у него были не то что у меня – белые, как крылья ангелов. Длинные и густые черные волосы, как у Иисуса, хотя не светлые, как у Господа, а черные. Да, Дун мог своими речами из гадюки сделать комнатную собачку. За ним шли, как за Гаммельнским Крысоловом, каждое его слово ловили.

Слово? Как бы не так! Если Дун читал Книгу Книг каждую свободную минуту, как утверждал, как он тогда мог так уродовать Писание? Да только в прошлое воскресенье пожилой чете, запутавшейся в родословных Ветхого Завета, он говорил, что Каина и Авеля воспитала дикая волчица! И что, обращенные возмущенно ахнули? Да нет. Покивали довольно, как мирные сонные овцы.

Презрение, которое уже несколько недель кипящей кислотой разъедало душу Пэтча, захлестнуло мозг. Дун стал главным, а меня понизили до его помощника. Почему же Дун, а не я, о Господи?

Кто-то похлопал его по плечу:

– Эй, дьякон Пэтч, мы уже идем наверх.

Он закрыл слух для слов Джинджер, думая только одно: «Почему? Почему? Почему?»

Под нестройный звон кожаных подошв по металлу Дети Света поднимались по стальной лестнице на крышу, где Джинджер уже звонила в Гонг Вознесения с непонятными китайскими символами, подвешенный на шелковых шнурах в шестифутовой тиковой раме. Гонг был привезен из Святой Земли, как объяснил Князь, наследие от рыцаря-крестоносца, и никогда до сих пор не звонил. А сейчас он призывал верных на Крышу Вознесения.

Пэтч истолковал этот шум как звон небесных колоколов, предисловие к посланию Господа. Господа! – говорящего хотя бы в ухо Пэтчу, объясняющего свою Божественную логику: «Это Я послал Дуна в Гатлинбург, потому что тебе нужна была помощь, Крили Пэтч. Дун был тебе полезен? Он умножил твои ряды, собрал деньги, чтобы приобрести старый арсенал, и запустил дирижабль, привлекая неверующих. Он писал заявления для печати, организовал хор, доводил паству до транса во время своих пусть не слишком точных, но уж точно одухотворенных проповедей. Я вознес Дуна в обещание и в остережение многим. Им говорю Я: близко Конец Времен. Ищите спасения. Идите за новым Моим пророком, Крили Пэтчем, и вы тоже будете вознесены в Царствие Небесное».

И спросил Бог:

– Будешь ли ты посланцем Моим? Возьмешься ли управлять церковью нашей? Подготовишь ли Детей Моих к Великому Вознесению?

– Да! – ответил Пэтч, вскакивая на ноги. – Да, Господи, буду!

Приведенный в действие божественным наставлением, Крили Пэтч воздел руки и повернулся, чтобы сообщить Детям Света весть радости.

В зале было пусто.

10

Младший прижимал ладонь к щеке, пылающей от сердитой пощечины отца. Персик почесывал затылок. Ящик стоял, свесив руки, не замечая боли в плече от удара Траута, мысли его метались в беззвучной мольбе: «Только не гляди в соседний морозильник». Он представил себе роковой телефонный звонок мистера Траута смертоносному Молоту, отмечающий его, Ящика, клеймом судьбы.

– Одно только могу придумать! – Лицо мистера Траута багровело, как красная ракета фейерверка. – Тот, кто его выпустил из морозильника, проскочил, когда вы трое откатили наружную Дверь. По-другому быть не могло. За вами, кретинами, хвост был.

Младший энергично замотал головой:

– Не может быть!

– Никак нет, сэр, – сказал Персик. – Я проверялся как следует.

Ящик увидел свалившуюся с неба возможность:

– Точно, так оно и выходит.

Младший и Персик бросили на него взгляд, говорящий: «Спятил?»

– В смысле, – объяснил Ящик, – по-другому точно не может быть? Наверное, та телка.

Кто угодно, что угодно, сказал он себе, только не я и не этот морозильник.

Голова мистера Траута повернулась к нему орудийной башней:

– Телка?

– Ага, – попятился Ящик. – В доме Дуна… была там телка.

– Она с ним вошла, – подтвердил Младший. – Мы их из машины увидели. Они пришли, ну, это… – Он сделал колечко из пальцев левой руки и подвигал в нем указательным пальцем, осклабившись до ушей. – Мы на крыльцо поднялись и стали на них смотреть через окно возле двери. Оттого-то этот Дун и был голый, как кочерга. Разделся и торчал в холле, а она наверх пошла. Значит, она там была в спальне, а мы его взяли – и ходу. Не могла она нас видеть.

– И как она выглядит, эта девка? – спросил Траут. – Вы ее раньше видали? Может, это его жена была – я слыхал, Дун женат.

– Вряд ли, – сказал Младший. – Он слишком был заинтересован. А она блондинка, отличная фигура.

– Еще какая, – добавил Персик.

– Одета – люкс, – сказал Младший. – Все как надо: на шпильках, юбка пуза не прикрывает, свитерок в обтяжку. Ноги длинные, и задница такая… ну, тугая.

– Отличная, – подтвердил Персик.

Мистер Траут отмахнулся:

– Ладно, понял. Я другое хочу знать: вы ее узнаете, если опять увидите?

– Там темно было, – ответил Младший.

– Вы сказали, она была в холле. Наверняка свет был включен.

– Ага… – Младший посмотрел на Персика, на Ящика. – Похоже, я не рассмотрел лица как следует. – Ящик и Персик пожали плечами – дескать, они тоже. – Но вид отличный, блондинка такая. Увижу снова – узнаю, наверное. Ноги длинные…

– Это мы уже выяснили. – Руки мистера Траута сжались в кулаки, а ногой он зло, но безрезультатно попытался пнуть Младшего – тот отскочил с дороги. – Слушайте, вы! Если пойдет слух, что кто-то меня нагрел и смылся, длинный нос показывая, все уважение потеряют. – Он возбужденно заплясал. – Понимаете? Потеряют уважение!

– Понимаем, сэр.

– Я не для того сорок один год строил бизнес за бизнесом, налаживал контакты и всем давал понять, что Тадеушу Трауту лучше дорогу не переходить…

Багровое лицо в пигментных пятнах вдруг стало лиловым. Траут разевал рот, как выловленный карп, глаза вылезли из орбит, веки задрожали, ненатурально замигали, потом медленно, дрожа, закрылись. Старик схватился за грудь.

– Папа! – Младший подбежал сбоку, обхватил Траута за дрожащие плечи. – Персик, стул ему!

Младший вытащил у отца из кармана коробочку в форме кегли, вытряхнул оттуда таблетку и сунул Трауту под посеревший толстый язык.

Персик подставил под его тушу стул, Ящик схватил «Боулинг тайме» и стал обмахивать лицо Траута. Оно медленно меняло цвет обратно – все оттенки лилового, красное, затем снова розовое.

Траут открыл глаза, резко встал со стула и глубоко вздохнул.

– Ф-фух… да, серьезный был приступ. Этот гад Дун чуть меня Не убил – так вывел меня из себя. – Он подрулил к сыну: – Эту Девку доставить сюда, ясно? – Он замахал руками, снова наливаясь кровью: – И Шики Дуна тоже доставить! За церковью его присматривайте, за домом. Поймать обоих – и ко мне. Всех оповестить: складских рабочих, фабрику помадки, музей, мокассиновую лавку, все наши магазинчики!

Он хлопком сцепил руки, и зловещая усмешка заиграла у него на широкой веснушчатой физиономии.

– Перейди дорогу Тадеушу Трауту – и увидишь, что с тобой станет.

11

Ящик вышел со всеми, но остановился купить еще четверть галлона «Бурбона» и треть бутылки выпил в такси, чтобы утишить свои страхи. Трясясь от выпитого и все еще расходившихся нервов, всегда натянутых от стероидного коктейля, он вернулся на склад в одиночку.

Думать он мог только об одном: «последнее средство» мистера Траута, смертоносный Молот.

– Жуткий зверь, – сказал как-то Младший. – Не то чтобы он просто давил, или душил, или стрелял до смерти. Говорят, он им пальцы отстреливает, на руках, на ногах, носы, уши, ну, и все хозяйство – просто для поразвлечься. Без булды. Мой старик мне говорил, что этот тип устроил пару месяцев назад в Лексингтоне. Две или три обоймы расстрелял, отщелкивая кусочки, пока наконец пулю в сердце не положил.

И еще более зловещую историю рассказывал Младший, как мистер Траут обнаружил, что предшественник Ящика ворует со склада: как-то ночью его пикап заехал в погрузочный док, и кузов был полон стейков на косточке и лопаточных частей. Младший услышал судьбоносный призыв. Через два дня вор не появился на работе. И на следующий день, и через день тоже. Имя его никто не произносил, но ходили разговоры, что Молот смолол его в мясорубке в гамбургер и доставил в белой мясницкой бумаге – сто пятьдесят три пакета для распространения в фаст-фудах Гатлинбурга, Пиджин-Форджа и Ноксвиля.

С тех пор Ящик гамбургеров не ел.

Мистер Траут об этом даже не заговаривал – просто сказал Младшему, чтобы нашел человека – им оказался Ящик. Было это всего три недели назад, и с тех пор уже случилось прискорбное недоразумение с капитаном команды мистера Траута по боулингу. А теперь еще и вот это.

Ящик подкрался к двери склада. Какой там код тревоги? Ему еще пока не доверили этот секрет, но он часто видел, как Младший нажимал кнопки. И сейчас ввел идеальный счет боулинга на третьем броске: 3-0-0-3. Лампочка замигала и осталась красной. А, черт. Он не так запомнил этот боулинговский счет или не те кнопки нажал? Может, там двести, 2-0-0-3. Попробовал – мигает… красный. 2-0-0-2? Три неверные попытки, и сработает сигнал – так говорил Младший.

Нет, три сотни – волшебное число. Наверное, он не ту кнопку нажал. Ящик собрался, взялся левой рукой за правую и наставил палец. 3-0-0-3.

Есть! Зеленый. Ящик приоткрыл дверь, заглянул – свет все еще был выключен. Он осторожно позвал: – Эй, есть кто?

Темнота отозвалась только эхом его дрожащего голоса. Ящик вошел, посветил фонариком и нетвердой походкой двинулся в холодный коридор. Детские страхи перед духами и телами заставляли его все время вздрагивать. Наведенная стероидами паранойя включилась на последнюю передачу. Перед роковым морозильником Ящик остановился, осветил фонариком тяжелую стальную дверь «Сушителя вакуумного Акме Эверласт», повел лучом налево-направо, боясь, что в темноте затаился Молот и ждет. Кое-как пробормотав короткую молитву, он повернул холодное стальное колесо. Дверь приотворилась. Перед тем как посветить внутрь, Ящик шепнул: «Дун?» – надеясь, что из темноты появится именно Дун, а не какая-нибудь клыкастая ночная тварь или гигантская крыса.

