Пенелопа Уильямсон
Под голубой луной

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Неподвижный воздух всколыхнулся от мощного взрыва. Оглушительный звук пророкотал над вересковой пустошью, эхом отразился от черных прибрежных скал и замер над морем. Но затишье продлилось недолго – буквально через считанные секунды земля содрогнулась, подобно старику, подавляющему приступ кашля.

Козы, мирно глодавшие колючие побеги боярышника, встрепенулись, замерли, настороженно поводя ушами, и молнией бросились по узкой тропке к вершине скалы. Из-под копыт посыпались мелкие камушки – прямо на голому девушке, стоявшей внизу.

Джессалин Летти брела вдоль кромки прибоя, высматривая что-нибудь стоящее. Шторм из тех, которыми славен Корнуолл, затих лишь под утро, и она была почти уверена и успехе. Наверняка удастся найти что-нибудь полезное, а если повезет, то и выручишь пару звонких монет.

Она как раз собиралась подобрать обломок мачты, когда раздался взрыв. Джессалин вздрогнула, резко выпрямилась, и… дождь мелких камушков посыпался ей на голову. Проворно отпрыгнув в сторону, она, щурясь от слепящего послеполуденного солнца, посмотрела вверх, но увидела лишь два подрагивающих хвостика, которые тут же скрылись за гребнем скалы.

На берегу наступила абсолютная, непривычная тишина. Умолкли даже чайки. Вдалеке, едва различимая на фоне бледно-голубого неба, поднималась тонкая струйка дыма. Джессалин подобрала юбки и побежала в ту сторону, оставляя босыми ногами глубокие отпечатки на влажном песке.

Не менее проворно, чем козы, она вскарабкалась по почти отвесной тропке и остановилась перед проемом в невысокой каменной изгороди. Джессалин явно колебалась. Прошло уже несколько лет с тех пор, когда она в последний раз отважилась наведаться во владения Сирхэев. В то лето она наткнулась на злющего сторожа, который наставил на нее мушкетон и пригрозил пристрелить, если она еще раз вторгнется в частные владения.

– Эй, ты, рыжая, – ухмыльнулся он, скаля гнилые зубы, – разнести тебе башку, что в тыкву стрельнуть. Ба-бах, и все! – и расхохотался, любовно погладив приклад своего допотопного ружья. Джессалин его не дослушала – она мчалась домой так быстро, как только позволяли ее длинные юбки.

Правда, уже на следующий день она осторожно прокралась на то же место и принялась тайком наблюдать за гнусным сторожем. Сердце Джессалин билось часто-часто, но скорее от любопытства, чем от страха. Она была уверена, что заняла свою позицию не напрасно. Кто же не знает, какая подозрительная семейка эти Трелони? Джессалин рассчитывала по меньшей мере увидеть контрабандистов, нагруженных ящиками с виски, а то и пиратов, закапывающих набитые золотом сундуки. Но ее ждало жестокое разочарование – ничего, кроме буйно разросшихся сорняков, зацветших прудов и гигантского, обветшалого особняка, она там не обнаружила.

Но это было давно, и с тех пор многое изменилось. Нет уже старика сторожа, а про нынешнего графа говорили, что он постоянно живет в Лондоне, играет в карты и спивается. Дом закрыт наглухо, старые рудники заброшены. И совершенно непонятно, кто или что могло явиться причиной неожиданного взрыва в угодьях Сирхэев.

Пробираясь сквозь пролом, Джессалин зацепилась за колючий терновник. Безуспешно попытавшись высвободить юбку, она нетерпеливо дернула ткань, и та лопнула с протестующим треском. А Джессалин уже спрыгнула на тропинку, густо заросшую дроком. Острые камешки больно впивались в ее босые ноги. Дымок уже растаял в небе, все вокруг казалось пустынным и безжизненным.

Джессалин поднялась на пригорок. В узком овраге, поросшем боярышником и узловатыми вязами, высилась большая кирпичная башня, в которой когда-то стояла паровая машина, приводившая в действие насос для давно закрытого оловянного рудника Уил Руз. Вход почти совсем зарос кустарником, однако из верхних окон вырывались белые клубы пара. К заброшенному руднику вела протоптанная в свое время мулами тропинка, и Джессалин бегом устремилась по ней.

Сделав глубокий вдох, она рванула дверь, из которой тотчас же вырвался густой клуб удушливого пара и…

Ощущение было такое, будто ее хлестнули по лицу горячим мокрым полотенцем. Джессалин испуганно вскрикнула. Чуть придя в себя, она закричала снова, потому что сквозь белые клубы пара к ней, пошатываясь, направлялся какой-то черный призрак.

Столкновение было неизбежно, и они изо всей силы стукнулись лбами. Призрак упал навзничь, ударившись головой о вымощенный каменными плитами пол, а Джессалин, налетев прямо на него, тоже растянулась на полу, ободрав в кровь ладони и колени.

С трудом поднявшись на четвереньки, она попыталась восстановить дыхание. Получалось плохо, так как всю внутренность башни заполнял удушливый пар. Он забивал нос, легкие, и в какое-то мгновение Джессалин показалось, что она вот-вот задохнется. Наконец ей удалось сделать судорожный вдох, а за ним и другой. Отдышавшись, она решила взглянуть, обо что же она споткнулась.

На полу, раскинув руки, лежал молодой мужчина. Точь-в-точь Христос на кресте. Нет, скорее, темный ангел, изгнанный с неба.

Джессалин подползла поближе и похлопала загадочного незнакомца по щеке. Заросшая колючей щетиной кожа оказалась, на удивление, мягкой и теплой. Прикосновение озадачило Джессалин – в нем ей почудилось что-то странно личное, интимное. Она взяла руку мужчины и похлопала его по щеке его же собственной ладонью. Он даже не пошевелился. Джессалин ударила еще раз, сильнее.

Рука незнакомца была тяжелая, но узкая и худая, с длинными, покрытыми рубцами пальцами и мозолистыми ладонями. Вдруг ей подумалось, что прикосновение к этой руке тоже чересчур смело, и она осторожно вернула ее на пол, лихорадочно соображая, что же делать дальше.

В книжках, которые она брала в библиотеке Пензанса, когда героиня падала в обморок, герой всегда расстегивал ей воротник. В данном случае расстегивать было абсолютно нечего – на незнакомце не было ни воротничка, ни галстука, а ворот белой измятой рубашки и так был расстегнут. Загорелая шея была мокрой от пота и пара. Джессалин заметила, как небольшая капля медленно скатилась вниз и исчезла где-то среди темных волос на груди. Это зрелище произвело на Джессалин странное впечатление, и она поспешила отвернуться, нервно облизав губы. Во рту появился привкус копоти и серы.

Воздух по-прежнему был очень горячим и каким-то липким, будто в закипающем чайнике. Джессалин отбросила с лица влажные волосы, задела шляпку, та съехала набок. Повозившись с завязанными на подбородке лентами, она сдернула ее с головы. Пропитавшееся влажным горячим паром страусиное перо печально поникло. Джессалин перевела взгляд на голую загорелую грудь незнакомца, которая приподнималась и опускалась в каком-то судорожном ритме.

Ему явно было тяжело дышать в этом густом пару. Надо бы сходить на доктором Хамфри, но Джессалин боялась оставить его одного. Сзади послышался какой-то шорох, и девушка резко обернулась, словно бы надеясь, что сейчас из клубов пара материализуется старичок доктор. Но за спиной, естественно, не оказалось ничего, кроме бесформенной кучи железных и деревянных обломков – Бог знает, что это было, но именно оно послужило причиной взрыва. Куча приподнялась и опала, издав печальный вздох, как будто под ней кто-то медленно умирал. Повсюду валялись тлеющие кусочки угля.

«Уголь», – подумала Джессалин. Он же еще горит, при желании от него можно зажечь свечу… или перо.

Ей вспомнилось, как однажды Полли Анджелис – торговка рыбой – упала в обморок в церкви, и жена преподобного Траутбека привела старуху в чувство, поднеся к ее носу зажженное перо. Правда, то перо было куриным. Но вряд ли это имеет большое значение.

Джессалин снова посмотрела на шляпку, лежавшую у нее на коленях. Она купила ее в пейзанском ломбарде, и бабушка говорила, что такие шляпки были в большой моде в год, когда Наполеон развелся с Жозефиной. Но пусть старая и потрепанная, это была единственная шляпка Джессалин, а длинное, пышное страусиное перо, выкрашенное в бледно-желтый цвет, составляло предмет особой гордости. Кроме пера, шляпку украшала только выцветшая голубая лента вокруг тульи, и было абсолютно ясно, что, лишившись пера, шляпка окончательно утратит вид.

Но Джессалин решительно переборола свой эгоизм и резким движением выдернула перо из-под ленты. Она вскочила на ноги, подбежала к ближайшему тлеющему угольку и ткнула в него перо. Послышались треск, шипение, и вот уже у нее в руке самый настоящий факел. В испуге девушка отшвырнула пылающее перо, и оно спланировало на пол, рассыпая вокруг искры…

– Что, черт побери, здесь происходит?

Резко развернувшись, Джессалин увидела, что незнакомец уже полусидит, опираясь на руку. В сползшей с одного плеча рубашке, с падающими на лоб темными волосами он еще больше походил на падшего ангела. Голая грудь его тяжело вздымалась и опадала. Отчетливо понимая, как глупо вот так стоять столбом и молча глазеть к а незнакомца, Джессалин не находила сил ни сдвинуться с места, ни выдавить из себя хоть слово. Казалось, она даже дышать не может.

Вдруг что-то сильно обожгло ей ногу. Взглянув вниз, Джессалин обнаружила, что желтый язычок пламени проедает в ее голубой кисейной юбке все большую и большую дыру. Она попыталась сбить пламя ладонями, немного пришла в себя и смогла наконец заговорить.

– Подождите минутку, пожалуйста. Я только потушу юбку.

В это самое мгновение она вдруг увидела все происходящее как бы со стороны. Ей стало ужасно смешно – подумать только, стоя в клубах пара, она спокойно сообщает совершенно незнакомому человеку, что у нее горит юбка! Из последних сил она попыталась удержать смех, но все равно громко расхохоталась. Правда, смеялась она недолго – услышав, какие отвратительные, скрипучие звуки вырываются из ее рта, девушка резко осеклась. И тут Джессалин заметила, что незнакомец смотрит на нее так, будто не верит собственным глазам. Наконец он застонал н закрыл лицо ладонями.

Сделав несколько шагов вперед, Джессалин присела рядом. Она изо всех сил старалась не рассмеяться снова, потому что человек на полу вряд ли был способен разделить ее веселье.

– Пожалуйста, простите меня за то, что я ворвалась сюда подобным образом, – начала она и, несмотря на свои самые лучшие намерения, чуть не прыснула от смеха. – Я, конечно, понимаю, что мне не следовало этого делать, тем более, что это частное владение. Но я просто подумала, что здесь пожар, и не могла позволить вам сгореть заживо. И пусть я, конечно, не знала, что это именно вы, мне просто подумалось, что здесь обязательно должен кто-нибудь быть. С вами все в порядке? – Незнакомец не издал ни звука. – Как вы себя чувствуете?

Джессалин подумала, что грохот взрыва мог повредить его барабанные перепонки. Наклонившись поближе, она прокричала:

– Вы меня слышите? Я спросила, как вы себя чувствуете?

Незнакомец резко поднял голову и крепко зажмурил глаза.

– Благодарю вас, у меня со слухом все в порядке. По крайней мере было, до тех пор пока вы не задались целью уничтожить мои барабанные перепонки. – Он снова зарылся лицом в ладони, осторожно, словно треснувшее яйцо, наклоняя голову. – А чувствую я себя, если уж вам это чертовски интересно, будто моей головой долго играли в футбол.

Поникший, ссутулившийся, он казался каким-то странно ранимым. Джессалин смотрела на его тонкие пальцы, зарывшиеся во влажные темно-каштановые волосы, и ей вдруг страстно захотелось коснуться его руки. Что она и сделала.

Голова незнакомца резко дернулась вверх, как будто его ужалили. Теперь его темные глаза напоминали угольки шахты. В них было что-то странное, пронзительное. Казалось, что они видят тебя насквозь, до самой глубины сердца.

Странная неловкость охватила Джессалин, она отвела взгляд. Оба молчали. Из старых, покрытых копотью стен башни сочилась вода. Куча обломков вновь вздохнула.

– Я собирала всякую всячину вдоль берега в бухте Крукнек… – опять заговорила Джессалин, осмелившись наконец поднять взгляд. Горящие черные глаза незнакомца не отрываясь смотрели на ее губы. – И услышала этот ужасный грохот, – запинаясь, продолжала девушка, вдруг начав обостренно чувствовать буквально каждое движение своих губ. – Сначала я ничего не поняла, а потом увидела дым… Точнее, я подумала, что это дым… – Она снова запнулась и принялась облизывать нижнюю губу, но спохватилась и тут же перестала. – И вот я пришла сюда посмотреть, что происходит, и увидела, что из окон валит дым. Это, конечно, был не дым, но мне показалось… – Сделав неопределенный взмах рукой, Джессалин мужественно закончила: – Словом, я подумала, что здесь пожар.

– В самом деле? – Незнакомец выразительно посмотрел на обугленные остатки того, что когда-то было лучшим украшением ее единственной шляпы. – А когда вы обнаружили, что никакого пожара нет, вы решили устроить его сами?

– Просто мне показалось, что вам трудно дышать, и я решила помочь. Кстати, ради этого мне пришлось пожертвовать совсем неплохой шляпкой. Правда, – добавила Джессалин, чтобы быть до конца честной, – она была не новая, но ее еще вполне можно было носить.

Губы незнакомца изогнулись в насмешливой ухмылке.

– Прошу извинить, что я не преисполнился благодарностью. И вообще, мне бы не понадобилась никакая помощь, не сбей вы меня с ног своей весьма крепкой головой.

Джессалин чуть не задохнулась от ярости. Таких неблагодарных, высокомерных нахалов ей еще видеть не приходилось. Надо бы как-то остроумно поставить его на место. Но то, что она в результате сказала, не было даже просто умным.

– Надо было оставить вас здесь задыхаться. Большего вы не стоите.

Мужчину ее колкость нимало не смутила.

– Прошу вас, – сказал он сухо, кивнув в сторону двери. – Не смею вас дольше задерживать.

Джессалин вскочила на ноги, резко развернулась и решительно направилась к двери. Но и тут ей не повезло. Наступив на подол юбки, она бы грохнулась ничком, не вцепись незнакомец в ее щиколотку. Прыгая на одной ноге, Джессалин пыталась высвободиться.

– Пустите!.. Вы… Слышите?.. Пустите меня!

Он послушно выполнил ее просьбу. Отчаянно размахивая руками, Джессалин качнулась назад, потом вперед, сделала шаг, отчаянно пытаясь восстановить равновесие, но снова споткнулась о ногу незнакомца, который как раз начал подниматься. Они столкнулись, как две кегли, сбитые мячом, и Джессалин, судорожно ухватившись за белую рубаху, рухнула ничком, придавив его собой.

Он лежал под ней не шевелясь – бедра тесно прижаты к бедрам, живот к животу, ее колено зажато между его ног. А над ними клубился горячий, влажный пар. Джессалин втянула в себя воздух. Его лицо было совсем рядом, губы почти соприкасались.

– О Боже, – только и смогла выдохнуть Джессалин.

Она увидела, как губы незнакомца зашевелились, и почувствовала его теплое дыхание на своем лице. Правда, смысл слов до нее дошел не сразу.

– Может быть, до того, как это зайдет слишком далеко, нам следует хотя бы познакомиться?

Он говорил, и складки в углах его губ углублялись.

– Ммм…

– Понятно, – вздохнул незнакомец, – вы пытаетесь произвести на меня впечатление, видно, кто-то вам сказал, что мне нравятся загадочные и немногословные женщины.

В ушах у Джессалин шумело, голова отяжелела от густого пара.

– А кто… кто вы такой? – наконец спросила она.

– Мне кажется, я первым задал этот вопрос, – отпарировал незнакомец. А глаза у него, оказывается, не черные, а карие, темно-темно-карие. От зрачков к краям расходились тонкие золотистые лучики.

– Что? – рассеянно переспросила Джессалин.

– Я бы с огромным удовольствием и дальше продолжал нашу содержательную беседу, – отозвался он и зашевелился, пытаясь высвободиться, – да только вы тяжеленная, как намокший куль с мукой.

Джессалин успела только охнуть, а он уже встал на ноги, небрежно сбросив ее на пол, словно она и впрямь какой-то мешок. Она даже не успела одернуть юбку, и та задралась, приоткрыв кружевные оборочки на ее розовых панталонах, из которых за несколько последних месяцев она так выросла, что они не прикрывали даже худеньких коленок. Лицо Джессалин залила краска стыда. Нет, не потому, что незнакомец увидел ее голые ноги. Мысль о том, что теперь он знает, как она бедна, даже не может купить себе новое белье, была непереносима.

Резко одернув юбку, Джессалин украдкой взглянула в его сторону. Но ее опасения оказались напрасными. Незнакомец стоял к ней спиной, задумчиво разглядывая кучу обломков. Теперь наконец и она смогла без опаски его рассмотреть. Облегающие лайковые штаны заправлены в высокие сапоги. Очень тонкая батистовая рубашка, намокнув, стала почти прозрачной и едва прикрывала тело.

Джессалин встала, и в ту же секунду он, резко повернувшись, впился в нее пронзительными темными глазами. Девушка вспыхнула и принялась оглядываться по сторонам, безуспешно изображая, что это ей очень интересно.

Рудник закрыли уже давно. За эти годы ветры намели н углах башни кучи песка. Устье основной шахты когда-то обшили досками, теперь они прогнили и провисали, как старый матрас. Таких брошенных шахт в округе было немало, и местные жители давно облюбовали их для того, от чего хотели раз и навсегда избавиться – будь то мешки с новорожденными котятами или незаконными младенцами.

Однако в этой башне чувствовались следы чьего-то недавнего присутствия. Повсюду были разбросаны клочки бумаги, покрытые рисунками и чертежами, их слегка шевелил задувавший в открытую дверь ветерок. Из разбитого чайника на камни сочился недопитый чай. И везде валялись обломки того, что недавно взорвалось. Правда, Джессалин никак не могла себе представить, что бы это могло быть.

Незнакомец, присев на корточки, палкой пытался перевернуть какую-то плоскую железяку с зазубренными, оплавленными краями. Затем он поднял кусок искореженной медной трубы, несколько секунд, нахмурившись, изучал его и отбросил в сторону. В углах его рта залегли угрюмые складки.

– Что случилось? – спросила Джессалин и тут же подумала, что зря спрашивает. В горячей, влажной тишине ее голос прозвучал неожиданно громко и резко. И как-то очень по-детски.

Незнакомец тотчас же встал и повернулся к ней, готовый немедленно удовлетворить ее любопытство.

– Очевидно, – отчетливо выговаривая каждое слово, начал он, – давление на квадратный дюйм оказалось слишком сильным. Возможно, конечно, что где-то прохудился котел. Хотя мне все-таки кажется, не выдержали трубы. А вы как думаете.

– Я не знаю, – честно ответила Джессалин, с тем же успехом он мог бы говорить по-китайски.

– Какого же черта вы задаете дурацкие вопросы?

– Я просто пыталась завязать разговор.

– Лучше вам повторить эту попытку где-нибудь в другом месте.

Это было уже слишком. Надо немедленно уйти. Однако Джессалин не ушла. Теперь уже с непритворным любопытством она стала осматриваться. Ей стало понятно, что здесь проводился какой-то эксперимент. Не настолько же она тупа, чтоб не знать, что паровыми машинами откачивают воду из рудников. Но паровые машины, которые ей доводилось видеть, были просто гигантскими. Один котел там был размером с телегу. А этот, который взорвался, был, судя по всему, не больше барабана. Очевидно, его держала деревянная рама, опиравшаяся на деревянные козлы. Взрыв был таким сильным, что и раму, и козлы разнесло в щепки.

О Господи… этому сумасшедшему просто повезло, что он остался жив. А он стоит себе перед ней и смотрит с таким неприкрытым вызовом, будто ждет ответной грубости. Или насмешек.

Он не брился дня два и напоминал не то цыгана, не то бродягу. Да и такая манера выражаться тоже пристала больше какому-нибудь пастуху. Он что-то делал в старом машинном отделении рудника, значит, как-то связан с горным делом. Но одежда слишком добротная и дорогая не только для простого рабочего, но и для начальника рудника.

– Вас нанял граф, чтобы снова открыть рудник? Он не ответил, но Джессалин почувствовала, что его напряжение спало: незнакомец повел себя как отпущенная пружина – грязно выругался, развернулся и направился к двери, заметно прихрамывая.

– Вы же поранили ногу!

Она догнала его у самого выхода. Прислонившись к старой, иссеченной непогодой кирпичной стене, он тяжело дышал, потирая раненую ногу. Его губы искривились в болезненной гримасе.

– Может, все же позвать доктора Хамфри?

Его пронзительный взгляд буквально пригвоздил ее к стене.

– Послушай, девочка, тебя что, приставили ко мне сестрой-сиделкой.

– Я вам не «девочка».

Из-под полуопущенных век он бросил на нее насмешливый взгляд.

– Ты, конечно, весьма нескладное и долговязое создание. Но все же мне показалось, что можно смело предположить, что…

– Естественно, я де… женского пола. Я просто хотела сказать, что вы не имеете право так фамильярно со мной разговаривать. Для таких, как вы, я – мисс Летти.

Он еще раз окинул ее насмешливым изучающим взглядом, демонстративно начав с поцарапанных босых ног и постепенно переводя его вверх вдоль порванного, измятого и перепачканного копотью платья. А когда добрался до свисавших мокрыми, спутанными прядями и напоминавших прошлогоднее птичье гнездо волос, его губы искривились в насмешливой ухмылке.

Джессалин твердо решила не дать себя смутить.

– Я не знаю, кто вы такой… сэр, – начала она, выговорив последнее слово с таким презрением, чтобы сразу стало ясно, что он не заслуживает такой чести. – Но одно могу сказать совершенно точно – вы явно не джентльмен. Потому что, если бы вы были джентльменом, то хотя бы поблагодарили меня за то, что я пыталась спасти вам жизнь.

– Сначала ты чуть не расплющила меня, потом пыталась поджечь страусиным пером. Затем ты набросилась на меня и начала целовать, пользуясь тем, что я слишком слаб, чтобы отстаивать свою добродетель…

– Я вас не целовала!

– И вот выясняется, что ты все это время спасала мою жизнь? В следующий раз будь так добра, заранее ставь меня в известность о предстоящих актах милосердия. Я хоть заранее приготовлю какое-нибудь уютное гнездышко.

– Вы, сэр, не только грубиян, но и нахал. – С этими словами Джессалин гордо вздернула подбородок, вышла из дома и направилась вверх по тропинке.

Однако уже через пару шагов он догнал ее и, схватив за руку, резко повернул к себе.

– Ну зачем же так? Погоди минутку. Я с тобой еще не закончил…

– Зато я закончила! – Джессалин выплевывала слова, тщетно пытаясь вырваться. – И я вас не целовала!

– Но ты ведь думала об этом. – Его губы скривились в жутковатом подобии улыбки. – А подумать – это уже почти сделать.

– Да я никогда!.. Да как вы смеете?.. Клянусь Богом, вы самый самовлюбленный, надутый… Жаба надутая! И клянусь – для жабы это оскорбление.

С этими словами она выдернула руку с такой силой, что та по инерции описала дугу и со всей силой врезалась в его челюсть.

– Черт! Ах ты маленькая…

Но Джессалин не стала ждать, что будет дальше. Она со всех ног кинулась прочь.

Только у самой изгороди Джессалин наконец остановилась и, прислонившись спиной к грубым камням, перевела дух.

Вдруг что-то легонько коснулось ее щеки. Ветер трепал клочок голубой кисеи, зацепившийся о терновник. Джессалин захотелось плакать. У нее так мало платьев… Но в то же время она понимала, дело совсем не в разорванной юбке. Ее переполняли противоречивые чувства.

Джессалин попыталась пригладить взъерошенные ветром волосы. Они оказались еще в худшем состоянии, чем она предполагала, – растрепанные и спутанные, все в колтунах. Солнце светило прямо в лицо. Наверняка завтра снова высыпят проклятые веснушки. Свою шляпу она оставила там… у него. Нет, лучше уж изжариться, чем даже подумать о том, чтобы вернуться туда.

Костяшки пальцев неприятно саднило, и Джессалин прижала руку к горячей щеке. О Господи, надо же ухитриться… Хотя его манера говорить кого угодно сведет с ума. Ничего, она хоть немного отыгралась: дала ему пощечину и обозвала надутой жабой. При этой мысли Джессалин рассмеялась, но смех получился какой-то отрывистый и скрипучий. Так ему и надо – получил по заслугам. Теперь не скоро оправится – шутка сказать, женщина ударила его по лицу.

