Владислав Петрович Даркевич
Аргонавты средневековья

Введение

Мы бросали свой якорь на берегах,

полных ночных ароматов и пения птиц,

берегах, где струится вода,

от которой на руках остается память о счастье.

И не было странствиям нашим конца

Души друзей моих слились с уключинами и веслами,

с неумолимым ликом, высеченным на носу корабля

солеными брызгами.

Один за другим покидали меня мои путники,

не поднимая глаз. Веслами

отмечены на берегу места, где они спят.

Никто их не помнит. Справедливость.

Гиоргос Сеферис. Аргонавты (1935)

Путешествия избавляют от предрассудков», – гласит старое изречение. Когда средневековый человек пересекал границы своего мирка и устремлялся вдаль, оказывалось, что за глухими лесами и снежными горами, за бескрайними просторами морей и пустынь живут не чудовищные псоглавцы и четырехглазые эфиопы, которых рисовали на географических картах, а такие же люди, как он сам. Перед взором путника возникали новые страны, проходили разные племена и народы. При всем своем различии в чем-то главном они были понятны ему. У чужеземцев мог быть иной цвет кожи и разрез глаз, они могли говорить по-иному, молиться неведомым богам и рядиться в диковинные одежды, но, как и на родине пришельца, эти люди веселились на свадебных пирах и горевали о своих мертвых, растили детей, пахали землю и разводили скот. Их одолевали те же будничные заботы в непрестанной борьбе за существование. И по утрам, начиная трудовой день, они одинаково радовались яркому солнцу. Лицезрение далеких земель не только обогащало знаниями и расширяло кругозор – оно возвышало дух, приобщая к великой людской общности.

Однако в ту эпоху нелегко было преодолеть темные завесы подозрительности и вражды к «варварам», «язычникам», «неверным», которых издавна считали «нечистыми», «дикими», «вероломными». В сознании средневекового человека, резко расчленявшего мир на полярные противоположности, укоренились недоверие и предубежденность ко всему «чужому» – чужому в национально-племенном, вероисповедном и языковом смысле. Деление мира на «свой» – праведный и «чужой» – греховный, враждебный чрезвычайно характерно для людей того времени. Даже о родственных племенах нередко отзывались с пренебрежением и чувством превосходства. Православные и католики взаимно хулили друг друга как схизматиков; и те, и другие со всех церковных амвонов обрушивались на «слуг сатаны» – нехристиан. Ненависть к иноплеменникам, к врагам «истинной» веры, на которых не распространялись человеческие установления, приводила к бесчисленным кровавым столкновениям и обоюдной жестокости. Возникавшие мирные контакты постоянно ставились под удар. И все же вопреки государственным границам, языковым барьерам, религиозной розни и войнам порой являлась мысль о единстве всего рода человеческого. При ближайшем знакомстве оказывалось, что каждый народ чем-то знаменит и славен, в чем-то превзошел других и внес свой дар в сокровищницу человеческих знаний.

Знай, в поэзии лучших наездников нет,
Чем арабы, а Греции Древней сыны
Медицину избрали ареной своей,
В чародействе индусские люди сильны.
Математика, музыка – римлян удел,
Власть Китая в искусстве рисунка тверда,
Но искусней художников свет не видал,
Чем багдадские мастера, никогда.[1]

Носир Хисроу

На мир начинали смотреть шире и объективнее. Когда в малоазийском городе Конье скончался проповедник и поэт Джалаледдин Руми (1273), в последний путь певца «религии сердца» провожали мусульмане, христиане, иудеи, индусы, буддисты. При жизни почитаемый всеми наставник призывал людей к братству и дружбе:

Как часто бывает, что турок и индиец находят общий язык,
Как часто бывает, что два турка словно чужие.
Значит, язык единодушия – совсем иное дело:
Единодушие дороже единоязычия.[2]

Близкие передовым мыслителям Востока идеи сближения народов, у каждого из которых есть чему поучиться, не были чужды и европейцам. Недаром провансальский трубадур Пейре Карденаль (XIII в.) высказывал желание освоить словесность сарацин, позаимствовать тонкий ум у античных философов и мужество у татар.

В неутолимом стремлении связать, примирить разобщенное и противоречивое человек Средневековья одолевал бесчисленные препятствия, воздвигаемые природой и самими людьми.

Часто, на камни ложась, из облаков свой шатер
Я мастерил и в глуши спал наподобье зверей.
Я по горам проходил выше высокой луны,
Спутником рыб по волнам несся я ветра быстрей.
То я блуждал по пескам жарче горячей золы,
То по стране, где зимой мрамора тверже ручей.
То между осыпей шел, то вдоль потоков седых,
То в бездорожье, в горах, старого мира старей.
То пред верблюдами брел, тяжко веревку влача,
То, словно вьючная тварь, с ношею – мимо дверей,
В город из города шел, всюду людей вопрошал,
К берегу дальних земель плыл я по шири морей.[3]

Носир Хисроу

Так усилиями путешествующих наводились «мосты» между народами и цивилизациями, так происходил взаимный обмен информацией – непременное условие развития общества. На благодатную почву пересаживались целые культурные пласты «и здесь начинали новый цикл развития в условиях новой исторической действительности: изменялись, приспосабливались, приобретали местные черты, наполнялись новым содержанием и развивали новые формы».[4] Из восприятия и переработки чужого рождалось свое, особое, неповторимое: в тигле местного творчества заимствованное сплавлялось со своим и обретало иное качество. Именно таким путем произошло приобщение феодализирующейся Руси к зрелой культуре византийского Средневековья. На стыках различных культур возникали смешанные и оригинальные формы: благодаря диффузии и взаимодействию несхожих элементов она становилась более сложной, «гибридной». Такова блистательная культура Сицилии XII столетия, где после арабского и норманнского завоеваний сошлись Запад и Восток. В островной архитектуре органически слились черты византийской архитектуры, арабской и романской. Одни сицилийские церкви напоминают мечети, другие – христианские базилики. В импозантных интерьерах золотые византийские мозаики и резьба по цветному мрамору удивительно гармонируют со сталактитовыми потолками, расписанными египетскими художниками. В Сицилии, как бы расположенной в центре мира того времени, произошло слияние арабских естественнонаучных и гуманитарных знаний с предприимчивостью норманнов на морях. Благодаря скрещению художественных принципов, порожденных разными традициями и восходящих к разным школам, развитие средневековой культуры предстает как единый, взаимосвязанный и взаимообусловленный процесс.

По самой своей сути искусство того времени было коллективно и коммуникативно: художник, заботившийся не о внешнем правдоподобии, а о символическом, «горнем» смыcле изображаемого, говорил на общесредневековом языке.

При таком понимании творческих задач искусство приобретало надэтнический масштаб. В нем необычайно возрастала роль наиболее емких по содержанию композиций и сюжетов, которые с легкостью переходили из страны в страну, из мастерской в мастерскую. Параллелизм развития разных народов, единство теологии – веской культуры и эстетики создавали благоприятную почву для переноса изобразительных формул – стереотипов. Их распространяли странствующие ремесленники или местные мастера, работавшие по чужеземным образцам. Средневековый художник стремился впитать опыт и знания своих зарубежных коллег, быть в курсе всего лучшего, что ими создано. Автор «Сочинения о различных искусствах» пресвитер Теофил (конец XI – начало XII в.) писал в предисловии:

«Коль скоро ты его с вниманием тщательно исследуешь, то увидишь, чего достигли в Греции в отношении различных видов красок и смесей, что знают в Тоскане об электре (твердом соединении серебра с золотом. – В. Д.) или о разнообразии черных красок, что знают, в отличие от других, арабы в области кузнечного дела и литья, каким разнообразием сосудов различной формы, изготовлением гемм или изделий из кости, украшенных золотом (и серебром), славится Италия, как любят и ценят разнообразные оконные украшения во Франции, что хвалят в Германии из числа золотых, серебряных, бронзовых, железных, деревянных и каменных изделий».[5]

Лишь немногие из путешественников Средневековья оставили записки о своих скитаниях в отдаленных и удивительных краях. Эти энергичные, сильные и решительные люди не вели путевых дневников и не писали подробных писем; безвозвратно канули в Лету сами их имена. О некоторых уцелели только скупые и отрывочные сведения, всесторонне изученные наукой. Чтобы рассказать о средневековых землепроходцах, современный исследователь обращается к археологии, нумизматике, истории искусства (рис. 1). Он заставляет «говорить» не только хроники, ученые трактаты, деловые документы, но и архитектурные памятники, и «мертвые» музейные экспонаты – безмолвных свидетелей некогда процветавшей торговли, многотрудных странствий «духовных ратоборцев»-пилигримов, парадных приемов иностранных послов.

Рис. 1. Основные европейские пути сообщения. Установить марш руты викингов (на карте показаны черными линиями) помог анализ археологических находок – зарытых сокровищ и содержимого могильных курганов. На всем пространстве от Исландии до Ирана скандинавы выгодно обменивали драгоценные меха, моржовую кость, янтарь и многочисленных рабов на серебро, стекло, ткани и оружие. Жирным пунктиром показаны международные торговые пути[6]

Он исходит из того, что между отдельными областями культуры не существовало жестких и неподвижных границ обращение к литературе, эпосу мифологии, истории религий открывает для него неожиданные перспективы. И тогда детали, которые вначале казались несущественными и случайными, превращаются в ключ к пониманию многообразных явлений «Посторонние» факты, якобы независимые друг от друга, находят свое место в целостной картине Раздробленное и само по себе мертвое, вписываясь в широкий контекст, преобразуется в яркую, многообразную и вечно живую историю.

Археолог обладает собственными методами исследования связей, изучая вещи и монеты, найденные вдали от их родины Выявляемые предметы импорта он делит на две категории предметы массового ввоза и предметы роскоши. Первые (монетное серебро, стеклянные и каменные бусы, дешевые металлические украшения, оружие) характеризуют как внешние связи, так и повседневный внутренний обмен (рис 2) Они сначала поступали на городские рынки и ярмарки, оттуда купцы-коробейники разносили их по деревням. Эти иноземные изделия пользовались большим спросом у феодальной знати, в среде ремесленников и крестьян (у последних – за исключением оружия) Предметы роскоши (произведения художественного ремесла из золота, серебра и драгоценных камней, шелковые ткани, поливная и стеклянная посуда) переносились на огромные расстояния в составе посольских и свадебных даров, паломниками, бродячими ремесленниками и эмигрантами, в числе военных трофеев.

Рис. 2. Романские бронзовые изделия с территории Восточной Европы, XII–XIIIвв. 1 – драконовидный водолей-рукомойник (Лотарингия), 2 – водолеи в виде рыцаря (Саксония)

Драгоценная утварь быстро оседала в сокровищницах светской аристократии и ризницах монастырей, превращаясь в «недвижимое имущество». Изделия из серебра нередко переплавлялись в монеты или слитки и снова попадали в сферу обращения.

Определение происхождения импортных предметов позволяет установить те страны, между которыми велся обмен, и страны, расположенные на главных коммуникациях. Хронология вещей намечает периоды зарождения, расцвета и постепенного затухания связей с тем или иным районом, а их картографирование помогает реконструировать важнейшие пути сообщения. Концентрация находок выявляет основные торговые центры. Обстоятельства открытия предметов (в кладах, на территории замков, городских крепостей-детинцев или торгово-ремесленных посадов, среди утвари церквей, на сельских поселениях и в могильниках при них, в дружинных погребениях) содержат сведения о социальном составе участников обмена.

Так углубленное изучение памятников культуры помогает воссоздать историю «открытия земли», рассказать не об изолированной жизни, а о постоянном и плодотворном общении людей.

Глава 1
Средневековые путешествия

Allons! кто бы ты ни был, выходи,
и пойдем вдвоем!
Со мной никогда не устанешь в пути.
Aliens, ни минуты не медля,
Пусть лавки набиты отличным товаром,
пусть жилье так уютно, мы не можем остаться,
Пусть гавань защищает от бурь,
пусть воды спокойны, мы не вправе бросить здесь якорь,
Пусть окружают нас горячим радушием,
нам дозволено предаться ему лишь на самый короткий срок.