Дун не ответил. Почти готовый дернуться назад, если в луче покажутся желтые зубы и острые когти, Ящик перекрестил камеру фонариком. Луч отразился от нержавеющей стали, бронзы, медных труб. А еще – белого и черного меха. Скунс, опоссум, енот. И все замерли в страхе. Что же там такое?

Постой… Вон там свернулся такой у задней стенки, между поддоном с вяленой говядиной и какими-то сушеными фруктами… Ага! Дун это. А хорошо это или плохо? Если б Дун удрал на самом деле, у мистера Траута был бы шанс получить деньги обратно. А если Дун мертв… тут перед глазами нарисовался призрак Молота. Нет, туда лучше не суйся – мысли позитивно. Если Дун тут и еще дергается, Ящик может даже стать героем, что беглеца поймал.

– Эй, Дун! Вставай!

Дун не шевельнулся. Как и вся прочая дичь.

Ящик ухватился за край двери:

– Дун, кончай дурака валять, все путем. Я пришел тебя выпустить.

Он распахнул дверь, подождал, проверяя, что она не закроется за ним, и вошел. Направил луч фонарика на похожий на зародыша предмет и посмотрел, не дышит ли он, но Дун был неподвижен, как камень – лежал на боку, скрестив руки на груди, колени подтянуты к подбородку. Ящик наклонился поближе, всмотрелся. Увидел полную неподвижность, неестественно тускло-серую гусиную кожу, обтянувшую кости. Глаза не просто закрыты – запали внутрь.

– Черт побери!

Ящик отступил на два шага, почувствовал, как прыгает туда-сюда желудок. Выключив фонарик, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, покачнулся и налетел на полку. Сгустилась темнота, и он снова включил фонарь.

– Проверить надо.

Он подошел ближе.

Да, это был Дун. Тот самый тип, только как-то меньше его стало.

– О нет! – Ящик покачнулся, когда до него дошло. – Он же мумия!

Как и те животные в проволочных обвязках.

Он толкнул тельце Дуна фонариком – оно качнулось, как сухой каштан. На Ящика нахлынули адреналин и страх – страх перед мистером Траутом и зловещим Молотом, страх перед тем, что он сделал, и страх перед мумией. Вдруг навалилась клаустрофобия, и Ящик ринулся прочь из камеры, отлетев по дороге от стены. Что там говорят насчет мумий и проклятия? Посветив вдоль коридора, он поискал выключатель, нашел, щелкнул. Флюоресцентные лампы дважды мигнули и залили его болезненно-зеленым светом.

– Ладно, – неразборчиво произнес он. – Что дальше?

И сам себе ответил:

– Мексика? Нет, рано. Сперва уничтожить улики. Они думают, он сбежал – пусть он сбежит. Закопай.

При мысли о сморщенном теле на полке по коже побежали мурашки.

За годы своей жизни Ящику приходилось причинять боль. Щипать, резать, давить, рвать живое тело. Приятно было слышать, как эти фраера воют, умоляют и визжат. Не раз ему приходилось отправлять в нокаут здоровых мужиков, но они всегда, оклемываясь, стонали, плакали, кашляли или блевали. Были всегда живыми. Однажды он и женщину без сознания видел – тетка его хлопнулась в обморок в гостиной, обнаружив у себя в сумочке дохлого бурундука – Ящик его туда положил. Ее быстро привели в чувство нашатырным спиртом – живая, только ругалась дико. Но живая.

Сотни раз он видел мертвые тела в кино и по телевизору, но всегда знал, что они не настоящие мертвецы. Вопреки своим рассказам, он никогда не убивал и никогда мертвого тела настоящего не видел – кроме дяди Бенни.

Когда Ящику было девять лет, и звали его тогда Рэндольф, мама повела его на похороны дяди Бенни. К гробу он шел охотно и с любопытством. Мама попросила его поцеловать дядю Бенни на прощание, и это он сделал так же охотно. Сейчас он содрогнулся, вспомнив ощущение холодной резиновой кожи, Жутковатый запах – смесь формалина и дешевых духов. После этого поцелуя Ящик – то есть маленький Рэндольф – рухнул на колени и заблевал мамины новые траурные туфли от «Зирса».

– Послушай, – сказал он вслух за дверью морозильника, сам себя ободряя. – Тебе же его не надо трогать, даже смотреть не надо. Найди перчатки.

Поиск перчаток оказался безрезультатным. Зато удалось найти коробку мешков для мусора – больших.

Ящик вернулся к морозильнику, возясь с мешком – пальцы не слушались. Где тут горловина, блин? А, вот она.

Встряхнув мешок, чтобы открыть, Ящик наклонился над Дуном, старательно отводя глаза. Посматривая искоса, он натянул мешок Дуну на голову, дернулся, когда руки коснулись – через пластик, но тонкий – кожи мумии. Не резинистой и холодной, как у дяди Бенни, а жесткой и хрупкой на ощупь. От манипуляций Ящика Дун сдвинулся по полке дюймов на шесть.

Я щи к закрутил горловину жгутом, ухватился покрепче и вздернул мешок вверх, но перестарался. Раз! – и мешок свистнул мимо плеча к потолку, как отпущенный воздушный шар. Ящик подхватил падающий мешок и аккуратно уложил на пол. Дун, оказалось, весит не больше двадцатипятифунтовой гантели.

– Князь Света, блин. И правда, легок, как свет.

Но от шутки мандраж не стал меньше.

Ящик, способный выжать два шестьдесят, без труда закинул Дуна на плечи, как мешок Санта-Клауса с подарками, и понес из склада прочь, хотя на каждом шагу ему мерещилось, будто мешок шевелится или дергается. При выходе он держал мешок на вытянутой руке, как задушенную индейку, разглядывая, не зашевелится ли. И так, на вытянутой руке, в свой пикап и отнес.

Когда Дун оказался в машине, Ящик вздохнул свободнее. Глотнул заслуженную порцию «Бурбона», потом еще одну. Теплая волна притупила страх перед мистером Траутом и перед Молотом. Он выпил еще, и еще, и вскоре забыл их обоих начисто. Рухнув на сиденье, Ящик задремал.

Разбудила его муха, расхаживающая под носом.

– Что за черт? Где это я?

Он сел, увидел парковку, склад и солнце, выглядывающее из-за гористого горизонта. Память вернулась, будто кипятком ошпарила!

– Твою мать!

Мистер Траут вечно хвастался, что на работу приходит раньше всех. Ящик повернул голову – посмотреть в кузов пикапа. Пластиковый мешок все еще там громоздился.

– Ф-фух. Так, надо уматывать по-быстрому и этот вещдок сбагрить.

Нервы жгло огнем, голова раскалывалась. Ящик газанул со стоянки, через несколько кварталов свернул на главную дорогу Гатлинбурга, мимо холма, мимо растянувшейся на целый квартал пирамиды мистера Траута – Музея Библии Живой, мимо заведения Рипли «Хоть верьте, хоть нет» и «Мира рекордов Гиннесса», вдоль кондитерских прилавков, стендов с футболками и мотелей, обступивших Парквей. Он едва не налетел на семью ранних пташек-туристов на пешеходном переходе возле Аквариума Смоки, засигналил и пролетел мимо, миновал «Хиллбил-ли-гольф» и «Динозавр-гольф», свадебную часовню «Лепестки Купидона», салон тату «Крекер Джек» и вылетел наконец из Гатлинбурга на простор национального парка Грейт-Смоки-Маунтинз. Подумал насчет съехать на обочину и выкинуть Дуна в чащу, но даже в такой ранний час между Гатлинбургом и Пиджин-Форджем тянулся ровный поток машин. Что, если какой-нибудь турист заснимет, как он бежит в лес с мешком, или какой-нибудь рейнджер здесь остановится отлить, или медведь выйдет за ним на дорогу с Дуном в зубах?

Он проехал пять миль, выехал из холмов и лесов на шестиполосный разделенный равнинный хайвей, ведущий через Пиджин-Фордж. Туристский лагерь прилип к обочине здоровенным грибом. Слишком много людей, слишком большое движение. Ящик миновал копа, который целился радаром в другую сторону, возле въезда в Долливуд, и чуть придавил тормоза. Только этого ему не хватало: «Вы пили, сэр? И бутылка у вас с собой? А что это у вас в кузове? Разрешите взглянуть?»

– Ох ты, Господи!

Ящик вытер лоб рукой, немного отхлебнул и швырнул бутылку на разделительный газон.

– Так, теперь по-быстрому выбираемся из Пиджин-Форджа.

Он рефлекторно свернул на дорогу 321, оставив позади коммерческую полосу. Слишком взвинченный, чтобы остановиться, он промчался через мирный Вирз-Вэлли и вылетел на вспомогательную в Таунсенд. Проскочил мимо объявления, зовущего в пещеры Такаличи, и хлопнул ладонями по рулю – его осенило.

Пацаном он с приятелями лазил по этим пещерам, плюя на зловещие предупреждения родителей. Они трусишкам сажали летучих мышей в волосы, сопляков оставляли без света, пока те орать не начинали как недорезанные поросята. Тех пещер в лесу он бы сейчас, пожалуй, и не нашел, но воспоминание о большой промоине на поле у подножия горы было достаточно ярким. Фермеры ее огородили, чтобы скотина туда не попадала. Дна у этой промоины не было, говорили детишки, и называли ее Преисподней. Подначивали друг друга спуститься туда на бельевой веревке, но смельчаков не находилось.

Преисподняя – отличное место для Шики Дуна.

А где она? По этой дороге туда или по той сюда? Нет.

Он поехал обратно, уже помедленнее, выискивая знакомые ориентиры. Вспоминались ему добрые старые времена, сбитые со столбов почтовые ящики, бейсбольные биты «луисвильские слаггеры», болтающиеся на задних бортах пикапов, пятничные драки по вечерам в городке, приключения с овцами.

Вот справа старая знакомая церковь. На полмили дальше фермерский сарай, дым из каменной трубы. Преисподняя будет в следующей долине, за лесистым гребнем.

Поле почти полностью заросло, но посередине стояла круглая изгородь. Заросшая ежевикой, она все так же обрамляла воронкообразное углубление.

Ни одной машины на дороге. Видна какая-то хижина, но никаких признаков жизни.

Он съехал с дороги, закинул мусорный мешок на плечо, перепрыгнул через изгородь и пошел через заросли к промоине. Сбоку от него по земле стелилась колючая проволока, все еще прибитая к упавшему столбу. Дрожь давно забытого страха пробежала по спине, когда он наклонился и всмотрелся в черную пасть Преисподней.

Ящик опустил мешок, посмотрел, нет ли вокруг фермеров или охотников – но только стервятник кружил высоко в небе. Он снова посмотрел на бурьян, цепляющийся за комковатую землю у известкового края – глубокий камин, размытый тысячелетиями дождевого стока, уходящего в подземную пещеру.

А что, если она заткнута на глубине несколько футов и какой-нибудь любопытный фермерский пацан увидит мешок и откроет?

Ящик нашел камень размером с футбольный мяч, поднял его над головой и швырнул в дыру. Камень отскочил от стен с резким звуком, послышались удары и шорох сыплющейся земли и обломков. Еще раз что-то стукнуло далеко внизу, но финального удара не было. Бездна.