Джессалин снова рассмеялась, вспугнув стаю грачей. Черные крылья затрепетали на фоне синего неба, напоминая извивающуюся траурную ленту.

Проводив глазами грачей, Джессалин снова придирчиво оглядела себя. Платье измято и перепачкано. Внезапно ей отчаянно захотелось оказаться дома, где все вокруг такое знакомое, надежное и безопасное. Башмаки она оставила на берегу. Значит, первым делом надо поскорее забрать их оттуда. В конце концов, это ее единственная приличная пара.

Спустившись с утеса, она с ужасом обнаружила, что прилив уже почти покрыл песчаный берег. Море забирало обратно все, что выбросило на берег раньше, в том числе и кусок мачты, который нашла Джессалин. Оно уже бурлило вокруг каменных глыб, когда-то отколовшихся от скалы.

Джессалин бросилась к камню, на котором пару часов назад оставила ботинки, чулки и шерстяные подвязки. Она прекрасно помнила, как сложила их на сухом, теплом камне, покрытом высохшими водорослями. Было так приятно ощущать босыми ногами белый, ласковый песок. Но теперь коричневато-зеленые пятна водорослей были влажными и скользкими.

– Ну что же это такое! – не выдержала Джессалин, и ветер унес прочь ее слова, точно так же, как жадная волна унесла единственные башмаки, которые еще налезали на ее огромные, безобразные ноги. – Что же это такое… – повторила она уже гораздо тише. И в сердцах добавила: – Черт побери! – Она старалась избегать подобных выражений, но сейчас оно было совершенно уместно.

Джессалин глубоко вдохнула соленый морской воздух. Надвинувшиеся с суши тучи скрыли солнце, и море стало тускло-свинцовым. Прямо над головой жалобно кричала чайка. Резкий порыв ветра разровнял песок, пригнув стебли тростника к самой земле. Сверху посыпались мелкие камушки. С трудом справляясь с развевающейся юбкой, Джессалин подняла взгляд, ожидая увидеть вернувшихся коз. И увидела незнакомца.

Ни секунды не раздумывая, она метнулась под утес, в густую тень, и спряталась за большим, седым от лишайника валуном. Затаившись, она все же не удержалась и сквозь густой тростник стала наблюдать.

Он подошел к самой кромке прилива и остановился. Джессалин видела только его спину и пузырящиеся на ветру рукава белой рубахи. Он стоял неподвижно, глядя на море и позволяя волнам лизать носки высоких сапог. И в то же время в нем ощущалась какая-то порывистость, норовистость породистой лошади. Он напоминал рысака перед стартом, который ждет лишь взмаха флажка, чтобы сорваться с места.

Джессалин в своем убежище за валуном попятилась и закрыла лицо ладонями. Господи, ну неужели же каждый раз она будет вести себя, как круглая дура! Даже слепой крот, и тот заметил бы ее с вершины утеса, пока она стояла, столбом посреди пустого пляжа. Надо было дождаться, пока он спустится, и гордо пройти мимо с высоко поднятой головой. А она, как дитя малое, убежала и спряталась. Теперь он, конечно, с нетерпением ждет, когда она выйдет, и опять примется издеваться над ней.

Джессалин осторожно выглянула и, к великому ужасу, обнаружила, что он снимает рубаху. Сбросив ее на песок, он принялся за сапоги. Наконец, стянув и брюки, он остался совершенно обнаженным. Джессалин отчетливо видела его, несмотря на брызги разбивающихся о берег волн. Он стоял лицом к морю, и на фоне белого песка его тело казалось очень темным. Но вот он пошел вперед, все дальше и дальше за линию прибоя. До того как вода закрыла его бедра, Джессалин успела заметить уродливый алый шрам, обвивавший его ногу, словно след от удара хлыстом.

В этом месте очень опасно купаться, даже когда море совершенно спокойно. А уж после шторма…

Он нырнул в высокую волну. Джессалин затаила дыхание. На какое-то мгновение его голова появилась над водой, но тотчас же снова исчезла под следующей волной. Джессалин показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он снова вынырнул на поверхность. Его темные волосы отчетливо выделялись на фоне грязно-серой воды. Он плыл к Челюсти Дьявола, выступавшей из моря зазубренной скале. Возле нее потерпело крушение немало кораблей, капитаны которых имели глупость подойти слишком близко. Вокруг постоянно бурлили загадочные течения, налетавшие невесть откуда и уносившие неосторожных пловцов в открытое море.

Надо обязательно предупредить его об опасности. Но Джессалин не могла себя пересилить. Ей совершенно не хотелось встретиться с пронизывающим взглядом его почти черных глаз и понять, что он прекрасно знает: она видела, как он раздевался и как обнаженным входил в воду. Нет, после всех оскорблений ей, право же, стоит позволить ему утонуть.

Конечно же, этот взрыв должен был его убить. Или по меньшей мере искалечить. Однако взорвалась задняя часть котла, а он, по какой-то счастливой случайности, оказался с другой стороны. Это вдвойне странно, потому что такое везение отнюдь не свойственно членам семейства Трелони. И все же, хотя его слегка контузило взрывом, он даже не получил ожогов. И вообще ничего бы не было, если бы эта костлявая рыжеволосая девица не ворвалась, как пушечное ядро, и не сбила его с ног.

Чтобы бороться с течением, ему приходилось сильно работать ногами, и в бедре начала пульсировать боль. Сцепив зубы, он плыл вперед, надеясь, что физическое напряжение хоть немного отвлечет от мрачных мыслей о сплошной череде неудач, преследовавших его в Последнее время, но они упорно роились в мозгу, хлопая черными крыльями, как стая стервятников. А ведь он был так уверен, что на этот раз все обязательно получится, что ему наконец удалось найти ответ… Удалось придумать, как осуществить свою идею…

Он верил, что сила пара может заставить двигаться любой экипаж. Экипаж без лошадей… Однако придется сконструировать новый двигатель, более легкий, более компактный, но во много раз более мощный. Конечно, все дело в трубах. Труб наверняка нужно гораздо больше, чем в современных котлах. Не одна или две, а как минимум двадцать. Причем гораздо меньшего диаметра. Теоретически это должно значительно повысить давление на квадратный дюйм внутри котла и соответственно мощность двигателя. А на практике… проклятый котел взорвался к чертовой матери. Не зря, значит, он вел эксперимент один, в заброшенном руднике, хорошо, что никто не пострадал.

Ну что ж! Ведь он все равно живет по ошибке. Он должен был погибнуть еще год назад, при Ватерлоо, вместе со всеми остальными. Ватерлоо… Стервятники в мозгу оживились, захлопали черными крыльями. Казалось, он снова слышит вонь пороха, сладковатый запах свежей крови и горький запах страха. Опустив лицо в холодную воду, чтобы избавиться от этого навязчивого ощущения, он еще сильнее заработал ногами. Боль резко усилилась и жгла огнем всю нижнюю часть тела. Он невольно вдохнул, но даже морская вода, которой он чуть не захлебнулся, имела вкус крови. Вкус смерти. Вкус… Холодно.

Вода вдруг стала обжигающе холодной. Он попытался повернуть к берегу, но течение крепко держало его в своих ледяных тисках, унося все дальше и дальше в море. Он отчаянно работал ногами, но течение кружило и швыряло его, как сухой листок. Казалось, он борется не с водой, а с каким-то живым существом, сильным, грубым и злобным. Он боролся изо всех сил, но море все равно побеждало. Ему вдруг стало смешно. Ну конечно, мог бы и догадаться, что хоть ему до сих пор фантастически везло, рано или поздно он должен погибнуть, причем исключительно по собственной глупости.

Внезапно мертвая хватка ледяных тисков ослабла. Море отпустило его, словно отбросило надоевшую игрушку.

Перевернувшись на спину, он отдыхал и с облегчением чувствовал, что волны несут его обратно к берегу. Внезапно к плеску волн и шуму его собственного дыхания примешался еще один звук. Ему показалось, что это кричит чайка. Больная чайка.

Он был уже совсем близко от берега и встал так, чтобы получше видеть берег. Давешняя рыжая девица выползла наконец из-за своего камня и теперь что-то кричала ему, стоя по колено в воде.

Решив не обращать на нее внимания, он снова перевернулся на спину. В ноге по-прежнему пульсировала боль, порой просто невыносимая. Сначала эти проклятые мясники, которые почему-то именуют себя хирургами, утверждали, что он не выживет, если ему не ампутировать ногу. Когда же он доказал им, что это наглая ложь, они стали говорить, что он больше не сможет ходить. Этот прогноз тоже не оправдался, но даже сам он признавал, что нога была еще очень слабой. И болела. Если он не глушил себя алкоголем, она болела не переставая, причем так, будто в нее вцепились все дьяволы ада.

Рыжеволосая девица перестала кричать и начала подпрыгивать, размахивая руками. Какого черта ей от него надо? Тем более, пора вылезать – на борьбу с морем уже не осталось сил. Он попытался представить себе, как его преследовательница отреагирует на появление из моря абсолютно голого мужчины. Наверняка завизжит и помчится прочь. Ухмыльнувшись, он перевернулся на бок и поплыл к берегу.

Девица не убежала. Он вынырнул из волн всего в паре метров от нее, и она лишь слегка вздрогнула и попятилась назад, как маленький песчаный краб. Она, как зачарованная, смотрела на него широко распахнутыми глазами, и ее лицо постепенно приобретало оттенок спелой клубники.

Он заговорил самым вежливым и светским тоном, который только имелся в его арсенале:

– Вам что-нибудь нужно, мисс Летти?

– Я…

Голос не слушался ее, и он заметил, как девушка судорожно сглатывает, пытаясь обрести дар речи. Ветер развевал ее рыжие волосы, они окружали голову легким желтовато-коричневым облаком. Море за его спиной, казалось, дышало, как огромное живое существо.

Он стряхнул с груди капли воды. Девушка быстро посмотрела на него, но тотчас же вновь отвела взгляд. Море продолжало дышать.

Она была очень юна. Скуластое, широколобое лицо усеяно веснушками. Над всеми чертами безраздельно господствовал рот. Большой, с полными, яркими губами, которые даже сейчас, когда они были плотно сжаты, казалось, вот-вот расплывутся в улыбке. Но вот что странно: хотя он никогда не встречал никого, даже отдаленно на нее похожего, у него возникло ощущение, что он ее давно знает.

– У вас что, столбняк, мисс Летти?

Она еще плотнее сжала губы, решительно вздернула подбородок, но смотрела по-прежнему в сторону:

– Хоть вы и вели себя отвратительно, я вовсе не собиралась вас ударить. – Она так старательно выговаривала слова, что он с трудом подавил смех. – Это получилось совершенно случайно.

– Правда? В таком случае мне страшно даже подумать, что было бы, сделай вы это умышленно.

Уголок пухлого рта начал подрагивать, и ему показалось, что она сейчас улыбнется. В ожидании он затаил дыхание. А море все дышало.

– Я хотела предупредить вас, – наконец заговорила она, по-прежнему избегая смотреть на него. – В этой бухте очень сильный отлив. Особенно после шторма. А течения…

Он в два шага преодолел разделявшее их расстояние и, прежде чем она сообразила убежать, крепко взяв за подбородок, повернул ее лицо к себе. Широко распахнутые темно-серые глаза смотрели испуганно. В них отчетливо читались страх, любопытство и просыпающееся возбуждение. Он уже забыл… да нет, он никогда и не знал такой невинности.

Девушка нервно облизнула нижнюю губу.

– Дело в том, ммм… что в этой бухте очень коварные течения.

Он слегка провел большим пальцем вдоль линии ее подбородка. Море дышало, вдыхая… выдыхая…

– Мисс Летти, вы снова решили выступить в роли няни?

Девушка, вздрогнув, отшатнулась с такой силой, что не удержала равновесия и с громким всплеском шлепнулась прямо в воду. Поднимая глаза, она невольно вновь увидела все его тело, со страхом заметив изменения, которые с ним произошли.

– Позвольте помочь вам, мисс Летти. – Он склонился над ней с такой галантностью, словно они сидели в гостиной.

Решительно оттолкнув его руку, Джессалин судорожно пыталась подняться, но лишь все больше запутывалась в намокшей юбке. Наконец ей это удалось. Ежась от холода, она отбросила с лица растрепанные волосы. Ее губы дрожали, а лицо так побледнело, что на нем можно было сосчитать каждую веснушку.

– Теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря о коварных течениях.

– Послушайте, вы… – Ее глаза стали темными, как грозовая туча. – По мне, так бросьтесь вниз головой в ближайшую шахту! Мне плевать!

С этими словами она повернулась и направилась к тропинке, стараясь держаться с достоинством, несмотря на мокрое платье. Но на полдороге не выдержала и побежала. Она бежала, как маленькая девочка, неуклюже размахивая руками, и волосы красновато-коричневым парусом развевались у нее за спиной.

Сложив руки рупором, он прокричал ей вслед:

– Мисс Летти, я остаюсь вашим верным и покорным слугой! – Он не сомневался, что она обязательно обернется, чтобы оставить последнее слово за собой или хотя бы метнуть в него убийственный взгляд своих темно-серых глаз. И был очень удивлен и чуть разочарован тем, что этого не произошло.

Глава 2

– Бедняжка Перси, – посмеиваясь сказала Джессалин. – Что, эта гадкая старая птица опять терроризирует тебя?

Толстая рыжая кошка сердито зашипела. Объектом ее ненависти была огромная, уродливая чайка с черной спиной. Размером со среднего гуся, она сидела на изгороди совсем рядом, будто дразня кошку. Но обе прекрасно знали, что она успеет улететь задолго до того, как Перси прыгнет.

Чайка, пронзительно крикнув, захлопала крыльями. Кошка зашипела. Рассмеявшись, Джессалин погладила пушистую, рыжевато-коричневую полосатую спину.

– Считай, что она испугалась тебя, Перси, – ласково поддразнила она свою любимицу. Перси тотчас же довольно заурчала, точа когти о шероховатый деревянный подоконник.

Тишину вечера нарушали лишь шум прибоя и резкие крики птиц. В последних лучах закатного солнца море отливало пурпуром, как сливовое вино в чашке. Энд-коттедж находился всего в сотне метров от моря, но здесь берег был круче, чем в бухте Крукнек, а узкий пляж почти всегда был скрыт под водой.

Перси бросила на чайку последний убийственный взгляд, после чего с безразлично-надменным видом спрыгнула с подоконника и направилась к камину. Трудно было поверить, что всего год назад она была ходячим скелетом и находилась на волосок от голодной смерти.

Джессалин взобралась на освободившийся подоконник. Весь вечер ее мучило какое-то странное беспокойство. Внутри все бурлило, как в бочонке со свежим сидром.

Налетевший порыв ветра зашуршал соломой на крыше конюшни. Он принес с собой острые запахи моря и свежескошенного сена. К ним примешивался сладкий аромат первоцветов и нарциссов, росших вдоль изгороди, за которой резвился гнедой жеребенок.

Местные называли Энд-коттедж конным заводом, хотя это был скорее комплимент, чем правда. Когда-то, много лет назад, здесь действительно разводили лошадей, которые участвовали почти во всех больших скачках. Сэр Сайлас Летти, дедушка Джессалин, спортсмен и заядлый игрок, проигрывал огромные деньги, но всегда вовремя расплачивался. В те годы конюшни Летти пользовались заслуженной славой и приносили приличный доход.

Дедушка умер задолго до того, как Джессалин переехала в Энд-коттедж, и за прошедшие годы удача отвернулась от семейства Летти. Постепенно лучшие лошади были проданы, остались только старые, хромые – словом, те, что явно не годились для скачек.

Вот почему Джессалин никогда не бывала на скачках, никогда ее сердце не замирало от восторга в тот миг, когда принадлежащая ей лошадь заканчивает скачку ноздря в ноздрю с фаворитом. Обо всем этом она знала лишь со слов бабушки. Девушка любила эти истории у камина в долгие зимние вечера, когда за окном завывал порывистый корнуолльский штормовой ветер. Бабушкины рассказы Джессалин знала почти наизусть: вот сейчас будет про резкий звонок, дающий сигнал к старту, про жокеев, одетых в курточки из тафты всех цветов радуги, про цокот сотен копыт по беговой дорожке… и про сладкий, незабываемый вкус победы.

«Когда-нибудь, – говорила обычно леди Летти, и в ее глазах светилась надежда, – когда-нибудь, когда появится подходящая лошадь, мы обязательно поедем в Ньюмаркет или Эпсом и снова примем участие в скачках». Когда-нибудь, когда-нибудь…

Большие надежды возлагались на молодую гнедую кобылку, родившуюся прошедшей весной. Настолько большие, что жеребенку дали имя Надежда Летти.

Из конюшни вышел небольшого роста, кривоногий и смуглый человек. Джессалин приветственно помахала ему рукой. Ответа не последовало, да она его и не ждала, потому что в единственной руке у мужчины был зажат недоуздок. Вторую он потерял в бою на полуострове пять лет назад. Хотя этот типичный уэльсец носил типично уэльское имя – Ллевелин Дейвис, и бабушка, и Джессалин называли его Майором, потому что именно это звание он носил в армии. Остальные же вообще никак не обращались к нему – майор не отличался приветливостью.

Щелкнул замок, и Джессалин обернулась. Шурша черными бомбазиновыми юбками, в гостиную вошла бабушка. Леди Летти хоть и пользовалась тростью, держалась, на удивление, прямо, горделиво неся свое высокое, осанистое тело.

– Прикрой окно, девочка, – произнесла она с грубоватым корнуолльским акцентом. – А то камин плохо горит.

Ржавые петли старинного окна протестующе взвизгнули, а Джессалин подошла к камину и кочергой поворошила почти потухшие дрова. Леди Летти с достоинством присела на краешек потрепанной, залатанной кушетки. Когда-то кушетка была пурпурной, но годы и солнце сделали свое дело, и теперь она приобрела блеклый красновато-коричневый оттенок. Поднеся к глазам монокль, леди Летти придирчиво осмотрела Джессалин, тотчас же заметила кончик большого пальца, выглядывавший из дырявого домашнего шлепанца, и неодобрительно фыркнула.

Это, естественно, не укрылось от Джессалин, но она быстро отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– Бабушка, мне так жаль тех ботинок… – Она уже успела рассказать леди Летти о потере ботинок, украденных морем. Но ни словом не обмолвилась ни о взрыве, ни о незнакомце.

Леди Летти провела кончиком трости по потертому ворсу ковра.

– Дело ведь не в потере ботинок, дорогая. А в том, насколько глупо это получилось. Тебе давно пора перестать вести себя, как дикарка. Вспомни хотя бы, что ты прирожденная леди. А леди не бегают по песку босиком.

– Слушаюсь, мэм, – ответила Джессалин, хотя ей качалось, что прежде нечто следовало задуматься, занимаются ли настоящие леди, пусть даже самые бедные, сбором сякого мусора, выброшенного на берег штормом. Выпрямившись напротив бабушки в побитом молью высоком кресле, она чопорно сложила руки на плотно сдвинутых коленях. Поза давалась ей нелегко, особенно если учесть выглядывавшие из-под платья дырявые тапки. Украдкой взглянув на леди Летти, Джессалин заметила, как лицо старой женщины осветилось любовью, прежде чем та успела снова неодобрительно поджать губы.

Когда Джессалин села в это кресло в первый раз, ее ноги с трудом доставали до пола. Это было через месяц после похорон отца. В тот день мать привезла ее в Корнуолл и оставила на попечение бабушки – попросту избавилась от нее, как избавляются от старых вещей, которые разонравились либо просто вышли из моды.

– Итак, этой ветреной, тщеславной дурочке надоело возиться с дочерью, и она решила отдать тебя мне, да? – спросила тогда леди Летти, рассматривая Джессалин в лорнет с таким видом, будто никак не могла придумать, какую пользу можно извлечь из тощей шестилетней девчонки с ярко-рыжими волосами, веснушчатым носом и ободранными костлявыми коленками. Но очень быстро выражение ее лица смягчилось, и она весело рассмеялась. – О Боже, девочка, да ты просто копия меня в таком же возрасте. – Джессалин показалось, что этот факт доставил бабушке явное удовольствие. А та продолжала: – Тебе предстоит узнать, что быть Летти совсем непросто. – В этом месте пожилая дама подняла узловатую руку, как будто хотела остановить возможные возражения, хотя у Джессалин и без того язык словно прирос к небу. – Хотя ты ее дочь, твой отец все-таки был Летти. А это значит, что в тебе течет наша кровь, и я обязана сделать из тебя настоящую Летти. Настоящую Летти и настоящую леди, клянусь Богом.

На поверку быть Летти оказалось очень просто. Правда, с леди дело обстояло сложнее.

Нет, Джессалин совсем не была сорванцом. Просто прежде чем она успевала подумать, как правильно себя повести – или, как говорила леди Летти, «поступить соответственно приличиям», – дело обычно уже было сделано. Этот основной ее недостаток бабушка из своеобразного чувства гордости преподносила другим как достоинство.

– Не расстраивайся из-за ерунды, – снова и снова повторяла она, когда Джессалин в очередной раз попадала впросак. – Разумеется, следует поступать соответственно приличиям. Но Летти дозволяется вести себя так, как это свойственно только им. Человек просто обязан иногда делать неожиданные вещи. Поэтому не обращай ни на кого внимания и помни, что ты Летти, а значит, имеешь право на непредсказуемые поступки.

Беда заключалась в том, что Джессалин никак не могла научиться не обращать ни на кого внимания. Порой ей и самой хотелось научиться вести себя как подобает юной леди, а не невоспитанному мальчишке-сорванцу. Порой… Но обычно… Обычно она чувствовала себя воздушным змеем, который летит только туда, куда его несет ветром. И ей страстно хотелось вырваться на свободу, стать такой, какой она обязательно бы стала, если бы не удерживающая ее нить.

А еще ей было совершенно безразлично, увидит она когда-нибудь свою мать или нет.

С грохотом распахнувшаяся дверь вернула Джессалин к действительности. Вошла служанка с подносом – время пить чай. Ловким движением бедра захлопнув за собой дверь, служанка поставила поднос на раздвижной столик и со стоном выпрямилась, потирая поясницу.

– О-ох, ну и денек. Встала с петухами и так ни разочка и не присела. Как намотаешься да натягаешься, так чему потом удивляться, что спина разламывается. Тут надо удивляться, что я еще не в проституции от усталости.

Леди Летти постучала тростью по полу.

– В прострации. Сколько раз тебе говорить, глупая девчонка, чтобы ты не путала слова «проституция» и «прострация».

Девушка согласно кивнула головой в кружевном чепчике. На ее пухлом, как пончик, лице выделялись два черных глаза. Она была бы даже хорошенькой, если бы ненеровный, уродливый шрам, пересекавший левую щеку от глаза до рта. Когда девочке было двенадцать лет, ее отец-рудокоп, сильно напившись, располосовал ей лицо киркой. Подобно Перси и Майору, Бекка Пул была из отверженных, которых леди Летти всегда охотно привечала.

– Ну да, миледи, – сказала Бекка, и на лице ее расцвела такая обаятельная улыбка, которая почти заставляла забыть о шраме. – Я ж именно так и сказала. В проституции.

Метнув в сторону Бекки еще один сердитый взгляд, леди Летти достала из кармана черепаховую табакерку и, хотя пальцы ее скрючило ревматизмом, очень ловко открыла ее одной рукой. Лицо старой дамы покрывала такая густая сеть морщинок, что оно напоминало сушеное яблоко, но возраст не затронул линий скул и подбородка. Это по-прежнему было волевое, властное лицо, говорившее о недюжинной внутренней силе.

Сколько помнила Джессалин, бабушка всегда была седой. Ее волосы цветом напоминали оловянную руду, которую добывали на корнуолльских рудниках. Но Джессалин слыхала, что давным-давно они были, как пламя. Когда-то величественная пожилая дама была юной девушкой со смеющимся ртом и дерзкими манерами и, как большинство девушек в округе, работала на руднике.

Рассказывали, что однажды, когда Розали Поттер возвращалась домой со смены в «Уил Рузе», ее догнал хорошо одетый джентльмен, ехавший верхом. Сайлас Летти чрезвычайно гордился своим происхождением. Потомственный дворянин-землевладелец, он мог перечислить своих предков поименно вплоть до битвы при Гастингсе. Но стоило ему один раз взглянуть на смеющийся рот и рыжие волосы, как он влюбился без памяти и понял, что он должен заполучить их во что бы то ни стало. Будучи истинным Летти, он «поступил соответственно приличиям» и вместо того, чтобы сделать девушку с рудника своей любовницей, женился на ней.