Уолт Уитмен

Востоке географию считали богоугодной наукой, а расширение географических горизонтов – благочестивым деянием. Странам, покоренным мусульманским завоеванием, принадлежала активная роль в евразийской торговле – весьма уважаемом занятии, ибо сам пророк будто бы сказал: «Купец равно блажен в сем мире и в будущем»; «Кто зарабатывает деньги, угоден Аллаху». В средневековой же Европе существовало двойственное отношение к географическому пространству и идее движения. С одной стороны, боязнь дали, стремление к локальной обособленности и замкнутости в удобно обозреваемом микромире. Казалось, все удерживало от попыток покинуть отчий кров: бездорожье, опасности, на каждом шагу подстерегающие путника, неосведомленность об отдаленных землях, где чужака могли ожидать скорая гибель и забвение. По самой своей природе феодальный строй тяготел к упорядоченности всех сторон бытия: каждому в зависимости от положения в иерархии был предуказан определенный круг обязанностей и соответствующее место в пространстве средневекового мира. Феодализм стремился изолировать сословную личность: приковать рыцаря к его замку, священника – к его приходу, ремесленника – к его мастерской, крестьянина – к его наделу. Кругозор человека замыкался зубчатой стеной леса вокруг распаханного поля, феодальным владением, монастырем или городской общиной. Людей разделяли социальные перегородки, территории дробились на множество разобщенных княжеств и графств. Христианство проповедовало необходимость самоуглубления и сосредоточенности, которым мешает смена впечатлений в путешествии: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Евангелие от Матфея). К обращенности в себя призывал блаженный Августин: «Люди удивляются высоте гор, и огромным волнам моря, и величайшим водопадам, и безбрежности океана, и течению звезд, они же не обращают внимания на себя самих…».[7] Истинно верующему незачем ходить далеко. «Деревце, часто пересаживаемое, засыхает», – утверждали теоретики византийского монашеского аскетизма. Паломничество – это, бесспорно, богоугодное дело, но вместе с тем и опасное для благочестия: ведь пилигримы шли к чужим народам – еретикам и язычникам. Моралисты смотрели с недоверием на беспокойный бродячий люд.

С другой стороны, человеку Средневековья было свойственно ощущение «жизни в пути». Пребывание в сем бренном мире представлялось постепенным приближением (восхождением) к Богу, который некогда воззвал: «Все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за мною» (Евангелие от Луки). Сам Христос подавал пример ищущим святости тысячам пеших и конных, убогий скарб которых умещался в дорожной суме. «Все странствующие, без разбору, принимаются, точно Христос, ибо сказал он: „Я был странником, и вы приняли меня…". С особым же тщанием принимать нищих и пилигримов, ибо в лице их более всего принимается Христос; ведь богатого чтут уже из боязни» (Монашеский устав Бенедикта[8]).

Путникам покровительствовали и светские власти, так в «Поучении» Владимира Мономаха было сказано: «…чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол; если не можете почтить его подарком, – то пищей и питьем: ибо они, проходя, прославят человека по всем землям, или добрым, или злым»)[9] (рис. 3.).

Рис. 3. Прокаженный у ворот города.Проказа – распространенный недуг в средневековой Европе. Прокаженные, вызывавшие страх, носили специальные отличительные знаки и возвещали о своем появлении трещотками. Французская рукопись начала XIV в. из Библиотеки Арсенала, Париж[10]

Средневековое общество – общество оседлых людей, накрепко привязанных к своему клочку земли, якобы скованное в неизменных границах, – в действительности пребывало в непрерывном и всеобщем движении. Средневековые люди легко переходили от оседлости к жизни в пути: покидали издавна знакомый и докучный мирок и вырывались на просторы огромного христианского мира, а самые отважные проникали далеко за его пределы.

Вселенская Церковь не знала расстояний и государственных границ. Между ее владениями, разбросанными по Западной Европе, поддерживались преемственные связи. Господствующая культура с ее тенденцией к идеологическому и организационному единству, к постоянному расширению своего влияния за счет обращения «нехристей» в «истинную веру» с ее универсальным латинским языком способствовала развитию коммуникаций. Путешествия побеждали косность повседневного уклада жизни, будоражили и встряхивали людей. На скандинавском Севере слово «домосед» служило синонимом слова «глупец». Славолюбивого Александра Македонского не только осуждали за суетное влечение к недостижимому – им и восхищались, ибо «слишком тесными он назвал пределы земные».

…Землю своим непрестанным движеньем
Вождь Македонский терзает: своими смирил кораблями
Он Памфилийское море, сломил он Дария трижды,
Азию всю покорил, и Пор, не терпевший доселе
Ни одного пораженья, служить ему должен Востока
Мало, как видно, ему Безумец, как молния, мчится
Он к Океану теперь: и если судьбы позволят,
Ветер ему благосклонный послав, он далекого
Нила Тайный источник найдет…[11]

Вальтер Шатилъонский

В Средневековье постоянно сталкивались центростремительные и центробежные силы, элементы объединения и разобщения составляли нерасторжимое диалектическое единство. Сепаратизму и могущественному «духу местности» противостояла неуемная тяга вдаль.

«Нечеловеческие лики чудовищных племен»

Провинциализм сказывался в непонимании реального пространства, смешении понятий «близкого» и «далекого». Его мыслили не как абстракцию, а вполне конкретно. Когда говорили о расстоянии между двумя географическими точками, указывали не определенные меры длины, а время пути.

Наука еще не выделена из сферы богословия. В сознании человека Средневековья преобладала мифо-магическая картина мира. Одушевленные природные силы бурно реагируют на греховное поведение людей: гневаются водоемы, от избытка чувств содрогаются горы, бушует море, земля источает кровь. Вера в неразрывную связь между человеческим телом – микрокосмом и стихиями Земли – макрокосмом была всеобщей.

География Средневековья была преимущественно символической: она указывала людям дорогу не столько в иные страны и города, сколько путь к спасению души. Классическим примером стал рассказ о том, как ополчения первого Крестового похода принимали за Иерусалим придунайские города Венгрии и Болгарии. Видели только передний план; земли других широт рисовались крайне смутно. Кругозор раннесредневекового хрониста, претендовавшего на охват всемирной истории человечества «от Адама», на деле ограничивался пределами его епархии, в лучшем случае – его государства. Сведения по универсальной истории он черпал из Библии и других литературных источников, а при описании современных ему событий в отдаленных местах нередко руководствовался туманными слухами, приносимыми паломниками и купцами. Летописец, хорошо знавший свой «угол», резко менял тон описания, когда переходил к рассказу о соседней стране. Даже наиболее серьезные европейские писатели дают скудные и недостоверные сведения о скандинавском Севере. В «Песни о нибелунгах» автор – видимо австриец – путается, говоря о Бургундии.

Географический горизонт средневекового книжника эквивалентен духовному горизонту христианства; географическое пространство являлось для него одновременно пространством сакральным, окрашенным в религиозно-моральные тона: земли он делил на праведные и грешные, еретические. Разные страны и пункты обладали разными моральным и религиозным статусам: так, жерла вулканов считали входами в адскую бездну. Подвиги героев эпоса или рыцарского романа осознавали как стремление к нравственному совершенствованию: в результате движение по горизонтальной земной поверхности трансформируется в движение по восходящей линии – в небесные выси.

Представления об устройстве Вселенной, космология и космогония, вытекали из богословских идей, ориентированных на постижение Всевышнего. Средневековье унаследовало античную систему концентрических сфер с неподвижной Землей в центре мироздания. В удивительной для современного человека «интеллектуальной» географии и картографии реальные сведения причудливо смешивались с библейскими. Средневековые карты-схемы не имели практического значения, ибо ориентировались на ценностно-религиозные понятия о городах и странах. «Природоведение» и священная история были неразрывны: карта совмещала их в одной плоскости. Показательна карта мира XIII в., выполненная в аббатстве Сен-Дени под Парижем (рис. 4). До крайности схематичная, она воспроизводит не дошедший до нас римский образец. Плоская Земля изображена в форме круга: «Кругом земным (orbis terrarum) называется он по круглой своей форме, так как он вроде колеса».[12] Три континента: Европа, Азия и Африка – расположены в виде буквы Т по сторонам Средиземного моря. В центре круга помещен Иерусалим – «пуп Земли», «священнейшая столица Иудеи», своеобразная точка отсчета в картографии Средневековья. «Сей славнейший город является всему миру главою всех городов, ибо в нем спасение рода человеческого свершилось смертью и воскресением Господа… Сам же великий град содержит гроб Господень, куда с благочестивою алчностью устремляется весь мир».[13] Верхний край карты, где вместо нашего севера находится восток, занимает земной рай – «место плодородное и примечательное всякими приятностями, но недосягаемое для человеков». Райский сад представляли в виде обнесенного каким-то непреодолимым препятствием прохладного, тенистого луга, усыпанного цветами, орошаемого журчащими ручьями и наполненного благоуханием. Рассказывали истории о посещении рая благочестивыми монахами. По возвращении домой они обнаруживали, что за три дня, проведенных ими в Саду наслаждений, в действительности прошло триста лет.

Рис. 4. Карта из Сен-Дени. Библиотека св. Женевьевы, Париж[14]

В «земле обетованной» растет древо познания добра и зла, отсюда берут начало четыре райские реки: Фисон (Ганг), Геон (Нил), Тигр и Евфрат. В пределах парадиза они скрыто текут под землей, выходя на поверхность вдали от чудесных истоков. Слева от рая картограф указал место, где Александр заточил мерзкие народы Гог и Магог. Города обозначены архитектурными символами. В Европе показаны Афины, Константинополь, Рим и Париж, в Азии – Иерусалим, Назарет, Дамаск, Антиохия, Троя, Мекка, Вавилон и Ниневия, в Египте – Александрия и Каир. Землю со всех сторон обтекает океан, четырем странам света соответствуют двенадцать ветров. На карте 1203 г., сохранившейся в Осме, в Старой Кастилии, изображены головы двенадцати апостолов, распределенных по всей поверхности земли. На многих картах эпохи крестовых походов рисовали Адама и Еву со змием.

Средневековая космография была полна фантастических измышлений о землях, расположенных за пределами Европы и Средиземноморского бассейна. Она не знала четкой грани между выдумкой и истиной. Заимствованные у античных писателей рассказы о сказочных странах Азии и Африки воплощали утопические мечты бедного и замкнутого христианского мира. Верили, что где-то в Индийском океане лежат необычайно богатые острова и земли. Они изобилуют драгоценными металлами и самоцветами, благовонными деревьями, целительными кореньями и пряностями. Здесь произрастает древо жизни с дарующими бессмертие плодами. Дикие аборигены стран вечного лета свободны от всяческих запретов, сам облик этих существ необычен.

Путешественник, рискнувший углубиться в азиатские пустыни или тропические дебри Африки, мог повстречать суровых амазонок, скачущих на диких конях, и антропофагов с лошадиными ногами, услышать собачий лай псоглавых людей-кинокефалов или попасть к совсем уж странным племенам, которые питаются лишь запахом яблок. Здесь муравьи величиной с собаку охраняют золотой песок, огромные змеи проглатывают оленей, а в реках плавает червь, который своими клешнями схватывает и топит слона. Чудесны человекообразные монстры Эфиопии (рис. 5): «А вот безлюдные пустыни и нечеловеческие лики чудовищных племен. Одни – без носа, все лицо их ровное и плоское. Вид их безобразен. У других уста срослись, и они через маленькую дырку сосут еду овсяным колосом» (надпись на полях карты, исполненной в Люнебурге около 1284 г.).[15]

Рис. 5. К числу невиданных народов относились панотии-ушаны – маленькие человечки с огромными растопыренными ушами. Согласно средневековым энциклопедиям, подобные существа обитали в африканской пустыне. Ночью, когда становилось прохладно и выпадала роса, уши служили карликам убежищем, куда они укрывались, как в створки раковины. Церковь Сен-Мадлен в Везеле, скульптура портала. Бургундия, XII в.

В этих диковинных странах жили пигмеи, которые сражались с журавлями, и великаны, воевавшие с грифонами. Верили, что там обитают люди со ступнями, повернутыми назад, и с восемью пальцами на каждой ноге; существа, которые ложатся на спину и поднимают вверх огромную единственную ногу, чтобы спастись от солнца; безголовые монстры с глазами на животе. Все эти ужасные антропоморфные и зооморфные чудовища, повествования о которых возникли еще в античности, все эти «чудеса Индии» стали достоянием средневековой географии. Их встречаем на картах, миниатюрах трактатов о животных – «физиологов» и «бестиариях», в романской скульптуре (рис. 6). Изобилует чудесами и фантастическими чудищами Эфиопия, расположенная у экваториального океана вдоль южной границы известного мира. В ней находится Саба (Сава) – столица царицы Савской.