Он поднял мешок – и дернул на себя. Пластик. Отпечатки пальцев.

Ящик, превозмогая нехорошее чувство, пододвинулся, крадучись, к краю пропасти, опасаясь, как бы не поехала земля. Развязав мешок, он поднял его над ямой на вытянутых руках, закрыл глаза и перевернул. Почувствовал, как выскочило высушенное тельце Дуна, услышал, как оно зацепило стену. Посыпались камешки и земля.

И все.

Ящик открыл глаза. В руках у него был пустой мешок.

Чтобы уж точно никто тела не нашел, он затащил на яму большой плоский камень и присыпал его щебнем и камнями побольше.

Потом прислонился к столбу изгороди вокруг дыры и вздохнул. Он был один. Освободился от Дуна.

И от страха перед Молотом.

12

Рита Рей Дивер-Дун, принимавшая в лифчике и трусах солнечные ванны на балконе квартиры Орландо в Майами-Бич, наклонилась положить последний мазок лака на ноготь на ноге. Выщелкнув за перила сигарету, она осторожно подула на лак и сняла ноги со стеклянного столика – полюбоваться на свою работу. Пухлые клочки зеленой ткани между пальцами, перемежаемые яркими пятнами ногтей, придавали всему ритуалу какой-то рождественский колорит.

Но настроение у Риты Рей было совершенно не праздничным.

Она прислонилась спиной к полуоткрытой скользящей стеклянной двери и заорала так, что перекрыла уличный шум тремя этажами ниже:

– Я звонила домой – не отвечает. Психи в его церкви ничего мне не говорят – что-то они задумали. Может, они его прячут. Я лечу в Гатлинбург и разберусь, что там затеял этот жирный червяк.

Орландо в бирюзовых плавках делал на ковре приседания:

– …у cuatro, cincuenta y cinco [6]. – Он хлопнулся на спину и потянулся по-кошачьи. – Я скоро приду, mi nica [7]. Завтра из Колумбии приходит большая поставкаantiguedades [8], и я должен проверить качество.

– Надеюсь, что «качество», спрятанное в твоих маленьких сокровищах, такое, как должно быть, потому что в этой семье ты единственный кормилец, пока этот мелкий говнюк…

– Ты его найдешь. А если он не окажется щедрым, получишь страховку за его жизнь.

У Риты Рей остекленели глаза:

– Миллион баксов. – Она потрогала ноготь на ноге, проверяя, высох ли лак. – Я буду жить в доме, а ты найди себе мотель в Гатлинбурге или в Пиджин-Фордж. И не забудь привезти с собой свой счастливый складной ножик.

Орландо улыбнулся шире Чеширского кота.

Рита Рей погладила глазами смуглое тело, блестящее от пота, облизнула губы, расстегнула лифчик и бросила его в грудь Орландо:

– Если обещаешь не перепутать мне волосы, детка, можно тогда малость поразвлечься, а потом я вещи уложу.

– Рауль Орландо Соса-и-Кастро де Монтеобеха, – ответил он, уже сдергивая с себя плавки, – не знает такого слова, – он взял в ладонь свои гениталии и чуть качнул ими, – «малость».

* * *

Джимми Перо припал к банке холодного пива. Он лежал, растянувшись, на бархатной обивке расшатанного дивана в летнем домике деда в Таунсенде, в Теннесси. На нем были только шорты и шлепанцы, а между ногами свернулась дедова колли.

– … и вот как это делается у навахо. У них резервация вообще здоровенная, как Западная Вирджиния. Как тебе? – Деда издал восхищенный звук.

– Ну, они ребята дружелюбные, но… я же не навахо. Ты точно помнишь, что мама больше тебе ничего не рассказывала про папу? Про Вождя?

– Джимми, мы это уже тысячу раз проходили. Она его подцепила в Нэшвиле. Когда у нее стало расти пузо, его и след простыл. Мэгги – она романтик была, вроде тебя. Искала героя, искала клад золотой под ближайшим холмом. Героем для нее был твой папаша, а клад – стать звездой кантри-вестерна. Герой ее бросил, а с пением так ничего и не вышло, зато она тебя родила на свет, а ты хороший парень. Так что сейчас наверняка она улыбается где-то там, наверху.

Он посмотрел на Джимми долгим взглядом:

– Я рад, что ты вернулся, и оставайся тут сколько захочешь – кровать, стол, пиво, – но мне едва хватает, так что тебе придется подумать насчет работы. Молодому человеку вроде тебя нужно немного мелочи в карманах – повеселиться или девушку куда сводить.

– На женщин, деда, у меня времени нет, но я кое-что придумал. Если я узнаю, из какого народа был мой отец или какого племени индейцы в роду у тебя, может, я смогу заявку сделать. И землю получить.

– Что ж, флаг в руки. Мне еще моя ма говорила про индейцев у нее в роду, чероки, кажись, но документов нет. Отца твоего тоже давно нет. Считай, что кровь у тебя шотландская да ирландская. Гордое племя Мак-Дауды, живут здесь уже много поколений. Средства к жизни выбивают из этих гор.

И эта земля вся к тебе отойдет – шестьдесят отличных акров. На фига ж тебе четверть акра пустыни в какой-нибудь резервации? Тут земля хорошая, с колодцем чистой воды, прямо рядом с Парком. Сотворим какую-нибудь туристскую приманку…

– Вроде той, что у тебя в лавке «Мокасины! Мокасины!»? Оденемся в липовые оленьи шкуры, помадой нарисуем боевую раскраску, перья индейки в волосы, тайваньские мокасины на ноги и пояс навахо из раковин, отштампованный в Гонконге? И станем на хайвее руками размахивать: «Эй, к нам!»

– Жить-то надо, а туристы все равно не разбираются. Я как раз такой, как они в телевизоре смотрят. Я сам с ними развлекаюсь – трясу томагавком на детишек и ору недорезанной свиньей, имена им говорю вроде Грозовая Туча или Храбрый Орел, всякие сказки сочиняю, как в кино с Джоном Уэйном…

– Ой, ё…

– Джимми… мистер Траут, мой босс – он тут большая шишка, у него бизнесов с полдюжины, и вроде им нужен охранник в Музей Библии Живой. Это самый большой аттракцион в Гатлинбурге, и с каждым днем он растет. Платят прилично и премии дают, хотя поначалу придется работать в неудобных сменах. Я за тебя замолвлю словечко.

– Я подумаю. – Джимми высвободил ноги из-под собаки и пошел на кухню за очередной банкой пива. Содрал крышечку, пошел в ванную, остановился перед большим зеркалом, привинченным к двери. Оценивающим взглядом окинул свою индейскую половину – темные руки, шею и лицо, длинные черные прямые волосы, а потом оценил неправильную половину: бледные ноги и туловище, серые глаза.

– Ни фига себе индеец, – сказал он своему отражению. – На строителя-англосакса похож. Надо будет найти себе солярий подзагореть.

После непостижимого исчезновения Дуна прошел день. Группа Младшего стояла в кабинете папаши Траута, разглядывая кубки боулинга и чучела рыб и избегая пылающего взора босса.

– Ни следа от него? И от девушки тоже? Вы за домом наблюдаете?

Персик вытащил изо рта сигаретку:

– Так точно, сэр. Ни он, ни девушка не возвращались. Дом пуст.

– И никто ничего не сообщал? Вы людей известили?

– Да, сэр, – ответил Младший.

– А эта его секта? Та, что в арсенале? Если он вообще появится, то именно там.

Ящик прокашлялся:

– Мы с Младшим дежурили по очереди, сэр. Там на крыше полно народу в белых балахонах, но Дун не появлялся. Все как всегда – и дирижабль подсвечен ночью большим прожектором.

Траут хряпнул кулаком по столу:

– Арсенал этот! Черт побери, мне нужно это здание! – По шее поползла краснота, заливая подбородок, щеки, лоб. – Кинул меня на бабки, здание за собой оставил и смылся прямо у меня из-под носа! – У него глаза выпучились, как у бостонского терьера, он забормотал, брызгая слюной. – Никому такие фокусы с Тадеушем Траутом с рук не сходят. Черт, потому-то он мне и нужен, да? Если убрать его из картинки, эта секта развалится, как коровья лепешка, и аренда сама мне в руки упадет. – Он посмотрел на своих парней исподлобья: – Вы трое – обратно на улицы, ищите дальше. А мне тут позвонить надо.

Ребята имели представление, что это значит, – и быстро-быстро вышли из кабинета.

– Ты думаешь, он будет звонить, ну… – начал Персик, -…Моло…

– Вслух не говори, – одернул его Младший.

– А если он… это, – вставил Ящик, – то ведь не про нас же? Младший посмотрел на него ошеломленно:

– С чего тебе такое в голову пришло? – Голос его слегка подсел. – Не мы же его выпустили. Мы не виноваты. Мы же делаем, что он хочет, да? Скажите сами, ребята, делаем?

– Ну конечно, – ответил Ящик.

13

В аэропорту Ноксвиль Рита Рей пошла за сигаретами и, проходя мимо газетного киоска, глянула на стенд. Глаз зацепился за какую-то статью, Рита Рей вчиталась и завопила:

– Ах ты мерзавец!

Согнутые над журналами тела дернулись вверх, лица обернулись на крик. Студентка в футболке университета Теннесси уронила лэптоп – он зловеще дзинькнул, упав на пол. Долговязая женщина впереди Риты Рей тоже вскрикнула, обернулась и сбила стенд с жевательной резинкой. Все внимание обратилось на мужчину позади Риты Рей – не иначе как он ее ущипнул – при такой-то одежде: короткая шелковая юбочка, прозрачная кофта и каблуки в четыре дюйма. Подозрительный тип – лысеющий, в гавайке, из-под которой выпирало круглое пузцо, и шортах цвета хаки, – средних лет мужик, явно любитель поиграть в покер, посмотреть футбол, подымить сигарой, – конечно же, подобный тип мог ущипнуть в толпе такую эффектную женщину, как Рита Рей, если думал, что его не поймают.

– Извинитесь немедленно! – потребовала долговязая леди, буравя его взглядом.

– Стыдно вам должно быть, – поддержала ее молодая мать.

Одной рукой она катила коляску, где вопил младенец, другой пыталась ухватить семилетнего ребенка, в восторге кинувшегося к рассыпанной жвачке.

Обеспокоенный продавец за прилавком спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Охрану вызвать?

Студентка, стоя на коленях и собирая обломки лэптопа, посмотрела на предполагаемого хулигана весьма недружелюбно:

– Довольны, да? Целый семестр работы псу под хвост.

Подозреваемый воздел руки к небу:

– Я же ничего не делал!

Рита Рей, не замечая суматохи, все еще таращась на заголовок, произнесла одно только слово:

– Вранье!

Схватив с прилавка газету, она сжала ее побелевшими пальцами, развернулась и решительным шагом ушла, не заплатив. Взгляд ее не отрывался от той статьи, что ее зацепила:

Руководитель секты вознесся – говорят его ученики.