Позднее Сайлас был избран в парламент и переехал в Лондон, где оказал какую-то важную услугу самому королю. Какую – никто не знал, потому что в семье существовал негласный запрет на любые разговоры на эту тему. Но тем не менее услуга принесла вполне ощутимые плоды – король сделал Сайласа Летти баронетом. Чтобы доставить удовольствие королю, Сайлас принял баронетство, но был весьма невысокого мнения об этой чести. В отличие от многих других семей Летти не нуждались ни в каких титулах, чтобы подчеркнуть свою значимость.

Правда, одна-единственная причина радоваться ново-обретенному титулу у сэра Сайласа все-таки была. Теперь Розали Поттер – девчонка, выросшая в грязной лачуге среди груд шлака, – его Розали стала леди.

Вот такая была история, куда романтичнее, чем те, что Джессалин читала в библиотечных книжках. Прекрасная девушка с рудника завоевала сердце баронета, человека настолько выше ее по социальному положению, что он с тем же успехом мог жить на луне.

Джессалин вздохнула и помрачнела. Интересно, что бы ее бабушка сказала о человеке с мозолистыми, покрытыми шрамами руками, который ругается хуже уличного торговца. Который экспериментирует с какими-то взрывоопасными паровыми штуковинами и которому ничего не стоит появиться перед молодой девушкой в чем мать родила. Который так смотрел на нее и коснулся ее…

– Девочка моя, у тебя что, блохи? – Резкий голос леди Летти вывел Джессалин из задумчивости. – Если нет, то прекрати ерзать на стуле и дергаться. Это неприлично.

– Это все из-за нарыва, миледи, – вмешалась Бекка Пул, заканчивая накрывать стол к чаю и выпрямляясь с еще одним душераздирающим стоном. – Тут любой занервничает. У меня у самой с того самого времени руки трясутся.

Леди Летти, взяв понюшку, деликатно чихнула в носовой платок.

– Нарыв? Какой еще нарыв?

– О, очень большой нарыв, миледи. Он был днем, когда вы с Майором поехали в Маусхоул. Я только села передохнуть, попить чайку, как вдруг как гром среди ясного неба – ба-бах! Бумм! Земля и та затряслась, как грудь старой ведьмы от храпа. Такой большой нарыв, миледи! Странно еще, как я не померла на месте со страху.

Чтобы избежать бабушкиного проницательного взгляда, Джессалин принялась усиленно ворошить кочергой дрова в камине. Ей казалось, что стоит леди Летти посмотреть на нее, и она сразу догадается обо всем, что произошло сегодня. О том, что она была слишком близка от мужчины, лежала на нем и чувствовала под собой его тело. И неважно, что это произошло по чистой случайности, что с ее стороны все было совершенно невинно, что… Что она видела этого же самого мужчину совершенно обнаженным. И вовсе она не думала его целовать, да ей бы такое и в голову не пришло… О Господи!

– Бекка! – Голос Джессалин прозвучал гораздо резче, чем ей хотелось. – Пожалуйста, нарежь побольше кекса.

– Конечно, мисс. И как это вы можете есть с таким аппетитом после этого нарыва, ума не приложу. Мне-то пришлось принять средство для несварения доктора Дули, да и после того я смогла проглотить только пару кусочков.

Поджав губы, леди Летти смотрела вслед удаляющейся Бекке.

– Нет, эта девчонка просто невозможна! Может быть, ты мне объяснишь, что значит «средство для несварения доктора Дули»?

Джессалин облегченно вздохнула. Наконец-то она сменила тему.

– Всего лишь средство для улучшения пищеварения, бабушка, – сказала она и рассмеялась. – Хотя слово «несварение» кажется мне более уместным – ведь сделано оно из помета летучих мышей, слизи улиток и лесных клещей.

Присев к столу, Джессалин разлила чай в разнокалиберные чашки. Когда дела шли особенно плохо, а в последнее время так и было, они старались растягивать заварку дня на три. Сегодня был как раз третий день, и чай напоминал грязноватую дождевую воду.

Джессалин протянула чашку бабушке. Губы старой леди изогнулись в подобии улыбки, она нежно потрепала внучку по колену.

– Не расстраивайся из-за ботинок, девочка. Мы как-нибудь наскребем на новую пару. В крайнем случае продадим одну из моих табакерок.

– Нет, бабушка, что ты! Ты не должна этого делать!

У леди Летти была замечательная коллекция из восьмидесяти девяти табакерок, сделанных из всех мыслимых и немыслимых материалов – от папье-маше и эмалированной меди до ограненного хрусталя. Это была память о лучших временах – покойный баронет дарил их жене после каждой удачной скачки.

– Только не говори мне, что я должна и чего не должна делать, девочка. – Леди Летти смахнула крошки табака с корсажа. – В моем возрасте иметь больше вещей, чем можешь использовать, непозволительная роскошь. – С этими словами она сделала глоток чая и брезгливо поморщилась. – Фу-у! Коровья моча какая-то. Налей мне лучше чуточку портвейна.

Поднявшись, Джессалин подошла к сундуку у окна и взяла графин с портвейном. Она наливала густое вино медленно, осторожно, так, как ее учили, чтобы не появились пузырьки, разрушающие букет.

Стемнело, и Джессалин зажгла сальные свечи, стоявшие на каминной полке. Переходя от одной к другой, она случайно увидела в зеркале свое отражение. Даже в мутном, покрытом пятнами стекле нельзя было не заметить горевший на высоких скулах румянец и странный блеск в глазах. Джессалин испуганно отвела взгляд и, повернувшись к бабушке, обнаружила, что та пристально рассматривает ее в лорнет.

– А теперь, может быть, ты мне все-таки расскажешь о сегодняшнем взрыве? – спросила наконец старая леди. – Ты что, встретила младшего Трелони?

Джессалин ошарашенно уставилась на бабушку:

– Но как?..

– Обычная дедукция, дитя мое. У тебя сегодня такой вид, будто твоя лошадь взяла главный приз, а ты выиграла пару сотен фунтов. Помимо толстого кошелька, только одно способно зажечь такой огонь в глазах истинной Летти. Мне оставалось лишь спросить себя, есть ли поблизости молодой и красивый мужчина. Такой отыскался только один.

– Но когда же он… но почему же он… Так значит, это Трелони! – Джессалин наконец нащупала стул и села, чтобы не так явно дрожали колени. – Но ведь он не граф?

Леди Летти постучала кончиком указательного пальца по крышке табакерки.

– Насколько я помню, у покойного графа было три сына, и этот – младший. Кажется, они назвали его в честь какой-то ирландской кобылы, на которую граф поставил в тот день, когда он родился. Мак-какой-то-там. В последний раз я его видела, когда он был совсем мальчишкой. Кажется, это было на похоронах его отца. Он спьяну свалился с лестницы и сломал себе шею. Я, конечно, имею в виду старого графа. Л сейчас младшему Трелони уже за двадцать, он наверняка по уши в долгах и уверенным шагом движется навстречу собственной гибели. Дурная кровь. У всех в этом семействе, и от них лучше держаться подальше… Все умирают молодыми, причем бессмысленной и позорной смертью.

Джессалин и раньше была наслышана об этом. О том, как Чарльз Трелони, десятый граф Сирхэй, погиб, свалившись с лестницы. Хотя некоторые утверждали, что причиной смерти графа была не столько чрезмерная доза портвейна, сколько ревность мужа Одной из его многочисленных любовниц. Старший сын и наследник графа, тоже Чарльз, умер от разрыва селезенки, упав с лошади. Естественно, он тоже был пьян. Хотя некоторые говорили, что его душу уволок в ад призрак человека, которого он убил на дуэли. Второй сын, нынешний граф, пьянствовал и развратничал в Лондоне, и поговаривали, что он вряд ли доживет до следующего дня рождения. Безумные Сирхэй… Именно так называли их все вокруг. Джессалин попыталась вспомнить, какие слухи ходили о третьем, младшем сыне. Кажется, что он дешево купил место офицера в действующей армии и его чуть не убили под Ватерлоо.

– Бабушка, а ты не знаешь… – Джессалин судорожно пыталась вспомнить, говорили ли, какое звание носил младший Трелони. В конце концов она решила остановиться на капитане. – Ты не знаешь, что капитан Трелони делает в Корнуолле? Он что, ушел из полка и останется здесь управлять поместьем?

– Да чем там управлять? Сирхэй разорились еще много лет назад. Трелони всегда было наплевать на их корнуолльские земли. Если бы и дом, и все остальное не было заложено-перезаложено, они бы давно их продали. Нет, говорят, он приехал в отпуск восстановить силы. Однако большую часть времени он почему-то проводит в Пензансе, в литейном цехе, ставит какие-то дурацкие эксперименты с паровым двигателем. Честно говоря, до такого не додумывался еще ни один из Трелони. Работать, как простой кузнец! Да это ничем не лучше рудокопа! – Леди Летти содрогнулась. – Мозоли, грязь под ногтями… Нет, это совершенно неприлично.

Джессалин вспомнила длинные, смуглые пальцы, приглаживающие влажные волосы. Не было у него никакой грязи под ногтями! Но рука, схватившая ее за лодыжку, была действительно огрубевшей. И сильной… Очень…

Дверь в гостиную снова с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Бекка Пул, торжественно неся новую порцию кекса. Подняв свободную руку ко лбу жестом трагической актрисы «Ковент-Гардена», она произнесла:

– Нет, мои нервы измочалены похлеще, чем веревка палача. А грудь прямо ноет от боли. Это точно сильное сердцеубиение. Я…

– Сердцебиение, – устало поправила ее леди Летти, сделав изрядный глоток портвейна.

– Ну да, вот и я говорю. Сердцеубиение. Приму-ка двойную дозу ревеневого порошка, а то ночью глаз не сомкну.

С чердака доносился могучий храп Бекки Пул – казалось, так квакает добрая сотня лягушек.

Джессалин перевернулась на живот и обхватила подушку. Обычно она спала, как убитая. Над ней даже подшучивали, особенно После того как она ухитрилась проспать знаменитый корнуолльский флах – страшную бурю, с корнем вырвавшую могучий старый вяз и швырнувшую его прямо на окно спальни. Сегодня же ночь была на удивление тихой, если не считать отдаленного шума прибоя, редких криков кроншнепа и храпа Бекки. В камине горел огонек, а горячий кирпич, завернутый в простыни, уютно согревал старинную самшитовую кровать. Все в окружающем Джессалин мирке было обычным, таким, как всегда, с самой первой ее ночи в «Энд-коттедже». И тем не менее…

И тем не менее почему-то странно ныла грудь. Приглушенная боль все росла и росла, как тестец которое поставили подходить на подоконник.

– Черт побери, – сказала вслух Джессалин, стукнула кулаком ни в чем не повинную подушку и, перевернувшись на спину, немигающим взглядом уставилась в темноту. Она попыталась считать всхрапы Бекки, но досчитала до сорока одного, отбросила одеяло и встала.

Взяв свечу, Джессалин подошла к большому зеркалу, висевшему рядом с бельевым шкафом. Наклонив его так, чтобы видеть себя в полный рост, она принялась хмуро разглядывать собственное отражение. Из-под слишком короткой ночной рубашки выглядывали худые ноги с крупными ступнями. В последний раз портниха в Пензансе, пощупав ее выступающие ребра, сказала, что Джессалин тощая, как новорожденная селедка. За прошедшие месяцы ей так и не удалось округлиться, зато вытянулась она еще больше.

«Ты, конечно, весьма нескладное и долговязое создание…»

Джессалин подошла поближе к зеркалу. Бабушка всегда говорила, что ее волосы напоминают о золотой осени, о листве, которую зимний ветер еще не сдул с деревьев. Но это, конечно, вздор – рыжая она и есть рыжая. Джессалин согласилась бы выщипать эту копну по одному волоску, если бы точно знала, что новые вырастут золотыми. А еще бабушка говорила, что у нее сильное, выносливое тело и что она еще скажет спасибо за свою широкую кость, когда ей стукнет сорок. Но ведь в сорок она уже будет старухой! Какой же ей тогда будет прок от этих костей? Но даже если бы не было всего остального, все равно оставался рот. Ужасный, клоунский рот – огромный и красный.

Двумя пальцами Джессалин растянула его почти до ушей, выпучила глаза и показала своему отражению язык. Получилось настолько забавно, что она невольно рассмеялась. Но смех застрял в горле.

Нет, она, конечно, знала, что не красавица, но раньше это как-то не имело значения. Ну, может, самую малость. Теперь же, после этой встречи…

Он красив, даже несмотря на свой недобрый рот. Кроме того, он – брат графа. Он легко получит любую девушку, которая ему понравится. Джессалин это сразу поняла по тому, как он разговаривал, смотрел. Такие всегда нравятся девушкам. И такие всегда добиваются, чего хотят.

Разве такой мужчина может обратить внимание на нее?

Джессалин отвернулась от зеркала. Старое облупившееся ореховое бюро около окна из-за отломанной ножки завалилось на правый бок. Подойдя к нему, она достала дневник, который бабушка подарила ей четыре месяца назад, на день рождения. Погладив зеленую тисненую кожу переплета, Джессалин бережно открыла тетрадь и с удовольствием вдохнула запах новой бумаги. Страницы с золотым обрезом на ощупь были шелковистыми. Она еще ничего в нем не писала – так не хотелось пачкать нетронутую белизну. Дневник был такой красивый, такой дорогой. Да и не так уж много подарков ей доводилось получать.

И все же просто необходимо поделиться с этими белоснежными страницами переживаниями сегодняшнего дня. Так иногда в книгу кладут первоцвет, чтобы потом достать его в самый холодный и темный зимний день. Конечно, лепестки к тому времени засохнут и выцветут, но слабый аромат напомнит об ушедшей весне.

После довольно продолжительных поисков Джессалин обнаружила ручку и даже чернильницу, в которой каким-то чудом не высохли чернила. Собрав все это, она вновь перебралась на кровать и несколько минут, подтянув колени к подбородку, сидела, глядя на медленно тающую свечу. Затем обмакнула перо в чернильницу и ужасным почерком вывела число. Начало было положено. Джессалин задумчиво водила по щеке мягким пером, вспоминая о том, как он выходил из моря – обнаженный, сильный, красивый… и он улыбался.

Ночные шумы затихли, и окружающее безмолвие нарушал лишь скрип пера. «Сегодня я встретила мужчину…»

Глава 3

– У меня страшно болит вот здесь. – Бекка Пул широко открыла рот и засунула туда сомнительной чистоты палец. – Вот здесь, – повторила она на случай, если ее не поняли, и, склонив голову набок, отбросила темно-русые волосы, чтобы продемонстрировать привязанные за ухом кусочки жареной репы. – Видите, я уж пробовала и репой лечиться, и мазала на ночь пятки отрубями. Ничего не помогает. Оно болит все сильнее и сильнее. Я из-за этого уже месяц как в проституции.

Заезжий шарлатан ошалело смотрел на Бекку. Наконец, немного придя в себя, он прочистил горло и перевел взгляд на Джессалин.

– Насколько я понимаю, нас замучила зубная боль, да? У меня есть замечательная паста из рыбьих глаз. Она почти мгновенно снимает любую боль. Правда, некоторые предпочитают специальные благовония, в состав которых входят розмарин и шалфей…

С этими словами знахарь начал рыться в многочисленных снадобьях, расставленных на откидном задке его пестро раскрашенного фургона. Кривой нос и глядящий вниз угол правого глаза отнюдь не красили торговца, зато одет он был просто великолепно – ярко разукрашенная шляпа дополняла вышитый жилет.

Пока он горячо убеждал Бекку, что при зубной боли паста из рыбьих глаз гораздо лучше, чем жареная репа, Джессалин с интересом изучала снадобья. Чего там только не было – и мозольный пластырь, и капли от кашля, и лекарства от всех напастей, которые только можно себе вообразить. Ялапа и полынь от лихорадки, настойка из гнилых яблок от следов от оспы, ароматизированные пастилки от дурного запаха изо рта и тому подобное. Но внимание Джессалин привлекла маленькая зеленая бутылочка, плотно закрытая пробкой. На ней значилось, что это лекарство от…

Джессалин повнимательнее пригляделась к написанной от руки этикетке и громко поинтересовалась:

– А что такое тайная болезнь?

Бекка, пытаясь удержать в одной руке многочисленные бумажные пакетики с лекарствами, другой крепко ухватила Джессалин за локоть и, увлекая ее в сторону, громко зашептала:

– Вы не должны задавать такие вопросы, мисс. Леди не должна задавать таких вопросов.

– Но почему нельзя задавать именно те вопросы, которые больше всего тебя интересуют?

– А?

Джессалин собралась было развивать тему дальше, но тут Бекка оглушительно завизжала, тыча пальцем во что-то за ее спиной. Джессалин обернулась и увидела, что прямо на них с огромной скоростью несутся три свиньи. За ними, громко крича и размахивая палкой, мчался здоровенный мужик в грязных кожаных штанах. У Джессалин и Бекки остался лишь один путь к отступлению – фургон заезжего шарлатана.

Ничего бы не произошло, если бы у торговца хватило ума подложить что-нибудь под колеса. Пока же произошло следующее: они с Беккой с разбегу налетели на фургон, смахнув на землю снадобья, и тот, раскачиваясь из стороны в сторону, как пьяный матрос, покатился по травяному склону и на приличной скорости въехал на ярмарку, которую всегда устраивали в Пензансе в канун Иванова дня.

Первой на пути фургона оказалась посудная палатка. Чашки, тарелки и блюда с грохотом и звоном посыпались на плотно утрамбованный песок. Следующей опрокинулась тележка рыбника, за ней – охотничьи принадлежности и палатка с большой золотистой вывеской, на которой огромными красными буквами значилось: «ВСЕ ДЛЯ ХОРОШЕЙ ХОЗЯЙКИ». После этого фургон, таща за собой весы, кроличьи шкурки, осколки битой посуды и спутанные мотки пурпурной пряжи, наконец остановился, упершись в туго натянутый канат ринга, на котором две полуголые женщины боксировали, надеясь выиграть чепец из золотистого кружева.

На знахаря, догнавшего наконец свой своенравный фургон, никто не обращал внимания – торговцы были слишком изумлены, чтобы что-то предпринимать. Но от гнева боксерш было не уйти. Размахивая кулаками, они угрожающе надвигались на несчастного. Окружавшая ринг толпа оживилась. Тут и там принялись заключать пари, которая из двух поколотит беднягу сильнее.

Крепко зажав рот рукой, чтоб не расхохотаться, Джессалин зачарованно наблюдала за этой свистопляской.

Бекка с округлившимися глазами реагировала несколько по-иному:

– О Боже, мисс! Вы только посмотрите, что мы натворили.

Джессалин, давясь от смеха, повернулась к ней… и увидела его.

Младший Трелони стоял около загона для овец. Он не смеялся, даже не улыбался. Джессалин даже усомнилась, способен ли он на это. Облокотившись на деревянный столб, со скрещенными на груди руками и надвинутой на один глаз касторовой шляпе, Трелони невозмутимо наблюдал за происходящим. На этот раз, для разнообразия, он был полностью одет.

На какое-то мгновение Джессалин показалось, что она там, на пляже, на берегу дышащего моря. Она снова ощутила на себе ласкающий взгляд темных глаз и шероховатость большого пальца, гладящего ее подбородок. Почувствовала, что краснеет, и поспешно повернулась к нему спиной.

Бекка тем временем продолжала:

– Вот ужас-то, мисс Джессалин! Мы с вами снова натворили дел. Ох, что миледи-то скажет! – На секунду прервав свой монолог, она театральным жестом прижала руку к груди. – О-ох, у меня опять сердцеубиение начинается.

Джессалин чувствовала на себе его взгляд, и ее румянец становился все ярче и ярче.

– Мы ни при чем. Если кто-то и виноват, так тот придурок со свиньями. Послушай, бабушка дала нам целый фунт. Куплю-ка себе новую шляпку. – С этими словами она отбросила с глаз Бекки растрепавшуюся прядь – та всегда зачесывала волосы на щеки, чтобы скрыть шрам. – А тебе купим новую ленту.

Лицо Бекки осветилось благодарной улыбкой.

– Ой, как чудесно, мисс!

И они быстрым шагом пошли дальше по ярмарке. Пензанс был портовым городом и служил торговым центром для всей округи. В базарный день песчаные холмы вокруг гавани были усеяны десятками прилавков, лотков и палаток. Здесь продавали все – от шнурков до сковородок.

Джессалин и Бекка спустились по извилистой тропинке, сквозь утрамбованный множеством ног песок которой упрямо пробивалась жесткая трава. Отовсюду неслись радостные возгласы, пьяный смех, зазывные крики, скрежет точильного камня, блеяние овец, поросячий визг и мычание коров. Пейзанские ярмарки славились петушиными боями, соревнованиями борцов и прочими не менее увлекательными зрелищами. Эль и джин рекой лились в харчевнях, именно там просиживало часы все местное мужское население.

Девушки остановились перед палаткой с безделушками. Бекка никак не могла решить, какую из лент выбрать – ярко-красную, канареечно-желтую или ядовито-зеленую. Наконец она все-таки отдала предпочтение желтой – этот цвет, мол, будет успокаивать бедные, усталые глаза.

Следующая палатка разнообразием не баловала. Там торговали только поношенной обувью. Джессалин сразу заприметила пару светло-коричневых из телячьей кожи ботинок со шнуровкой. Они, конечно, были немного стоптаны, но нравились ей куда больше, чем новая черная пара, которая была на ней сейчас и немилосердно натирала пятки. Два дня назад Майор каким-то чудом выгодно продал эсквайру Бэббиджу пятилетнюю верховую лошадь. Благодаря этой нежданной-негаданной удаче в Энд-коттедже временно царило изобилие и Джессалин удалось приобуться.

Лента для Бекки стоила полпенни, и оставшиеся деньги буквально жгли Джессалин руки. Склонность к расточительству тоже относилась к фамильным особенностям, и бабушка всегда говорила об этом скорее с гордостью, чем с сожалением. Истинные Летти полагали, что деньги существуют исключительно для того, чтобы их тратить. А лучше всего – делать ставки на ипподроме.

К обувной лавке притулился лоток торговца пряностями. Джессалин не могла не остановиться и не принюхаться к восхитительным ароматам корицы, гвоздики, имбиря. Пряные запахи всегда пробуждали в ней тягу к неизведанному, запретному – очень приятное, щекочущее нервы ощущение.

Внезапно из стоявшего рядом пивного ларька донесся хриплый хохот. Повернувшись в ту сторону, Джессалин увидела смуглый, резко очерченный профиль. Опять этот Трелони. Спрятавшись в тень дивно пахнувшей палатки, она решила понаблюдать за ним.

В приталенном сюртуке с позолоченными пуговицами и узких бежевых панталонах он выглядел очень элегантно. Однако даже самая изысканная одежда не могла замаскировать какой-то потаенной необузданности, что сквозила в его облике. Поставив ногу в высоком сапоге на скамью, он пил портер, болтая с кучкой довольно грубого вида мужчин. Один из них ему что-то сказал, и Трелони, запрокинув голову, громко рассмеялся. Солнечный луч сквозь открытую дверь пивнушки осветил загорелую, мускулистую шею. Джессалин невольно задумалась, знает ли он, с кем разговаривает.

Ибо его собеседниками были таможенники из береговой охраны, и, следовательно, их в Корнуолле терпеть не могли. Их ненавидели даже больше, чем католиков. И эта ненависть автоматически переносилась на любого, кто хотя бы вступал с ними в разговор. И это было совсем неудивительно – все в графстве, от пекаря до викария, хотя бы изредка подрабатывали контрабандой, переправляя из Франции не облагаемые налогом бренди, шелк и соль. Человека, рискнувшего появиться в пивной в обществе таможенников, вполне могли ближайшей темной ночью обнаружить в придорожной канаве с киркой в спине.

Но уж на этот раз Джессалин не имела ни малейшего намерения предупреждать его. Пусть хоть с сатаной болтает, если ему так хочется.

Не успела она об этом подумать, как Трелони обернулся, и их глаза встретились. Его взгляд был как бы затуманенным и ленивым, но Джессалин сразу поняла, что он все знает. Знает, что она уже несколько минут, как полная дура, стоит здесь, уставившись на него. Вспыхнув от стыда, девушка резко развернулась и едва не налетела на торговца пирогами.

– Эй! Вы что, не смотрите, куда идете? Вы чуть не вывалили мои пироги в грязь! – возмутился тот, с трудом выравнивая поднос, на котором горой возвышались всевозможные печенья и сласти.

– Нет, вы только послушайте! – вмешалась Бекка, вдруг снова оказавшаяся рядом с Джессалин и моментально вставшая на ее защиту. Она размахивала кулаком перед самым носом злополучного торговца. – Пироги в грязи, как же! Да эта грязь на вкус получше твоих пирогов будет!