Рис. 6. Легенды о человекообразных монстрах, живущих на краю света, давали пищу для воображения средневековых мастеров. Германская рукопись второй половины XII в.

Лондон, Британский музей[16]

Во всех видах творения зоологии той эпохи, в каждом звере, его облике и поведении усматривали символический смысл, соотносившийся с истинами Священного Писания и связанными с ним моральными заповедями.

Поведать правду вам спешу.
Кентавра вкратце опишу.
Грудь, руки, голова и плечи
У этой твари человечьи
И неприглядный конский круп.
Кентавр лукав, развратен, груб…
На первый взгляд – святой угодник,
А сам завзятый греховодник,
Клятвопреступник, блудодей, Противник Бога, враг людей…

Из бестиария нормандского клирика Гервасия, начало XIII в.

Средневековый человек с его любовью к парадоксальному доверчиво слушал побасенки, подкрепленные свидетельствами «очевидцев». В ту эпоху никто не проверял их подлинность, никто критически не сопоставлял различные версии. Средневековые энциклопедии посвящались не естественнонаучному описанию Вселенной и природных явлений, а демонстрации премудрости Творца, рассказам о поражающих феноменах. Так велика была власть чудесного над умами «в нездешнее влюбленных» людей, что даже великие путешественники, сами проникшие в легендарные края, не избежали всеобщих заблуждений. Правдивый и далеко не легковерный Марко Поло повторил небылицы о хвостатых людях в горах Суматры, а зондского носорога превратил в мифического единорога: «…шерсть у них, как у буйвола, а ноги слона, посреди лба толстый и черный рог; кусают они, скажу вам, языком; на языке у них длинные колючки, языком они и кусают… С виду зверь безобразный…».[17] Венецианский купец с доверием отнесся и к легенде о псоглавцах с Андаманских островов. Этот «Геродот Средневековья» писал и о могиле Адама на Цейлоне.

Но внешний мир знали гораздо лучше, чем можно судить по космографии, питавшейся традиционными предрассудками Нелегко поставить под сомнение авторитет таких писателей-энциклопедистов, как Гай Юлий Солин или епископ Исидор Севильский. Однако теоретические домыслы отставали от жизненной практики. Плававшие за тридевять земель моряки и вездесущие пилигримы вместе с экзотическими товарами и священными реликвиями доставляли на родину и вполне реальные известия о далеких народах и государствах. Из этой сокровищницы народного опыта – правда, скупо и осторожно – черпали сведения историографы и авторы «дорожников»-итинерариев.

«Символическая география» Средневековья сосуществовала с «географией наблюдения». Итальянские кормчие, основательно изучившие Средиземноморское побережье, давали достоверный материал составителям карт.

Их использование стало повсеместным в Сицилии. Морская терминология и содержание некоторых мест в описаниях плаваний крестоносцев в Палестину позволяют предположить существование каких-то руководств по навигации. В последние годы XIII в. в картографическом искусстве произошла подлинная революция: чтобы обеспечить себя надежным подспорьем для мореплавания, моряки Средиземноморья стали по кусочкам составлять морские чертежи. На них контуры береговых очертаний в точности приближались к современным. В историях об экспедиции Ричарда Львиное Сердце описания дорог и побережий взяты из пособий по мореплаванию. Практические советы морякам сочетаются с полезной информацией о водах, островах и берегах, что напоминает современные лоцманские книги. Перечислены злоключения, поджидающие суда в каботажном плавании. В руководствах «пленителям моря» много обстоятельных подробностей о расстояниях между различными точками на побережье, о ширине проливов и протяженности островов. Иногда упомянуты достопримечательности портовых городов: так, в Марселе прекрасная гавань в обрамлении холмов.

В материковой Западной Европе были лучше известны регионы, знания о которых обогащались благодаря торговой, дипломатической, церковной и военной деятельности. Они составляли большую часть Европы к западу от Эльбы и Венгрии. Никогда не пустовали сухопутные пути в Константинополь, средиземноморские города и Святую землю.

Люди на дорогах

Привыкшие к легкости и быстроте коммуникаций и совершенным средствам информации люди XX столетия склонны к преуменьшению роли контактов, которые имели место в прошлом. Однако огромное число фактов свидетельствует о динамизме средневекового общества. С насиженных мест снимались целые категории людей, которых материальные интересы не задерживали дома. Между странами и областями происходил непрестанный демографический обмен.

Необычайно мобильна была не привязанная к земле родовая знать Скандинавии. Вступая в конфликт с королевской властью, «морские конунги»[18] без сожаления покидали суровую родину. За ними в далекие походы из Дании, Норвегии, Швеции тянулись выходцы из разных социальных групп. Легкие на подъем вожди, жившие военной добычей, набирали дружины из молодых искателей славы и приключений, снаряжали ладьи и отправлялись в заморские экспедиции, основывая поселения на вновь открытых территориях.

Многие навсегда оседали в чужих странах или служили там военными наемниками. Начиная с VIII в. скандинавам было хорошо знакомо побережье Балтики. Сея смерть и ужас, эти предприимчивые мореходы опустошали земли Британии, Франции, Испании и проникли в Средиземное море. Викинги бороздили моря и реки от Ледовитого океана до Каспия, они колонизовали Исландию, основали поселения на юго-западном побережье Гренландии и за 500 лет до Колумба проложили путь в Америку по неисследованным водам Северной Атлантики. К середине XIII в. норманны («люди Севера») достигли не только Лабрадора, но и северной оконечности острова Ньюфаундленд («Винланд»).

Они проникли еще дальше на юг. При раскопках приморского индейского селения в штате Мэн археологи обнаружили монету, чеканенную в правление Олава Тихого между 1066 и 1093 гг. Тем же временем датируется и сам исследуемый поселок.

Скандинавы разделяли все заблуждения своего времени, что нашло отражение в популярной легенде о св. Брендане. В полярных широтах встречали роковые водовороты и острова, населенные гигантами-циклопами и девственницами, которые зачинают, испив воды, птицами с удивительно ярким оперением и даром пророчества. То и дело суда рискуют столкнуться с плавающими ледяными горами-айсбергами, остров, к которому они причаливают, оказывается гигантским китом. Прежде чем добраться до конечной цели плавания, мореплавателям необходимо спастись от змеевидных драконов, увлекавших корабли в «пучину (рис. 7), миновать застывшие моря, вход в Ад и остров, где казнится Иуда. Только избранным откроются Блаженные острова – Обетованная земля святых, т. е. земной рай. К примеру, в своей поэтической оценке легенды о св. Брендане Эрнест Ренан писал, что среди этих видений с поразительной верностью отражаются живописные картины полярного мореплавания: прозрачность моря, тающие под солнцем ледяные поля и айсберги, вулканические извержения в Исландии, игры китообразных, незабываемая картина норвежских фьордов, внезапные туманы, молочно-мутное море, зеленые острова, покрытые травами, свисающими в морские волны.

Рис. 7. Морской змей. Из «Книги о рыбах» Геснера (1598.) – по описанию Олауса Магнуса.

Недостаток в землях, пригодных для земледелия и скотоводства при избытке населения, рост могущества родовитых людей, жаждавших быстрого обогащения на чужбине, – вот причины широкой экспансии норманнов.

Примитивно обрабатываемая земля не могла прокормить все увеличивавшееся население Европы. Один из способов борьбы с перенаселенностью и земельным голодом – заселение окраин, интенсивное освоение новых пространств. Индивидуальная или массовая колонизация их привела к существенным демографическим сдвигам. Границы феодальных вотчин не являлись преградой: спасаясь от гнета, вилланы (крестьяне) покидали своих сеньоров и устремлялись из деревень в города или к нераспаханным пустошам. Внутренняя колонизация происходила в границах государства – из центра в его периферийные районы (занятие фламандцами болотистого побережья Фландрии), внешняя – уводила за его рубежи (водворение западногерманских переселенцев в Трансильвании, восточных славян – в Верхнем Поволжье и Двинской земле).

Не сидели на месте обитатели феодальных замков. В случае нарушения присяги верности сюзерен мог отобрать у своего вассала пожалованный на условиях службы рыцарский феод или предоставить другой, вдалеке от предыдущего. При существовавшей системе единонаследия, когда отцовская «корона и владения» переходили к старшему сыну, младшим сыновьям не оставалось ничего другого, как искать счастья на стороне. Из среднего и мелкого дворянства вербовались армии крестоносцев. Норманнские завоеватели Англии, немецкие колонисты в Восточной Прибалтике, феодалы Иль Де Франс, захватившие лены,[19] в Провансе после разгрома альбигойцев[20] или в Испании в ходе Реконкисты[21] – вся многоплеменная масса рыцарства была чрезвычайно подвижна (рис. 8).

Рис. 8. Норманнская армия Вильгельма Завоевателя переплывает Ла-Манш в 1066 г. Фрагмент ковра из Байе (ок. 1120 г.)[22]

Типичная фигура на дороге – это видавший виды купец, «запыленная стопа», как его называли в Англии. «Искусный купец с сумой богатой» путешествует с товаром и мечом у седла, исправно платит пошлины на заставах, спешит, чтобы успеть заключить выгодную сделку. Торговыми людьми из дальних мест на потребу государям, прелатам, аристократии привозились дорогие одеяния и ткани, ценная утварь и иные раритеты. Торговцами доставлялись по воде и суше обиходные товары, получавшие широкое распространение. В средневековом обществе ХП-ХШ вв. купец постепенно становится очень важной фигурой. В «Королевском зерцале» (Норвегия, XIII в.) многоопытный отец дает наставления сыну, собирающемуся в опасную торговую экспедицию: «Когда же ты прибыл в торговое место или куда-либо еще, ты должен выказать себя благовоспитанным и приятным человеком, чтобы завоевать всеобщее расположение. Надобно тщательно изучать обычаи тех мест, где ведешь торговлю. В особенности важно хорошо знать торговое право. Для того чтобы преуспеть в своей коммерции, купец должен владеть языками, и прежде всего латынью и французским, ибо эти языки наиболее общеупотребительны».

Обособление крупных купцов, ведущих дальнюю торговлю, от мелких торговцев – обязательная черта средневекового города как на западе, так и на востоке Европы.

Целые месяцы купец проводит вне дома, но в случае удачи возвращается из скитаний «веселый и счастливый». Караваны купеческих судов плывут по рекам и морям, по дорогам в сопровождении стражников едут тяжело нагруженные обозы.

Вы рыщете по волнам всех морей,
Вы посещаете края чужбины,
И вам, отцы вестей и новостей,
Краев земных все ведомы судьбины.[23]

Джеффри Чосер

Купец энергичен, бесстрашен, склонен к авантюризму, сметлив, но одновременно отличается беззастенчивостью, эгоизмом, пренебрегая патриархальными нормами своего времени. В средневековом обществе купец, ставящий на карту свои богатства и самую жизнь, идущий на рискованные приключения, заслуживает всяческого уважения. Его услуги неоценимы для Церкви, рыцарства и всего общества. Святым патроном торговли и мореплавания считали Николая из Мир Ликийских; его мощи в Бари (Италия) привлекали толпы пилигримов.

Обычно купцы грамотны и умеют объясниться на языках стран, лежащих на их пути. Многие торговцы, которые в IX в. путешествовали из государства франков в Китай, могли изъясняться на франкском, греческом, персидском, арабском и славянском языках. Кочевой образ жизни, общность интересов и необходимость противостоять конкуренции заставляли купцов объединяться и приучали к взаимной поддержке. Так возникали купеческие корпорации – гильдии, или ганзы.

Крестьяне, рыцари и торговцы встречали на дорогах лиц духовного звания – епископов, аббатов, простых монахов, продавцов индульгенций и святых реликвий.