Последователи преподобного Шикльтона Дуна, харизматического лидера секты Дети Света из Гатлинбурга, утверждают, что преподобный вознесся (был мгновенно транспортирован на небо) в девять часов вечера в понедельник. Хористка мисс Джинджер Родджерс, как утверждается, была тому свидетельницей.

– Вознесся на небо на крыльях ангелов, – заявил преподобный Крили Пэтч, принявший на себя сан священника в отсутствие преп. Дуна. – Он исчез в мгновение ока, точно так, как пророчествовал нам, оставив всю одежду и мирское имущество свое.

Прихожане секты «Светляки», или «Фонарики», как их часто называют, верят, что библейское Вознесение достойных смертных будет предшествовать началу конца света, Временам Скорбей, за которыми – явление Антихриста и Армагеддон, последняя битва между добром и злом.

Преподобный Дун, которого наиболее восторженные ученики называли Князем Света и вторым Мессией, утверждал, что возглавит Вознесение, которое начнется в Гатлинбурге, и начнется с аномалий погоды, волнений на Ближнем Востоке и явления падающей звезды. Ожидая призыва с небес, Дети Света облачились в балахоны и, светя в небо фонарями, поднялись на крышу своей церкви, Храма Света (бывший оружейный склад Национальной гвардии), расположенный за известным в Гатлинбурге Музеем Библии Живой.

– Вознесение началось, – утверждает преп. Пэтч. – Преподобный Дун открыл нам путь, и было это предупреждением и обещанием. Оставляя эту землю, он возложил мантию пастыря на мои плечи, подвиг меня спасать души для исхода из сей грешной юдо…

– Ха! – Рита Рей швырнула газету на пол. Каблуки высекали искры из камней по дороге к выдаче багажа, лицо Риты Рей стало каменным. – Ах ты червяк, – сказала она. – Можно дурачить всех лохов некоторое время. Можно дурачить некоторых лохов все время. Но никогда, никогда такой номер не пройдет у тебя с Ритой Рей Дивер!

Мори Финкель поднял палец, показывая официантке, что готов выпить второй «Манхэттен».

Он сидел на третьей от входа банкетке, как всегда, по вторникам и четвергам в баре в Цинциннати, «Уютный уголок Коры». Одет он был в безупречный темно-синий блейзер, накрахмаленную бело-синюю рубашку с запонками, в темно-красный галстук в горошек, серые слаксы, туфли «Коул Хаан» и светло-голубые носки. Тщедушный, семидесяти девяти лет от роду, лысый, но с седыми клочками над ушами и с аккуратно подстриженными усами, Мори был здесь постоянным клиентом. Он неспешно пил свой «Манхэттен», здоровался с другими завсегдатаями, давал дружески-покровительственные советы официанткам и вел игривые беседы с одинокими стареющими женщинами, которые обосновались в «Уголке» ради нескольких часов общения каждую неделю. Обитатели «Уголка Коры» – это и была вся общественная жизнь для Мори.

Официантка передала заказ бармену, который тут же прекратил протирать стаканы и деловито стал наливать «Манхэттен» для Мори. В «Уголке» все любили старика – дружелюбного коротышку, щедрого на чаевые. Уже одиннадцать лет как уйдя на покой из торговли мебелью, Мори так и остался похож на персонажа старых рекламных роликов. Все, кому больше тридцати, помнили этот густой баритон и улыбку: «Эй, люди! Это я, ваш дядя Мори из „Мебельного базара M и Н“! Приходите – и увидите меня. Приводите с собой мужей, детей, потому что сегодня и только сегодня мы продадим вам любую мебель – кровать, шкаф, столик, диван, кресло-качалку – да, сэр, все вместе и каждый предмет в отдельности – за один пенни. Вы не ослышались: все что захотите – за один цент! – Камера медленно наезжала и давала крупным планом улыбающееся лицо. Проходили секунды – и Мори подмигивал: – Да ладно, я просто пошутил. А что, вы думали, старый Мори совсем спятил? – Он снова подмигивал и улыбался во весь рот. – Но зато приму я вас как родных, это я обещаю».

Мори улыбнулся официантке, погладил ее по руке, когда она поставила на стол «Манхэттен», вспомнил свою жену Розу, когда ей было тридцать один год, до той роковой ночи двадцать лет назад.

Роза была миловидной женщиной, и Мори нежно ее любил, даже когда она начала оставаться дома во время его посещений «Уголка». Ну и ладно, Мори никогда не был особо требовательным.

А в тот последний вечер Роза принесла Мори его третий вечерний «Манхэттен» и пошла спать – такая у нее в последние годы возникла привычка. Он оставался смотреть позднюю передачу внизу, в гостиной, с выключенным светом, и звук приглушал, чтобы жене не мешать. Сам он оставался клевать носом в кресле «Лей-зи-бой», потом просыпался где-то около половины третьего, когда голова падала на грудь, выключал телевизор и брел наверх по темной лестнице, посвечивая себе фонариком. Осторожно раздевался, молча, чтобы не разбудить Розу, ложился рядом, нежно целовал ее в лоб и засыпал довольный.

Или не слишком довольный. Оборот магазина стал хилым, прибыль – вообще анемичной. И уже не первый год. Бизнес едва был способен прокормить одного человека, не говоря уже о двух, у одного из которых жена была. Сетевые магазины давили конкуренцией, заставляя продавать чуть ли не себе в убыток. Долги вздымались, как чудища из болота неудач бизнеса. Мори и его партнер Ник Анархос вели бесконечные споры о том, что делать. Ник, молодой и нетерпеливый, говорил:

– Вполне может случиться пожар – я знаю одного парня…

Но Мори слишком любил свои рекламные ролики, чтобы дать им уйти с дымом.

– Остынь, Ник, – говорил он. – Все еще переменится, как всегда бывает, сам увидишь.

Но фея мебельного бизнеса надолго повернулась к «Мебельному базарчику M и Н» задней частью своего холодного кринолина.

Так что в тот вечер Мори выключил телевизор и сидел в темноте, думая, как же двум партнерам выбраться из тесной дыры. Потом он задремал. Где-то около часа ночи его разбудил тонкий звон разбитого стекла, громкий стук и чье-то придушенное восклицание.

– Что такое? – Мори нашарил подлокотник кресла, чтобы сесть, взял с телевизорного столика фонарь и осветил комнату. – Гевалт!

На ковре лежал человек – видны были только ноги, а тело рухнуло под кресло Розы.

Мори схватил кочергу – тяжелую, бронзовую – от камина и на цыпочках подобрался к этим неподвижным ногам. Он увидел разбитое окно рядом с дверью и распростертого человека – мужчина, одет весь в черное, если не считать туфель кордовской кожи. Человек лежал неподвижно головой к тяжелому никелированному столику, у ног валялась опрокинутая оттоманка. Мори посветил на голову человека, увидел черную бандану, завязанную поперек лица, кровавый порез на лбу и кровь на уголке кофейного столика.

Не надо было быть вундеркиндом, чтобы разобраться, что случилось. Взломщик – сволочь такая, в мой дом залез! – разбил стекло, сунул руку и открыл засов, вошел, споткнулся в темноте об оттоманку, стукнулся головой об угол стола, и… Мори пощупал ему шею сбоку – пульса не было. Около руки грабителя лежал пистолет – автоматический, с толстым цилиндром на конце. Глушитель. Мори такие в кино видел. Он попытался нащупать пульс на руке, но тоже ничего. Так этому типу и надо.

Наверху скрипнула кровать и послышался перепуганный голос Розы:

– Ник, у тебя все? Ты его… да?

Ник?

Мори стащил платок с мертвого лица и убедился: да, это его партнер, Ник Анархос.

Мори медленно двигался, но соображал для своих лет быстро – сложить два и два было достаточно просто. Ники Роза, а Мори с пулей в черепе. Он увидел эту картинку прямо по сценарию:

– Взломщик, очевидно, вошел через переднюю дверь, мэм, не зная, что ваш муж здесь спит в кресле. Он проснулся, грабитель его застрелил и сбежал, вас не тронув.

Ник – сволочь, двойной предатель! – бросил бы пистолет в реку Огайо с Подвесного моста, получил бы страховку на пережившего, которую Мори с Ником друг на друга оформили, и достались бы ему и «Базарчик», и Роза.

Снова голос сверху:

– Ник, все в порядке? – Пауза. – Я не хочу его видеть. Я здесь подожду, в кровати.

В полуоглушенном состоянии Мори вынул из кармана халата платок с монограммой, обернул им руку, поднял пистолет, посмотрел, разбираясь, как он должен действовать – курок взведен, готов к стрельбе, – и пошел наверх по лестнице, зажимая пистолет рукой в платке. У него в ушах продолжало звенеть: «Ник, у тебя все?», когда он всаживал в Розу три пули. Потом он уронил пистолет, упал на колени, пополз в туалет, и его вырвало в унитаз. Потом он долгую минуту сидел на корточках и всхлипывал, пока наконец «Ник, у тебя все?» не заглушило упреки совести. Ник и Роза шпокались. И они это давно задумали. Как давно?

Мори глубоко вздохнул, овладел собой. Спустившись вниз, он снова завязал Нику лицо бандитским платком и вставил ему в руку пистолет. Положил палец Ника на спусковой крючок, поднял его руку своей, обернутой платком, и нажал на спуск, послав пулю в стену над спинкой кресла-качалки.

Потом Мори переоделся, быстро, но тщательно вымывшись, и вызвал полицию.

Измененный сценарий прозвучал так:

– Наверное, он убил бедняжку Розу, а потом увидел меня в качалке. Я проснулся, прыгнул к нему – он выстрелил, зацепился за оттоманку и головой об стол. Я его не трогал, он лежит, где лежал. Он страховку хотел получить, наверное, – убил бедняжку Розу, чтобы получить весь бизнес. Подумать только, Ник! Мой партнер, мой друг все эти годы…

Магазин он продал – даже близко не получил, сколько хотел, но это уже не надо было делить с партнером, и ему дали приличный залог на пять лет, чтобы и дальше крутились по телевизору его ролики.

Посиживая после этого в «Уголке», Мори все думал про пистолет Ника, как он удобно ощущался в руке, как легко было разобраться с неверной женой, какое праведное было чувство, когда это кончилось. Немного времени прошло, и в центре адаптации пожилых граждан на лекции «Концы с концами сходятся: новая карьера для людей на заслуженном отдыхе» у него произошел примечательный разговор с одним восьмидесятилетним стариком. Тот рассказал, как друга его сына выбросил из бизнеса партнер-обманщик. Мори ощутил, как растет в нем гнев, ниточка протянулась от пистолета Ника к этой лекции – и к возможности. Он потихоньку навел справки, установил связь – и выполнил свой первый контракт. Эффективно и быстро.

Так началась одиночная война Мори Финкеля против обманщиков.

Мори глотнул «Манхэттена», улыбнулся, купаясь в сиянии одинокой, но теплой славы супергероя, улучшающего мир для тех, кто этого достоин. И разумеется…

– Мистер Финкель? Мори? – Это был бармен. – Вас к телефону. Что-то там насчет поломанной мебели вроде бы. Спросили мистера Молота.