Джессалин чувствовала на себе взгляд Трелони. Правда, начавшийся скандал привлекал не только его внимание – вокруг начали собираться зеваки.

– Я возьму пирожок, – сказала она, протягивая торговцу пенни. – С джемом, если можно.

Торговец, сменив гнев на милость, прекратил свои громогласные жалобы. Выбрав пирожок с айвовым джемом, он завернул его в бумагу и протянул Джессалин, и та поспешила увести не на шутку разошедшуюся Бекку подальше от пивной палатки.

Наконец они остановились у посыпанного песком ринга для петушиных боев. Вокруг толпились смеющиеся и возбужденные зрители. Люди размахивали банкнотами п звенели в пригоршнях монетами. В воздухе как-то особенно неприятно пахло потом, жарким дыханием и медными деньгами.

На ринге топтались два петуха с выбритыми шеями и заостренными шпорами. Один из них вдруг издал низкий, гортанный вопль, напомнивший Джессалин о шуме ветра, продирающегося сквозь кусты.

– Стоит поставить шиллинг на того, с красной грудкой, – сказала Бекка, запихивая в рот остатки пирога. – У него в глазу огонь особый. Я всегда говорю: нужно ставить на птицу, у которой в глазу огонь.

На петушиных боях обычно играла бабушка. А вот Джессалин на них и смотреть не могла. На этот раз уйти ей не удалось. Как только петухи перестали кружить и налетели друг на друга как только брызнула первая кровь и полетели во все стороны перья, подавшаяся вперед толпа прижала ее к самому канату.

– Фу! Гадость, а не пирог, – изрекла Бекка, облизывая пальцы. – А теперь еще и в горле у меня застрял. Пинту, не меньше, выпить придется, чтоб пропихнуть его. – И она, с развевающейся новой лентой в волосах, принялась проталкиваться сквозь толпу к палатке с имбирным пивом.

Джессалин открыла было рот, чтобы окликнуть ее, и снова увидела его. Этого Трелони. Он стоял по другую сторону ринга, спиной к солнцу. Его высокая, худая фигура отбрасывала тень на залитый кровью песок. Джессалин не могла видеть его лица, но чувствовала, что он смотрит на нее. На какое-то мгновение ей показалось, что крики вокруг стихли, потому что она услышала, как тяжело и ускоренно, где-то в горле, бьется ее сердце. Но вот кто-то толкнул ее под локоть, и чары разрушились.

Обрадовавшись донельзя, Джессалин начала пробираться к выходу. Оказавшись на просторе, она обернулась и… попала прямо в лапы дракона.

Крик вырвался у нее раньше, чем мозг успел послать сигнал: дракон-то ненастоящий. Она угодила в группку актеров, раздававших афишки вечернего спектакля. Разукрашенный золотыми блестками дракон крепко обхватил ее лапами. Он хохотал, выдыхая при этом отнюдь не огонь, а пары джина.

– Эй, подружка, куда же ты так спешишь? Ты не хочешь меня поцеловать?

Джессалин изо всех сил вырывалась из чешуйчатых объятий. Вид у дракона был довольно потрепанный – зеленая краска местами облупилась, не доставало крыла и пары зубов. Наконец она изловчилась и пнула его локтем в живот. Дракон судорожно глотнул воздух и разжал хватку. Джессалин снова огляделась по сторонам, но Трелони нигде не было. Очевидно, он не тот рыцарь, который бросится спасать прекрасную даму от накачавшегося джином дракона.

Оставшись в одиночестве, Джессалин бесцельно прохаживалась вдоль прилавка, на котором были выставлены заключенные в бутылки деревянные корабли. Продавец даже предложил вынести стул, чтобы ей было удобнее ждать. Рядом с лавчонкой томился у своего столбика ученый поросенок по имени Тоби, умевший, как утверждал хозяин, угадывать даты рождения и предсказывать будущее. Джессалин уже собиралась спросить у поросенка, брюнетом или блондином будет ее муж, как вдруг ее взгляд упал на самую прекрасную в мире шляпку.

И сама лавчонка, где продавалась эта изумительная вещь, была такая красивая – с полосатой матерчатой крышей, отделанной бахромой. Специальный навес защищал от солнца прилавок, на котором красовались мех и бархат, самые разнообразные перья, украшавшие шляпки. Но даже в этой пестрой куче та шляпка была особенная.

Джессалин взяла ее в руки и сделала шаг назад из-под навеса, чтобы получше рассмотреть на свету. Высокую темно-синего шелка тулью украшали огромные розовые цветы.

– Сколько она стоит? – спросила Джессалин, улыбнувшись женщине за прилавком.

– Два фунта и десять пенсов, мисс.

– Два фунта десять пенсов! – Джессалин даже не нужно было притворяться. Цена на самом деле потрясла ее. – Простите, вы продаете шляпки или драгоценности короны, – рассмеялась она, но так громко, что несколько прохожих обернулись и, увидев, что происходит, рассмеялись вместе с ней.

– Тогда не покупайте ее.

Джессалин резко обернулась на этот голос, нервно сжав пальцами упругие шелковые поля. Темные, проницательные глаза в упор смотрели на нее.

– Почему вы меня преследуете?

– Вы, по-моему, с ума сошли.

– Что вы имеете в виду? – В груди у Джессалин что-то сжалось, мешая дышать.

– Я имею в виду сумасшествие, умственное отклонение. В Бедламе масса таких пациентов.

Джессалин никак не могла понять, почему от нее ускользает смысл его слов. В голове шумело, как будто там крутилась ветряная мельница. Мысли путались.

– Каких пациентов?

– Ну тех, что уверены, что их постоянно кто-то преследует с самыми недобрыми намерениями. Могу вас заверить, мисс Летти, что я и не думаю вас преследовать. И у меня нет никаких намерений относительно вашей персоны – ни добрых, ни недобрых. Просто судьбе угодно было, чтобы наши пути пересеклись.

– Как пути Ионы и кита?

Джессалин улыбнулась собственной шутке, но ответной улыбки не дождалась. Трелони пристально глядел на нее, а отвернуться было бы трусостью. В его скуластом лице с жестко сжатыми губами было что-то беспокойное.

– Ну-ну. Оказывается, под этой рыжей копной есть кое-какие мозги, – заметил он наконец, забирая шляпку из ее бесчувственных пальцев. Его пальцы коснулись ее руки, и Джессалин почувствовала странный озноб, как будто внезапно налетел порыв холодного ветра. Однако вечерний воздух был совершенно неподвижен.

– Эта шляпка вам не пойдет. Она для более зрелой женщины.

Ну ясно, он считает ее ребенком! Джессалин вдруг почувствовала себя такой нескладной, нелепой в своем стареньком платьице в крапинку с обтрепавшимся подолом и заплаткой на том месте, где она зацепилась за гвоздь. Никогда, никогда она не станет женщиной, которая может носить такие шляпки, которой они идут.

– Благодарю вас, мне очень интересно ваше мнение, – холодно проговорила она. – А теперь, простите, мне пора. У меня еще есть дела.

– Какие?

– Дела, – бросила Джессалин неопределенно, махнув рукой в сторону заходящего солнца. И тут же, увидев, куда именно показала, испытала приступ панического ужаса. Потому что с той стороны прямо к ней на своих толстых, кривых ногах ковылял преподобный Траутбек.

– Мисс Летти, наконец-то я вас нашел, – пропыхтел он, – Мы вас ждем. – Позади пастора виднелась виселица, вокруг которой уже начала собираться толпа. С перекладины свисало четыре хомута, и из трех, улыбаясь во весь рот, уже выглядывали какие-то мальчишки. Четвертый был пуст.

– Конкурс улыбок! – воскликнул Трелони, В его голосе звучали изумление и с трудом сдерживаемый смех. – Значит, вы участвуете в конкурсе улыбок!

– Нет-нет! – запротестовала Джессалин, чувствуя, как ее щеки заливает жгучий румянец. – Это ошибка. Точнее, недоразумение. Кто-то неправильно истолковал то, что я сказала. Даже не то, что я сказала, а то, чего не сказала…

Преподобный Траутбек пустился в рассуждения о конкурсе улыбок, о том, что он стал традицией на летних ярмарках, о том, что он помогает собрать деньги на ремонт церковной крыши и тому подобное. Члены паствы заключают пари, чья улыбка будет шире и продержится дольше.

После всего этого Джессалин боялась поднять глаза на стоявшего рядом Трелони, но чувствовала, что его взгляд прикован к ее рту. Она с трудом подавила желание облизнуть губы.

– 7 Вы уверены, что не ошибаетесь, мисс Летти? – сказал он наконец, растягивая слова. – По-моему, каш добрый пастор уверен, что вы согласились участвовать в конкурсе. Он даже оставил для вас свободное место. – Его рука небрежно указала в сторону болтавшихся хомутов.

Толстая и красная физиономия пастора расплылась в улыбке.

– В прошлом году мисс Летти стала чемпионом.

– Ну тогда ей, конечно, следует отстоять свое звание. – Трелони насмешливо поклонился. – Не смею вас задерживать.

Теперь уже отступать было некуда. Ей придется пройти через это, чтобы хоть как-то сохранить лицо. Гордо подняв голову, Джессалин направилась к виселице. Поднимаясь по ступенькам, она ощущала себя Марией Антуанеттой, следующей на эшафот. А просунув голову в хомут, бедняжка с трудом сдержала трусливое желание удавиться, коль скоро виселица под рукой. Да, у нее и правда большой рот. Но какой же надо быть идиоткой, чтобы согласиться делать из себя такое посмешище! Никогда в жизни ей не хотелось улыбаться меньше, чем сейчас.

Под скрипучие звуки шарманки по кругу все быстрее и быстрее двигались деревянные лошадки с высоко поднятыми ногами, с развевающимися хвостами и гривами. Джессалин никогда не видела такого чуда и громко рассмеялась.

Раскрашенные в яркие цвета фигурки лошадей крепились к деревянной платформе на высоких шестах. А сама платформа крепилась к колесу, которое крутила пара осликов. Зазывала в клетчатом пиджаке приглашал всех проходящих мимо покататься на карусели.

– Кажется, мы снова встретились, мисс Летти. Он, слегка прихрамывая, приближался к ней в быстро сгущающихся сумерках. Опять этот Трелони! И что это он все время ее выискивает? Лучше бы оставил в покое.

– Что вам от меня нужно?

Казалось, что он вот-вот улыбнется.

– А как вы думаете? – Вопрос повис в воздухе, в нем чувствовалась какая-то скрытая угроза. А может быть, обещание. – Честно говоря, хотел посетовать, что лишился из-за вас гинеи.

– Не представляю, о чем вы говорите.

– Наш добрый пастор так расхваливал ваши таланты по части улыбок, что я поставил на вас целую гинею. Он убедил меня, что я просто не могу проиграть.

– Наперед наука, сэр. Никогда не следует ставить наверняка.

Он рассмеялся, и на этот глубокий, гортанный звук отозвалось все ее существо. Он сделал еще шаг к ней. Близость обожгла Джессалин, как пламя свечи, и ей пришлось отвернуться, чтобы он не смог прочитать, что написано на ее лице. Ну почему он так на нее действует! Ведь он же ей совсем не нравился. Иногда даже просто пугал. И все же стоило ей увидеть Трелони, как все ее тело напрягалось, как если бы сквозь нее пропустили электрический разряд. Джессалин как-то читала, что от этого даже мертвые лягушки начинают прыгать по комнате. Она улыбнулась своей глупой мысли.

– Людям, которые начинают улыбаться без видимой причины, доверять нельзя.

Джессалин подняла взгляд. Трелони внимательно изучал ее из-под полуопущенных век.

– О, причина всегда найдется, – сказала она. – А злитесь вы из-за того, что не знаете, какая причина, и подозреваете, что смеются над вами.

– Тем больше причин не доверять таким людям. Джессалин как завороженная наблюдала за складками в углах его рта – когда он говорил, они становились резче. В его голосе звучала горькая убежденность – видимо, по части того, можно или нельзя доверять людям, у него был не самый приятный опыт.

Наступила тягостная тишина. Джессалин понимала, что нужно заговорить, иначе он подумает, что она совсем дурочка. Вот сейчас он извинится, отпустит насмешливый поклон и уйдет. Еще мгновение назад ей хотелось, чтобы он оставил ее в покое. А теперь почему-то совсем наоборот. Она судорожно подыскивала тему для разговора, но в голове было пусто, словно в кружке для пожертвований преподобного Траутбека.

Шарманка выдала очередное скрипучее крещендо, лошадки закружились еще быстрее и теперь казались совсем размытыми и напоминали пятна пролитой краски. В темноте мерцали китайские фонарики, и в их свете все вокруг казалось живым.

Джессалин невольно вздохнула:

– Как здорово!..

– Давайте проверим?

Прежде чем Джессалин успела сообразить, что он имеет в виду, Трелони уже ухватил ее за руку и потащил за собой.

– Но это же для детей! – пыталась протестовать она, но он ее не слышал. Запустив пальцы в жилетный карман, он выудил пару монет и протянул их изумленному зазывале в клетчатом пиджаке.

Он подсадил Джессалин и сам прыгнул следом на вертящуюся платформу. Видимо, при этом вес– пришелся на больную ногу, и лицо его исказила болезненная гримаса. Джессалин протянула руку, чтобы помочь ему сохранить равновесие, но Трелони, схватив ее за талию, усадил на ярко-синюю лошадку. Она засмеялась, ухватилась за шест, и мир вокруг завертелся вихрем.

Их взгляды встретились, он улыбнулся. Это была первая настоящая, искренняя улыбка, которую она увидела на его лице. От нее тотчас смягчились суровые черты, а горькие складки в уголках рта превратились в мальчишеские ямочки. Джессалин чувствовала тепло его рук на своей талии, А карусель все кружилась и кружилась, и китайские фонарики превратились в кружащиеся цветные звезды. И хотелось, чтобы эта круговерть не останавливалась никогда.

Но карусель уже понемногу замедляла ход. Музыка тоже постепенно сошла на нет, а с ней и его улыбка. И вот Трелони уже стоит на платформе, помогая Джессалин сойти. Все кончилось так быстро! Она едва отдышалась, словно это она, а не деревянные лошадки, летала по кругу.

Сумерки окончательно сгустились, фонари отбрасывали резкие тени на ярмарочную площадь и на его лицо.

Налетевший порыв ветра подхватил локон Джессалин и прилепил его ко рту. Грубый шов кожаной перчатки коснулся ее губ. Прежде чем отвести непокорную прядь, Трелони задержал ее пальцами, будто хотел проверить, какая она на ощупь. А когда его рука легко коснулась ее уха, в животе Джессалин возникла странная пустота, почти боль. Ей чего-то отчаянно хотелось, но вот чего именно, она не могла даже представить себе.

Трелони отступил назад, и только тогда Джессалин поняла, что все это время сдерживала дыхание.

– Благодарю вас за замечательный вечер, мисс Летти. Может быть, мы как-нибудь еще прокатимся, но уже на настоящих лошадях.

Джессалин смотрела на его лицо, на пронзительные глаза и суровый рот. «С ним опасно иметь дело…» Он и притягивал, и в то же время отталкивал ее. Она попыталась было сказать, что он не должен приходить к ним, пока их официально не представили друг другу, но грудь и горло так сжало, что невозможно было произнести ни слова.

– Джессалин!

Она обернулась и увидела спешащего к ней высокого юношу. Тот приветственно помахал шляпой, и свет фонарей позолотил его волосы, превратив их в сияющий ореол.

– Кларенс! – обрадовалась Джессалин.

– Я так и знал, что найду тебя здесь, – сказал он, подходя поближе. – Но даже не смел надеяться… – Схватив ее руки, Кларенс расплылся в обаятельной улыбке, обнажившей небольшой просвет между передними зубами. Изумрудно-зеленые глаза смотрели тепло и открыто. Но вот его взгляд скользнул за ее спину, и они сузились.

Джессалин обернулась и увидела удаляющуюся спину Трелони. Почему-то стало очень обидно, словно ее как щенка вывезли в чистое поле и бросили.

– Ты была с Маккейди Трелони? – с нескрываемым удивлением поинтересовался Кларенс.

– Что? – Джессалин только сейчас заметила, что Кларенс по-прежнему держит обе ее руки в своих и пристально смотрит ей в лицо. Освободив руки, она заставила себя рассмеяться. – О нет, я даже не знаю мистера Трелони. Точнее, не настолько, чтобы с ним разговаривать. Ну, может быть, и настолько, чтобы разговаривать, но я его не знаю… Если ты понимаешь, что я имею в виду…

Кларенс широко улыбнулся.

– Джессалин, ты лопочешь. А лопочешь ты тогда, когда нервничаешь. Или тогда, когда тебе есть что скрывать.

Он ее слишком хорошо знал, этот Кларенс Титвелл. В детстве они почти не расставались – плавали, катались верхом, рыбачили. Они делились друг с другом мечтами и секретами. Но с тех пор много воды утекло: те мечты и секреты казались теперь совсем детскими. С тех пор как Титвелл уехал в Итон, а потом поступил в университет, они почти не виделись. И Джессалин внезапно осознала, что перед ней взрослый мужчина, стройный, светловолосый, одетый как типичный лондонец – в табачного цвета пальто и желтовато-коричневые модные брюки.

Двоюродные братья. Кларенс и этот Трелони – они ведь кузены.

Теперь Джессалин вспомнила… Сестра матери Кларенса была замужем за графом Сирхэем. Все уже умерли. И граф, и мать Кларенса, и ее сестра. С ними был связан какой-то скандал. Из тех, всякие разговоры о которых тотчас же прекращаются, стоит молодой девушке зайти в комнату. Обычно это означает, что кто-то вступил с кем-то в связь, не состоя в браке.

– Джессалин?

Джессалин пристально посмотрела на Кларенса, ища хоть какое-то сходство с его темноволосым кузеном. Не считая высокого роста, их можно было назвать полной противоположностью друг другу.

Он рассматривал ее так же внимательно, как и она его.

– А ты изменилась, – сказал он наконец. – Повзрослела.

– Ты тоже. – Они слегка улыбнулись друг другу, как люди, связанные общими воспоминаниями.

– А где твоя бабушка? – вдруг довольно резко спросил он. – Ведь не могла же она позволить тебе гулять по ярмарке в одиночестве. Особенно теперь, когда ты уже совсем взрослая.

Джессалин рассмеялась. К ней вдруг вернулась прежняя беззаботность.

– У меня тут в некотором роде компаньонка. Но она покинула меня, соблазненная имбирным пивом.

Кларенс протянул ей руку.

– Сейчас будут зажигать костер. Хочешь посмотреть? Они пошли вдоль набережной. Бухта, как дикобраз, ощетинилась всевозможными мачтами. Воздух пропитался запахами дегтя, канатов и ржавых корабельных цепей. Разговор перескакивал с леди Летти и конного завода на жизнь Кларенса в Кембридже, на прием, который устраивал Титвелл-старший завтра в Ларкхейвене, своей сельской усадьбе. Джессалин улыбалась своему спутнику, они звонко хохотали, – но какая-то часть ее мозга ни на минуту не переставала высматривать в толпе его темноволосого и темноглазого кузена.

Торговцы рыбы не упустили возможность воспользоваться ярмарочным оживлением. Вдоль всей пристани был разложен их пахучий товар. Блестящая макрель и окуни трепыхались прямо на гранитных плитах в окружении мешков с устрицами и бочонков с сельдью. Торговка в кожаном фартуке поверх ярко-алой юбки зазывно закричала, когда они проходили мимо нее:

– Эй! Э re-гей! Купите свеженьких моллюсков!

– А помнишь последнюю ярмарку, перед тем как тебя отослали в школу? – спросила Джессалин. В тот раз они обнаружили позади одной из пивнушек бочку с элем, за которой никто не присматривал. Джессалин подбила товарища отведать. – Мы с тобой оба так опьянели, что пытались прокрасться в балаган. Тут-то нас и поймали.

Кларенс нагнулся, чтобы поднять омара, выкарабкавшегося из объемистой корзины.

– А меня еще и здорово выпороли.

Джессалин досмотрела на его склоненные плечи, на белокурые волосы, выбивавшиеся из-под шляпы, и почувствовала прилив нежности.

– Бедный Кларенс. Из-за меня ты вечно попадал в переделки, да?

Кларенс выпрямился, взглянул на нее и улыбнулся.

– Но удовольствие всегда того стоило.

Поднявшись по центральной улице, они вышли на рыночную площадь, ярко освещенную факелами из просмоленной парусины. В домах на всех подоконниках во множестве горели свечи.

Посреди булыжной площади возвышалась огромная пирамида, сложенная из обломков мачт, снастей и прочего хлама. Они пришли как раз вовремя – политая рыбьим жиром, рухлядь занялась, чуть к ней поднесли факел. Жаркое пламя отразилось в десятках окон.

Джессалин и Кларенс, потягивая из маленьких кружечек пиво с капелькой рома, ждали, пока в углях испечется картофель. По небу плыла ярко-лимонная луна. Подувший с моря ветер принес запах рыбы и обещание утреннего тумана.

Кларенс стоял рядом тихо-тихо, и Джессалин обернулась к нему. На лице юноши застыло какое-то странное выражение, какая-то смутная напряженность. И тут Джессалин поняла, что сейчас он ее поцелует. Твердо решив уклониться, она почему-то в последний момент растерялась. Губы Кларенса, теплые и сухие, прижались к ее губам буквально на секунду.

Кларенс взял ее руку, но она высвободилась.

– Тебе не следовало этого делать.

Кларенс извинился, но в его голосе не чувствовалось особого раскаяния.

– Не знаю, что это на меня нашло…

– И все равно тебе не следовало этого делать.

А ей не следовало этого позволять. Их видел весь Пензанс. И бабушка теперь обязательно узнает. Как, впрочем, и остальные жители Корнуолла. И местные сплетники не успокоятся, пока не увидят их перед алтарем.

– Прости, – еще раз сказал Кларенс, щекоча ей щеку теплым дыханием. – Мне и правда лучше было бы тебя не целовать. По крайней мере пока.

Пирамида костра окончательно рухнула, подняв столб искр. В этой внезапной вспышке света Джессалин увидела Трелони – он стоял чуть поодаль от толпы. Огонь высветил высокие скулы и отразился в глазах, отчего они вспыхнули еще ярче. Теперь он еще больше походил на того, кем она его увидела в первый раз… на падшего ангела.

Неужели он уже давно здесь и наблюдает за ней? За ними? Джессалин быстро обернулась, чтобы посмотреть, видел ли Кларенс своего кузена. Но когда она повернула голову обратно, Трелони уже исчез.

Глава 4

– Не можем же мы ехать на бал в двухколесной повозке! – заявила леди Летти. – Это совершенно неприлично.

– Это был самый дешевый экипаж, – возразила Джессалин уже, наверное, в сотый раз. – Ты же сама велела мне нанять самый дешевый.

Маленькая двухколесная повозка, запряженная пони, тряслась и подпрыгивала. Джессалин, ее бабушка и служанка Бекка Пул направлялись в Ларкхейвен на традиционное светское событие – Гёнри Титвелл ежегодно устраивал прием по случаю летнего солнцестояния.

– Нужно приезжать так, как это принято, девочка, – сказала леди Летти, никак не желая оставлять эту тему. – Как принято. Я и вообразить не могла, что тебе придет в голову нанять двухколесный экипаж. Двухколесный! Это совершенно, совершенно неприлично.

Повозку сильно тряхнуло на какой-то ухабе. Одной рукой схватившись за сиденье, а другой придерживая кружевной чепец, леди Летти застонала и метнула свирепый взгляд на управлявшую пони внучку.

– Девочка моя, ты будто специально выискиваешь каждый ухаб на дороге! Мои зубы то и дело щелкают, как пара кастаньет.

– Извини, бабушка, – кротко отозвалась Джессалин, изо всех сил стараясь не рассмеяться. – Я попытаюсь править поровнее.

Сидевшей сзади бедняжке Бекке доставалось больше всех. Она все время громко стонала, потирая себя пониже спины.

– Господи, помилуй! Сегодня уж точно придется спать на животе. Седалище-то все в синяках!

Джессалин с бабушкой обменялись изумленными взглядами.

– Это культурное слово, мисс Джессалин, – заявила Бекка, наклоняясь вперед. – Я узнала его от того знахаря, что продал мне порошок от зубной боли. Иностранное слово. Его говорят французы, когда не хотят сказать «задница». Звучит-то гораздо вежливее, правда? «Седалище».

Леди Летти презрительно хмыкнула и достала понюшку табака.

Изо всех сил втянув щеки, чтобы скрыть улыбку, Джессалин рассматривала окрестности. Ей хотелось петь от счастья. Ведь она ехала на первый в своей жизни настоящий прием. Там будут музыка, танцы и… может быть, он. При этой мысли внутри у девушки что-то странно сжалось от страха и возбуждения.