Одни из них ехали на церковный собор, другие – с докладом в Рим, третьи – читать лекции в университетский город. На верхнем Дунае основывали обители ирландские монахи-эмигранты. Подвижность духовенства, книжных людей, переводчиков типична для Средневековья. Общению южных и восточных славян в православных странах благоприятствовали единая церковная организация и языковое родство. Усиленный взаимообмен культурными ценностями происходил в монастырях Афона, Константинополя, Иерусалима, Синая, Болгарии. В пути часто находились и безместные клирики: священники, лишенные приходов, монахи, которые покинули свои монастыри из-за провинности или в стремлении к «правильному» уставу, неуживчивые еретические проповедники. Этих любителей бродячей жизни, которые «измышляют невиданное и свои слова выдают за Божьи», безрезультатно бичуют в постановлениях соборов и синодов. Нерадивого клирика, «поющего песни в застолье», лишают духовного сана и выдают светским властям.

В поисках знаний из города в город, из одной соборной школы в другую странствуют пытливые и бесшабашные студенты – ваганты (слово «вагант» означает «бродячий»). «Школяры учатся благородным искусствам – в Париже, древним классикам – в Орлеане, судебным кодексам – в Болонье, медицинским припаркам – в Салерно, демонологии – в Толедо, а добрым нравам – нигде», – говорили о них.[24] Любознательную молодежь притягивали знаменитые университеты или прославленные молвой профессора. Многие энергичные молодые клирики, получив образование, не находили ни прихода, ни места в канцелярии, ни учительского места и были вынуждены кормиться случайным заработком, подаяниями духовных и светских сеньоров. Они могли написать латинское славословие или прошение, дать юридический совет, оказать медицинскую помощь. Жизнь вагантов превращалась в вечное скитальчество.

Человеку нужен дом,
словно камень прочный,
а меня судьба несла, что ручей проточный,
влек меня бродяжий дух, вольный дух порочный,
гнал, как гонит ураган листик одиночный.
Как без кормчего ладья в море ошалелом,
я мотался день-деньской по земным пределам.[25]

Архипиита Кельнский

Дружный бродячий «орден» вагантов, или голиардов, пополняли самые разные неприкаянные люди («в братии скитальческой все скитальцы – братья»). Среди них много неудовлетворенных мятежных натур.

Рады и монаху мы с выбритой макушкой,
Рады и пресвитеру с доброю подружкой;
Школьника с учителем, клирика со служкой
И студента праздного – всех встречаем кружкой…
Принимает всякого орден наш вагантский:
Чешский люд и швабский люд, фряжский и славянский,
Тут и карлик маленький и мужлан гигантский,
Кроткий нрав и буйственный, мирный и смутьянский.[26]

«Чин голиардский»

Эти умствующие острословы-стихотворцы и озорные гуляки серьезно беспокоили церковные власти и благонамеренных бюргеров. «Поклонники Бахуса и Венеры» ночи напролет играли в кости (зернь), на велеречивой латыни сочиняли кощунственные песни об алчной римской курии, а при случае охотно брались за оружие, принимая участие в общественных смутах. В своих обличительных стихах они высмеивали невежество «люда под капюшонами», глумились над жирными прелатами, лицемерными постниками и кабинетными книжниками «Прославленные гульбою и прожорством» поэты-школяры, слагатели «золотых строчек», в которых слышался гогот безудержного кабацкого веселья, не принадлежали к баловням фортуны.

Прервав над логикой усердный труд
Студент оксфордский с нами рядом плелся
Едва ль беднее нищий бы нашелся
Не конь под ним, а щипаная галка,
И самого студента было жалко —
Такой он был обтрепанный, убогий,
Худой, измученный плохой дорогой
Он ни прихода не сумел добыть
Ни службы канцелярской
Выносить Нужду и голод приучился стойко
Полено клал он в изголовье койки,
Ему милее двадцать книг иметь,
Чем платье дорогое, лютню, снедь
Он негу презирал сокровищ тленных,
Но Аристотель – кладезь мыслей ценных —
Не мог прибавить денег ни гроша,
И клерк их клянчил грешная душа,
У всех друзей и тратил на ученье[27]

Джеффри Чосер

Дорога уводила вдаль людей разных классов и состояний Одни искали чужие края ради «дел святых», другие бежали от врага, голода или моровой язвы (рис 9) Когда в 1128 г в Новгороде «люте бяше», голодающие, спасаясь от «казней божьих», «разидошася по чюжим землям» По словам летописца, дороговизна и «мор силен» приводили к массовому исходу за рубежи «И разидеся град нашь и волость наша, и полны быша чюжии гради и страны братьи нашей и сестр, а останок почаша изъмирати».

Опальные изгои спасались от политических и религиозных преследований Душевный разлад влек на Восток одержимых любовью рыцарей-трубадуров Цели путешествий переплетались подчас трудно было отличить оборванного монаха или «углубленного в божественное» паломника от расчетливого дипломатического агента.

Рис. 9– Нападение разбойников на странника (в искусстве эта сцена могла символизировать человека, осаждаемого грехами и искушениями) «Евангелие Генриха III», выполненное в Рейнской области около 1036 г.[28]

В числе странников – удрученные печалью и обездоленные, которым нечего терять
В скитаниях по белу свету отверженные находили пропитание и нечто вроде утешения
Среди этих нищих больше несчастных людей,
Чем среди других всякого звания людей, которые странствуют по этой земле
И те, которые живут такой жизнью, могут проклинать день,
Когда они родились, когда им придется уходить отсюда
Но старые люди и седые, бессильные и беспомощные,
И женщины с детьми, которые не могут работать,
Слепые и больные со сломанными членами,
Которые переносят это несчастье с кротостью, как и прокаженные и другие,
Получат такое же полное прощение, как и сам Пахарь

Уильям Ленгленд[29]

На средневековых дорогах было так много убогих и калек, что Т-образный посох, на который опирался старец-пустынник, сгорбленный нищий, слепец, стал символом всех странствующих.

Дороги нигде не кончаются

Дремучие леса, разделявшие заселенные участки, занимали огромные пространства Европы. Таинственная чаща со всей ее загадочностью вплотную подступала к жилью и пахотным угодьям, вынуждая к упорной борьбе с ней. Человек Средневековья нередко жил на лесной опушке – в деревушке или на обособленном хуторе. По ночам он слышал тявканье лисицы, крик совы, а утром обнаруживал на снегу свежие следы волка. Девственные леса с их топями, сырыми мхами и буреломом простирались на много дней пути.

Он едет несколько недель!
Все мох да мох, все ель да ель,
И лесу нет предела…[30]

Вольфрам фон Эшенбах

В средней полосе и на севере Руси лесные массивы были столь обширны, что однажды два враждебных войска разминулись без сражения, заплутавшись в чащобе. Одно из них шло из Москвы, другое из Владимира (1175).

Реки-то озера ко Новугороду,
Мхи-то болота ко Белоозеры,
Широки раздолья ко Опскому,
Темные леса ко Смоленскому…[31]

Лес давал людям топливо, дерево для построек и инвентаря, мясо на зиму, дикие плоды, ягоды и мед диких пчел. Но вместе с тем он внушал тревогу и суеверный трепет. В этой зачарованной глуши находили убежище не только безобидные отшельники и бледные влюбленные рыцари куртуазных романов. Здесь скрывались убийцы, разбойники, все злодеи, поставленные вне закона.

Отчужденность между человеком и лесом превратила лес в средоточие страшных поверий. В угрюмых чащах христианские миссионеры безуспешно искореняли языческих божков. По временам из сумрачных глубин выходили огнедышащие драконы и люди-волки, вурдалаки. Великаны, волшебники и феи обитали бок о бок с тиграми, львами, леопардами. На заросшей лесной тропе Илья Муромец повстречал как-то сидящего на девяти дубах Соловья-разбойника. Безграничный бор, полный засад, символизировал духовную слепоту и мирские обольщения.

Только «дорога прямоезжая» сквозь лес могла внушить уверенность человеку. Кое-где еще сохранялись мощенные гладкими плитами римские дороги. Некогда по ним маршировали когорты легионеров, по служебным или коммерческим делам торопились чиновники и негоцианты. Но эти прямые шоссе с перекинутыми через ущелья акведуками и туннелями сквозь скалы были мало пригодны для людей, которые, перевозя свой багаж на спинах вьючных животных, особенно не спешили, часто сворачивали в сторону, чтобы миновать замок рыцаря-разбойника или посетить какое-нибудь святое место. Больше ходили проселками, вьющимися полевыми тропинками, межевыми тропами или корявыми булыжными трактами. Сливаясь друг с другом, они приводили к местам паломничества, бродам, мостам, перевалам. Дороги нигде не кончались, они могли увлечь далеко-далеко, за каждым поворотом и каждым извивом реки открывались новые дали. «…Движение не сосредоточивалось в нескольких крупных артериях, но прихотливо растекалось по множеству мелких сосудов. Обитатели любого замка, села или монастыря, даже самого отдаленного, могли рассчитывать, что их время от времени будут посещать странники, эта живая связь с большим миром».[32]

При дорогах стояли кресты и распятия, у которых путник отдыхал и молился. Кресты отмечали высшую точку местности, откуда открывалась широкая панорама, предупреждали о речных перекатах и скрытых под водой отмелях, но чаще ставились на перекрестках.

По этим дорожным вехам путешественник выверял свой маршрут.

Изредка власти пытались чинить старые или прокладывать новые дороги из дерева и камня, по непролазным топям мостить бревенчатые настилы – гати. Эти благие начинания обычно вызывались военными действиями или походом за данью. В целом состояние дорог было плачевным.

Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравела,
Аи по той ли по дорожке прямоезжею
Да и пехотою никто да не прохаживал,
На добром кони никто да не проезживал…

На таких дорогах легко увязали в грязи; управление четырехколесной повозкой требовало профессиональной сноровки. Среди археологических находок в Польше известны тележные колеса со спицами, сделанные из дуба и осины. Основной тягловой силой служили лошади. Легко пробирались по бездорожью волы, ослы, мулы. Скорость передвижения была невелика: в зависимости от условий местности дневные этапы составляли от 25 до 60 км. Из Болоньи до Авиньона добирались две недели, с Шампанской ярмарки в Ним – 22 дня, из Флоренции в Неаполь – 12 дней. Три недели шли по сухопутью товары из Курска в Киев. Зимой ездили на санях и лыжах (в Скандинавии и России), но сугробы и лютые морозы часто обращали вспять обозы и рати. Археологи обнаружили в Новгороде высоко изогнутые санные полозья и древнейшую скоростную лыжу, похожую на современную (в слое XIII в.).

Там, где у водной преграды сходились важные пути, строили мосты: через небольшие горные потоки – висячие, через широкие реки – на сваях, вбитых в дно (рис. 10). С XII в. в городах Западной Европы стали сооружать каменные мосты. Возведение мостов прославляли как богоугодное, полезное для всех дело. Стройке предшествовали «чудеса»: они помогали организовать сбор пожертвований.

Рис. 10. Илья Муромец. М.-Л., 1958. С. 32. Падение всадника со свайного моста. Миниатюра из рукописи 1330 г. Национальная библиотека, Париж.

С Авиньоном связана история молодого пастуха Бенезета, которому сам Христос повелел выстроить мост на Роне (рис. И). Юноша убедил епископа и земского судью, собрал тысячи рабочих, нашел в римских руинах необходимые материалы и к 1189 г. мост завершили. Впоследствии Бенезета похоронили в часовне на мосту и канонизировали. Так называемый большой мост в Париже воспет Ги Базошским, регентом церкви в Шалоне (XII в.):

Заполнен толпой богатеев, торговцев…
Кишмя кишат лодки, он стонет под грузом сокровищ,
Под тяжестью товаров гнется, воистину, нет подобного ему!

Напротив, малый мост отдан на откуп прогуливающимся пешеходам и ученым спорщикам.

Приношения святым и мостовая пошлина с проезжих шли на ремонт мостов. Монастырские гостиницы по соседству с ними принимали путников «всякого рода и звания».

Рис. 11. Мост св. Бенезета в Авиньоне на Роне, XII в[33]

Сухопутные дороги примыкали к речным системам – главным путям сообщения того времени. Речные трассы, более многоводные, чем теперь, считались относительно безопаснее, и передвижение по ним обходилось дешевле. По рекам плавали на долбленых челнах и крупных ладьях – «однодеревках», т. е. сделанных из цельного ствола. К корпусу ладьи дубовыми гвоздями-«нагелями» и животным клеем прикрепляли обшивку, а поверх однодеревной основы насаживали дощатые борта (древнерусские «насады»), корпус укрепляли распорками-шпангоутами. Мачту с парусом фиксировали канатами, протянутыми к носу и корме. Остатки такой лодки XI в. (длиной около 7 м) найдены при раскопках в Новгороде. Сложность многосоставной конструкции этого быстрого и подвижного судна – свидетельство высокого кораблестроительного искусства. На ладьях с набойными бортами, вмещавших до 40 «мужей», плавали не только по спокойным рекам, соединенным волоками, но и выходили в открытое море. Чтобы предохранить гребцов от стрел, корабль перекрывали палубным настилом.