– Вы мое имя не называли?

– Нет, сэр. Эта починка мебели дает вам немного лишних денег сверх социального страхования? Наличные, без имен, и не надо впутывать сюда Дядю Сэма?

– Правильно поняли. Спасибо.

Мори взял трубку, посмотрел задумчиво вслед бармену, возвращающемуся за стойку.

– Молот слушает. У вас проблема?

– Это говорит Т., – сказали на том конце провода. – Проблема носит имя Ши…

– Мы говорим о мебели или вы ошиблись номером?

– Да, конечно, мебель. Мебель. У меня тут сломанный стул, который продал мне мой, гм, партнер. А говорил, что стул целый.

Мори сжал трубку покрепче:

– Нечестный партнер?

– Вот именно. Я хочу только исправить… вот этот стул.

– Может быть, я смогу помочь.

Мори глянул на бармена, расправляющего на полу дорожку.

– А о каких условиях мы здесь говорим – ну, в смысле гонорара?

– За починку стула? То же, что в прошлый раз, если мне не придется искать…

– Я уверен, что вы сможете починить его прямо здесь, в Гатлинбурге. Так что… пятнадцать, гм… долларов?

– Пятнадцать? Вы меня разыгрываете. Гонорар – все те же двадцать плюс расходы.

Т. вздохнул:

– Я этого опасался… но ладно. Я вам передам все подробности, фотографию стула по почте до востребования. Оплата по доставке – живым или мертвым.

– Я ремонтирую мебель, – напомнил Мори собеседнику. – Я не выращиваю деревья. И работаю только с мертвым деревом. Вы меня понимаете?

– Понимаю.

– Тогда жду от вас почты.

Мори повесил трубку.

14

Джинджер поставила чашку перед Крили Пэтчем.

– Вы так любите, сэр? Сливки и сахар?

– Да, спасибо. Закройте дверь, пожалуйста.

Пэтч сидел за большим столом недавно отбывшего Князя Света и сейчас жестом пригласил Джинджер сесть возле двери в готическое кресло с высокой спинкой. Он наклонился вперед, поставив локти на стол, и показал волосатой рукой на газеты:

– Посмотрите эти статьи?

Джинджер убрала ноксвильские и эшвильские газеты, достала снизу таблоид.

– Уау!

Шевеля губами, она прочла про себя:

* * *

Вознесен!

Преподобный Шикльтон Дун из церкви Детей Света в Гатлин-бурге, известный среди своих учеников как Князь Света, был «в мгновение ока вознесен на крыльях ангелов на небо» в ночь на понедельник, и, как сообщил его преемник, преп. Крили Пэтч: «Именно так, как Князь пророчествовал».

Хормейстр Джинджер Родджерс была свидетельницей исчезновения преп. Дуна во вспышке света – одежда осталась на земле.

«Я думаю, на небесах тепло, – сказала мисс Родджерс, бывшая болельщица и королева красоты. – Вот секунду назад он был здесь, а потом – Пуф! – и его не стало». Мисс Родджерс выразила уверенность, что это «не было обыкновенное похищение инопланетянами. В прошлом году похитили двух хористок с парковки возле супермаркета, а сейчас было совсем не так. Ни инопланетян, ни НЛО, а просто – Пуф!»

Преп. Крули Пэтч, выдающийся библиолог, указал, что Вознесение подтвердило сущность преп. Дуна как второго Мессии, «хотя преподобный Дун был в отличие от Иисуса низкого роста и темноволосый. Он был первым, кто Вознесся, – сказал преп. Пэтч, – но другие последуют за ним, Вознесутся на небо с крыши нашей церкви, с Храма Света. И я избран мостить следующей волне путь на небо».

Согласно книге Откровения, а также пророкам Эдварду Кейсу и Нострадамусу…

Джинджер сморщила нос.

– Я им не говорила, что я хормейстер, дьякон… то есть простите, преподобный Пэтч, клянусь вам. И про королеву красоты тоже не говорила.

Пэтч отмахнулся от этих слов и отпил кофе.

– Это не могло быть похищение, я бы знала тогда.

– Конечно, Джинджер.

Она повернула таблоид статьей к нему:

– Посмотрите вот на эту картинку. Это мое выпускное платье, а не риза Вознесения, а поместили меня на крыше Маяка, а не на скамейках школьного стадиона. Тут показано, что преподобный Дун пролетел мимо меня вверх, как ракета. Как они это сделали? Все было совсем не так. Меня даже там не было, но…

– Оставим детали, Джинджер. Джинджер?

Она все еще изучала загадочную фотографию, не отрываясь.

– Послушайте меня! – Пэтч пощелкал пальцами, привлекая ее внимание. Когда это отчасти ему удалось, он сказал: – Со мной говорил Господь.

– Не может быть!

– Это было. Громовым голосом. Я закрыл уши руками в страхе, но Он сказал: «Не страшись», и я открыл Ему сердце свое и ум свой. И Он сказал мне, что Он Вознес преподобного Дуна, чтобы дать последнее остережение грешникам.

Бог хочет, чтобы я показал им путь до того, как начнется настоящий исход. И… – теперь все внимание Джинджер было приковано к нему, -…Он хочет, чтобы ты помогла мне.

– Я?

На лицо Джинджер легла печать тревоги. Она стала накручивать на палец конец длинной светлой пряди, стараясь не смотреть на Пэтча.

– Да, ты. Почему, думаешь ты, Он выбрал тебя свидетельствовать о первом Вознесении? Моя роль в этом божественном плане очевидна. Я – муж веры, я знаю Писание, как мало кто его знает. У меня есть сила и ум, чтобы выполнять волю Господа. Но каждому из нас дается свой крест. Меня Бог не благословил внешностью Самсона – я человек невзрачный.

Джинджер молча кивнула. Да, уж иначе, как невзрачным, преподобного Пэтча не назовешь. Ну, Князь тоже был таким, но у Князя была эта улыбка, и такие длинные волосы, и красивые зубы, и голос, такой голос… Уж если назвать невзрачным Князя, то преподобный Пэтч тогда… Джинджер вспомнила мистера Хайда, alter ego доктора Джекила. Выступающие надбровные дуги над бисеринками глаз, увеличенных бутылочными стеклами очков до размера бильярдных шаров-восьмерок. Желтые лошадиные зубы, остатки волос по бокам, которые попытались зачесать на макушку, но они только поднялись и остались торчать клоками, как у клоуна, потому что слишком курчавились, и еще потеет он сильно, иногда пахнет, и…

– Джинджер! – Пэтч снова пощелкал пальцами. – Я вот что говорю: современных людей развратили телевизор и кино. Их тянет к красоте, она на них имеет влияние. Ты, дорогая моя, весьма привлекательная молодая женщина…

Это он к чему? Джинджер подалась назад на кресле, оглянулась через плечо на дверь…

– Нет нужды скромничать. Господь избрал тебя приветствовать обращенных. Меня Он избрал им в наставники. Мы дополняем друг друга: мужчина и женщина, делатель и свидетель, содержание и форма. У меня – мудрость возраста, у тебя – наивность юности.

Люди сюда приходят не только послушать мое послание, но и посмотреть на тебя – из-за твоей фотографии в газетах, из-за того, что ты Свидетель первого Вознесения. Ты для них символизируешь ангелов, коих они надеются встретить, когда сами тоже Вознесутся к небесам.

Он перевел дух, сделал еще глоток кофе и выдал заключительную фразу:

– Таким образом, Бог объявляет, что я да буду Его Посланцем, а ты – Его Свидетелем.

– Я? – И тут же завет матери «Детка, будь звездой!», до сих пор не выполненный, зазвучал в голове. – Значит, я теперь… – ответила она – больше воспоминанию о матери, нависшей в костюме Фреда Астера над Джинджер-колодой, чем своему новому ментору, преподобному Пэтчу. – Свидетель Божий.

– Именно так. – Пэтч пододвинул к ней чашку по столу. – И если не трудно, налей мне еще чашку. Сахара только одну ложечку – этот был слишком сладкий.

15

Дедуля Мак-Дауд услышал стук наружной двери, увидел Джимми, быстро шагающего по коридору с обувной коробкой в одной руке и с пластиковым мешком на вешалке – в другой. Дедуля выключил телевизор:

– Джимми? Я слыхал, ты работу получил в Музее Библии. Все путем?

– Вроде бы.

– Что-то голос у тебя не радостный. Льготы тебе дали?

– Дали. Бесплатное питание в кафе «Сад Эдема» – фрукты и салатный бар, а за горячее, если захочу, все-таки платить. Должен какое-то время соглашаться на любые смены, но платят прилично, если учесть, что я никогда охранником не работал. А с другой стороны… – Джимми шагнул в гостиную и снял мешок с вешалки, – ты вот на это посмотри.

– Юбка и какая-то блузка женская. Тебе не тот мешок в химчистке отдали?

– Нет, это и есть моя форма. Есть у меня и еще одна, только другого цвета. – Он встряхнул одежду. – Ничего себе форма!

На вешалке висел короткий белый килт с золотой оторочкой, и поверх него – таких же цветов блузка.

– Им не хочется, чтобы в музее был кто-нибудь, похожий на копа. Я, значит, должен выглядеть как Давид. Помнишь, который Голиафа победил? Я для них тоже аттракцион. За свои баксы они двойную выгоду получают.

Дедуля подавил смешок.

– Давид, – сказал он ободряющим тоном, – был настоящий герой.

– Они мне так и сказали. И вот этим еще нагрузили. – Он открыл коробку и вытащил кожаные сандалии с длинными кожаными ремнями. – Вот это крест-накрест завязывается на голенях. А это, – он показал рогатку, – мое оружие.

Джимми сумел улыбнуться, но готов был расплакаться.

– Да ну, Джимми, черт с ним. Ты отлично сложен, поджарый. Спорить могу, дамы от этого наряда забалдеют. Вспомни кинозвезд из старых фильмов, что были так же одеты: Виктор Мэтюр, Ричард Бертон, Тони Кертис, Кирк Дуглас.

– Музейщикам еще мои волосы понравились, – сказал Джимми, криво улыбаясь. – Не на всякой работе можно себе длинные волосы оставить. Ладно, это получше, чем полиэстровый костюм нанятого копа или пиджак с галстуком. Может быть.

Старик подошел к Джимми, любовно ткнул его кулаком в плечо.

– В Гатлинбург и в этот музей много заглядывает симпатичных туристок. Они к тебе полетят как мухи на мед. И насчет Давида тебе подходит: неудачник Джимми, сокрушающий гигантов – этими вашими протестами. – Он снова ткнул Джимми кулаком в плечо. – Пошли, Давид, отпразднуем. По телевизору бейсбол показывают, а у меня пиво в холодильнике.

Не успела Рита Рей Дивер повернуть ключ в замке резиденции Дун – Дивер, как ей сзади зажала рот жесткая мозолистая ладонь. Мускулистое предплечье обхватило за талию, Риту Рей подняли, повернули и поставили на тротуар. Она стала отбиваться ногами – без особого успеха, одна туфля упала на землю. Рита Рей попыталась зубами ухватить кусок зажимающей рот ладони, но эта ладонь ловко извернулась и со стуком сомкнула ей челюсти.