Они свернули на частную дорогу. Тут не было ни одного ухаба, как будто дорогу разровняла чья-то огромная ладонь. Сквозь стволы вязов и кленов уже виднелись дымовые трубы на двускатной крыше Ларкхейвена. Их повозка присоединилась к веренице других экипажей.

Через аккуратно подстриженную лужайку к широким ступеням парадного подъезда вела посыпанная гравием дорожка. Этот огромный облицованный гранитом особняк с лиловыми каменными колоннами у входа и по углам мог бы принадлежать какому-нибудь герцогу, однако всем этим великолепием владел всего лишь сын рудокопа. И какой бы шикарный дом ни построил Генри Титвелл, сколько бы денег он ни заработал, в нем всегда будет чувствоваться кровь рудокопа и соответствующее воспитание.

И все же Титвелл-старший обладал таким финансовым могуществом, что мало кому из местной знати хватало богатства и самоуверенности для того, чтобы проигнорировать ежегодное приглашение в Ларкхейвен. Все понимали, что это приглашение на самом деле равно приказу.

Ливрейный лакей встречал гостей у входа и провожал их к мраморной лестнице с позолоченными бронзовыми перилами. Ходили слухи, будто спален для гостей более тридцати. Джессалин с бабушкой получили две крохотные смежные комнаты под самой крышей – так Генри Титвелл оценивал их нынешнее положение: знаменитое имя, но полное отсутствие денег и тем более влияния. В комнате Джессалин сильно пахло камфарой, и тяжелые бархатные гардины на окнах совсем не пропускали воздуха. Всю обстановку составляли низенькая кровать и туалетный столик с овальным зеркалом на бронзовых шарнирах.

Оставшись одна, Джессалин сразу же достала спрятанный на дне ридикюля пузырек. Сегодня утром она купила его в местной аптеке. Аптекарь клялся, что нет на свете лучше средства для удаления веснушек. Напевая, Джессалин уселась перед зеркалом и принялась мазать лицо клейкой массой.

Месиво из ячменной муки, молотого миндаля и меда моментально затвердело. Через пару минут кожа под ним начала чесаться. Сначала несильно, но вскоре зуд сделался просто нестерпимым. Но аптекарь сказал, что маску нужно держать не менее получаса.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Джессалин подошла к крохотному окошку. Покатый потолок был настолько низким, что ей пришлось опуститься на колени, чтобы хоть что-то увидеть. Джессалин подняла раму и высунулась далеко наружу. Но даже в таком положении ей удалось разглядеть только крышу кирпичного здания и дымящую трубу рудника «Уил Шарлотт».

Раздался звонок, возвещавший о конце смены, и группа усталых, перепачканных грязью и глиной рудокопов направилась к вершине холма. Двое мужчин отделились от остальных и свернули к гавани. Это были Кларенс Титвелл и его повеса-кузен Трелони, оба без шляп и в рубахах с короткими рукавами. Коротко подстриженные вьющиеся волосы Титвелла с такого расстояния казались золотистым шлемом. Темные волосы его кузена, не по моде длинные, развевались на ветру. Что же они там делали?

Мужчины повернули к дому, и теперь Джессалин уже слышала голоса, хотя слов разобрать было нельзя. Они разговаривали возбужденно, словно этих двоих объединяла какая-то тайна. Кларенс хлопал кузена по плечу, а тот смеялся, запрокинув голову.

Силясь расслышать, о чем же они говорят, Джессалин высунулась еще дальше, и тут ее локоть задел неплотно державшуюся черепицу. Попытавшись поймать ее, Джессалин резко наклонилась вперед и начала выскальзывать из окна под громкий треск рвущегося муслина. Уголком глаза она успела заметить какой-то выступ и в последний момент судорожно ухватилась за него.

С крыши с треском посыпались черепицы, разбиваясь о кирпичную дорожку внизу. Две головы, светлая и темная, разом поднялись вверх. Джессалин ничком лежала на крыше, изо всех сил цепляясь за изгиб водосточной трубы.

Несколько мгновений они смотрели на нее, застыв от изумления, а Джессалин не знала, чего ей хочется больше – рассмеяться или умереть. На всякий случай она опустила глаза, чтобы убедиться, что из ее скромного декольте не выглядывает ничего лишнего.

Наконец на лице Трелони появилась так хорошо знакомая Джессалин мальчишеская улыбка.

– Да, кузен, – неторопливо растягивая слова, проговорил он, – я вижу, что в Ларкхейвене действительно очень крупные жаворонки.

Джессалин рассмеялась… и почувствовала, что ее лицо пошло трещинами.

Внизу начался бал. Оттуда неслась приглушенная музыка и от нее слегка дрожали половицы. Джессалин засмеялась и закружилась на носках, кося глазом на поднимающуюся колоколом юбку.

На ней было ее лучшее, а точнее, единственное приличное платье с очень высокой талией и крохотными пышными рукавчиками. Портниха уверяла, что оно сшито по самой последней моде. Желтовато-зеленый атлас корсажа оттенял бледно-зеленый тюль, а по юбке от колена до подола спускались кружевные оборки. Вывернув шею, Джессалин пыталась рассмотреть себя в маленьком зеркале. Оставалось только надеяться, что в этаких зеленых волнах она не напоминает традесканцию.

Платье шили ко дню рождения Джессалин. С тех пор прошло всего четыре месяца, а оно уже слегка коротковато. Джессалин вздохнула. Господи, когда же она наконец перестанет расти! Или хоть чуть-чуть округлится…

Она скопила немного денег, мечтая о верховой лошади, но бабушка настояла, чтобы внучка купила белые атласные туфельки, завязывающиеся лентами вокруг щиколоток, и вечерние перчатки из мягкой замши. В сундуке на чердаке отыскались белый шелковый веер и вышитый серебряной ниткой ридикюль. Бабушка запретила ей пользоваться пудрой, и потому пришлось оттенить щеки и губы красноватыми листьями чая, а брови подвести жженой пробкой. Но больше всего внимания Джессалин уделила волосам – она расчесывала и расчесывала их, пока они не заблестели, как лакированная кожа. И теперь, стоя в центре комнаты, она чувствовала, как голову кружит хмель нетерпения.

Вполне довольная своим видом, Джессалин зашла за бабушкой, но Бекка сообщила ей, что леди Летти уже ушла. По узеньким деревянным ступенькам Джессалин спустилась на второй этаж, где располагались комнаты самых важных гостей. Утопая в персидском ковре богатого холла, она чувствовала себя по меньшей мере графиней.

В углу над столом с дорогой веджвудской вазой в форме розово-белого тюльпана висело большое зеркало. Джессалин остановилась перед ним и, развернув веер, прикрыла им нижнюю часть лица. Ей казалось, что так она выглядит загадочной и нереальной.

Леди Летти рассказывала ей, что умение обращаться с веером – это целое искусство. Можно, например, изобразить решительный отказ. Джессалин сузила глаза и строго поджала губы – вероятно, это выглядит так. А можно принять такой вид, чтобы и не оттолкнуть, но и не поощрить к дальнейшим действиям. Джессалин изогнула брови дугой и захлопала ресницами. Нет, пожалуй, это не подойдет. Тогда она широко открыла глаза и слегка склонила голову.

И тут в зеркале над ее плечом появилось смуглое, резко очерченное лицо. Испуганно обернувшись, Джессалин задела локтем вазу, та угрожающе накренилась, но Трелони успел подхватить бело-розовый тюльпан в нескольких дюймах от пола и, медленно выпрямившись, водрузил вазу на место, не сводя при этом пристального взгляда с Джессалин. В вишнево-красном мундире с вышитыми золотом манжетами и воротником он выглядел просто потрясающе. Костюм дополняли золотые эполеты, от которых его плечи казались еще шире, и пышное кружевное жабо. Кремового цвета панталоны были такие узкие, что Джессалин стало любопытно, как он ухитряется ездить в них верхом.

– Вы больны, мисс Летти? – поинтересовался он. Джессалин никак не могла прийти в себя от его красно-золотого великолепия.

– Больна?

– У вас было такое страдальческое выражение лица… Сделав глубокий вдох, Джессалин попыталась собраться с мыслями.

– С вашей стороны очень невежливо подкрадываться ко мне потихоньку.

Трелони склонился в насмешливом полупоклоне.

– Прошу прощения. В следующий раз я воспользуюсь трубой и барабаном, чтобы возвестить о своем приходе.

Он медленно, оценивающе оглядел ее с ног до головы. Это был чисто мужской взгляд… и Трелони даже не думал скрывать это. Джессалин и ожидала комплимента, и боялась его.

Однако он наклонился вперед, тщательно принюхиваясь.

– Что за запах?

– Какой запах?

– По-моему, пахнет миндалем. – Его голова склонилась к самой ее шее. – Миндалем и медом.

Джессалин инстинктивно прижала руки к щекам.

– О Боже! Это эта гнусная маска. Что, очень воняет?

– Напротив, мисс Летти. Вы пахнете вполне съедобно. Каким-то образом ее рука оказалась продетой под его локоть, и они под руку направились к широкой мраморной лестнице, которая вела в бальный зал.

– Должен признаться, что когда я увидел вас свисающей из окна, то поначалу принял за одну из артисток, приглашенных развлекать гостей после ужина. И скажите на милость, вы намазались медом и миндалем, чтобы приманивать пчел? Не боитесь, что вас искусают?

Он шутил, но в его тоне Джессалин явственно слышала чуть ли не злость. И терялась в догадках, что могло его так рассердить.

– Я всего лишь хотела избавиться от веснушек… Он взял ее за подбородок и повернул к себе.

– А они-то все на месте, – глуховато и как-то по-новому ласково сказал Трелони, поглаживая большим пальцем ее щеку.

И, как всегда, его прикосновение отозвалось во всем теле Джессалин, вплоть до кончиков пальцев на ногах. Где-то в другом мире оркестр играл кадриль, где-то в другом мире смеялись и разговаривали люди. Но для Джессалин не существовало ничего, кроме фантастического ощущения, как палец в шелковой перчатке скользит по ее лицу.

– Оставьте их в покое, мисс Летти. Совершенство – это так скучно.

Джессалин казалось, что она медленно тонет в темных, бездонных колодцах его глаз. Если бы в этот момент он попросил прислать ему в подарок ее сердце, то получил бы его, перевязанное серебряной ленточкой.

…Рука Трелони дернулась и оторвалась от ее щеки. Он взял Джессалин за руку, показывая вниз. У подножия лестницы, сжав кулаки, с искаженным от ярости лицом стоял Генри Титвелл.

* * *

– Его не приглашали, – заметила леди Летти, – но он все равно пришел. Вот проныра. Все Трелони такие. – С этими словами старая леди открыла табакерку и взяла понюшку «Королевы Шарлотты». По случаю приема она взяла свою любимую табакерку, серебряную, с большим фальшивым рубином на крышке.

С трудом дождавшись, пока бабушка чихнет в платок, Джессалин поинтересовалась:

– А почему? Почему его не пригласили? Словно не услышав, леди Летти направилась к одному из стульев, стоявших у стены. По случаю торжества она надела объемистый белый чепец с развевающимися отворотами и в своих жестких черных юбках напоминала ведерко для угля, плывущее под развернутыми парусами.

– Так почему же мистер Титвелл не пригласил собственного племянника? – не отставала Джессалин.

– Много лет назад между двумя ветвями семьи произошел разрыв. Но причины этой ссоры слишком скандальны для твоих нежных ушей. – Леди Летти нахмурилась и приставила руку к уху. – Что это они там играют, а? Надеюсь, не вальс. Я не позволю тебе танцевать такие непристойные танцы.

Джессалин печально вздохнула – она прекрасно знала, что в подобных случаях бабушку разжалобить невозможно. Как ни любила леди Летти посплетничать, при желании она бывала молчаливой, как рыба. А что до танцев, то Джессалин пока никто и не приглашал.

Джессалин обмахнулась веером. В зале стояла немыслимая жара. От запаха самых разных духов и сотен восковых свечей воздух казался густым. Оживленные голоса, смех и щелканье табакерок заглушали нежные звуки минуэта. В высоких зеркалах отражались матовый блеск шелка и сверкание драгоценностей. Казалось, светятся сами стены бального зала.

Незваный гость стоял, небрежно облокотившись на одну из колонн. На его лице застыло привычное презрение. Джессалин старалась не смотреть в ту сторону.

Она искала взглядом Кларенса, но того нигде не было видно. Зато хозяин дома, Генри Титвелл, с достоинством обходил бальный зал, приветствуя гостей. Приземистый, широкий в кости, он в своих белых брюках и желтом жилете был до странности похож на сваренное вкрутую яйцо. Густые насупленные брови и оттопыренная нижняя губа придавали его лицу спесивое выражение. Изредка Титвелл метал убийственные взгляды на злополучного племянника, а тот, казалось, даже не замечал их.

Мимо Джессалин и леди Летти прошла дама и улыбнулась, явно их не узнавая. Она была так густо накрашена, что казалась неживой. Из-за жары одна из фальшивых бровей отклеилась и теперь сползла к щеке.

– Ты только посмотри. – Леди Летти указала на проходящую даму. – У этой дурочки по лицу гусеница ползет. Неужели до сих пор ей об этом никто не сказал?

– По-моему, это бровь, бабушка.

– Тем более кто-то должен сказать ей об этом. Представь, что будет, если бровь совсем потеряется. – Леди Летти подняла свою трость, и Джессалин с ужасом подумала, что сейчас ее безумная бабушка окликнет несчастную даму. Но бабушка сделала нечто еще более ужасное.

– Эй, Трелони! – громко позвала она. – Хватит там подпирать колонну. Иди лучше сюда, озорник.

Трелони оторвался от колонны и походкой ленивого кота в жаркий день направился в их сторону.

Он склонился к руке старой леди Летти и заговорил насмешливо-почтительным тоном:

– Кого я вижу! Это же леди Летти. Что за царственный вид! Я уж подумал, это кто-то из членов королевской фамилии. Для полноты картины не хватает только диадемы да горностаевой мантии.

Леди Летти метнула на него свирепый взгляд.

– Не говори со мной таким тоном, мальчик. Мне это совсем не нравится. – Вставив в глаз монокль, она неторопливо осмотрела его с головы до ног, как будто приценивалась к выставленной на аукционе лошади. – В последний раз я тебя видела, когда ты был еще совсем сопляком. Теперь ты, конечно, подрос. И я все говорю себе: в гнилом стручке все горошины с гнильцой. Что скажешь на это, мой мальчик?

Губы Трелони растянулись в недоброй улыбке.

– Я прогнил насквозь, леди. До самого моего черного сердца.

К великому изумлению Джессалин, его ответ определенно понравился бабушке, она даже издала короткий смешок.

– Так вот, несмотря на твою безобразную репутацию, я позволяю тебе потанцевать с моей внучкой.

Секунду помедлив, Трелони слегка поклонился Джессалин. Когда он выпрямился, она увидела, что в темных глубинах его глаз что-то шевельнулось, словно дракон, просыпающийся в своей пещере от векового сна. Колени Джессалин дрожали, в любую минуту она была готова пуститься наутек, но в то же время ее сердце непреодолимо влекло в глубь пещеры, узнать, что же скрывается за непроницаемым взглядом проснувшегося зверя.

Руки Трелони сомкнулись на ее талии, и каждая мышца ее тела напряглась. Танцуя, Джессалин обращалась в основном к пуговицам на его мундире.

– Бабушка часто говорит совсем не то, что думает. Ей нравится шокировать людей.

– Мне тоже, – последовал категоричный ответ, и ладонь Трелони еще плотнее прижалась к ее спине. Дрожь и ощущение пустоты где-то внутри стали еще сильнее. – И сдается, вы тоже очень это любите. Так, может быть, создадим свой клуб? Можно придумать какое-нибудь симпатичное название. Ну, например, «Бесчестное общество борьбы со скукой и самодовольством».

Джессалин давно уже оставила попытки состязаться с ним в остроумии. Ей так нравилось просто танцевать. Знает ли бабушка, что оркестр играет как раз один из «непристойных» вальсов? Джессалин разучила танец дома со шваброй. Но у швабры не было ног, а у партнера – целых две, и это ей изрядно мешало. В очередной раз наступив ему на ногу, Джессалин не удержалась от тихого проклятия.

– Поверь мне, они ведут себя гораздо лучше, если не смотреть на них все время.

Джессалин не сразу сообразила, о чем он, так же, как не поняла, что обращается он к ней по-другому. Но все же она перестала смотреть на ноги, хотя тут возникло новое неудобство. Потому что, если не смотреть на ноги, то надо смотреть на него – больше некуда. Правда, оставалась люстра, изумительный трехъярусный хрустальный, отделанный золотом канделябр, свисавший с лепного потолка прямо над их головами. На потолке было столько всевозможных розеточек и завитков, что Джессалин вспомнила о сыре и праздничном малиновом торте. От всего этого великолепия слегка кружилась голова.

И Джессалин волей-неволей пришлось посмотреть в лицо Трелони, и все вокруг сразу завертелось-закружилось, и в очередной раз она утратила над собой всякий контроль.

Нет, его лицо оставалось совершенно бесстрастным, но взгляд был буквально прикован к ее губам. Казалось, он гладит их, обдавая жаром своих глаз. Джессалин отвела взгляд.

Он был почти на полголовы выше. Даже Кларенс, который всегда казался ей высоким, не был настолько ей под стать. И еще, она могла бы поклясться, что, хотя Трелони тщательно это скрывал, каждое па отдавалось страшной болью в его раненой ноге.

– Наверное, вас сильно ранило, – выпалила Джессалин, как всегда, не успев подумать. И тотчас же вспыхнула, вспомнив, при каких обстоятельствах она узнала о том, что он был ранен.

Рука Трелони еще крепче обняла ее за талию, они были теперь почти вплотную прижаты друг к другу. На какое-то мгновение его нога оказалась между ее коленями, и Джессалин почувствовала ее живую силу и тепло. Но вот они сделали очередной поворот, и наваждение прошло. Джессалин опять споткнулась.

– А как… как это произошло?

– Я был неосторожен.

– Но… но мне казалось, что это случилось под Ватерлоо.

– Какая проницательность!

Джессалин вспыхнула. Его рука жгла ей спину. В зале стоял нестерпимый зной. А грудь опять сжалась так, что невозможно было вздохнуть.

– Я совсем не хотела лезть не в свое дело, – выдавила она. – Я уверена, что эта рана почетна. Как раз вчера ваш кузен рассказал мне, как вы остановили бегство своих людей и снова подняли их в атаку. Это было так смело.

– Это было исключительно глупо. Они все погибли, а сам я чудом уцелел. Хотя, может, последнее – совсем не такое уж счастье. Давайте сменим тему, мисс Летти.

Но ведь Кларенс говорил ей совсем другое. Он утверждал, что только благодаря геройству Трелони в тот день их полк не был окончательно разгромлен. Кроме того, и парламент, и даже сам король наградили его за храбрость.

Джессалин опять посмотрела ему в лицо. Кружевное жабо подчеркивало мужественность его черт. А в глазах опять появилось то самое странное выражение. Она тщетно пыталась подыскать новую тему для разговора. Ей так хотелось блеснуть остроумием. Но единственное, что ей удалось из себя выдавить, было:

– Вы еще долго будете в Корнуолле, капитан Трелони?

– Я вам крайне благодарен за продвижение по службе. Однако вынужден вас разочаровать – я всего лишь лейтенант.

– Я просто потрясена. Горю моему нет предела, но я ни на минуту не сомневаюсь, что скоро вы станете капитаном.

– Разве только в том случае, если вы дадите мне в долг тысячу шестьсот фунтов. Тогда я, пожалуй, смогу купить это звание.

Джессалин громко рассмеялась. С трудом подавив смех, она выдохнула:

– Нельзя же быть таким глупым!

– Весьма глубокомысленное замечание. Если я вас правильно понял, вы отказываетесь дать мне взаймы? Ну что ж, в таком случае мне, видимо, угрожает опасность остаться самым старым лейтенантом в армии его величества.

– Значит, вы бедны?

– Боюсь, что да. Причем вы даже не подозреваете, насколько.

Вокруг звучала музыка. Его рука лежала на ее талии. От всего этого Джессалин совершенно потеряла чувство реальности.

– Нет, это вы не подозреваете насколько. Я хочу сказать: насколько я бедна.

– Какая жалость. Потому что по своей глупости, как вы очень тонко подметили, я надеялся: вдруг вы окажетесь богатой наследницей? Я бы тотчас на вас женился.

Конечно, он говорил не всерьез. Нет, он просто не мог сказать такое всерьез. И хотя Джессалин прекрасно понимала, что это всего лишь шутка, сердце ее вдруг куда-то взлетело и упало, словно чайка в бухте Крукнек.

Больше он с ней не танцевал. И вообще ее пригласили еще только два раза. И оба раза Кларенс Титвелл. Но зато Джессалин наблюдала за Трелони. Все время. И когда танцевала с Кларенсом, и когда пила лимонад с бабушкой. Он долго беседовал с хорошенькой, золотоволосой девушкой, а один раз даже засмеялся, запрокинув голову, отчего внутри у Джессалин все похолодело. Девушку звали Селина Элкотт. У нее была прекрасная фигура и, что еще важнее, деньги. И большие. Суда по всему, Трелони не так уж глуп.

Леди Летти проследила за направлением взгляда внучки и немедленно откомментировала:

– Красив. Будущий граф. Весьма неглуп. Крайне опасное сочетание. Думаю, на это лето мне лучше тебя где-нибудь запереть.

– Я ему совсем не нравлюсь. Он насмехается надо мной.

– Девочка моя, если мужчина начинает насмехаться над девушкой, то только для того, чтобы она не убежала. – Леди Летти потянулась за своей тростью и встала. – Кажется, здесь где-то играют в фараон. Пойду, попытаю счастья.

Зеленые ломберные столы отыскались в соседней комнате. Джессалин стояла рядом с бабушкой и терпеливо наблюдала, как леди Летти проигрывает остаток денег, оставленных на покупку лошади. Бабушка играла очень азартно и делала сумасшедшие ставки. Время от времени Джессалин поглядывала на двери бального зала, где кружились еще не натанцевавшиеся пары. Но лейтенанта Трелони она больше не видела.

Лакеи стали разносить пирожные и взбитые сливки. Часть подкрепившихся гостей решили идти смотреть закат. Джессалин присоединилась к ним. Китайские фонарики освещали гравийные дорожки, разделявшие тщательно распланированные кустарники и клумбы. На ветру дрожали листья плакучих ив, в ночном небе распевали птицы. Все вокруг казалось таким аккуратным, таким безупречным, что Джессалин захотелось вытоптать какую-нибудь клумбу или посадить среди нарциссов куст репейника.

На вершине холма возле рудника «Уил Шарлотт» началось какое-то движение, и Джессалин устремилась туда. Подойдя ближе, она рассмеялась от восторга.

Около входа в рудник пыхтел локомотив. Котел, прикрепленный к платформе, походил на большую желтую голову сахара. Колеса тоже были раскрашены в самые веселые цвета – ярко-синие с ядовито-алыми ободами. Из высокой черной трубы вырывались клубы пара, каждый раз приподнимая ее крышку, словно корку пирога. Все это неповоротливое сооружение изрыгало дым и издавало жуткие звуки. И тем не менее Джессалин показалось, что это – самая восхитительная вещь, которую она когда-либо видела.

Генри Титвелл отнюдь не разделял ее энтузиазма. Он взобрался на холм, пыхтя почище любого локомотива. И наткнулся на своего сына, которого безуспешно искал весь вечер. Лицо старика исказилось от ярости.

– Кларенс! Что это значит?

Кларенс явно испугался отцовского гнева, он даже слегка побледнел.

– Мы думали… это… Мак и я, мы хотели…

– Произвести небольшую демонстрацию, только и всего, – закончил лейтенант Трелони, появляясь из-за локомотива. Он был в рубашке с короткими рукавами, а в руке держал канистру, в которой плескалось что-то маслянистое. Казалось, он обращается не только к Генри Титвеллу, но и ко всем имеющим власть и деньги, ко всем тем, кто волен помочь изобретателю либо навсегда похоронить его идею.

– Сейчас олово из рудника до ближайшей плавильни приходится перетаскивать чуть ли не вручную, – продолжал он. – И ослики, и пони быстро погибают. Да и корм обходится недешево. Вы сейчас видите – это гораздо более дешевое и эффективное средство транспортировки. Это паровоз – машина, которая может превращать тепловую энергию в механическую. Один-единственный паровоз перевезет пять вагонеток с оловом отсюда до Пензанса меньше чем за час.

Еще ни разу Джессалин не видела его таким оживленным и возбужденным.

Мистер Титвелл презрительно фыркнул.