В судостроении VIII–XI вв. не имели соперников викинги – создатели маневренного и устойчивого морского корабля с сильно развитым килем (рис. 12). Тяжелые грузоподъемные суда торгового назначения (knarr), с широким развалом высоких бортов, круглоносые и с глубокой осадкой, оснащали веслами и мачтой с большим четырехугольным парусом. Их обслуживала немногочисленная команда в 15–20 человек.

Рис. 12. Горделивый нос корабля викингов украшают изогнутая голова змеи и изящный резной орнамент из переплетающихся, злобно оскалившихся чудовищ От этих варварских узоров веет неистовой силой – яростные змеевидные драконы ожесточенно впиваются друг в друга Построенный между 800 и 850 гг, этот корабль, обнаруженный археологами в Осеберге неподалеку от Осло почти 100 лет назад, – самый красивый из всех найденных до сих пор кораблей викингов.[34]

Под парусами и на веслах ходили военные «длинные корабли» (langskip) или «драконы» (dreki). Конунги строили и огромные по тем временам суда с 30 и более парами весел при максимальной длине около 50 м (экипаж свыше 100 человек). «Драконы моря», «Большие змеи» несли на штевне резную голову дракона – она устрашала врагов и наделяла корабль магической силой.

Сага повествует об одном из самых знаменитых кораблей викингов, принадлежавших Олафу Трюгвассону: «Олав конунг захватил корабль, который был у Рауда, и сам правил им, так как этот корабль был много больше и красивее „Журавля". Впереди у него была драконья голова, и за ней изгиб, который кончался как хвост, а обе стороны драконьей шеи и весь штевень были позолочены. Конунг назвал этот корабль „Змеей", так как, когда на нем были подняты паруса, он походил на крылатого дракона. Это – был самый красивый корабль во всей Норвегии». Перед спуском на воду судно «крестили»: в носовую часть и корму закладывали святые мощи. Бороздя «дороги морских конунгов», блещущие на солнце гиганты производили неизгладимое впечатление.

Корабли, сходные «звериным» декором со скандинавскими, упоминают русские былины:

Приказал Садко – купец богатый: «Аи же вы, слуги мои прикащики,
А и стройте-ка тридцать три корабля.
Нос, корму сводите по-звериному,
Бока-то сводите по-змеиному,
Вместо очей вставьте по яхонту…»[35]

При плавании в открытом море ориентировались по солнцу и звездам, с XIII в. – по компасу. Никогда не заходящая Полярная звезда – «звезда мореходов» – надежно путеводила морякам.

С ростом купеческих товариществ у народов моря в XIII в. корабли совершенствовались: появились бушприт и подпалубные помещения, прочный стоячий такелаж дополнился бегучим, что облегчило управление парусом.

В «вороньем гнезде» на мачте укрывались лучники и арбалетчики.

Все сухопутные и водные трассы рано или поздно приводили к укрепленным городам, окруженным открытыми поселениями. Они притягивали с магнетической силой, ибо, как утверждали тогда, «городской воздух делает человека свободным». Гордясь добытыми в борьбе привилегиями и сознавая собственную значимость, горожане изображали на своих печатях зубчатые стены, отделявшие их от остального мира (рис. 13). Другим воплощением города был кафедральный собор, паривший над хаосом человеческих жилищ (рис. 14). Для путника он знаменовал конечную цель путешествия. Приближаясь к Шартру, стоящему на плоской равнине, путешественник еще не видел самого города с его старинными двухэтажными домами под черепицей, но уже издалека замечал стрельчатый силуэт знаменитого готического храма. При появлении этого ориентира, к которому стягивались дороги и тропы, приободренные странники ускоряли шаг.

Рис. 13. Средневековый город Каркассон (низовья Роны); сложная система укреплений возведена в XIII в.[36]

Рис. 14. Собор в Улъме (Вюртемберг), XIV в.[37]

«…Он понял, что башня овладела всей округой, преобразила ее и господствует над ней, одним своим существованием изменяя лик земли повсюду, откуда она видна. Он окинул взглядом горизонт и убедился, сколь истинным было его видение. Повсюду возникали новые дороги, люди кучками прокладывали себе путь меж кустов и вереска Округа покорно обретала иной вид. Вскоре город, подняв кверху огромный палец, будет похож на ступицу колеса, появление которого предопределено, непреложно. Новая улица, Новая гостиница, Новая пристань, Новый мост; и вот по новым дорогам уже идут новые люди» (Уильям Голдинг).[38]

Путешествия по средневековым дорогам требовали большого мужества и выдержки. Следовало всегда быть готовым к неприятным встречам и волнующим происшествиям. Из замков, похожих на орлиные гнезда, на проезжих неожиданно нападали рыцари-разбойники, в лесах укрывались грабившие купцов бродяги и всякие лихие люди, на морях хозяйничали пираты. На «великие опасности» обрекал себя доверившийся морской стихии и утлому судну. Море грозило бурями, могучими приливами и отливами, песчаными отмелями и подводными рифами, периодами полного безветрия, когда на затерянном в безбрежных просторах корабле иссякали запасы провианта и пресной воды. Человека, который подвергал такому риску чужое имущество или собственную отягощенную грехами душу, считали до предела безрассудным, искушающим Бога. Излюбленный литературный стереотип – кораблекрушение во время шторма – свидетели наполняли живым чувством пережитого:

Вот я всхожу на корабль, судьбу доверяю теченьям,
Ветер надул паруса, весла ударили в лад.
Пристань уже далека; вдруг Австр, налетающий с юга,
Жарким дыханьем дохнул, взрыл бороздами валы,
Буря сильней, вихрь крутит ладью, разверзаются бездны,
Парус под ливнем намок, в ночь обращается день.
Ветер, море, скала – порывом, волненьем, ударом
В ужас ввергают пловца, небо огнями страшит.
Словно на утлый челнок обрушилось все мирозданье:
Всюду, куда ни помчит, злая стихия грозит.
И наконец, уже в самый разгар свирепеющей бури,
В миг, как был я готов рыбам добычею стать,
Хищный бурун, до самых небес взметнувшийся гребнем,
Судно, уже без кормы, выбросил вдруг на песок.[39]

Хилъдеберт Лаварденский

По глубоко укоренившемуся «береговому праву» владельцы прибрежной полосы присваивали себе все достояние потерпевших кораблекрушение, а по ночам заманивали суда в ловушку сигнальными огнями.

Когда Вениамин Тудельский пишет о Руси, то указывает, что «по причине холода никто зимой не выходит из дома. Там можно встретить людей, которые из-за мороза лишились кончиков носов». Несладко приходилось тем, кому довелось испытать на себе жару, пыль и жажду сирийского лета в Леванте, которое высушивало водоемы, сея болезни и смерть. Приходилось переносить ветры, дожди и бури, которые считали делом злых духов. Особенно волновали путешественников пустыни Востока. Гонимые ветром пески образуют бесконечно движущиеся волны. В это песчаное море, по бытовавшим легендам, сбрасывает огромные глыбы каменная река. Заснеженные, подобно Альпам, горы на пути странника наводили на него недобрые предчувствия, подавляя грозным величием.

Образец фантастического «природоведения» – утверждение Гевразия Тильберийского, маршала Арльского королевства (XII в.), о том, что из-за различного климата разные народы имеют определенный характер, непохожий на других, например: римляне – мрачны, греки – переменчивы и ненадежны, африканцы – хитры и коварны, галлы – свирепы, а англичане и тевтоны – сильны и здоровы.

Недаром ждущие ежедневно молились о тех, кто в дороге, и о тех, кто в море. Путники, испытавшие «доброе и злое между людьми», просили милосердия у своих святых заступников. «Звезда морей» – благодатная Мария хранила корабли в бурю, «мудрый угодник» Никола и могучий Христофор (по преданию, он перенес младенца Иисуса через опасный брод) покровительствовали всем скитальцам. Заступниками за странников почитали трех царей-волхвов евангельского сказания о рождении Спасителя – Каспара, Мельхиора и Валтасара. Благословение путешествующим гласило: «Каспар ведет меня, Бальтасар меня направляет, Мельхиор спасает и сопровождает меня к вечной жизни». Верили, что святые патроны направляли бегущие по волнам ладьи, утихомиривали ураганы, воскрешали потерпевших кораблекрушение. В чужедальних краях они защищали воинов от меча и стрел, отпугивали грабителей, предотвращали лихорадки и спасали от демонов. Статуи и иконы покровителей странников ставили на кораблях и перекрестках дорог.

Рис. 15. Геммы-амулеты с изображением трех волхвов – покровителей путников (IX-X вв.): 1 – из раскопок в Смоленске, 2 из Ливерена (Нидерланды)

Маленькие образки-обереги и иконы-складни с их изображениями повсюду возили с собой (рис. 15). В мусульманских легендах Хазр – таинственный чудотворец в зеленых одеяниях – открыл источник живой воды, обеспечив себе бессмертие: он стал хранителем всех путешествующих.

Открытие мира

Средневековая цивилизация – это цивилизация развивающаяся. Интенсивность передвижений, их влияние на экономику и культуру Европы неодинаковы в разные периоды, здесь можно наметить несколько этапов.

Разобщенные группы населения раннесредневековой Европы VI–IX вв. жили в относительной изоляции. Редкие, замкнутые очаги культуры тяготели к княжеским дворам, монастырям, епископским резиденциям. При господстве натурального хозяйства каждое поместье или село обеспечивало себя всем необходимым. Не предназначалась для рынка и продукция квалифицированных ремесленников, которые выполняли заказы королей, прелатов и вельмож. В этих условиях преобладала дальняя торговля. Из-за рубежа ввозили драгоценную утварь, шелка, пряности. Их обменивали на продукты, собиравшиеся в виде оброка с зависимого населения. Заморские экспедиции затрагивали только верхушку феода-лизирующегося общества.

Огромна протяженность трансконтинентальных рейсов тех времен. На праздниках в Орлеане слышалась сирийская речь, в Марсель присылали египетский папирус, а в Арле продавали индийскую слоновую кость. Задолго до крестовых походов паломники с берегов Исландии достигали Италии и Святой земли, а самые отчаянные мореплаватели плыли на запад – в таинственные области океана. В IX в. европейские купцы из портов Испании и Южной Франции добирались до стран ал-Хинд (Индия) и ал-Син (Китай). Купленные на Дальнем Востоке мускус, алоэ, камфору, корицу они сбывали византийцам или королю франков. Эти купцы так досконально изучили сухопутные и морские маршруты в области Арабского халифата, Среднюю Азию, Индию и Китай, что им поручали сопровождать послов на Восток. Религиозные цели вдохновляли пилигримов и миссионеров. Уже с IV в. галльские адепты христианской веры совершали паломничества в Палестину, а в VI в. некий Феодор проник к индийским христианам, поведав об этом епископу Григорию Турскому.

X столетие – «век крови и огня» – не благоприятствовало путешествиям. Дороги и переправы были во власти разбойничьего рыцарства. Набеги дикой конницы венгров с востока, нападения скандинавских пиратов с запада, арабских флотов в Средиземноморье, голод и вспышки эпидемий – вся грозная действительность того времени порождала тревожную эмоциональную атмосферу близости «конца времен». Полное невзгод будущее рисовалось в тумане.

Перелом наступил в XI в. На Западе доминируют Священная Римская империя германской нации и Французское королевство, обуздавшее феодальную анархию. Арабы отброшены, и Средиземное море вновь стало «латинским озером». В Испании продолжается Реконкиста. Стабилизация общественной жизни, основание многочисленных монастырей и клюнийская реформа[40] привели к бурному созидательному движению.

Рис. 16. Крестоносцы выезжают из ворот замка, чтобы вступить в битву с сарацинами. Фреска в часовне тамплиеров (1170–1180). Крессаке, деп. Шаранта[41]

«По прошествии трех лет после тысячного года почти по всей земле, и особенно в Галлии и в Италии, стали перестраивать церкви. Говорили, что мир, скинув с себя рубища старости, оделся белым покровом церквей», – писал бургундский монах Рауль Глабер.[42] Возрождались старые и основывались новые города – центры ремесла и торговли. Относительная безопасность дорог обусловливала рост паломничества.