– Не надо, – посоветовал Ящик ей в спину.

– Это она, та крошка! – сказал Младший. – Мы ее взяли!

Рита Рей, зажатая, но далеко не беспомощная, среагировала на звук с точностью сонара. Свободная рука махнула в воздухе и алыми когтями полоснула лицо Младшего.

– Ой-й-й! – Младший схватился за горящую щеку, убрал руку и увидел на ней кровь. – Ах ты сука! Ребята, видите, что она сделала?

– Да, заметно будет, это точно, – согласился Персик.

– В машину ее, пока никто не увидел.

Ящик швырнул Риту Рей на заднее сиденье «бьюика» и сел, приперев ее своей массой к двери. Раньше, чем у Риты Рей крик успел вырваться из горла, он поднес ей кулак к подбородку:

– Крикни, и я тебе челюсть сломаю.

Рита Рей скрипнула зубами и кивнула.

Ящик просмотрел содержимое ее сумочки, вытащил карманный «кольт» девятого калибра и протянул его Младшему, сидевшему на пассажирском сиденье. Персик на водительском месте изогнулся, пропуская его руку.

– Веди себя прилично, – сказал Младший, – а то из твоего же пистолета застрелю.

– Свистишь, – сплюнула она в ответ. – Хотели бы вы меня убить, убили бы прямо у дверей. А если собираетесь меня изнасиловать, так знайте, что у меня сифилис и мандавошки.

И она лениво поскребла себе пах.

Ящик отодвинулся прочь.

– Просто с тобой хотят поговорить, понятно? – ответил Младший. – А теперь заткнись.

– Не знаю, кто вы, – заявила Рита таким голосом, что им можно было стекло резать, – но вы не ту взяли. Так что отпустите меня.

– Нет, ну класс! – восхитился Младший. – То же самое твой дружок говорил, когда мы его взяли.

– Орландо? Как вы его могли взять? Он же в Майами!

– Того, с которым ты была тут позавчера вечером. С которым в том доме собиралась покувыркаться. Мы его дернули прямо из холла, пока ты возилась в спальне.

– Шики? Он вернулся? Эта мелкая скотина, которая меня кинула?

И Рита Рей выдала впечатляющую череду ругательств.

– Потише, – сказал Ящик, поглядывая на забитый туристами стрип Гатлинбурга, проплывающий за окном.

– Слушай, ты, говно с мускулами, я…

Ящик схватил ее за горло и сжал. Перекрывая звуки ее отчаянных попыток вдохнуть, он сказал:

– Если тебя сломанная челюсть не пугает, то придушить я тоже могу.

Персик, до сих пор молчавший, вытащил свой охотничий нож и помахал им над плечом:

– А то могу снять с тебя скальп, и это воронье гнездо на приборную доску закрепить.

Рита Рей потерла горло.

– Знаешь, что говорят про мужиков с большими ножами, Детка?

Персик прищурился в зеркало заднего вида:

– Это про что?

– Про то, что у них пиписьки маленькие, – объяснил Младший. – Кажется, это она про тебя.

– Слушай, Младший, ты-то на чьей стороне?

– Может, отключить ее? – предложил Ящик.

– Привезем ее в отключке, мой старик с нас шкуру сдерет. Если она будет и дальше ругаться, найди, чем ей пасть заткнуть. Если у тебя не осталось в заначке клейкой ленты, Персик, придется нам ее слушать всю дорогу.

Персик сгорбился над рулем и помрачнел. Ящик костяшками пальцев провел по носу Риты Рей в качестве предупреждения. Рита Рей стиснула кулаки у боков и посмотрела на него злобно.

Через десять минут Ящик втолкнул ее в склад, держа за локти. Младший постучал по косяку двери мистера Траута; Ящик втолкнул Риту Рей внутрь.

Мистер Траут оторвался от груды счетов, испытующе посмотрел на вошедшую.

– Рита Рей?

– Ну и ну, Тадеуш Траут! Сколько лет, милый, сколько зим! Младший перевел глаза с женщины на отца:

– Ты ее знаешь!

– Знает, знает. Правда, Тадди?

Она придвинулась ближе, села на край стола и ласково пощекотала ногтями лысину мистера Траута. Траут закрыл глаза на долгую секунду.

Потом отодвинулся и прищурился:

– Так это ты выпустила Дуна?

– Она, она! – подтвердил Младший.

Рита Рей перевела взгляд на него.

– Какой у тебя красивый полосатый сыночек, Тадеуш! И подумать только, я ведь могла быть его мамочкой. – Она закатила глаза. – Какая же я дура была, что сбежала.

Младший глянул на Риту Рей, на отца:

– О чем это она?

Траут отмахнулся от вопроса и посмотрел на Риту Рей, сдвинув брови:

– Что ты делала в доме Дуна?

– В своем доме.

– Не понял?

– Шики Дун, этот сукин сын, – мой любимый муженек.

– Невероятно. Я слышал, что он женился, но что на тебе? Что ты в нем нашла? Религию, что ли, обрела, Рита Рей?

– Я с первого взгляда поняла, что Шики будет моим следующим экс-супругом. Он тогда затеял выгодное мошенничество, и я ожидала хорошей компенсации при разводе. На самом деле этот скряга держал меня почти впроголодь – а потом смылся. Вознесен? Ага, щаз. Ты видел ту ноксвильскую газету?

– Нет, – ответил Траут, – но слыхал. Вроде бы как Дуна вознесли на небо ангелы. Он просто идиот, если думает, что я на это куплюсь.

– Как и я. – Рита Рей достала из сумочки пачку, вытащила сигарету и держала ее во рту, пока Младший – по знаку мистера Траута – не поднес к ней зажигалку. Рита Рей глубоко затянулась и отблагодарила Младшего за любезность, выдохнув клуб дыма прямо ему в лицо. – Шики заложил наш дом дважды, – сказала она Трауту. – «Мерседес» забрали за неуплату взносов. На банковском счету – ноль, и все и каждый со своими незаконными детьми, – она подмигнула Младшему, – гоняются теперь за этим типом в расчете с него получить.

Младший с недоуменным видом посмотрел на отца, ожидая объяснений. Траут отмахнулся от него, щелкнув пальцами.

– Она тебя подкалывает, – сказал он и обратился к Рите Рей: – Тогда зачем ты помогла ему сбежать? Наверняка у него где-то есть хорошая заначка, иначе бы ты…

Рита Рей встала, сумев не покачнуться на одном оставшемся каблуке. Подарив Трауту взгляд тверже кремня, она ткнула алым ногтем ему в грудь:

– Давай сразу проясним. Я не помогала ему сбежать. Я собиралась с ним развестись и ободрать как липку. Vi я не была в нашем доме в ту ночь, про которую говорят эти недоноски. Я была в Майами, навещала больную маменьку. Значит, эта скотина мелкая притащила какую-то шлюшку.

Рита Рей полезла в сумку, порылась, вытащила конверт от авиабилетов и бросила на стол Траута.

– Посмотри корешки билетов.

Траут надел очки для чтения, прочел. Устало покачал головой, вздохнул и посмотрел на Младшего, Персика и Ящика.

– Вы уверены, что именно эту женщину тогда с ним видели?

Учуяв нехороший поворот дела, троица осталась немой.

– Ну-ка, посмотрите как следует!

– Она это, она, – сказал Младший. – Мы ее видели сзади, отлично рассмотрели. Много девок так сложены? И одета была классно, вот так – короткая юбка, вот такие ноги и на высоких каблуках.

– Один из которых, – вставила она, – вы потеряли, морда твоя конопатая. «Шарль Журдан», между прочим. Это вам дорого обойдется. Про похищение я вообще не говорю.

– А может, – сказал Персик, покосившись на Младшего, – та девка была помоложе.

Ящик присмотрелся к Рите Рей:

– И намного.

– Значит, он теперь школьниц трахает, – фыркнула Рита Рей.

– Не, – ответил Персик. – Той девке почти тридцать было с виду.

Рита Рей размахнулась, но Персик уклонился. Это движение напомнило Младшему про его щеку, и он повернулся поцарапанной стороной к отцу:

– Посмотри, что она мне сделала!

Мистер Траут взялся ладонями за собственные щеки и ссутулился, поставив локти на стол.

– Опять обосрались… – Надув губы, он выдохнул, как морж, всплывший в полынье. Кивком показал Рите Рей на стул напротив. – Твой муж, – сказал он, скривившись при этом слове, – одолжил у меня пятьдесят тысяч долларов на отделку своей церкви и на этот дирижабль в виде ангела – который виден из семи штатов… или из восьми? И уже начал денежки загребать, но привычки у него дорогие. – Траут ткнул толстым пальцем в сторону Риты Рей. – Он игрок.

– У него всегда стояк на покер, это ты прав.

– На той неделе он меня уговорил дать ему еще пятнадцать кусков, клялся, что отдаст вовремя. День отдачи пришел, а его не было. С процентами теперь получается почти девяносто штук. – Траут опустил руки на стол, отпер ящик.

– Чтобы не осталось неясностей, – он порылся в папках и вытащил какую-то бумагу, – я с него взял расписку, что за каждую тысячу он мне отвечает фунтом мяса. Так что он теперь мой с потрохами – в буквальном смысле.

Но он не появился. Я вот этих трех мушкетеров послал его притащить и показать ему, что я шутить не люблю. Мы ему дали время подумать – в мясном холодильнике. Очевидно, та женщина, что была в доме, – та другая женщина проследила за ребятами, залезла внутрь, когда они открыли дверь, и выпустила Дуна. Но если он думает, что от меня уполз, то ошибается. Тадеушу Трауту никто не сделает козью морду. Никто. И твой муж, дорогая, в глубокой-глубокой заднице. И что до меня, то ты, его верная любящая супруга, унаследовала его долги.

– Чушь! – Рита Рей швырнула сигарету на пол. – Он и меня нагрел. Вычистил наш банковский счет и вот, смотри!

Она протянула Трауту палец с кольцом.

Траут подсунул под ее ладонь руку с пигментными пятнами, улыбаясь заранее, рассчитывая снять это кольцо в счет долга, потом рассмотрел камень через свои очки для чтения и уронил руку.

– Без лупы видно, что это подделка.

– Кубический циркониевый ангидрид. А был красивый бриллиант в пять каратов. Он его подменил в тот вечер, когда слинял в Вегас.

– Ага, в Вегас, – подтвердил Траут. – Но он же вернулся.

– Только чтобы кости обглодать. Я полетела обратно – спасать, что можно, и кольцо вернуть. Все, что осталось, – так это арсенал, который он не купил, а снимает, и еще наша мебель, которую я продам.

Траут сцепил руки и завертел большими пальцами. Потом поднял глаза с набухшими веками от собственных пальцев на Риту Рей:

– Я тебе скажу, что сделаю ради старой памяти. Младший, – Траут повел крупной головой в сторону сына, – купит тебе новые туфли. Ты мне пришлешь счет, и я вычту у него из очередной получки.