– Железный конь, да? Ну конечно же, железный конь! – Он Оглянулся по сторонам, как бы приглашая гостей разделить его веселость. – Я слыхал о чем-то таком в Уэльсе пару лет назад. Говорят, его разорвало на куски. Кажется, погибло четыре человека. Взрыв было слышно чуть ли не в Честере. – : И Генри Титвелл от души рассмеялся.

Джессалин видела, как дернулось лицо Трелони, но голос его оставался совершенно спокойным.

– То был недоработанный экземпляр. С тех пор мы многое усовершенствовали, поставили два предохранительных клапана вместо одного. – Он замолчал, чтобы собраться с мыслями, и Джессалин вдруг поняла, насколько он еще молод и раним, несмотря на всю самоуверенность. Ведь сейчас он сознательно делал себя объектом насмешек.

В этот момент, прочистив горло, вмешался Кларенс:

– Отец, почему бы вам не позволить ему провести эксперимент? Ведь это никому не причинит вреда.

Мистер Титвелл повернулся к сыну.

– На твоем месте я бы вообще рта не открывал! Ведь именно по твоей милости он оказался здесь. И не думай, что я этого не понимаю. А что касается вот этой штуки, – добавил он, показывая на локомотив, – этого громыхающего чудища, то оно не может ничего доказать, кроме как уничтожить добрую половину моих угодий и распугать весь скот. Да ни одна корова в округе не станет доиться после такого.

С этими словами он бросил на сына злобный взгляд, предвещавший дальнейшие неприятности. Кларенс вспыхнул и отвел глаза.

Казалось, бушующие страсти не коснулись только одного человека – лейтенанта Трелони. Он спокойно вспрыгнул на паровоз и добавил угля в топку. Генри Титвелл шагнул было к нему, но, видно, вспомнив о случае в Уэльсе, поспешно отступил.

– Это моя земля, мои рельсы. Я запрещаю это непристойное представление! Слышишь? Я запрещаю!

Как громко ни кричал Генри Титвелл, нескольким гостям удалось его перекричать. Они слышали об уэльском взрыве и, судя по всему, надеялись увидеть такой же своими глазами. Однако из всех присутствующих только Джессалин осмелилась подойти поближе.

Получив добавочную порцию угля, паровой котел ожил – зашипел, засвистел, задышал и словно бы вспотел, потому что на каждой его детали конденсировался пар. Он раскачивался и дрожал, как огромный зверь, готовящийся к прыжку. Джессалин зачарованно смотрела, как напрягаются спина и плечи создателя этого чудовища, все подбрасывавшего и подбрасывавшего уголь в топку. Ей и в голову не приходило, что сын графа может унизиться до такого тяжелого, грязного труда. Бабушка, должно быть, пришла бы в ужас. Однако это зрелище приводило Джессалин в восторг.

– Лейтенант Трелони, – окликнула она его, – мне бы очень хотелось прокатиться вместе с вами.

Он обернулся, их взгляды встретились. В его глазах горел огонь, казавшийся еще ярче, чем огонь в топке. Джессалин понимала, что к ней этот огонь не имеет ровно никакого отношения, но все равно вдруг почувствовала себя так, словно, шагнув с утеса в пропасть, обнаружила, что летит.

Трелони захлопнул дверцу топки и спрыгнул с платформы.

– Это вам не карусель.

Рукава его рубахи были закатаны выше локтя, на смуглых руках блестели капельки пота. Ветер облепил мокрую рубаху вокруг тела и взъерошил кружево жабо. Ей так хотелось дотронуться до него. Просто дотронуться.

– Вы же сказали, что никакой опасности нет, – продолжала настаивать она. – Вот и докажите это.

– Мисс Летти, юные леди не ездят на паровозах.

– Но почему? Кто это сказал? Мы же ездим верхом и в экипажах. Сегодня я даже ехала на двухколесной повозке, хотя бабушка и утверждает, что это совершенно неприлично. Ну пожалуйста, лейтенант Трелони. Покататься с вами на такой чудесной машине – большая честь для меня.

Трелони несколько мгновений не сводил с нее тяжелого взгляда, наконец, решился.

– Меня убить мало за то, что я сейчас делаю. Да вы и сами пожалеете. – Смуглые, сильные руки еще раз сомкнулись вокруг ее талии, и легко, как пушинку, он поднял ее на подножку и сам вскочил следом. – Только не касайся топки, – напоследок предупредил он, – она горячая.

– Джессалин! – К ним бежал Кларенс. – Что ты делаешь? Мак, ты же не позволишь ей.

На плечо Кларенса легла тяжелая рука его отца.

– Пусть едет с ним, куда ей заблагорассудится. В конце концов, это безобразие – твоя затея. И вообще, она рискует своей шеей, а не твоей.

Джессалин делала вид, что не расслышала. Под их ногами вибрировал двигатель. В этом чудовище таилась самая настоящая жизнь, которая заставляла его дышать и дрожать. И эту жизнь, породил стоящий рядом с ней человек.

А сам он тем временем внимательно изучал какие-то приборы. Джессалин склонилась к нему.

– Ведь эта штука не взорвется, правда? – весело поинтересовалась она.

Трелони слегка повернул голову, и теперь их лица оказались совсем рядом.

– Ноги не замерзли? – поинтересовался Трелони вместо ответа.

Ногам очень тепло. Даже слишком. Металлическая платформа быстро нагревалась, и у Джессалин возникло ощущение, что она стоит на раскаленной сковородке.

– В тот день я пытался приспособить паровой двигатель к обычному дорожному экипажу, – сказал он. – Но сейчас я не экспериментирую. Я точно знаю, что делаю.

– Вы меня очень успокоили. Мне бы не хотелось, чтобы меня в клочья разнесло по угодьям мистера Титвелла.

Трелони рассмеялся, и его горячее дыхание обожгло щеку девушке. На крохотной площадке было очень тесно, и при малейшем движении их тела соприкасались. Джессалин то и дело чувствовала его бедра, руки, плечи, его запах – копоти, машинного масла и мужского разгоряченного тела, силу, таящуюся в этом теле. И огонь, горящий в темных глазах. Огонь не только силы, но и ума.

Она взглянула ему в лицо. И как всегда в таких случаях, ее грудь почему-то сжалась.

– А как это работает?

– Ну, как бы объяснить попроще…

– Как можно проще, – рассмеялась Джессалин.

– Хорошо, постараюсь. Вода в котле нагревается, пока не начнет превращаться в пар. Пар из котла поступает в цилиндры. – Он показал на пару одинаковых толстых труб, прикрепленных к котлу: – В цилиндрах пар расширяется и начинает двигать поршень – такой толстый стержень, наподобие молотка, – который, в свою очередь, двигает рычаг… вот эту металлическую штуку, она идет от цилиндра к одному из больших передних колес. Ну а тот уже вращает колесо.

Джессалин широко улыбнулась и подняла на него сияющие глаза.

– Это просто замечательно!

К огромному изумлению Джессалин, на смуглых щеках Трелони появился тёмный румянец. Она и подумать не могла, что его можно чем-то смутить. Хотя, наверное, до сих пор его не часто баловали похвалами.

– А отработанный пар выходит через трубу, – закончил он, избегая ее взгляда.

Трелони потянулся к рычагу, и его рука на секунду прикоснулась к груди Джессалин. Сердце девушки замерло. Он отдернул руку, словно прикоснулся к раскаленной топке, а ее грудь все ощущала прикосновение.

Когда Трелони наконец заговорил, его голос звучал резко.

– Будет лучше, если ты поедешь в тендере.

И прежде чем Джессалин успела возразить, он легко приподнял ее и буквально втиснул в узкое пространство между бочкой с водой и угольными корзинами. В ту же секунду чудовище ожило и, изрыгая пар и дым, двинулось вперед, подпрыгивая и дергаясь, словно гигантская саранча. Оно ворчало, пыхтело, хрипело, грохоча по металлическим рельсам навстречу восходящему солнцу, которое отбрасывало розовые тени на поля пшеницы и ячменя. Джессалин казалось, что ее сердце бьется в такт с равномерным движением поршня. Придерживая шляпку, чтобы не сдуло ветром, она громко смеялась. Конечно, на лошади гораздо быстрее, но это совершенно несравнимые вещи – ведь они ехали на небывалой, никем никогда не виданной самоходной машине.

В клубах пара проплыли каменные стены Ларкхейвена. Джессалин даже показалось, что она видит на террасе бабушку, но, прежде чем она успела помахать рукой, они пронеслись мимо. Паровоз перевалил холм и начал набирать скорость на спуске. У самого основания холма поперек рельсов стояла груженная сеном телега. Обалдевший от ужаса крестьянин тупо смотрел на паровоз.

Трелони заорал, и это привело в чувство крестьянина. Но не осла. Сколько хозяин ни колотил его палкой, проклятое животное и не думало двигаться с места.

Джессалин перегнулась через корзину с углем и, стараясь перекрыть грохот паровоза, закричала:

– Нам надо остановиться!

– Не получится! – последовал ответ.

– Но почему?!

– Здесь нет тормозов!

О Боже… Джессалин закрыла лицо руками. Но так было еще страшнее, и она стала подглядывать сквозь пальцы. Осел наконец насторожился и сделал шаг вперед. Телега очень медленно двинулась следом. Паровоз, изрыгая дым, приближался, как обезумевший дракон.

Телега не успела переехать через рельсы. Тупой нос паровоза врезался в нее, подбросил в воздух, и весь мир вокруг превратился в пыльный желтый круговорот.

Столкновение никак не отразилось на паровозе. Он несся вперед. Смеясь и выбирая из волос соломинки, Джессалин оглянулась назад.

Внезапно паровоз страшно дернулся и встал на дыбы, как необъезженный жеребец. Раздался страшный скрежет, но Джессалин все же услышала крик Трелони:

– Держись!!!

Предупреждение несколько запоздало, потому что она уже летела навстречу голубому небу, зеленым полям и коричневой, очень твердой земле.

Перед тем как потерять сознание, Джессалин успела подумать, что этот цветовой круговорот все-таки сильно напоминает карусель.

Глава 5

– Я же говорил, чтоб ты держалась, черт побери. – Голос лейтенанта Трелони звучал очень сердито.

В спину Джессалин упиралось что-то острое. Она поерзала, пытаясь устроиться поудобнее и соображая, где она находится и каким образом она оказалась здесь, на острых колючках. Открыв глаза, Джессалин увидела черные, блестящие сапоги.

Очень медленно она перевела взгляд вверх. Спина Трелони закрывала заходящее солнце. Джессалин отметила, что его спина ей нравится. Ей вообще нравилось смотреть на него. Хотя ее вид отнюдь не доставлял ему удовольствия, особенно в данный момент.

Джессалин улыбнулась и заговорила, подражая женщинам из простонародья:

– В моем седалище застряла целая куча колючек. На мгновение ей показалось, что он вот-вот рассмеется вместе с ней. Но Трелони еще сильней поджал губы и присел на корточки.

– Полежи спокойно. У тебя на голове шишка с куриное яйцо. – Его рука нежно коснулась ее лба, и в этом жесте была какая-то странная близость.

Джессалин приподнялась на локтях.

– Нет, со мной все в порядке. Честно. – Однако она ошиблась, потому что уже в следующую секунду мир вокруг снова закружился, и она покачнулась.

– Ты хоть иногда делаешь то, что говорят? – Он схватил ее за руку уже отнюдь не нежно. – В следующий раз, если мне нужно будет, чтобы ты держалась покрепче, я попрошу тебя отпустить поручни.

Джессалин с трудом встала и на нетвердых ногах направилась туда, где, зарывшись носом в землю, стоял паровоз. Рычащий, изрыгающий дым дракон теперь выглядел мертвым. Вокруг валялись обломки рельсов. Все это выглядело так, будто игрушечную железную дорогу растоптала нога великана.

Она почувствовала, что он подошел и стал рядом, и, не оборачиваясь, спросила:

– Что произошло?

– Рельсы не выдержали. Мы ехали слишком быстро, да и паровоз для них тяжеловат.

– Как жаль! Теперь все подумают, что паровоз никуда не годится.

– И будут совершенно правы. – Его щека дернулась.

Джессалин стало больно за него. Ей так хотелось прижать его голову к груди, погладить по волосам, сказать, что мнение других не имеет никакого значения. Она прикоснулась к его руке.

– О нет, лейтенант Трелони. Ведь с такой мощью… С такой мощью можно изменить мир.

На минуту ей показалось, что в его темных глазах мелькнула надежда. Но он моргнул и отвел взгляд.

Со стороны дома послышался топот копыт. На своем здоровом гнедом мерине к ним мчался Кларенс. За ним, движимые любопытством, скакали несколько гостей во главе с мистером Титвеллом.

– Джессалин! – Кларенс соскочил с лошади, при виде сошедшего с рельсов паровоза его глаза расширились. – О Господи, Джессалин, ты цела? Мак, о чем ты думал? Ты не имел никакого права подвергать ее такой опасности…

– О Боже, Кларенс, – резко перебила его Джессалин. Она и забыла, каким занудой он бывал иногда. – Не стоит делать из этого трагедию. Я совершенно цела, если не считать маленькой шишки на голове.

– И нескольких колючек в хорошенькой попке, – добавил лейтенант Трелони.

Услышав это замечание, Джессалин прыснула от смеха. Пытаясь сдержать смех, она закрыла рот рукой и чуть не задохнулась.

– У нее истерика. – Покрасневший от злости Кларенс продолжал атаковать кузена. – Видишь, что ты наделал!

Подоспел Генри Титвелл с компанией. Его громогласный хохот огласил окрестные поля.

– Ну что, твой железный конь, похоже, скопытился? Так ведь? – К хохоту Титвелла присоединились остальные.

Лейтенант Трелони, казалось, не реагировал на происходящее. Его лицо не выражало никаких эмоций. Но Джессалин успела заметить, какая боль и обида мелькнули в его глазах, прежде чем он сделал их непроницаемыми. Она не выдержала.

– Дураки вы все! – закричала она. – Дураки и тупицы!

Неожиданное нападение ненадолго отвлекло смеющихся. Но вскоре хохот возобновился. Громче всех хохотал Генри Титвелл, хлопая себя по толстым ляжкам.

Джессалин сжала кулаки. Как она ненавидела их всех! За жестокость, глупость, невежество. За то, что они издевались над человеком, построившим замечательный паровоз, только потому, что он не вписывался в их прилизанный мирок. Она кожей чувствовала, как одинок лейтенант Трелони среди этих смеющихся тупиц. Она смотрела на него, и глаза ее сияли. Она и не подумала, что Кларенс Титвелл это заметил.

В свои двадцать два Кларенс Френсис Титвелл считал себя зрелым мужчиной. Однако каждый раз, когда он входил в библиотеку Ларкхейвена, внутри у него что-то болезненно сжималось. Мальчиком его вызывали в эту комнату только для порки. Вот и теперь, открывая тяжелые деревянные двери, он испытал хорошо знакомый страх.

Пол библиотеки покрывали восточные ковры приглушенных тонов, на окнах висели тяжелые портьеры зеленого бархата. На стенах красовались разнообразные охотничьи принадлежности – шпоры, хлысты, рога, а также старинные фитильные ружья и арбалеты. За стеклами шкафов виднелись книги в зеленых и золоченых переплетах. С первого взгляда было ясно, что комната принадлежала мужчине, но посетитель сильно ошибся бы, решив, что она отражает характер своего хозяина. Генри Титвелл ненавидел охоту и, насколько было известно Кларенсу, без крайней необходимости никогда не читал.

Человек, которого Кларенс называл отцом, восседал за огромным письменным столом из красного дерева в темно-бордовом кожаном кресле. Он не предложил сыну сесть, но тот все равно опустился на стул, испытывая тайное удовольствие от этого маленького вызова.

– Не потрудишься ли ты объяснить мне, – начал Генри Титвелл низким, гортанным голосом, – зачем ты привел на мой прием Маккейди Трелони? Этим своим рычащим чудовищем он все испортил.

– Честно говоря, он привел себя сам. – Кларенс попытался изобразить язвительную улыбку. – Да и какая разница? Ведь Трелони не нуждается в приглашении, он твой племянник.

– Он наглый ублюдок!

В обширной библиотеке слово «ублюдок» прозвучало, как удар колокола, улыбка Кларенса погасла.

На столе горела лампа под зеленым абажуром, и в ее свете одутловатое лицо Титвелла выглядело еще более нездоровым. Избегая взгляда сидящего перед ним молодого человека, он перебирал брелки на цепочке от часов. Руки его были огромные, неуклюжие. Руки рудокопа, хотя он ни разу в жизни не прикасался к кирке.

В такие минуты Кларенс надеялся, что этот человек ему не отец.

Такая возможность не исключалась, ибо покойная мать Кларенса спала и со своим мужем, и с мужем своей сестры, пресловутым графом Сирхэем. Она так и не смогла – или не захотела – сказать, от кого из них у нее ребенок. Кларенс никогда не понимал, почему Генри Титвелл простил ее. Он сам убил бы такую жену.

– Я хочу, чтобы ты держался подальше от этой Летти. – Слова отца отвлекли Кларенса от невеселых размышлений о собственном происхождении. – Ваша дружба была ни к чему, даже когда вы были детьми. А теперь она может иметь неприятные последствия. Я не желаю иметь дела ни с вынужденным браком, ни с иском об отцовстве. У меня на тебя совсем другие планы. Провинциальная простушка с крестьянской кровью и без всякого приданого никогда не станет моей невесткой.

– Тем более, что леди Летти вряд ли даст согласие на брак своей внучки с внуком рудокопа, – пробормотал Кларенс. Громко говорить он остерегся – молодой человек до сих пор побаивался отца. И, наверное, всегда будет побаиваться.

– Что ты там шепчешь, черт тебя побери?

Кларенс поднял голову.

– Я не имею ни малейшего намерения жениться в ближайшие несколько лет, сэр, – заявил он. И это было правдой, хотя и неполной. Кларенс намеревался сделать Джессалин Летти своей женой, но для этого ему было необходимо собственное состояние. А его еще предстояло сколотить.

Мать Кларенса умерла в прошлом году. Отцу ничто не мешало жениться вторично, и, судя по дошедшим до Кларенса слухам, он не собирался долго ждать. И если на фамильном древе Титвеллов вдруг появится еще один сын, причем бесспорный, то – Кларенс ни на секунду не сомневался – отец тотчас же лишит его наследства.

Пока же молодой Титвелл не имел ни малейшего желания идти против воли отца. Ему совсем не хотелось голодать или ночевать на чердаках во имя принципов или из гордости. Напротив. И связи, и деньги Генри Титвелла должны помочь ему сколотить свое собственное состояние. И совсем не важно, отец ему этот человек или нет. Здесь у них было очень много общего – Кларенс Титвелл прекрасно делал деньги.

Маккейди Трелони с бокалом бренди в руке сидел перед камином, положив ноги на красную кожаную оттоманку. В его небрежной позе была врожденная элегантность, унаследованная от многих поколений предков-аристократов. Такому не выучишься, хоть до ста лет проживи – Кларенс Титвелл хорошо это понимал.

Взглянув из-под полуприкрытых век на остановившегося в дверях Кларенса, Маккейди произнес, насмешливо растягивая слова:

– Ты выглядишь так, будто у тебя живот схватило. По-моему, глоток бренди тебе не повредит.

Кларенсу совсем не хотелось бренди, но он все же подошел к позолоченному столику, плеснул в бокал немного янтарной жидкости, но пить не стал, а лишь смочил губы.

Маккейди задумчиво смотрел в огонь, и Кларенс мог без помех разглядывать это нервное, породистое лицо. Он никак не мог разобраться в своих чувствах к сидящему напротив человеку. Иногда ему казалось, что он любит Маккейди как брата. Брата… В самом слове уже заключалась ирония. Да, он любил его, но, пожалуй, этот человек ему не нравился. Так, может быть, ему просто хотелось самому быть Маком Трелони? Нет, и это была неправда, ибо пороки Трелони вызывали у Кларенса отвращение. Он не был знатоком спиртного и пил более чем умеренно. Он никогда не играл в азартные игры – рисковать деньгами, надеясь, что удачно выпадут кости или карты, казалось ему верхом глупости. Ему, конечно, нравились девушки, но он никогда не бегал за каждой юбкой. Словом, он был свободен от фамильных пороков, которыми Маккейди обладал в избытке.

Не исключено, что Кларенс хотел быть таким, каким Маккейди мог бы стать, но никогда не станет. Не может, потому что все Трелони умирают молодыми. И, как правило, позорной смертью.

Они никогда не говорили о происхождении Кларенса. Никогда не касались того, что, возможно, они сыновья одного отца.

Маккейди встал, чтобы подлить себе бренди. Остановившись перед камином, он снова взглянул на огонь и одним глотком осушил бокал. Затем Трелони обернулся, облокотился на каминную полку и устремил на Кларенса пронзительный взгляд. В темных глазах отражались отблески пламени. Только отблески и больше ничего. Кларенс никогда не мог уловить, что скрывается за этими непроницаемыми глазами. Иногда ему казалось, что Маккейди втайне посмеивается над ним, и эта мысль причиняла сильную боль.

– Никак не могу привыкнуть к тебе в военной форме, – наконец заговорил он. – Мне всегда казалось, что ты и армия – несовместимые вещи.

Губы Маккейди искривились в недоброй улыбке.

– Мое полковое начальство с тобой наверняка согласилось бы.

– Ты, видимо, скоро возвращаешься в полк? Хотя после победы над Бонапартом и воевать-то особенно не с кем. А где вы расквартированы? Наверное, недалеко от Лондона.

– Ты слишком высокого мнения о 54-м полке. Он не настолько престижен. Недавно нас перевели в Вест-Индию.

– О Боже!

Маккейди рассмеялся, но смех получился невеселым.

– Господь вряд ли часто заглядывает в те места, а значит, я буду чувствовать себя как дома. Говорят, что воинская служба там сводится в основном к обесчещиванию туземных девиц и игре в карты.

«И к очень скорой смерти», – подумал Кларенс. От какой-нибудь тропической болезни. Ведь не зря говорят, что средний срок службы в Вест-Индии – около полугода. Большинство просто дольше не живет. Но эта мысль не помешала Кларенсу приподнять свой бокал за выпавшую Маккейди удачу.

– Значит, будешь резвиться на тропическом солнышке со смуглыми красотками, а про старую дождливую Англию и паровые двигатели забудешь.

Удар был настолько неожиданным, что Маккейди не успел скрыть боль – она промелькнула в его глазах. Посмотрев на свой пустой бокал, он спокойно, обращаясь, скорее, к самому себе, сказал:

– А про паровые двигатели забуду.

Кларенса вдруг охватила такая буря эмоций, что у него даже закружилась голова. Он и сам не смог бы точно определить, что он чувствовал. Возможно – страх. А возможно – и облегчение. Ведь несмотря на то, что Кларенс вложил в эксперименты кузена немало денег, он всегда втайне надеялся, что ничего не выйдет. Нет, Кларенс, конечно, любил Маккейди. Но гораздо легче было любить его вот таким – отчаявшимся неудачником.

Вопрос только в том, в состоянии ли кто-нибудь или что-нибудь привести Маккейди в отчаяние и заставить почувствовать себя неудачником. По лондонским клубам гуляла легенда о том, как лейтенант Трелони повел себя после Ватерлоо. Его нашли на поле боя с ранением в ногу, полумертвого от потери крови. Его принесли в госпитальную палатку, и хирург, намереваясь ампутировать ногу, склонился над раненым. Маккейди схватил врача за горло мертвой хваткой.

– Если ты хотя бы дотронешься до моей ноги, – прорычал он, – я тебя из-под земли достану. Даже если мне придется ползти, я доберусь до тебя и отрежу тебе яйца.

Кларенс, вздрогнув, подумал, что, судя по всему, эта история правдива – ведь Маккейди сохранил ногу.

Говорили также, что его правый рукав был в крови до самого плеча. Хирурги поначалу даже подумали, что это еще одна рана. Но оказалось, что это была кровь убитых Маккейди врагов. Кларенс вновь содрогнулся. Кузен, конечно, слегка не в себе – все Трелони такие, – но все равно в голове никак не укладывалось, что мальчик, которого он помнил по Итону, оказался способным на такое неистовство и жестокость. До тех пор, пока не заглянешь в его темные, непроницаемые глаза.

– Скажи, а тебе нравится… – Кларенс вовремя опомнился и не произнес «убивать людей». – Тебе нравится служить в армии?

Маккейди лениво пожал плечами.

– А какое это имеет значение? Что бы изменилось, если бы мне не нравилось? Перед младшим сыном обедневшего графа только три дороги – политика, армия и церковь. Но я предпочитаю нарушать законы, а не составлять их. И Боже сохрани меня от церкви.

– Боже сохрани церковь от тебя, – сказал Кларенс и польщенно улыбнулся, так как кузен рассмеялся его шутке.