ХII-ХIII вв. – период бурного расцвета средневековой культуры. Меняются стиль и ритм жизни. Во всем ощущается кипение мысли и свежей творческой энергии. «Готическая» Европа «выходит из своих путей»: крестоносное движение и появление на востоке Азии великих монгольских империй пробуждают повышенный интерес к географическому познанию мира. Индивидуальные странствия теряются на фоне коллективных предприятий огромного размаха – завоевательных крестовых походов (рис. 16). Вслед за воинами в Землю обетованную устремляются купцы и пилигримы, попутно устанавливаются коммерческие связи, организуются новые рынки сбыта.

Европейцы входят в соприкосновение с иными культурами иных континентов.

С конца XII в. начинается подъем портовых городов Средиземноморья, сосредоточивших торговые связи Европы с Китаем и Индией. Это Венеция, Амальфи, Пиза, Флоренция и Генуя, Марсель, Барселона. Венецианцы заручились благосклонностью султанов Сирии и Египта, наладили отношения с властителями Аравии и Индии, и те открыли для них свои гавани. Разгромив Константинополь (1204), подчинив Кипр и Эвбею, основав торговые склады в Тунисе и купеческие представительства на всем Североафриканском побережье, венецианцы получили неограниченную власть над Средиземным морем. Венеция приобретает титул «Жемчужины Адриатики» и вводит обычай «венчания» дожа с морем. Венецианские торговые конторы появляются в Аугсбурге и Нюрнберге, Фландрии и Голландии. Со всех концов ойкумены сюда стекаются географические и этнографические сведения.

Средиземное море бороздят флоты итальянских республик. Профессиональное купечество Венеции, Генуи, Пизы монополизирует торговлю с Левантом (рис. 17). «Венецианцы и генуэзцы в гаванях Александрии или Константинополя – каждая „нация“ в своем собственном Fondaco,состоящем из жилого помещения, трактира, склада, выставочного помещения и магазина с общей конторой[43], – составляли законченные торговые товарищества; они были ограждены от конкурентов и посторонних клиентов и продавали по ценам, установленным взаимным соглашением, их товары были определенного качества, гарантированного общественным контролем, а часто и наложением особого клейма, они совместно определяли цены, которые приходилось платить туземцам за их товары, и т. д.».[44]

Молодое и полное сил бюргерство с его рационалистическим складом ума создает первые автономные коммуны, преобразуя всю структуру средневекового общества. Ремесло становится доходным и почетным занятием, переходя из монастырей в руки светских ремесленников.

Рис. 17. Венеция – ворота на Восток. Миниатюра к оксфордской рукописи (около 1400 г.) сочинения Марко Поло изображает Венецию с ее торговыми судами, купеческой аристократией, нарядными домами на Пьяццетте. Слева на площади – колонна со львом св. Марка.[45]

Углубляется его специализация, совершенствуется техника, расширяется ассортимент изделий. От работы на заказ организованные в цехи мастера переходят к производству на рынок. Города уже не молчаливы и угрюмы, как в раннее Средневековье. На кривых узких улочках возле мастерских-лавок под пестрыми вывесками, у лотков и тяжелых телег с тюками товаров всегда многолюдно, повсюду кипит бойкий торг.

Зашел в торговый он квартал:
Столы банкиров и менял
Блестят, монетами покрыты,
Народом улицы забиты,
Ремесленников много тут;
Торопится рабочий люд:
Ружейники куют мечи,
Там – сукновалы, здесь – ткачи,
А золотых дел мастера
Из золота и серебра Чеканят чаши, кубки
Дале Лежат изделья из эмали, Застежки, кольца, пояса —
Куда ни глянешь – чудеса![46]

Кретьен де Труа

Крепнут связи между странами и областями. Международная торговля переходит в руки могущественных купеческих союзов типа балтийской Ганзы. Усложняется система коммуникаций, и совершенствуется транспорт. По очищенным от леса землям прокладывают новые пути. Прославленные ярмарки в Шампани собирают французов из Бретани, Прованса и Гаскони, немцев из южных и прирейнских областей Германии, фламандцев, итальянцев, испанцев, англичан. Множество купцов привлекают такие портовые города-космополиты, как нидерландский Брюгге.

Появляются пособия по топографии и памятникам Рима: так пустила свои первые ростки археология Вечного города. Путешественника Конрада Кверфутского, занимавшего в конце XII в. в Германии епископский престол, более всего интересовали места, связанные с воспоминаниями об античности. Он отметил, что его удивили малые размеры знаменитого Рубикона, а вблизи Неаполя помимо бань Вергилия в Байях он отметил гору «Везеус» (Везувий), которая раз в десять лет извергает пламя и вонючий пепел.

XII–XIII вв. – эпоха духовного пробуждения Европы. Вертикализм готических соборов, совместивших высокую духовность и трезвый инженерный расчет, – знамение революционного взлета всей культуры. Возникают светские школы и университеты. В ожесточенных спорах передовые мыслители предпринимают попытки рационализировать иррациональное. В философии – противопоставить логику слепой вере, в естественных науках – на место авторитета выдвинуть эксперимент.

Возрастает интерес к интеллектуальным сокровищам античности. Трубадуры и миннезингеры воспевают «долгие майские дни» и изысканную любовь. В их звонких канцонах вешняя радость «открытия мира» бросает вызов хмурому аскетизму. Благоухающая весна с ее цветущими садами, сочной зеленью лугов и трелями соловья в темной роще – не только дань поэтическому трафарету: это и весна человеческого восприятия.

Люблю на жаворонка взлет
В лучах полуденных глядеть:
Все ввысь и ввысь – и вдруг падет,
Не в силах свой восторг стерпеть.
Ах, как завидую ему,
Когда гляжу под облака
Как тесно сердцу моему,
Как эта грудь ему узка![47]

Бернарт де Вентадорн

Уже не обходит родную природу и готический скульптор, который видит в прелести земного выражение духовного совершенства. Аллегорическое восприятие окружающей природы как Божьего творения не мешало любоваться ее неподдельным очарованием. Красота окружающего – это красота Божьего творения. Достойный восхищения материальный мир предстает уже не только символом потустороннего и идеального, он приобретает самостоятельную ценность. В декоративной фауне и флоре готических соборов сквозит неподдельная любовь к природе. Кажется, что скульпторы XIII в. смотрят на все глазами впечатлительного ребенка, который впервые увидел мир и способен всему удивляться. Рядом с фантастическими тварями появляются звери, птицы и растения, как будто изваянные с натуры. Мастера живо чувствуют красоту знакомых с детства розы, шиповника и маргариток, с документальной точностью вырезают листья клена, боярышника, папоротника и плюща. Фрукты и ягоды клюют птицы, по веткам снуют юркие ящерицы. Ваятели хорошо знают повадки своих «братьев меньших» – обитателей окрестных полей и лесов.

Рис. 18. Маркграфиня Ута. Фрагмент статуи в западном хоре собора в Наумбурге, ок 1250 г[48]

В маленьких медальонах портала собора в Лионе наблюдательный анималист изобразил белку, резвящуюся в ветвях орешника, ворона на мертвом кролике, птицу-рыболова с угрем в клюве и голову кабана среди дубовых листьев.

Новое отношение к природе влияет и на самих людей: растет сознание глубокой внутренней значимости, неповторимости личности. Готические скульпторы идут по пути более полного раскрытия сложного духовного мира человека. Лучшим их творениям присущи тонкий психологизм и возвышенная одухотворенность (рис. 18)

Само время, ищущее и беспокойное, порождало людей нового типа. Это предприниматели, купцы, путешественники, авантюристы – люди с тревожным и неукротимым духом. С человеком эпохи Возрождения их роднят непоседливость, боязнь губительного для души однообразия, ненасытная жажда знания Порыв ввысь (готика) неотделим от стремления вдаль. Пристальное внимание к окружающему миру обостряет интерес к неведомым землям. Пытливый дух исследования, воплощенный Данте в образе Улисса, ведет в заманчивую ширь океанов. Утлая ладья Одиссея вырывается на просторы Атлантики – туда, где за Геркулесовыми столпами лежит область неизведанного и запретного.

О братья, – так сказал я, – на закат
Пришедшие дорогой многотрудной!
Тот малый срок, пока еще не спят
Земные чувства, их остаток скудный
Отдайте постиженью новизны,
Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!
Подумайте о том, чьи вы сыны
Вы созданы не для животной доли,
Но к доблести и к знанью рождены[49]

Данте Алигьери

Огромные пространства преодолевали еврейские путешественники. Почти во всех городах Европы и Западной Азии существовали еврейские общины, что облегчало странствия их единоверцев. Преследуя торговые цели, они совершали и паломничества в Иерусалим – священный город для евреев и всех христиан. Ценными источниками географических сведений стали книги Вениамина Тудельского и Петахия Регенсбургского (XII в). Вениамин начал путь из небольшого испанского городка Туделы и направился на Восток, миновал Южную Францию, Италию, Грецию, посетил Константинополь. По морю он приплыл в Сирию, изучил Палестину и взял курс на Багдад. На обратном пути неутомимый путешественник ознакомился с Египтом и вернулся в Кастилию. Вениамин подробно описал города, где побывал, указал расстояния между ними в днях пути, сообщил важные сведения о торговле и политике, об исторических памятниках прошлого, природных явлениях в увиденных землях. Рабби Петахия Регенсбургский отправился из Праги и через Польшу, Русь, половецкие степи, Закавказье и Курдистан добрался до Багдада, откуда, побывав в Святой земле, достиг родной Баварии.

Пионер, первооткрыватель, настолько опьяненный своим могуществом, что готов бросить вызов всесильному року, – идеал человека нового исторического периода. В середине XIII в. берет начало цепь длительных и опасных предприятий. Посланные к великому хану монголов францисканские монахи Плано Карпини и Гильом Рубрук проникают в самое сердце Азии. Вслед за монахами-дипломатами на караванные дороги Востока устремляются итальянские купцы – люди острого ума, дерзкие и волевые. 26 лет длится второе трансазиатское путешествие венецианских торговцев, долго проживших в «Катае» на службе у хана Хубилая. «Умный и благородный гражданин Венеции» Марко Поло объездил Южный Китай и Тибет. В его время в предместьях ханской столицы Ханбалыка (Пекина) специальные гостиницы давали приют ломбардским, немецким, французским купцам – путешествия Поло не были явлением исключительным. Обратный путь венецианцы проделали на китайских торговых кораблях по Индийскому океану. Они посетили Суматру, Цейлон (Шри Ланка), Индию, принесли на полузабытую родину вести о разных народах, «разнообразии стран света» и о «великих диковинах» мира.

Просторы чужие, чужие края

В IX–XIII вв. географическая осведомленность мусульман простиралась от Андалузии до Китая, от Абиссинии (Эфиопии) и страны зинджей (Занзибар) до Скандинавии. Общность арабоязычной культуры, паломничества в Мекку, успехи международной торговли определили грандиозный размах путешествий уже с первых веков мусульманского летоисчисления – хиджры (622). «Я так далеко заходил на Восток, что совершенно забывал о Западе; я настолько углублялся в страны Запада, что даже забывал название Востока» – говорил арабский путешественник и географ ал-Масуди.[50]

Ислам предписывал властителям быть «гостелюбивыми» к чужеземцам, разносящим добрую славу: не запирать двери перед купцами и дервишами, очищать пути от грабителей. Иначе неминуем ущерб и казне и царству. Странствия, поощряемые Кораном, – это и путь к постижению красоты мироздания, и средство самопознания.

Лишь в странствиях себя мы познаем —
Мы, как в тюрьму, заточены в свой дом.
Пока таится в раковине жемчуг,
Ему цены мы верной не найдем.[51]

Сабир Термези

Любовь к путешествиям считали на Востоке неотделимой от благородной тяги к знаниям: прикованный к своему углу невежда не похож на истинного мужа.