– Ни за что! – взвизгнул Младший.

Рита Рей улыбнулась ему преувеличенно ласково и спросила:

– А мой пистолет?

Мистер Траут приподнял бровь, и Младший достал из кармана пистолетик, разрядил и бросил Рите Рей.

– Теперь, – продолжал мистер Траут, – Младший и его недотепы отвезут тебя домой и дом прочешут. Найдут денежки – прежде всего моя доля. Потом могут мебель на собственном горбу вытаскивать. Я ее продам в магазине и выручку вычту из долга твоего муженька.

Еще я тебе плачу гонорар в две штуки, если ты мне найдешь Дуна. И гарантирую, что больше он у тебя под ногами путаться не будет. Устраивает тебя?

Рита Рей пожевала губу, имитируя размышление. Учитывая, что туфли от Шарля Журдана износились давно, мебель все равно заберут за неуплату взносов, а мертвый Шики Дун означал жирный куш страховки, и еще – что этот червяк приставать не будет, она пожала плечами:

– Разве у меня есть выбор?

16

Крили Пэтч поставил метлу в углу офиса:

– Нас преследуют стервятники.

– Нет, сэр. – Джинджер сидела на подлокотнике готического кресла, обращенного к столу. – Я говорила с лесничим парка, и он мне сказал, что это не стервятники, а грифы.

– Безразлично. Но почему они вторглись на нашу крышу? – Он сел в вертящееся кресло Князя Света. – Когда я их прогоняю, они на меня шипят. И как только я ухожу, прилетают обратно.

– Им там нравится.

– Почему сейчас? Когда Дун был с нами, там из птиц были только белые голуби, которых он доставал из рясы. Преследующие нас стервятники – это не свидетельствует в пользу чистоты моего служения. Видели вы их помет?

– Да, какают они много. А знаете, почему они при этом на ноги встают?

– Надеюсь, что вы мне расскажете.

– Для прохлады. Когда солнце нагревает толь – он жутко горячий становится.

– Демоны любят жар. – Пэтч уставился вдаль, как обычно, и заговорил, ни к кому не обращаясь: – Мерзкие экскременты… пронзительные голоса… адская жара… три зверя с алыми гребнями, три крючковатых клюва, шесть черных крыл, двадцать четыре хищных когтя… – Он положил руку на кожаный переплет Библии посреди стола. – Это один из знаков Апокалипсиса, если только мне дано раскрыть его значение.

Бугерс Тарбелл и Тедди Кин вместе со всем отрядом кивали, слушая инструкции вожатого Брауна:

– Пока вы на этой стороне гребня, вы не заблудитесь: по одну сторону – горы, по другую – ручей в долине. Смотрите на компас и держитесь все время группой. Остерегайтесь змей, ядовитого плюща, пещер и незнакомых людей, предлагающих подвезти. Если попадете в беду – свистите в свисток. Ваша задача – определить пятнадцать деревьев…

Как только ребята скрылись из глаз вожатого Брауна, Бугерс пихнул Тедди в куст ядовитого плюща. Тедди пихнул Бугерса в тот же самый куст. Тут же они начали переворачивать камни и колоды в поисках змей. Когда ничего, кроме скорпиона, не обнаружилось, ребята спустились в русло ручья и пошли вверх по течению.

– Тут должно быть полно мокассиновых щитомордников, – сказал Бугерс.

Найти удалось только саламандр, но и это было здорово – потому что саламандры оказались жирные, быстрые и скользкие.

Через полчаса, перелезая через камень в русле, Тедди глянул вверх.

– Эй, Бугерс, глянь! Тут пещера, а из нее ручей.

– Класс! Пошли смотреть.

Следуя девизу скаутов «Будь готов!», ребята сняли с пояса фонарики и включили их.

– Смотри, головой не стукнись, – предупредил Бугерс, – тут низко.

Через десять минут ругательств и стука головой о стенки Бугерс выключил фонарь и на «слабо» подначил Тедди сделать то же самое. Тедди сказал:

– Я даже собственных рук не вижу.

У Бугерса по спине поползли мурашки, и он снова включил фонарь.

– Может, стоит вернуться, – предложил Тедди.

– Не, – отказался Бугерс. – Посмотрим, куда она ведет. Он кинул камешком в уходящую черноту и спугнул летучую мышь.

– Блин! Блин! Блин!

Тедди пригнулся, мышь метнулась к его лицу, ныряя и взмывая с каждым взмахом крыльев, в трех футах вильнула в сторону, едва не зацепив.

– А это точно был вампир, – сказал Бугерс. – Хорошо, ты увернулся, а то бы он у тебя всю кровь высосал.

– Слушай, давай вернемся. Их там еще черт-те сколько может быть…

– Сдрейфил? Да ты зассал, Тедди! Вот погоди, я ребятам расскажу, как ты труса праздновал! – Бугерс посветил фонариком Тедди на штаны, посмотреть, не обмочил ли. Вот был бы рассказец, если бы он налил в штаны из-за одной маленькой летучей мышки! К сожалению, штаны у Тедди были сухие от колена вверх, зато морду он скривил со страшной силой. Готов был зареветь, как девчонка визгливая. – Плакса-вакса-гуталин!

Бугерс его дразнил, пока Тедди не стал клясться, что ничего не боится и готов идти по потоку до самого его источника.

А до источника оказалось только десять минут ходу: вода хлестала из дырки на высоте пятнадцать футов в почти вертикальной натечной стене, покрытой глиной. Слишком крутой и слишком скользкой, чтобы забраться, хотя Бугерс сделал такую попытку, достойную скаута.

– Вроде все, – сказал с облегчением Тедди.

– Фиг тебе, – возразил Бугерс. Он встал на цыпочки, направил фонарь под карниз, что шел чуть выше его головы. – Здесь боковой проход.

– Толку с него. Высоты меньше фута, и явно никуда не ведет.

– А вот и нет. Я вижу выход. Может, там сталактиты и всякое такое в зале, куда грузовик может въехать. И спорить могу, что там еще никто не бывал.

Пока что вся пещера была всего лишь низким извилистым ходом в толще известняка.

Тедди не успел возразить, как Бугерс залез на полку и головой вперед, на пузе, ящерицей полез в узкий проход.

– Я тут останусь на случай, если ты застрянешь, – сказал Тедди, посвечивая фонариком туда-сюда – он все-таки боялся летучих мышей.

– Отлично, оставайся, бздун. – Верхняя половина Бугерса уже влезла в проход, ноги болтались в воздухе. – Но если я найду там суперпещеру, то сам ее назову.

– О'кей.

Звук текущей воды Тедди не нравился: вдруг как она хлынет и поднимется до самого потолка? И одному быть ему тоже не нравилось. Подошвы кроссовок Бугерса уже исчезли в Дыре, но в эту змеиную нору Тедди тоже не собирался лезть – нет уж. Он прислонился к стене напротив лаза – на случай, если еще мыши полетят из дыры, откуда вода хлещет. А если там медведь, и они его разбудили светом фонарей и криками, и он сейчас выломится оттуда, мокрый и злой? Тедди затих.

Через пять минут он залез на полку и посветил в боковую пещеру, которая проглотила его приятеля. Но увидел только следы на пыльном полу.

– Бугерс! – осторожно позвал он.

Ответа не было. Тедди испугался. А вдруг Бугерс сдвинул большой камень, и его придавило? Или упал в яму, как в кино, когда герой попадает в ловушку? Или его схватил горный лев и сейчас отгрызает ему ногу…

– Эй, Тедди! – Голос пронесся по всему гроту, и звучал в нем не страх, ужас или боль, а восторг. – Я тут нашел сталактиты, сталагмиты, и тянется без конца! Ты подожди, я тут разведаю.

Тедди шумно перевел дыхание и пробормотал что-то вроде «о'кей».

Потянулись минуты – может быть, часы.

А Бугерс то и дело звал, все еще в ажиотаже от своего открытия, и голос его становился неразборчивым, и даже каким-то гулким. А потом он в самом деле крикнул:

– Ух ты! Ух ты! Погоди, ты должен это увидеть, лезь сюда! Класс!

Слова отражались от каменных стен, приглушенные шелестом и плеском воды, их едва можно было разобрать, но смысл был ясен: Бугерс что-то нашел потрясающее. Клад, может быть.

– Я тут останусь.

Тедди решил твердо. Но все же не смог удержаться, сложил ладони рупором и крикнул в дыру:

– Что там?

– Мумия!

Умия, умия, – повторило эхо в туннеле.

– Что? – Тедди был уверен, что ослышался.

– Я тебя не разыгрываю, Тедди, – мумия! Мертвый пещерный человек, или заблудился кто-то и застрял, и…

– Нет!

Вот теперь Тедди испугался по-настоящему. Кто-то застрял, значит, Бугерс тоже может застрять, и Тедди придется бежать звать на помощь, одному, и все объяснять, и потом…

– Иду обратно!

Голос Бугерса звучал громче и яснее.

Прошли минуты, и из дыры вынырнула вытянутая вперед рука, за ней перемазанная глиной голова. В руке был зажат фонарь. Лаз был такой узкий, что Бугерсу так и пришлось лезть – выставив вперед только одну руку.

Он вывалился на пол с плеском.

– Мертвец! Весь вот так скрючился. – Бугерс пригнул подбородок к шее, сложил руки на груди, охватив себя за плечи, ноги подтянул к животу. – Весь в глине и высохший, как те мумии, что в телевизоре показывают.

– Ты не свистишь?

Тедди вечно был жертвой бесчисленных розыгрышей Бугерса. Однажды как-то Бугерс спустился в ручей под высоким мостом черепах поискать. Там на берегу валялась размокшая картонная коробка, Бугерс ее открыл и заорал Тедди – тот стоял наверху на дороге, – что в коробке мертвый ребенок лежит. Тедди рванул вниз, обдирая шкуру о колючки ежевики, а там всего-то лежал сгнивший уже цыпленок. Может, Бугерс не нашел там никакой пещеры, а просто карман, где можно было встать, и приглушил голос рукой, чтобы Тедди подумал…

– Вот гадом буду! Настоящий мертвец. Мумия.

– Пошли тогда отсюда быстро, никому не говорим. Если мистер Браун узнает, что мы в пещеру лазили…

Забыв о медведях и летучих мышах, они отчаянно спорили по дороге.

– Прославимся! – говорил Бугерс.

– Ага, как же. Мистер Браун так разозлится, что нас из отряда выгонит. А мама меня убьет.

– Прославимся, – повторял Бугерс, – в газеты попадем. И в телевизор.

Как оказалось, спор был беспредметным. Выбрались они Уже в сумерках, и один из скаутов – все уже их искали – увидел свет их фонариков и скаутской перекличкой передал известие встревоженному мистеру Брауну.