Маккейди оттолкнулся от каминной полки и направился к столику с напитками. Кларенс хотел посоветовать, чтобы тот не очень налегал на спиртное, но вовремя одумался и спросил:

– Но летом все-таки ты съездишь во Францию? Маккейди улыбнулся дерзкой, мальчишеской улыбкой.

Видя эту улыбку, Кларенс понимал, почему солдаты шли за кузеном в атаку даже тогда, когда это означало почти верную смерть. В такие минуты он и сам готов был идти за ним хоть к черту на рога.

– Ты что-нибудь слышал о «Ла Бель ами»? Эта замечательная трехмачтовая шхуна везет сюда из Сент-Мало уголь и древесину. И к тому же это очень аппетитная мадемуазель – под ее фальшивым дном спрятана сотня двухсотпятидесятигаллоновых бочек беспошлинного бренди. – Маккейди озорно улыбнулся. – Не хочешь заняться со мной контрабандой, Клари?

Кларенс натянуто засмеялся.

– Может, и займусь.

В камине треснуло полено, взметнулся сноп искр. Кларенс следил взглядом за кузеном. Маккейди стоял, опершись согнутой в колене ногой на оттоманку, тонкий профиль обращен к огню. Еще одна мужественная поза. Черные длинные волосы и расстегнутая на груди рубашка придавали ему сходство с каким-то героем Байрона. Во всем его облике сквозило что-то порочное и опасное. Женщины бы нашли его неотразимым.

И милая, невинная девушка тоже.

Кларенс вспомнил выражение глаз Джессалин, когда она смотрела на Маккейди там, в поле, возле сошедшего с рельсов паровоза. В ее глазах были восхищение и обожание. А сама еще так юна, так невинна… Его долг – защищать ее от таких распутников, как Маккейди Трелони, который соблазнит ее, натешится и бросит без малейших угрызений совести. В точности, как старый граф натешился и бросил его мать. Кларенс отчетливо понимал, что против обаяния Трелони не устоит даже воплощенная добродетель. Но даже сейчас в глубине души он жалел кузена, единственным достоянием которого было знатное происхождение. Распутство и пьянство у Трелони в крови, они передаются от отца к сыну вместе с темными глазами и перспективой ранней смерти. Но странно, подумал Кларенс, если он и впрямь сын графа, то почему же его не постигла та же участь? Но он быстро отогнал эту мысль, Сейчас это не главное. Сейчас самым важным была Джессалин. Его долг – защитить ее, уберечь от нависшей опасности.

Кларенс еще раз посмотрел на непроницаемое лицо кузена и подумал, что, спасая Джессалин, он спасает всех троих: и ее, и себя, и Маккейди.

Кларенс откашлялся.

– Тебе не следовало брать мисс Летти с собой на паровоз, – сказал он. – Она уже в том возрасте, когда ей следует заботиться о своей репутации.

В глазах Маккейди вспыхнул странный огонек. Но он погас прежде, чем Кларенс сумел разобрать, что бы это значило.

– Ах уж эта неугомонная мисс Летти – сплошные ноги, рот и смех, напоминающий звуки расстроенного рояля. – Маккейди отхлебнул бренди и тяжелым взглядом уставился на Кларенса поверх бокала. – Она тебе нравится, Клари?

Кровь бросилась в лицо Кларенсу.

– Ее некому защитить, кроме этой полусумасшедшей старухи!

На губах Маккейди заиграла улыбка, которая совсем не понравилась Кларенсу.

– Клари, Клари… Значит, ты пытаешься предупредить меня? Боишься, что я ее соблазню? Неужели она способна поддаться соблазну? – Он поднял глаза к потолку, как бы размышляя над последним вопросом. – Да, видимо, способна. А если нет, то ведь я всегда могу взять ее силой. Мой отец однажды изнасиловал служанку. Я сам видел.

– Ну зачем ты такое говоришь? – Щеки Кларенса пылали. – Ты, конечно, совершаешь подчас безумные поступки, но я не верю, что ты способен на настоящую подлость.

– Какая трогательная вера! Правда, оснований у нее маловато, но все равно трогательно. – Маккейди откровенно забавлялся. – Не будь дураком, Клари. Твоей драгоценной мисс Летти не грозят мои гнусные посягательства. В Пензансе хватает курочек, готовых удовлетворить мои низменные желания. – Маккейди сделал театральную паузу, как бы взвешивая последнюю фразу. – Если, конечно, таковые появятся… Но она – сочный спелый персик, Клари. И если ты не сорвешь ее в самое ближайшее время, это сделает кто-нибудь другой.

С трудом сдерживая бушевавшую в груди злость, Кларенс уставился в свой бокал. Джессалин принадлежит ему и только ему. Он уничтожит любого, кто попытается отобрать ее у него. Даже если этот человек – его друг, кузен – или брат.

Глава 6

По возвращении домой Джессалин с бабушкой ждал своеобразный сюрприз. Оказывается, весной и летом Перси толстела не только от обжорства.

– У нее котята! – воскликнула Джессалин, увидев крохотные комочки, прильнувшие к пушистому белому животу матери.

Кошка родила ночью и избрала для этого наихудшее из всех возможных мест – в углу стойла гнедой кобылы по кличке Пруденс. Там-то Джессалин и обнаружила семейство.

– Бабушка! Оказывается, она была беременна, а мы об этом даже не знали!

– Следи за своим языком, девочка, – строго сказала леди Летти. – Такие слова не произносят в приличном обществе. Еще раз услышу что-нибудь, заставлю тебя мыть язык с мылом.

Джессалин хотела было возразить, что они находятся в конюшне, а не в приличном обществе, но передумала. Она по собственному опыту знала, что слова бабушки – не пустая угроза.

– Интересно, кто их отец? – вместо этого поинтересовалась она.

– Отец! Ха! – Леди Летти метнула убийственный взгляд на несчастную Перси. – Пусть это послужит тебе уроком, девочка. Плод греха женщина всегда вкушает в одиночестве.

Вскоре не отличавшаяся особым умом Перси сообразила, что ее котята в любую минуту могут быть растоптаны огромными копытами Пруденс, и решила переселить свое семейство на кухню. Однако во дворе кошку подстерегала страшная опасность – там разгуливала вечная противница Перси – огромная чайка. Кошка не зря тревожилась за свое потомство – ведь известны случаи, когда особенно крупные чайки утаскивали даже новорожденных ягнят.

Ни на секунду не прекращая шипеть сквозь стиснутые зубы, Перси одного за другим перетаскивала котят из конюшни в кухню. Джессалин шагала рядом с ней, вооружившись толстой палкой.

Солнечный свет лизал увитые плющом стены и отражался в оконных стеклах, сверкавших, как алмазы. Энд-коттедж, сложенный из красного и желтого кирпича, с высокими, украшенными орнаментом трубами, выглядел празднично даже в самые пасмурные и туманные дни. Джессалин любила свой дом. И не важно, что комнаты тесные и темные, а дубовые рамы и панели изъедены жучком. Она прожила в этом доме всю жизнь, по крайней мере, ту ее часть, которую стоило помнить. Здесь всегда царили теплота, безопасность и любовь.

На несколько мгновений радужное настроение Джессалин омрачилось темными воспоминаниями. Ей вспомнился другой дом, в Лондоне, дом с узкими, вечно занавешенными окнами. Дом, в котором всегда стояла тяжелая, напряженная тишина. Мать и отец никогда не повышали друг на друга голос, но в том темном доме девочка многое узнала о человеческой злобе. Так же, как и о том, какой бывает любовь и какой она не должна быть.

Но сегодня она здесь, в Энд-коттедже, и солнце светит сквозь широкие окна, рисуя причудливые узоры на вымощенном плиткой полу кухни. Кухня всегда была самым любимым местом Джессалин, в том числе и потому, что там восхитительно пахло копчеными окороками и грудинкой, свисающими с потолка. Перси избрала для своего семейства деревянное сиденье стула, стоявшего у самого очага, и расположилась там со всеми удобствами. Джессалин пересчитала котят. В конюшне их было пять, но сейчас почему-то оказалось только четверо.

Ни секунды не медля, Джессалин помчалась обратно в конюшню. На четвереньках она заползла в стойло кобылы и принялась откапывать последнего котенка. По какой-то ей одной ведомой причине Перси бросила бедняжку, зарыв его в солому. Там-то и нашел Джессалин лейтенант Трелони.

Услыхав звук шагов на хорошо утрамбованном земляном полу, Джессалин подумала, что Бекка поспешила ей на помощь, и, не оборачиваясь, заговорила:

– Ты только посмотри, Бекка, наша Перси просто чудовище! Она бросила котенка только потому, что он слишком маленький.

– Я с вами полностью согласен. Это чудовищно. Не всем же, в конце концов, быть образцовыми представителями своей породы.

Джессалин подскочила, как ошпаренная. Моргая, она смотрела на образцового представителя мужской породы, который стоял прямо перед ней в мутноватых от пыли лучах солнца, проникающих сквозь открытую дверь конюшни.

– Добрый день, мисс Летти. Ведь вы – мисс Летти, не так ли? Или я имею честь разговаривать с ее младшим братом?

Джессалин поднялась с колен, отряхивая солому. Потом ее руки пригладили одежду, как будто этот жест мог волшебным образом превратить поношенную мальчишескую фланелевую куртку и холщовые брюки в сшитое по последней моде муслиновое платье. Волосы, выбившиеся из-под розовой ленты, упорно не хотели залезать обратно.

– Что вы здесь делаете? – От возбуждения ее голос звучал резче обычного.

Волосы снова выбились из-под ленты. Джессалин собралась было их поправить, но Трелони опередил ее. Он сам отбросил непокорные локоны назад и провел рукой вдоль линии шеи.

Его пронизывающий взгляд был неотрывно прикован к ее лицу. Джессалин с трудом уняла дрожь. Ей казалось, что лейтенант коснулся ее не только рукой, но и глазами. Она гадала, проделывал ли он это с кем-нибудь другим раньше и что этот взгляд мог означать.

– Я пришел узнать, не хотите ли вы покататься верхом. И отдать вам вот это.

– А что это такое?

Трелони с подчеркнутой серьезностью начал внимательно изучать предмет, который держал в руке.

– Скорее всего, шляпа. То есть, я хочу сказать, что по форме и по виду эта вещь очень ее напоминает. Хотя, может быть, это притворившаяся шляпой пара брюк.

Джессалин схватила шляпку и шутливо обмахнула его ею как веером.

– Что за глупость! То есть, я хотела сказать, вам совершенно незачем было покупать мне шляпку.

– Должен же я был как-то возместить ту, которой вы пожертвовали во имя моего спасения?

Это была не та шляпка, которая так понравилась Джессалин на ярмарке и которая, по его словам, ей не шла. Это была совершенно восхитительная маленькая шляпка из соломки, украшенная букетиком примул чудесного бледно-желтого цвета. В точности, как у цветов, растущих вдоль изгороди. Джессалин завязала широкую атласную ленту под подбородком и слегка склонила голову набок.

– Как я выгляжу?

– Я бы посоветовал вам держаться подальше от коз. А то, чего доброго, они решат, что им обед подали.

Джессалин понимала, что он не хотел ее обидеть – просто такая уж у него манера разговаривать, но все же ей страшно хотелось услышать от него, что она очень хорошенькая. Пусть даже на самом деле он так не считает.

Она развязывала узел, а пальцы дрожали, и в груди появилось хорошо знакомое ощущение тесноты.

– Пожалуй, я не стану ее надевать на прогулки верхом. А то она быстро потеряет вид.

– Мисс Джессалин! – В конюшню пулей влетела взволнованная Бекка Пул. – Эта Перси… она сама не знает, что делает. Надо же такое – положить котят на стул! Один чуть не свалился прямо в огонь и… – Заметив лейтенанта, Бекка осеклась на полуслове. Она отвернулась и торопливо принялась прикрывать волосами шрам, умудряясь при этом каким-то образом краем глаза рассматривать неожиданного гостя.

– Вы – тот самый джентльмен, который чуть не убил мисс Джессалин своим железным конем. Я прямо обмерла, когда мне рассказали. Всю прошлую ночь я была в прострации, а все от разбросанных нервов.

– Она хотела сказать – от расшатанных нервов. – Джессалин решила вмешаться, потому что лицо лейтенанта Трелони уже начало приобретать то обалделое выражение, Которое появлялось у всех, кто впервые сталкивался с Беккой.

– Ну да, вот я и говорю. Разбросанные нервы. Спросите у мисс Джессалин, сэр. На мои бедные нервы все действует.

– Бекка у нас очень болезненная, – прокомментировала эту тираду Джессалин. На этот раз ее голос звучал приглушенно, потому что она снова опустилась на четвереньки и возобновила поиски. Когда Джессалин наконец выпрямилась, вся ее голова была утыкана соломинками, как подушечка для булавок.

– Бедная голодная крошка, – мурлыкала она, кладя пищащий комочек рыжего меха в протянутые ладони Бекки. – Нам придется самим выкармливать его. Этой бестолковой Перси нельзя доверять детей.

– Вот уж правда, мисс. Я ж вам говорила – один чуть в огонь не свалился.

Бекка с котенком на руках вышла из конюшни, однако ей на смену не замедлил явиться Майор. И тоже застыл, как вкопанный, заметив лейтенанта. Втянув голову в плечи, он выпятил губы и несколько секунд буравил гостя черными немигающими глазами. Так и не сказав ни слова, сплюнул сквозь зубы, развернулся на каблуках и вышел во двор.

– Не обращайте внимания на Майора, лейтенант, – сказала Джессалин вслед удаляющейся спине конюха. – Он всегда такой кислый, что хоть в бочку с огурцами окунай – не испортятся. Просто лошадей он любит больше, чем людей.

Лейтенант Трелони озадаченно смотрел на опустевший наконец дверной проем.

– Своеобразные у вас домочадцы, мисс Летти, – сказал он, вновь обретя дар речи.

– Это все бабушка. Она коллекционирует отверженных и неудачников, как другие коллекционируют бабочек.

– Неужели она накалывает их на доску?

Джессалин весело рассмеялась. И, как всегда, расстроилась, чуть только ее смех отразился от стен конюшни. Скрипучий, как несмазанная телега – горе да и только! Сердито закусив нижнюю губу, Джессалин приняла серьезный вид. Она чувствовала на себе взгляд лейтенанта. Сейчас он был прикован к ее рту.

Трелони собирался что-то сказать, но тут за его спиной послышалось резкое ржание Надежды Летти. Он повернулся и шагнул к стойлу, чтобы получше рассмотреть молодую кобылу. Теперь Джессалин могла разглядывать его без всякого стеснения. В табачного цвета костюме для верховой езды лейтенант выглядел просто потрясающе. У Джессалин перехватило дыхание, как, впрочем, всякий раз, когда она его видела.

– Хорошая лошадь, – заметил Трелони, улыбнувшись Надежде Летти. «Ему следовало бы почаще улыбаться», – подумала Джессалин, любуясь преображающей его лицо улыбкой.

Она тоже подошла к стойлу и остановилась рядом с Трелони.

– Ее мать, Пруденс, дочь Летящей Бетти, которая двенадцать лет назад выиграла скачки в Ньюмаркете. А отец был от Серебряной Звезды. В свое время он принес двадцать тысяч фунтов и четыреста бочек кларета.

Надежда Летти, ласкаясь, ткнулась мордой ей в руку. Джессалин, почесывая звездочку на лбу кобылы, поведала лейтенанту о мечте бабушки выиграть Дерби.

– Вот почему мы ее назвали Надеждой Летти, – закончила она свой рассказ.

– А где твои родители? – неожиданно спросил он.

– Отец умер, когда мне было шесть. А мать живет в Лондоне. – Джессалин не видела своей матери с того самого дня, как ее привезли в Энд-коттедж. Первые ночи она лежала без сна, сдерживая подступавшие к горлу слезы и думая о том, когда за ней приедет мама. Но время шло, мама все не ехала, а теперь и сама Джессалин не хотела ее видеть. «Теперь я о ней почти не вспоминаю», – иногда думала она, и это была истинная правда.

Лейтенант наблюдал, как Джессалин седлает Пруденс, но помощи не предлагал. Он сразу понял, что перед ним заядлая лошадница, которая вполне в состоянии справиться сама. В конюшне было дамское седло, но Джессалин выбрала для себя мужское. Трелони сделал вил, что не заметил этой странной для женщины причуды. Его крупная гнедая кобыла с черными гривой и хвостом была привязана к изгороди. Не считая этой лошади да кружившей в небе чайки, которая никак не могла отказаться от мысли пообедать котятами, двор был совершенно пуст.

– Где же ваш грум? – поинтересовался Трелони, когда они уже собирались сесть в седла.

Джессалин с тревогой взглянула на закрытые ставни, за которыми дремала леди Летти. Бабушка, конечно, ни за что бы не позволила ей поехать кататься вдвоем с лейтенантом.

– У нас нет грума, – ответила она, вставляя ногу в стремя. Трелони подсадил ее, и Джессалин все еще ощущала прикосновение сильных мужских рук к своим бедрам. Ощущение было волнующее, приятное и немного пугающее. – У нас есть только Майор, а он занят.

Его рука касалась ее икры. Джессалин прекрасно понимала, что сквозь толстую кожу сапога она никак не может ничего чувствовать. И все равно чувствовала.

– Не можем же мы поехать кататься без присмотра. Пойдут сплетни.

Он, конечно, прав. Даже если по дороге им не встретится ни одна живая душа, кроме зайчиков и куропаток, все равно к завтрашнему дню вся округа будет знать, что лейтенант Трелони катался верхом с внучкой леди Летти.

– Ну и пусть, – легкомысленно отмахнулась Джессалин. – Неужели мы будем усложнять себе жизнь из-за кучки пустоголовых бездельников?

– Ты заговоришь по-другому, когда твое имя будут трепать по всему Корнуоллу.

Джессалин совсем не нравилось, когда он бывал таким задумчивым и серьезным. У его рта в эти минуты залегали недобрые складки. Какую же надо прожить жизнь, чтобы так ожесточиться против всего мира, невольно подумала она.

– Я с трудом верю собственным ушам, – сказала Джессалин. – От кого я слышу эти слова? Неужели от основателя «Бесчестного общества по борьбе со скукой и самодовольством»? Вы позорите свой клуб, лейтенант.

– Только не говорите потом, что я не предупреждал вас, мисс Летти. – С этими словами Трелони вставил ногу в стремя.

Джессалин во все глаза смотрела, как он садится на лошадь. Теперь на его лице появилось выражение безмерной усталости, а в темных глазах затаился какой-то неведомый ей секрет. Они слишком много видели, эти глаза. Ведь он Трелони, а значит, сделал на своем веку немало такого, узнав о чем, она наверняка содрогнулась бы. Он предупредил ее, и ей действительно следует быть осторожной. Но бояться надо отнюдь не сплетен, а самого лейтенанта Трелони.

Они выехали через задние ворота и направились к прибрежным скалам. Тягостное молчание нарушали лишь цокот копыт о камни и скрип кожаных седел.

– У вас хорошая лошадь, лейтенант, – не выдержала наконец Джессалин, хотя прекрасно понимала, что говорит явную неправду. Кобыла была далека от совершенства.

Ответом ей был пронизывающий взгляд темных глаз – он будто читал ее мысли. Джессалин стало неприятно.

– Эта кобыла вполне соответствует моим потребностям и обладает единственным, но несомненным достоинством – она досталась мне очень дешево.

После этого заявления последовало еще более продолжительное молчание. Джессалин уже начала подумывать о том, не проглотил ли он язык.

– Вы долго еще собираетесь оставаться в Корнуолле, лейтенант?

– Через три недели я должен сесть на корабль и отправиться в Вест-Индию, в мой полк.

У ветра был соленый привкус, как у слез. Яркое, почти белое солнце освещало бесплодную пустошь, утыканную круглыми валунами и острыми обломками камней. День был теплый, но тем не менее по телу Джессалин пробежал озноб. Три недели… Они долго молчали.

– Вы знаете, где Кларетовый пруд? – наконец не выдержала Джессалин.

– Конечно. Хороший солдат всегда первым делом проводит рекогносцировку местности. Осторожность никогда не повредит – никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность.

И снова Джессалин показалось, что в его словах заложен двойной смысл. Уж не ее ли он имеет в виду, говоря об опасностях и осторожности. При этой мысли кровь прилила к ее щекам… как если бы Трелони прочитал то, что она написала в дневнике в зеленом кожаном переплете.

Джессалин пришпорила лошадь, обернулась и крикнула:

– Спорим, что я быстрее вас доскачу до пруда! Трелони подъехал к ней. Глаза его матово мерцали, словно два оникса, а во взгляде чувствовалась странная напряженность. Поравнявшись с ней, он сказал:

– В таком случае нам надо заключить пари и сделать ставки.

– Но у меня осталось всего несколько шиллингов! Все остальное мы с бабушкой проиграли в фараон у Титвеллов. – Их лошади шли так близко, что ее колено терлось о его ногу. Лейтенант наклонился к ней, и внутри у Джессалин все затрепетало в предвкушении того, что произойдет дальше. Палец в перчатке прошелся по ее губам.

– Раз так, поставь то, чего у тебя в избытке. – Его палец снова прошелся по ее нижней губе. Кожа перчатки казалась мягкой, как масло. – Например, поцелуй.

Джессалин показалось, что ее сердце бьется уже где-то в горле, постепенно приближаясь к верхней губе.

– А если выиграю я? Что тогда?

– А чего бы тебе хотелось?

То, чего ей хотелось, она не смогла бы произнести даже мысленно. Что уж говорить о том, чтобы облечь это в слова! Его палец оторвался от ее губ, оставив ощущение обнаженности.

– Никак не могу придумать, – пожаловалась Джессалин.

– Тогда позволь мне придумать за тебя. Если выиграю я, ты меня целуешь. Если выиграешь ты, то назовешь свое желание уже после победы.

– А если я потребую больше, чем вы сможете заплатить?

– К чему размышлять о несбыточном? – Трелони достал из-за голенища сапога кнут и с недоброй улыбкой добавил: – Я еще никогда не проигрывал женщине.

– Когда-нибудь все бывает в первый раз, лейтенант.

Джессалин очень хотелось победить. Она решила прийти первой во что бы то ни стало. Наклонившись вперед, она ослабила поводья, взглянула на Трелони и, крикнув «Вперед!», вонзила пятки в бока лошади.

Пруденс прекрасно знала дорогу и чувствовала себя среди кустарников и валунов уверенно. Это была настоящая скаковая кобыла, она наверняка побеждала бы, если бы не слабые вены, которые нередко лопались от напряженных тренировок. Дух скачек был у нее в крови, и она скакала, чтобы победить.

Трелони был настроен весьма решительно. Вдобавок его кобыла была значительно крупнее, что давало ей определенное преимущество.

Они неслись по неглубокому, густо заросшему кустарником оврагу. В ноги впивались колючки, но Джессалин не обращала на них внимания. Выбравшись из оврага, Пруденс рванулась вперед. До пруда оставалось всего около двухсот ярдов. Джессалин уже видела скрученные ветром вязы и заросли просвирника. Правда, предстояло еще перепрыгнуть через полуразвалившуюся каменную ограду, но Пруденс великолепно брала и гораздо более сложные препятствия. На ограде росли примулы, и их желтые лепестки трепетали на ветру, как бабочки. Она обязательно выиграет… И тут Джессалин поняла, что хочет совсем не этого.

Она хотела только одного – чтобы он ее поцеловал. Значит, скачку надо проиграть.

Устроить это было совсем несложно – жокеи так поступают сплошь и рядом. И Джессалин выполнила их простой трюк перед самой оградой, она натянула поводья, и Пруденс, которой не дали вытянуть шею, не сумела сделать чистый прыжок и тяжело приземлилась на все четыре ноги. Кобыла же Трелони легко перелетела через ограду, опередив Пруденс на целых три корпуса.

Лейтенант Трелони спешился и ждал ее под самым большим из вязов. Джессалин спрыгнула с лошади у самой воды.

Вдруг Трелони раздраженно хлестнул по голенищу. От неожиданности Джессалин подпрыгнула, а из камышей выпорхнула испуганная галка. Широкие листья вяза отбрасывали неровные тени налицо лейтенанта. Джессалин не решилась посмотреть ему в глаза.

Она сделала шаг к воде, но сильная рука намертво сжала ее локоть. Отбросив хлыст, Трелони резко развернул ее к себе и прижал спиной к стволу дерева и наклонился к самому ее лицу. Джессалин видела, как раздуваются его ноздри, чувствовала исходящий от него запах лошадиного пота, кожи и с трудом сдерживаемой ярости.

– Ах ты, маленькая мошенница! – сказал он.

Джессалин дернулась, но хватка лейтенанта была железной. Он прижимал ее к дереву всем своим весом. Его грудь прижималась к ее груди, живот к животу, бедра – к бедрам. Джессалин стало страшно. Она глубоко втянула в себя воздух.