Живешь в этом мире, тебе незнакомом,
Расстаться не можешь ни с краем, ни с домом.
Просторы чужие, чужие края —
Скажи мне – зовут ли, манят ли тебя?
Ты дома сидишь, весь зачах, лик твой бледен!
Не знаешь ты мир – оттого-то и беден…[52]

Авхеди Мерагаи

«Путешествуя, радуешь сердце, извлекаешь выгоды, видишь разные диковины, слышишь о чудесах, осматриваешь города, беседуешь с друзьями, расширяешь образование и познания, умножаешь богатство и состояние, знакомишься с людьми и испытываешь судьбу».[53] Так писал и так жил «усладительнейший» поэт, шейх Муслихаддин Саади из Шираза (начало XIII в. – 1292). Он употребил 30 лет на изучение наук, 30 – на путешествия и 30 лет, избрав путь «мужа истины», – на размышления, созерцание и творчество. Поэт и странник исходил множество дорог от Кашгара и Индии до Азербайджана и Магриба. С места на место его гнала не только судьба бродячего дервиша – проповедника, который добывал пропитание своими наставлениями, но и ненасытная любознательность.

То вместе с паломниками он разделяет радости и горести пути в Мекку, то на дороге из Балха в Бамиян подвергается нападению разбойников, то держит речь перед «изнуренными, с огрубевшими сердцами» людьми в мечети Баальбека. Он вступает в диспуты с богословами Дамаска; на острове Киш в Персидском заливе коротает время в обществе купца, который владел складами в Туркестане и товарами в Хиндустане и собирался в Александрию, что на «Западном море»; в Басре слушает занятные истории о приключениях арабского ювелира, а в Диярбакыре гостит у какого-то полоумного старого богача. Покинув своих дамасских друзей, поэт «дружит со зверями» в иерусалимской пустыне. Там его захватывают в плен крестоносцы и отправляют рыть рвы в Триполи. Вельможа из Алеппо (Халеб) выкупает пленника за десять динаров и соединяет брачными узами со своей дочерью – женщиной «скверной, сварливой, непослушной и строптивой». В Йемене Саади хоронит единственного сына, в индийском городе Сомнатхе разоблачает уловки храмовых жрецов и спасается бегством.

На караванных путях «четырех частей обитаемого света» Саади встречает тысячи таких же вечных скитальцев, как он сам. Среди них ученые и законоведы. В поисках знаний, правды и справедливости они едут из Андалузии в Бухару, из Багдада в Кордову. Им везде воздают почет благодаря «сладким беседам… красноречия победам и достоинствам ума».

Из конца в конец Евразии кочуют бездомные бродяги, воспетые арабскими поэтами.

Им принадлежит Хорасан и Касан вплоть до Индии,
Вплоть до страны ромеев, до негров, булгар и Синда.
Когда путники и воины находят дороги трудными
Из страха перед бедуинами и курдами,
То мы, приплясывая, проходим по ним без меча и ножен.[54]

Йатима

Особенно хорошо знали свет мусульманские торговцы – люди с авантюристической жилкой. «Живущие сладко» купцы устанавливают цены на товары и получают тысячекратные прибыли. В дороге их сопровождают рабы, невольницы, расторопные конюхи. «Они наслаждаются мирскими благами каждый день в новом городе, каждую ночь в новой обители, каждую минуту в новом отрадном уголке» (Саади).[55] Купец нигде не чувствовал себя чужестранцем, разнося по свету «множество драгоценностей и диковинок мира», «избранные и прекрасные одежды». Даже потомки древней знати не гнушаются этим необходимым обществу ремеслом. Купец с острова Киш говорил Саади: «Я хочу повезти в Китай персидскую пемзу, – я слышал, она там в высокой цене, а оттуда повезу китайский фарфор в Рум, румийский шелк – в Индию, индийскую сталь – в Алеппо, алеппское стекло – в Йемен, а йеменские ткани – в Персию».[56] Вот каковы масштабы арабской торговли! Арабские путешественники и купцы разъезжали от Инда до Атлантики и от Нигера до Рейна: их корабли, как полагали, находились под покровительством самого Аллаха. Торговые колонии мусульман усеяли побережье острова Сокотры, Мозамбика. «В стране Софала (Мозамбик) повсюду есть золото, с которым по качеству, обилию и величине самородков не может сравниться никакое другое золото», – сообщает географ XII в. ал-Идриси. По выражению швейцарского востоковеда Адама Меца, арабской торговле «была свойственна горделивая осанка». Недаром в восточной поэзии звучит мотив уходящего вдаль каравана – символа разлуки с возлюбленной или смертного часа.

Советы купцам, почерпнутые из дидактических сочинений восточных авторов, помогают представить их полную превратностей жизнь. Купцы должны привыкнуть к холоду и жаре, голоду и жажде. Не позволять себе излишеств на отдыхе, чтобы в трудные времена легче переносить нужду. Перед дорогой необходимо запастись провиантом, летом не выезжать без зимней одежды. В путь нельзя пускаться без верного спутника.

Следует дружелюбно приветствовать встречных, не обманывать сборщиков податей, щедро одаривать погонщика. «В караване останавливайся в людном месте и товары клади в людном месте. К вооруженным не ходи и с ними не сиди, ибо грабители прежде всего нападают на вооруженных. Если он идет пешком, пусть к конному не присоединяется. У чужих людей дороги пусть не спрашивает, разве что у праведного мужа…».[57]

Великие опасности подстерегали «меняющих твердь берегов на палубный зыбкий настил». Но баснословные прибыли по-царски вознаграждали смелых мореплавателей. Море прочно вошло в повседневную жизнь арабов. В Коране написано: «Во власть вашу он (Бог) отдал море, чтобы из него питались вы свежим мясом, из него доставали себе украшения, какие на вашей одежде. Видишь, как корабли с шумом рассекают его… Горные вершины вместе со звездами указывают вам прямые пути».

В IX–X вв. арабские военные корабли господствовали на лазурных просторах Средиземноморья. Безвестные кормчие освоили судовождение по Индийскому океану, этому беспокойному «Зеленому морю». Попутные летние муссоны гнали флотилии «плавающих, как горы», купеческих судов от восточных берегов Африки (Мозамбик, Мадагаскар) к Западной Индии и Цейлону, где их ожидали древние индийские гавани. Отсюда «львы моря» плыли в Сиам (Таиланд), страну Кхмер (Кампучию), Индонезию и Южный Китай. В этих местах моряки опасались тайфунов. Их называли «рух», что значит «ветер», и в сказках южных морей олицетворяли в образе гигантской птицы Рох, похищающей корабли. На западном побережье Индии (Малабарский берег) и в Южном Китае обосновались арабские и персидские купцы со своим представителем – консулом, судьей – кади и проповедником соборной мечети – хатибом. Многолюдная колония в Кантоне, уничтоженная в 878 г., даже угрожала безопасности края.

Благодаря реке Тигр «между нами и Китаем не существует преград», – заявил основатель Багдада, халиф ал-Мансур (754–775). По словам Вениамина Тудельского, Багдад «имеет двадцать миль в окружности, изобилует пальмами, садами и огородами, равных которым не найти на всей земле Шинар. Туда прибывают купцы, философы, постигшие премудрость всех наук, и волшебники, владеющие всеми видами колдовства». Трудно переоценить роль столицы халифата в сухопутной торговле и в коммерческой навигации по Индийскому океану. Вместе со своей гаванью Басрой, городом Сирафом на побережье Персидского залива и оманскими портами она притягивала «диковины Индии, Синда и Китая», которые расходились отсюда по всему мусульманскому миру. Африка присылала черных невольников и золото, слоновую и носорожью кость, цветные панцири черепах и кожи гиппопотамов, шкуры жирафов и леопардов, страусовые перья и серую амбру. Индия, Цейлон и острова Индонезии экспортировали жемчуг и драгоценные камни, пряности, сахарный тростник, железо и сталь, стволы тика для кораблестроения, сандаловое и эбеновое дерево. Из Китая вывозили шелк, фарфор, мускус, из Сиама – олово в слитках.

Саади превосходно знал стяжавшие всемирную славу старые гавани Персидского залива, где царила атмосфера дальних странствий, моряцкой дерзости, рывка в незнаемое, где сочиняли романтические новеллы о приключениях Синдбада-морехода.

На портовых улицах перед глазами скитальца проходил весь многоязычный Восток.

На пристань в Омане я вышел; в свой взор
Впивал и земной я и водный простор.
Мне тюрк и румиец, араб и таджик
Встречались…[58]

Саади

Уже в X в. расцветают эти города, которые отправляют свои корабли в Юго-Восточную Азию и Китай. Склады и магазины в них так забиты всевозможными товарами, что трудно повернуться.

Тесно примыкают друг к другу многоэтажные дома, нижние этажи которых выстроены из камня и кирпича, верхние – из дорогого тикового дерева О богатстве их обитателей говорит и прихотливая обстановка апартаментов Эти дома принадлежат купцам – экспортерам и импортерам редкостных товаров, подлинным торговым магнатам своего века Они заключают самые крупные в мире сделки, обладают капиталом в несколько миллионов динаров, имеют свои счета у банкиров и на базарах расплачиваются не деньгами, но чеками Во владении этих негоциантов множество кораблей, уходящих в рейсы на месяцы, а иногда и на годы Недаром в портовых кабачках в ходу анекдот о человеке, который 40 лет переходил с корабля на корабль, так и не ступив ни разу на твердую землю (рис 19)

Рис. 19. Арабский корабль в морском пейзаже Медальон на дне бронзовой миски, инкрустированной серебром Сирия или Египет, XIII в.

Корабли водили потомственные лоцманы и капитаны дальнего плавания, которые знали все секреты судоходства по Индийскому океану, передаваемые из поколения в поколение Но даже опытные моряки, усовершенствовавшие компас, опасались неверной стихии, сравнивая море с царем сразу все достается, но сразу все и теряется – сама жизнь висит на волоске Из гаваней Омана, Сирафа, Басры выходили и легкие быстрые суда с пассажирами, и «китайские» корабли для перевозки товаров Последние обладали сложной парусностью и вызывали удивление своей величиной они были так высоки, что для подъема на палубу служили лестницы около десяти футов длиной Вместе с экипажем эти «джонки» могли забрать 1500 человек Внутри они имели около сотни кают, несколько магазинов и подобие базара с бакалейной лавкой трактиром и палаткой брадобрея Команда состояла из опытных моряков, водолазов и солдат для защиты от пиратов Ныряли водолазы без масок, с открытыми глазами, и если во время плавания в корпусе судна обнаруживали течь, спускались под воду и залепляли пробоину воском.

В оживленных портах и центрах караванной торговли перед отправлением в дорогу собирали запасы полезных сведений. У арабских, персидских и индийских купцов, морских капитанов, рыбаков, работорговцев и пиратов – всяких людей почтенных и малопочтенных занятий – узнавали о попутных ветрах и течении рек, о религии и обычаях далеких племен, о способах меновой торговли и предосторожностях, какие следует принять. Попутно можно было услышать и об удивительных существах, живущих на краю ойкумены, о дереве в дальневосточной стране Вак Вак с плодами в виде прекрасных девушек иш о магнитных горах на дне океана, которые, притягивая гвозди, разрывают на части корабли Неслучайно в арабских судах вместо гвоздей применяли деревянные шипы из бамбука.

Рассказы бывалых людей использовали создатели классической школы арабской географии, писавшие на универсальном языке восточной науки Авторы географических трактатов с астрономическими и математическими выкладками, словарей и карт, ориентированных на «пуп Земли» – Мекку, практических справочников с обстоятельным перечислением населенных пунктов не только компилировали труды предшественников и опрашивали пришельцев из дальних мест, они и сами собственными стопами неустанно мерили землю, годами с риском для жизни блуждали в пустынях и морях «Исходил я доброе число морей, побывал на Китайском, Румском, Хазарском, Красном и Арабском морях и испытал там неисчислимые ужасы, но ничего более страшного, чем Африканское море, мне встречать не доводилось» (ал-Масуди).[59]

В своих «научных экспедициях» арабоязычные географы накопили огромную информацию по физической географии, экономике, истории и этнографии всех стран от Испании до устья Инда и верховий Енисея Они изучили юго-восточное побережье Азии вплоть до Кореи и располагали достоверными материалами о Центральной Африке.

Расцвет торговли и землеведения в мусульманском мире был подготовлен задолго до арабских завоеваний и исламизации покоренных народов в VII–VIH вв. Археологические открытия последних десятилетий свидетельствуют о том, что, войдя в соприкосновение с высокими цивилизациями Ближнего Востока, Ирана и Средней Азии, арабы унаследовали уже сложившуюся систему коммуникаций на огромных территориях от Византии до Китая.