После допроса с пристрастием, во время которого Бугерс стойко держался своей версии, мистер Браун позвонил с мобильника в полицию. Полиция позвонила группе спелеологов-спасателей из Ноксвиля. Хотя Бугерс клялся, что нашел «мертвеца, мумию», взрослые сомневались. Если мальчик действительно видел там человека, наверняка удрал со страху сломя голову, не посмотрев, что там с ним. Это мог быть дурак-турист, полезший в одиночку в пещеру, и теперь он там лежит, раненый и без сознания.

Скаутов, в том числе Тедди, трепещущего заранее в ожидании материнского гнева, отвезли домой на автобусе. Бугерс, перепуганный, но в восторге оттого, что оказался в центре внимания, остался у входа в пещеру показывать дорогу спасателям. Полицейские прошлепали по подземному потоку к боковому лазу, поорали туда через мегафон без всякого результата, но дальше не полезли из опасения сдвинуть плохо лежащий камень и самим застрять. Прибыла съемочная группа, отверстие лаза осветили как в театре, и спасательная команда спелеологов – трое мужчин и одна женщина – в комбинезонах и шахтерских касках, с веревками и прочим снаряжением, полезла в туннель.

Спасательная команда вернулась с пустыми руками, но подтвердила растущей толпе, что да, ребята не только открыли новый большой зал, но и тело там действительно есть – только им его не захотелось беспокоить. Давно умерший, решили они. Голый, обезвоженный, полузасыпанный обломками, нападавшими из камина сверху, ведущего либо в другой зал, либо даже на поверхность. Пока полиция обсуждала вероятность преступного деяния и связывалась с судмедэкспертами, спелеологи подумали о возможности, что мертвец – это древний индеец, а захоронение может быть ритуальным, и известили одного антрополога из исторического музея в Пиджин-Фордже.

А репортерам в любом случае был рай: либо загадочное убийство, либо древний индеец, голый как кочерга, найденный в новооткрытой пещере фантастической красоты, и всего в десяти жалких милях от Долливуда и цивилизации XXI века.

17

Джимми Перо, новый охранник Музея Библии Живой в Гатлинбурге, бросил рацию в ящик и отбил уход с работы после первых восьми часов дежурства. Прошлявшись большую часть года по американскому западу, Джимми страдал от жестокой клаустрофобии. Хотя музей был просторный, высоты семьдесят футов – поддельная вавилонская пирамида, тянувшаяся на целый квартал вдоль Гатлинбургского стрипа, – в нем было тесно: как соты в улье, набиты были туда стенды, между которыми бродили толпы туристов. И полумрак был как в склепе – окон недоставало.

Джимми выбежал на улицу, вдохнул полной грудью чистый горный воздух и зашагал, освобожденный, вниз по дороге. Через три квартала туристы, что таращились на его голые ноги, напомнили Джимми, что он все еще в костюме Давида – линялые джинсы вместе с поясом, западными сапогами и рубашкой и джинсовой курткой «Левис» остались в шкафу. А, ладно.

К чертовой матери. Что ему сейчас нужно было – это банка пива. Индейская монетка все еще свисала у него с шеи, бумажник торчал из-за маскарадного кушака, и Джимми зашагал дальше, бормоча про себя насчет отбивания времени, десятиминутных перерывов на туалет, получаса на ленч и прочих прелестей режима. Девки подросткового вида изумленно ахали, хихикали, спрашивали, что у него там под «юбкой». Пожилые дамы задавали вопросы по Библии. Детишки хотели услышать историю Давида и Голиафа из первых рук, а туристы всех мастей снимались рядом с ним, как с картонной фигурой Элвиса, Мэрилин Монро или президента. Одна старая дева-учительница сделала ему выговор за то, что праща у него не настоящая – хрен ее знает, что она имела в виду. Баптистский проповедник обратил внимание руководства, что Джимми позволяет себе говорить «сегодня» вместо «днесь», и не менее трех деревенских кретинов спросили, действительно ли он еврей и можно ли его потрогать.

Все время Джимми подмывало заорать: «Да индеец я, краснокожий, черт побери!», – но он сохранял спокойствие. Деду пришлось поручиться за Джимми, чтобы добыть ему эту работу, и Джимми обещал продержаться на ней хотя бы неделю.

Пива мне, пива, подумал он. А еще лучше – два или три. Мелькнула вывеска «Пончо Пират», вторая «П» не горела [9]. Заведение выглядело симпатично. Джимми вошел, сел на табурет возле круглого стола, и черт с ними, с килтом, жилетом и сандалиями на дурацкой шнуровке.

Он прижал ко лбу холодную кружку, закрыл глаза и выругался про себя. Надо было остаться в резервации навахо, заключил он, наняться бакалею паковать на стоянке грузовиков в Шипроке. Хотя бы туристы маршрута Четырех Углов меня бы за навахо принимали, а не за… кто я там такой есть.

Поездка из Цинциннати в Гатлинбург на арендованном «линкольн-тауне» заняла у Мори четыре часа пятьдесят три минуты. Он остановился в мотеле «Шепчущие сосны», где «AAA» зарезервировала для него место в беспокойном сердце Гатлинбургского стрипа. Мори принял душ, натянул свежую розовую вискозную рубашку, узорчатую, цвета пейсли, бабочку и темно-синий блейзер. Полуавтоматический «кольт» двадцать второго калибра уютно устроился в кобуре под мышкой слева – на случай, если сразу повезет.

Мори вышел из мотеля и остановился у тротуара, чтобы почувствовать обстановку. Возвращались с экскурсий туристы, ездившие в горы Смоки, в Долливуд и магазинчики Пиджин-Форджа. Некоторые уже начали вечерний поиск сувениров, бредя из магазина в магазин, где продавались футболки с рисунками, свечи ручной работы, дощечки с переводными картинками Тайной Вечери, фарфоровые гномы, индейские головные уборы из перьев, рога изобилия кустарных конфет, мириады солонок в виде медведей, расшитые бисером мокасины, настоящие устрицы с настоящими жемчужинами, портреты под старину, и многое, многое другое.

И все это Мори не интересовало. Внутренние часы подсказали ему, что сейчас как раз счастливый час, время выпить «Манхэттена», посплетничать с местными и найти свою цель – Шикльтона Дуна. Несколько вопросов, несколько кварталов прогулки – и Мори неохотно расстался со своими мечтами найти здесь «Уютный уголок Коры». Пришлось остановить свой выбор на баре «Пончо Пират», заметный своей десятифутовой неоновой вывеской, где скалился мексиканец с усами, как ручки пилы, в сомбреро и с повязкой на глазу. Здоровый глаз Пончо подмигивал синхронно с движениями танцующего попугая на плече. Мори усмехнулся перегоревшей «П», отчего получалось «Пончо злобный». Интерьер был в псевдомексиканском примитивном стиле, с голыми кирпичными стенами, пыльными пальмами и поддельными чучелами попугаев в клетках, подвешенных к потолку. Массивные колонки (молчащие пока, слава богу), длинная стойка, просторный танцпол, заставляющий думать, что по вечерам в уик-энд здесь не скучают.

Мелькнуло и тут же исчезло ностальгическое воспоминание, как танцевали они с Розой в старые добрые времена. Фокстроты, свинг, румба. Интересно, танцует в Гатлинбурге кто-нибудь щека к щеке или просто вертятся?

Мори сел у стойки и взял в руки первый «Манхэттен» со льдом, в Старомодном Стакане, как он любил. Придержав правую руку левой, он поднес стакан к губам. Годы были к нему милостивы, но руки уже не были так верны, как раньше.

Он стал рассматривать публику – в основном туристы, молодые, шумные даже в такой ранний час. Барменша, разбитная девица, едва только из школы, одетая в сомбреро, спортивные шорты красного атласа и желтую футболку с одноглазым ухмыляющимся мексиканцем на груди, насчет этого «Пуф!» преподобного Шикльтона Дуна знала все. Весь город гудит, сказала барменша. Нет, сама она никогда Князя не видела, но может узнать «светляков», последователей Дуна, – они ходят в белых балахонах и ночью все с фонарями. Еще она нарисовала на салфетке план, где церковь их была отмечена крестом (она эту церковь называла «Маяк»), и даже вывела Мори на тротуар показать дирижабль в виде ангела с глазами, мерцающими стробированным светом. Мори счел, что ангел похож на раздутого ныряльщика, повисшего вниз головой, с крыльями жирного лебедя – ноги сведены вместе, их пальцы направлены вниз, разведенные руки протянуты к небу.

– А ночью он подсвечен прожектором, – сказала барменша. – Говорят, что его из семи штатов видно или из восьми даже.

– Это действительно так?

– Если хотите посмотреть поближе, поднимитесь на «Небесную иглу». По одному билету можно пройти два раза – днем и вечером.

Мори подумал, что это неплохая мысль. Оттуда, с птичьего полета, будет видна церковь Дуна и его дом.

Он допил стакан, закинул в рот вишенку и заказал второй.

Примерно когда он допил его до середины, вошли трое молодых людей, сели за два стула от Мори и заказали пиво. Волосы у них перепутались от пота, футболки промокли. Один был в кожаной куртке – наверное, очень ею гордится, раз носит в такой день. Похоже, работяги. Один, быть может, строитель или (он закрыл глаза, омываемый теплым воспоминанием) мебельный грузчик. Здоровенный парень крутого вида, моложе тридцати, с хвостом волос, пирсингом, татуировками и выпирающими мускулами – явно любит таскать железо. Его спутник – толстый, веснушчатый, светловолосый, моложе года на два, уже набивал пасть орешками со стойки. Его Мори определил как работающего в лавке, где он помадку продает – и съедает не меньше. Третий, похожий на хорька, как раз в кожаной куртке, щеголял редкой бородкой, бритой головой и нездоровым цветом лица. Судя по присвисту и уханью, которое они издавали, ребята были заняты охотой на туристок. Мори решил, что если они про Дуна и не знают, то могли хотя бы заметить ту молодую женщину, что видела его исчезновение. Она будет путеводной нитью Мори к цели – выполнению контракта.

. Потом еще раз, потом чуть пристукнул стаканом по стойке, чтобы обратить на себя внимание. Все трое повернулись как один и нахмурились.

– Привет, ребята! Как жизнь? – сказал Мори и тут же понял, каким старым и чуждым должен он казаться этим ребятишкам.

Три головы отвернулись одновременно и стали хихикать над какой-то только им понятной шуткой.

Мори заговорил громче:

– Просто поговорить хотелось. Немножко одиноко вот так ездить самому по себе. Жена двадцать лет назад умерла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Скажи мне, что происходит, кубиночка? (исп.).

Вернуться

2

Все в порядке, сеньоры (исп.).

Вернуться

3

жизнь моя (исп.).

Вернуться

4

Боже мой! (исп.)

Вернуться

5

Ради Бога! (исп.)

Вернуться

6

…четыре, пятьдесят пять (исп.)

Вернуться

7

детки (исп.)

Вернуться

8

антиквариат (исп.)

Вернуться

9

Здесь и далее – игра слов: Poncho the Pirate – «Пончо Пират». Если не горит вторая буква, то Poncho the irate можно понимать как «Пончо злобный» или «Пончо взбешенный».

Вернуться