– Какие гадости вы говорите! – попыталась она защититься. – Я понятия не имею, что вы имеете в виду.

– Прекрасно понимаешь. Ты специально поддалась мне, и мы оба знаем, почему. Ну что ж, мисс Летти… – Его губы почти касались ее губ. – Сейчас вы получите то, чего добивались. И вам это совсем не понравится.

Джессалин подумала: «Сейчас он меня поцелует».

– Ну почему же? Может быть… – Договорить она не успела, потому что его губы закрыли ей рот.

Он целовал ее намеренно грубо, сильно надавив языком, заставил ее губы раскрыться, и Джессалин, уже по-настоящему испугавшись, снова дернулась, издав жалкий, мяукающий звук. В ответ его рука лишь крепче обхватила ее затылок. Его рот терзал ее губы, и Джессалин вцепилась в воротник его куртки, потому что ноги не держали ее, словно из них высосали все кости. Она судорожно пыталась вдохнуть, ее ноздри широко раздувались. В ушах бешено пульсировала кровь.

Он резко прервал поцелуй, оторвав свои губы от ее. Но его рука по-прежнему сжимала ее затылок, больно стягивая волосы. Горячее дыхание обжигало лицо Джессалин. Губы распухли и болели. Она провела по ним языком и почувствовала вкус его губ.

– Вы… вы не слишком-то приятный человек.

– Я никогда на это и не претендовал. – Он выпустил наконец ее волосы и провел большим пальцем по ее распухшим губам. – Вы, мисс Летти, целуетесь так, будто никогда раньше не целовались.

– Неправда! Я уже целовалась.

Он рассмеялся, и Джессалин показалось, что она его ненавидит.

– То, что вы делали с Кларенсом Титвеллом на ярмарке, это не поцелуй.

Он был прав – то мимолетное соприкосновение губ нельзя было назвать поцелуем. Поцелуй – это когда у тебя слабеют колени, а все внутри дрожит от какого-то невероятного, почти непереносимого возбуждения. Поцелуй – это когда сердце падает куда-то вниз и замирает от страха и блаженства.

Трелони ослабил хватку. Джессалин высвободилась и на нетвердых ногах подошла к Пруденс, с трудом соображая, что делает. Губы болели, а внутри поселилось какое-то странное ощущение голода и пустоты.

Джессалин постаралась заговорить как можно небрежнее, и вроде бы ей это удалось.

– Если вы закончили преподавать мне урок, надо бы заняться лошадьми. Они очень вспотели.

Вдвоем они подошли к тенистому берегу, ведя лошадей под уздцы. Пруд когда-то назвали Кларетовым, потому что в питавшие его ручьи стекала ржаво-коричневая вода, которой промывали оловянную руду. Однако все рудники давно были заброшены, и теперь пруд стал серым и безжизненным, как тусклая оловянная тарелка. В небе клубились облака, но ветер был теплым. В воздухе пахло летом – пылью, сухой травой и долгими, наполненными солнцем днями.

Щеки Джессалин по-прежнему горели, и ей очень хотелось, чтобы он хоть что-нибудь сказал. Ей казалось, что он поцеловал ее так, как мужчина целует женщину, которую желает, – грубым, голодным, неистовым поцелуем. Воспоминание о нем еще горело у нее на губах.

– Знаете, лейтенант, что я думаю? – сказала Джессалин, стремясь положить конец гнетущему молчанию. – Мне кажется, вы так разозлились только потому, что поняли, что я, обычная женщина, могу вас победить. Естественно, это нанесло болезненный удар по вашей мужской гордости.

Губы Трелони скривились в улыбке.

– Так вот почему моя мужская гордость в последнее время что-то неважно себя чувствует. А я-то чуть было не нанес ей дополнительный урон, признав, что вы неплохо сидите в седле. Для обычной женщины, конечно.

Джессалин решила, что может расценивать эти слова как своеобразный комплимент. Ведь она и правда была великолепной наездницей.

– Должна отметить, лейтенант, что спорить с вами – самое неблагодарное занятие на свете. Но я все-таки рискну, – сказала она и, повернувшись к Трелони, ослепительно улыбнулась. – Спорим, что вы не сможете повторить то, что я сейчас сделаю?

– Как? Еще одно пари? Вот уж верно говорят, что битому неймется.

Джессалин рассмеялась в ответ – в ее глазах прыгали веселые чертики. Прислонившись спиной к стволу, она стащила с ног сапоги и дернула за вожжи. Пруденс, увлеченная поеданием тростника, неохотно подошла. Джессалин сняла с нее седло и уздечку, после чего ловким шлепком послала ее вскачь прочь от пруда в поле, поросшее травой и кустарником. В несколько прыжков она догнала лошадь, подпрыгнула, высоко подняв правую ногу, и взлетела ей на спину.

Трелони зааплодировал, но Джессалин лишь усмехнулась – это было только начало. Пустив Пруденс легким галопом, она сделала глубокий вдох, стараясь как можно лучше почувствовать ритм бега лошади, слиться с ним. О человеке, который наблюдал за ней, она старалась не думать, ведь произвести на него впечатление ей удастся, только если все пройдет гладко. И все же он был здесь, краем глаза она видела его высокий и темный силуэт на фоне яркой зелени. Глядя на него, она вспомнила о цыганском пареньке, с которым они были неразлучны прошлым летом. Именно он научил ее этим цирковым трюкам. Его табор стоял в сосновой роще, неподалеку от рыбацкой деревушки Маусхоул, и Джессалин приходила туда почти каждое утро. Однажды, когда он показывал ей «Мельницу», его рука случайно коснулась ее груди. Потом еще раз, но уже не случайно. И Джессалин позволила ему. Всю следующую ночь она провела на коленях, молясь Богу, в полной уверенности, что теперь ее душе вечно гореть в аду. Но еще сильнее она боялась, что о ее смертном грехе узнает бабушка и тогда пострадает ее бренное тело. И тем не менее на следующее утро Джессалин побежала в рощу, будучи не в силах отказаться от очередного урока верховой езды. Но в роще никого не оказалось. Табор перекочевал.

Одним из самых впечатляющих трюков, которым научил ее цыганенок, был кувырок из положения стоя. Джессалин, правда, сомневалась, стоит ли пытаться его выполнить – ведь она не тренировалась уже несколько недель. Но, вспомнив слова бабушки о том, что кто не рискует, тот не выигрывает, она все-таки решилась.

Упираясь в холку Пруденс, она выбросила ноги вперед и, получив нужный размах, уже в следующую секунду стояла на спине лошади на коленях. Выпрямившись, она, балансируя руками, приняла максимально устойчивое положение и почти сразу же, чтобы не передумать, резким движением вскочила на ноги. Затем Джессалин чуть расслабила колени, чтобы не подпрыгивать при каждом шаге лошади. Теперь она стояла на спине лошади в полный рост, земля летела где-то далеко-далеко внизу. Ветер свистел в ушах и развевал волосы. Серая вода, зеленые деревья, голубое небо – все это проносилось в каком-то стремительном вихре. И он… он… он…

Сделав глубокий вдох, Джессалин согнула ноги, высоко подпрыгнула и, сделав сальто, снова приземлилась на ноги на широкую спину лошади. Это был момент ее триумфа… Но весьма непродолжительного.

Как она пыталась объяснить впоследствии, передняя левая нога Пруденс попала в одну из этих чертовых заячьих нор. Пруденс споткнулась, Джессалин утратила драгоценное равновесие и, перелетев через хвост кобылы, плашмя шлепнулась на землю.

Но это было еще не самое страшное. Пруденс в этот момент пробегала совсем рядом с прудом, лежавшим в котловине, словно миска с довольно высокими краями. Джессалин угодила на самый край крутого бережка и покатилась вниз, к воде, судорожно хватаясь за стебли тростника, папоротника и просвирника.

Она даже не вскрикнула – вода была ледяная, и у нее перехватило дыхание. В первую же секунду она ушла под воду с головой. Фланелевая куртка надулась пузырем, помогая удерживать на плаву ноги, которые намокшие холщовые брюки беспощадно тянули ко дну.

Отбросив с лица мокрые волосы, Джессалин выплюнула горькую, с металлическим привкусом воду. Во рту осталось ощущение, будто она долго лизала оловянную кружку. Стараясь держаться на поверхности, Джессалин огляделась по сторонам. Трелони спокойно сидел на камне, обхватив руками колени. Судя по его виду, ему было абсолютно безразлично, если она утонет или умрет от переохлаждения.

Если он сейчас засмеется, она никогда ему этого не простит, мелькнуло у Джессалин в голове.

Он не засмеялся. Но и промолчать оказалось выше его сил.

– Вы выиграли пари, мисс Летти, – совершенно серьезно сказал Трелони. – Мне бы не удалось повторить этот трюк, даже если бы я дожил до Мафусаиловых лет. Но вы, кажется, слегка промокли, мисс Летти. И слегка замерзли.

– О нет, что вы, лейтенант! Вода очень освежает, уверяю вас.

Джессалин перевернулась на спину и неторопливо проплыла вдоль берега. Холод просто обжигал тело. Джессалин заставила себя проплыть еще кружок, хотя почти вся ее сила уходила на то, чтобы сцепить зубы и не давать им стучать.

Пруд был очень глубок, а берег крут, и выбраться из воды без посторонней помощи было просто невозможно. Она не спеша подплыла к Трелони. Он улыбался. Той высокомерной улыбкой с оттенком превосходства, какой умеют улыбаться только мужчины.

– Хорошо поплавали, мисс Летти? Джессалин беспомощно улыбнулась.

– Дайте мне руку, пожалуйста.

Он встал, наклонился и протянул ей руку. Она намеренно отплыла чуть-чуть подальше, чтобы ему пришлось наклониться пониже. Но вот их руки наконец встретились. Джессалин уже не раз ощущала силу его рук, но и сама была не из слабеньких – многие годы езды верхом не прошли даром. Как только лейтенант начал вытаскивать ее из пруда, она резко дернула его руку на себя.

Он охнул от удивления и плюхнулся в пруд, подняв фонтан чуть ли не до верхушек вязов.

Джессалин снова попыталась выкарабкаться на крутой берег, но намокшая одежда тянула ее вниз, как якорь. Тут голова Трелони показалась над водой, и Джессалин наслушалась таких выражений, какие не всегда услышишь от пьяного рудокопа возле пивнушки. Но вот наконец ей удалось нащупать под ногами дно, и она на четвереньках выползла на влажную, скользкую траву. Она так и стояла на четвереньках, пытаясь восстановить дыхание.

Сзади послышался всплеск и пугающе ласковый, вкрадчивый голос:

– Моя дорогая, милая, нежная мисс Летти… Вы еще пожалеете о том, что появились на свет.

Джессалин рискнула оглянуться и… В то же мгновение он прыгнул на нее, повалил на спину и накрыл своим телом. Она замерла и лежала под ним тихо-тихо, быстро и часто дыша, как загнанный в угол зверек, который понимает, что избежать своей участи не удастся.

Вода ручейками стекала с длинных волос Трелони. Его нос почти касался ее носа, а глаза казались двумя бездонными черными колодцами. Но вот тяжелые веки опустились, жесткий рот смягчился. Он собирался поцеловать ее…

Джессалин затаила дыхание, ее сердце забилось втрое быстрее. Его губы были всего на расстоянии дюйма от ее лица, и с легким стоном Джессалин нетерпеливо приоткрыла свои ему навстречу.

– Сколько тебе лет? – неожиданно спросил он.

– Восемнадцать, – с трудом выдавила Джессалин.

– Значит, ты не только мошенница, но еще и лгунья? – Его руки крепко обняли ее за шею, отводя голову назад. Ладонями он чувствовал, как участился ее пульс. – Так сколько же тебе лет, мисс Летти? И больше никогда, слышишь, ни-ког-да не смей мне лгать.

Джессалин судорожно сглотнула.

– Шестнадцать.

– О Господи!

Мгновенно отпустив ее, Трелони резким движением поднялся и сел на траву. Джессалин лежала на спине, глядя в небо на проплывающие над ними вереницы облаков. Но вот наконец она рискнула повернуть голову. Он сидел рядом с ней, положив руку на согнутое колено. Поза была нарочито расслабленная, но Джессалин кожей ощущала исходившее от него напряжение. Вздохнув, она подумала о непредсказуемости сидевшего рядом человека, о том, какую странную смесь страха и непреодолимого влечения она к нему испытывала. Он был самым красивым из всех мужчин, которых она когда-либо видела, даже теперь, когда его губы были плотно сжаты в тонкую линию. Она пьянела от одного его вида, как от резковатого, бодрящего ледяного вина из погреба.

– Шестнадцать лет – это не так уж и мало, – сказала Джессалин, приподнявшись на локтях.

Складки вокруг рта Трелони стали еще глубже. – Ошибаешься, это очень мало.

– Но многие девушки в этом возрасте уже выходят замуж.

Резко повернув голову, он буквально пригвоздил её взглядом к земле.

– Многие девушки в этом возрасте уже становятся шлюхами. Если у тебя где-то зудит, совершенно необязательно это расчесывать.

Неуловимым движением схватив Джессалин за запястье, он сильно рванул ее на себя. Его голос, резкий и злой, хлестал ее, как удары бича.

– Послушай, маленькая девочка! У меня нет никаких причин охранять твою добродетель. Совсем наоборот. Поэтому включи те немногие мозги, которые есть под этой рыжей копной, и держись от меня подальше. И в следующий раз, – продолжал он, размахивая зажатой как в тисках кистью Джессалин перед самым ее носом, – когда мужчина захочет поцеловать тебя, воспользуйся своими острыми коготками.

Страх, беспомощность и возбуждение смешались в душе Джессалин, она не могла отвести взгляд от его глаз, горевших каким-то диким огнем. Он не признавал никаких правил, этот Маккейди Трелони. Он в любую минуту способен на что угодно. Но Джессалин чувствовала, как сильно влечет ее эта непредсказуемость.

Туча закрыла солнце, налетел резкий ветер, по озеру пробежала легкая рябь. Джессалин стало по-настоящему холодно. Она начала дрожать.

Он выпустил ее руку, и она бессознательно потерла ноющее запястье. Взгляд Трелони, скользнув вверх, опять – в который раз – остановился на ее губах. Опасный огонек, вспыхнувший на мгновение в его глазах, испугал Джессалин.

– Я думаю, мы… нам пора возвращаться.

Всю обратную дорогу Джессалин не умолкала ни на минуту. Трелони почти не помогал ей поддерживать разговор, но это было к лучшему. Потому что те немногие слова, которые он все-таки сказал, напоминали корнуолльские каменные изгороди, поросшие колючками. Изгороди, предназначенные для того, чтобы удерживать на расстоянии тех, кто захочет подойти слишком близко. Если он когда-либо и испытывает сильные чувства, то не признается в этом даже самому себе, догадалась Джессалин.

Лейтенант проводил ее до ворот и ускакал прочь, даже не попрощавшись.

Джессалин расседлала Пруденс, почистила ее и засыпала в кормушку овса. Но вот несложная работа была сделана, и ею овладело странное беспокойство. В дом идти не хотелось. Джессалин направилась к прибрежным скалам. Она смотрела на хорошо знакомый пейзаж так, как будто видела его впервые. Хотя все было по-прежнему. Как всегда, бились о черные скалы волны, над головой раздавались крики чаек, летающих над головой. Правда, шум прибоя казался громче, а соленый морской воздух никогда еще не был таким мягким, и Джессалин подумала, что после того, что произошло сегодня, уже никогда мир не будет прежним.

Ночью она достала из-под матраса дневник и написала: «Сегодня он меня поцеловал…»

Глава 7

Терпения Джессалин хватило ровно на три дня. На четвертый она пошла к Трелони.

Она тщательно принарядилась – надела шляпку, его подарок, и зеленые кожаные краги. Правда, костюм для верховой езды, отделанный стеклярусом и черными пуговицами, давно вышел из моды, зато, как утверждала бабушка, очень шел ей. Да и все равно другого у Джессалин не было.

К Сирхэй-холлу Джессалин подъехала со стороны моря. Серые трубы и остроконечные крыши едва виднелись из-за верхушек разросшихся вязов, сикомор и дикого ореха. Старинный, массивный особняк был сложен из серого камня, ставшего почти бесцветным от соленых морских ветров. Ни в одном из окон не осталось стекол, несколько случайно уцелевших ставен болтались на одной петле. На парадной лестнице ветер ворошил кучи прошлогодних листьев, которые некому было убирать. Казалось, что уже многие годы сюда вообще никто не заходил.

Где-то за спиной Джессалин хлопнула дверь, и девушка резко обернулась в седле. В дверях сторожки вырисовывался высокий, стройный мужской силуэт, при виде которого у нее внутри что-то уже привычно оборвалось и перевернулось.

– Добрый день, лейтенант! – окликнула она его. Голова Трелони дернулась, как от удара. Секунду он стоял неподвижно, после чего размашистым шагом направился к ней.

– Какого черта ты здесь делаешь? – прорычал он. Улыбка Джессалин моментально померкла.

– Я просто… Я хотела спросить, не хотите ли вы прокатиться верхом.

– Моя лошадь хромает, а сам я очень занят.

На нем была грубая рабочая одежда, какую обычно носят рудокопы – синяя шерстяная куртка и старые тиковые брюки. Картину дополняли перекинутый через плечо мешок и небольшая кирка, заткнутая за пояс. Не сказав больше ни слова, он развернулся и широким шагом направился прочь.

Чтобы догнать его, Джессалин пришлось пустить Пруденс вскачь. Лейтенант был небрит, складки у рта углубились, веки покраснели. К тому же он тяжело дышал, словно каждый вдох давался ему с большим трудом. Джессалин поняла, что с ним: Маккейди Трелони выглядел в точности, как Майор наутро после крепкой попойки. И Джессалин решила вести себя с ним так же, как с Майором в таких случаях, – пропускать его грубые выпады мимо ушей.

– Куда вы идете? – поинтересовалась она, лучезарно улыбаясь.

Она была почти уверена, что ее вопрос останется без ответа. Однако через некоторое время Трелони неохотно буркнул:

– К «Уил Пэйшенсу».

«Уил Пэйшенс» называли старый, давно заброшенный медный рудник на южном берегу, у самой границы поместья Сирхэев.

– Но рудник ведь большой. А куда именно… Трелони поднял голову. Если можно было бы убивать взглядом, то Джессалин была бы уже мертва.

К чертовой матери!

– Ну что это вы, лейтенант! Зачем же так явно демонстрировать мне свое плохое настроение? Или вы рассчитываете на мое сочувствие? В таком случае вынуждена вас разочаровать – вы этого вряд ли добьетесь. Скорее ваше бурчание может оказать прямо противоположное воздействие.

– Мое… что? – Он даже остановился и посмотрел на нее так, будто страшно удивился ее нахальству.

– Бурчание. Вы капризничаете, как маленький мальчик, которого выпороли и отправили спать без ужина. Какой злобный великан так нехорошо с вами поступил?

– Ну что вы, мисс Летти! Я счастлив, как таракан, добравшийся до печенья, как блоха на шкуре у осла, как, черт побери, козел в огороде. А теперь, будьте так добры, оставьте меня в покое. Мне надо заняться делом. – С этими словами Трелони быстрым шагом направился дальше, тщетно пытаясь скрыть свою хромоту.

Джессалин пришпорила Пруденс, обогнала его и поставила лошадь поперек дороги. Продолжая широко улыбаться, наклонилась и протянула руку.

– Ну же, лейтенант, хватит дуться. Пруденс вполне может везти двоих.

– Кажется, я предупреждал, чтобы ты держалась от меня подальше.

Рассчитанная жестокость его слов потрясла Джессалин, она совершенно растерялась. Чтобы удержать набежавшие на глаза слезы, ей пришлось крепко зажмуриться. Дрожащими руками она искала и никак не могла нащупать вожжи – ей хотелось поскорей развернуть Пруденс. Но Трелони схватил удила и остановил лошадь.

– Ты, верно, думаешь, что тебя защитят благородное происхождение и молодость. Что из-за этого меня вдруг одолеет совесть, которой у меня никогда не было, и я тебя пожалею. Так вот, ты ошибаешься. Представь себе, что я огонь. И если маленькие девочки будут со мной играть, они обязательно обожгутся.

Джессалин смотрела на его поднятое вверх лицо. Оно было непроницаемо, словно прибрежные скалы. Джессалин не могла заставить себя поверить, что он может причинить ей зло. Она просто не хотела в это верить.

Еще раз протянув руку, она сказала:

– Я доверяю вам.

Губы Трелони скривились в недоброй улыбке.

– Ой, напрасно, мисс Летти. Никогда не доверяйте мне, – сказал он, но все же взял протянутую руку.

Они ехали молча. Его грудь прижималась к ее спине, а руки слегка обнимали за талию. Затылком Джессалин чувствовала его дыхание. Оно трепетало и касалось ее кожи, как крылья тысячи бабочек.

Силы покинули Джессалин – будто ее несло мощное течение, которыми богата бухта Крукнек.

В окрестностях «Уил Пэйшенс» было пустынно. Берег почти отвесно обрывался в море. Здесь не было ни бухт, ни даже узенькой полоски пляжа – только острые голые скалы, изъеденные ветром и непогодой.

Главное здание рудника возвышалось на скалистом мысу. Внизу плескались волны. На фоне затянутого тучами неба высокая кирпичная башня напоминала развалины собора. Вокруг не было никаких признаков жизни. Ветер свистел в пустых провалах окон, и от этого казалось, что в башне до сих пор живут призраки давних времен – звон колокола, возвещающего о начале смены, шум машины, приводящей в действие насос, и смех рабочих, выходящих на солнечный свет после десяти часов, проведенных в темном чреве земли.

«Уил Пэйшенс» отличался от других рудников тем, что часть штреков проходила на очень большой глубине, прямо под морским дном. К башне надо было идти по узкой, не более фута шириной, тропинке прямо по краю обрыва. Даже Джессалин, привыкшей к корнуолльским утесам, стало немного не по себе. Ей живо представились рабочие ночной смены, которые брели здесь в непроглядной тьме под ударами зимнего штормового ветра.

Рудничную машину давно размонтировали и продали на металлолом. Башня была совершенно пуста, если не считать ржавой лопаты и старой тачки без колеса, пьяно завалившейся набок. Едва успев войти, лейтенант принялся отдирать прогнившие доски, закрывавшие вход в основную шахту. Наконец раздался жалобный скрип, во все стороны полетели щепки, и вход в шахту открылся. Из темного жерла вырвался холодный, затхлый воздух, и Джессалин с трудом подавила дрожь. Ее всегда пугала мысль о спуске в чрево земли.

– Что вы надеетесь здесь найти? – спросила она. Это были первые слова, сказанные с тех пор, как они покинули поместье.

Трелони ответил не сразу. Ожидая, пока он закончит орудовать железным ломом, Джессалин зачарованно смотрела на его сильные руки со вздувшимися от напряжения венами. Руки, которые могут одновременно и ласкать… и причинять боль.

– В свое время «Уил Пэйшенс» был построен только для добычи меди, – наконец произнес он. – Я разговаривал с некоторыми старыми рабочими. И все они утверждали, что по многим признакам здесь должно быть олово.

У Джессалин перехватило дыхание.

– Если вы найдете олово, то снова откроете рудник, да?

– Нет, конечно. Чтобы затеять такое дело, требуется чертовски много денег.

Совершенно обескураженная таким ответом, Джессалин хотела было поинтересоваться, зачем же они сюда пришли. Рудничное дело было у нее в крови, как у всех, корнуолльцев. Ведь в этом краю не одно состояние было создано из того, что дарила земля или море. Одна шахта могла за считанные годы принести несметные богатства, а потом так же внезапно иссякнуть. Да и цена руды могла вдруг упасть до такой степени, что ее невыгодно становилось даже поднимать на поверхность. И тех, кто вкладывал деньги в рудники, считали авантюристами.

– У бабушки в свое время было несколько акций этого рудника.

Джессалин прекрасно помнила день, когда рудник закрыли. В ту зиму ей исполнилось десять лет. Зима была очень суровая – морозная и снежная, так не часто бывает в Корнуолле.

– Многие здешние тогда потеряли средства к существованию, и в ту зиму был сильный голод, – продолжала вспоминать она вслух. – Некоторые семьи получили пособие по бедности, а некоторым пришлось идти в работный дом…

И тут Джессалин заметила, что лейтенант слушает ее совершенно неподвижно. Его взгляд был устремлен в черный зев рудника, а в глазах горел тот же самый страстный огонь, какой она уже видела однажды – когда он вел паровоз. И внезапно Джессалин поняла, что Трелони ей солгал. Он был авантюристом. И если удастся найти олово, то рудник обязательно будет открыт, чего бы это ему ни стоило.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.