Глава 2
Великий шелковый путь

Верблюдов отборных с ним тысяча шла,
И не было грузам богатым числа
Сто рыжих верблюдов с дирхемами шли,
А сорок верблюдов динары везли
С вьюками, где мускус и лучший алой,
С шелками, дивящими взоры красой, —
Их Чин поставляет, и Мыср, и Иран —
Шел в тридцать верблюдов еще караван

Фирдоуси

В предгорьях Главного Кавказского хребта, в ущелье притока Кубани – Лабы, где в средние века обитали адыго-аланские племена, расположен могильник Мощенная Балка. В сухих пещерных склепах, тянущихся вдоль обреза балки, найдены предметы из дерева и кожи, полотняные одежды, украшенные шелком Особое внимание археологов привлекла группа китайских вещей времени династии Тан (618–907) обрывки картины на шелке, фрагменты переплета и рукописей Судя по документу с приходо-расходными записями «120 монет 10-й месяц 4-й день продал», – вещи эти принадлежали китайскому купцу.

В 1965 г в недрах безжизненного Афрасиаба – городища древнего Самарканда – археологи обнаружили росписи VII в. Они украшали парадный зал дворца самаркандского правителя Вархумана. Монументальные композиции на глинобитных стенах поясняются согдийскими надписями Перед глазами зрителей, сидевших вдоль стен на низкой скамье-суфе, развертывался блестящий «парад» азиатских народов во всем своеобразии их этнического облика, украшений и оружия, одежд и орнамента шелковых тканей Вот посольство от владетеля Чаганиана – области в долине Сурхандарьи Под перезвон колокольчиков мерно шествует слон с паланкином, в котором везут принцессу. Ее сопровождают знатные всадницы и вельможи с булавами в руках, едущие на верблюдах. Другие участники процессии гонят священных белых птиц и табуны коней. Не свадебный ли это кортеж; иноземная невеста со свитой прибывает ко двору царственного жениха? На западной стене зала – тюркские воины с длинными черными косами и китайские дароносцы с рулонами тканей, шелковой пряжей, плодами. Китайцы в шелковых халатах с широкими рукавами, их волосы собраны в пучок на макушке; у корейских посланников – круглые шапочки с перьями. На северной стене – сцены охоты на леопардов и катания на лодке китайской принцессы с придворными дамами. Как удалось создателю живописи Афрасиаба так досконально изучить моды и обычаи народов, живших на бескрайних пространствах от Великой китайской стены до утонувшего в садах Самарканда?

Посольство Маниаха

На четвертом году правления византийского императора Юстина II (565–578) в Константинополь из Согдианы – крупного оазиса в Средней Азии в бассейне Зеравшана и Кашкадарьи – прибыло посольство от тюркского кагана Дизибула. Его возглавлял знатный согдиец Маниах. Греческий историк Менандр повествует: миссия преследовала цель заключить соглашение с ромеями о торговле шелком в обход сасанидского Ирана, правители которого, борясь с Византией, облагали товары чужеземных купцов высокими пошлинами. Шахиншаху «было совсем нежелательно, чтобы согдийцы могли безнаказанно переходить границы его страны». Поэтому посольство избрало кружной путь через Северный Кавказ. Караван Маниаха, оставив позади снежные горы, равнины и леса, болота и реки, Кавказский хребет, наконец, достиг Византии. Император благосклонно встретил прибывших и отправил к тюркам ответное посольство во главе со стратегом[60] восточных провинций Зимархом. Можно восстановить маршрут длительного путешествия Зимарха со спутниками: от Трапезунта к реке Риони и через Кавказский хребет к реке Кубань, далее вдоль северных берегов Каспийского и Аральского морей к Сырдарье. Из страны согдийцев послы отправились к горе Эктеле (Золотой), как называли Алтай. Там, в котловине, окруженной горами, они посетили резиденцию Дизибула – властителя громадной степной державы. Ромеев, привыкших к тяжелой византийской пышности, все же поразило богатство правителя тюрок. В палатке, где состоялась аудиенция, под позолоченными деревянными колоннами они увидели золотое ложе, поддерживаемое четырьмя золотыми павлинами. На площади общественных собраний, на расставленных повозках лежали серебряная утварь и золотые изваяния животных, не уступавшие произведениям греческих мастеров. Дружественно принятый тюрками Зимарх вернулся в Византию тем же путем – через страну аланов и Трапезунт. Так установились непосредственные контакты между Константинополем и ставкой тюркского кагана.

То было время, когда после 500-летнего перерыва возобновились сухопутные связи между западом и востоком Азии. От Чина до Рума протянулся Великий шелковый путь. По нему везли самый желанный и ходкий товар: шелк-сырец и шелковые ткани. Возникает своего рода «шелковая» диломатия: нередко торговлю вели в завуалированной форме – под видом приношения даров при обмене посольствами или дипломатическими миссиями. Ее интенсивность можно усмотреть в стихах танского поэта Чжан Цзи: «В пограничном городе пелена дождя, низко летят гуси, постепенно выравниваются ростки спаржи. Далекие звуки бесчисленных колокольчиков сливаются вместе. Видимо, это верблюды (груженные) тонким шелком, направляются в Ансьи». Благодаря легкости, компактности, громадному спросу и дороговизне шелк сыграл немалую роль в отношениях между правителями разных стран. С его помощью покупали мир, заключали союзы, шелк посылали с посольствами властителям далеких земель. В быту аристократии шелковые материи приобрели большую популярность, спрос на них возрос необычайно. Как золото или драгоценная утварь, шелк превратился в международную валюту: им уплачивали подати и государственные долги, одаривали царей, храмы и иностранных послов, им вознаграждали наемных воинов.

Недаром выписаны с такой скрупулезностью шелковые ткани на среднеазиатских настенных росписях VII–VIII вв.: передан не только узор, служивший знаком ранга, но даже структура материи и швы на одеждах. Запечатленные на фресках царственные охотники и их приближенные одеты в шелка. В шелковые одежды облачались гордые мелкопоместные рыцари-дихкане перед прибытием на пир, торжественный прием во дворце или обрядовое празднество, купцы и послы, спешившие из-за дальних рубежей. Прочный и легкий, яркий и блестящий шелк шел на кафтаны вельмож, шатры царей и балдахины над их тронами. Поэты подробно и со вкусом описывают ткани и ковры, «которые украшены парными рисунками великолепного шитья: там куры, там львы в засаде, всяких вещей там можно видеть изображения…».[61]

Окольный шелковый путь в Средиземноморье, минуя сасанидские заслоны, проходил через согдийские центры Синь-цзяна и Средней Азии, затем через Хорезм и низовья Волги, дальше в северокавказскую Аланию и за Санчарским, Марухским или Клухорским перевалами спускался в Абхазию. Из черноморских портов – Фазиса и Трапезунта – купцы плыли в Константинополь.

О важности этого ответвления шелкового пути, не забытого и при арабах, свидетельствуют ткани, найденные на Северном Кавказе (могильники Мощевая Балка, Хасаут), среди которых преобладают согдийские, китайские и византийские. Кусками шелка отделывали одежду, головные уборы, обувь, подголовные валики, футляры для гребней и мешочки для реликвий. Местный аланский вождь облачался в длиннополый кафтан на меху, крытый такой же материей, как у самого шахиншаха Ирана. На ней вытканы сенмурвы – существа с собачьей мордой, птичьими крыльями и рыбьим хвостом – одно из воплощений Хварны, божества царской славы и удачи. Сенмурв служил эмблемой носителя верховной власти.

«Искусные в торговле»

Отважный Маниах, который проделал изнурительный путь, чтобы предстать перед священной особой василевса, как мы уже говорили, был выходцем из Согдианы. Наверное, он принадлежал к тем «искусным в торговле и корыстолюбивым» согдийцам, коммерческая активность которых, умение «извлекать большую прибыль» поражали китайских хронистов. Они рассказывали о том, что в Самарканде новорожденным мальчикам намазывали язык медом, «чтоб он был сладкоречив», а ладонь – клеем, чтобы она «крепко держала денежку», а также о том, что «мужчина, достигший двадцати лет, уезжает в соседние владения и везде побывает, где только предвидит выгоды» («Тан-шу»).[62] По словам китайского паломника Сюань Цзана, торговлю вела половина жителей Согда – области на перекрестке главных караванных путей.

Открытие согдийской надписи на ткани VIII в. из собора города Юи в Бельгии позволило определить родину многочисленных шелков из хранилищ Европы и Америки. Сходные по сюжетам и стилю изображений, технике и красочной гамме они назывались «занданечи» – по имени селения Зандана близ Бухары, где работали знаменитые ткацкие мастерские. Шелка Зандана находили широкий сбыт на мировом рынке. В замурованной пещере Монастыря тысячи будд близ Дуньхуана из мелких фрагментов ткани сделаны вотивные (посвященные богам) флажки. Ее орнамент из оленей в медальонах повторяет узор шелка из Юи. Бухарские материи вывозили в Сирию, Египет и византийские города, сообщает историк Бухары Наршахи, а европейские князья покупали ткани-занданечи по той же цене, что и парчу. Полуистлевшие согдийские шелка можно видеть до сих пор в ризницах, раках христианских святых и королей, в монастырских библиотеках Франции, Бельгии и других стран.

Расцвет ремесла и торговли Согда наступает с середины VII в., когда создается государство самаркандских царей – ихшидов.

Купцы из дальних земель посещают Самарканд, Пайкенд, Бухару, где прилавки ломятся от массы иноземных товаров. Предприимчивые согдийцы основывают города и поселения в Семиречье, Восточном Туркестане, Монголии и Туве. Колонизация идет по караванным трассам. В Китай отправляются караваны в несколько сот человек, груженные коврами и войлоком, лекарственными и красящими веществами, изделиями из самоцветов. В их вьюках шелковые и полотняные ткани, нашатырь и благовония, золото и белый жемчуг. Посольства из Самарканда доставляют властителю Поднебесной империи редкостные дары: «В начале правления Кхай-юань (713) прислали двору кольчугу, кубок из восточного хрусталя, агатовый кувшин, яйца верблюда-птицы, юениского карлика и тюркистанских танцовщиц» («Тан-шу[63]). В другой раз доставили дрессированного льва-плясуна.

В столице Срединной империи Чанъане живут тысячи выходцев из «Западного края», в который, по представлениям китайцев, входили Синьцзян, Средняя Азия, Афганистан и Северная Индия.

В 60 км восточное Самарканда находится городище Пенджикент – столица Согдийского княжества, погибшего в бурное время арабских завоеваний. Многолетние раскопки Пенджикента также свидетельствуют о разветвленной торговле Согда. Открыты десятки мастерских-лавок. Они шли вдоль оживленных улиц, примыкая к богатым домам: их сдавали в аренду ремесленникам и мелким торговцам городские землевладельцы. Драгоценным источником по истории культуры и быта Согдианы служат стенные росписи в храмах и частных жилищах горожан Пенджикента. Интересна одна из сцен в большом доме у базара: пирующие одеты в шелковые кафтаны с точно переданными рисунками тканей, в руках держат золотые сосуды с вином, а к наборным поясам их подвешены кошельки, вооружены они только кинжалами. Художник создал «групповой портрет» хозяина дома и его семьи – тех богатых согдийских купцов, караваны которых встречались на всем протяжении шелкового пути. «Людей с Запада» – согдийцев, иранцев, сирийцев – изображают и некоторые погребальные танские статуэтки.

Купцы, разбогатевшие на дальней торговле, как и рыца-ридихкане, владели обширными поместьями и обитали в укрепленных усадьбах-замках.

«Кто из алчности с востока едет на запад»

Профессиональное купечество Востока не утратило своих позиций и тогда, когда полчища фанатичных мусульман в VII–VIII вв. сокрушили и империю Сасанидов, и мелких правителей Средней Азии, пронеся знамена с полумесяцем до берегов Сырдарьи. Иранский заградительный барьер пал – установились непосредственные связи между танским Китаем и Арабским халифатом. Вслед за завоевателями двинулись купцы – греки и евреи, сирийцы и персы, нелегкую миссию которых мусульмане чрезвычайно ценили. Дух дальней торговли продолжал владеть этим обществом: «…кто из алчности с востока едет на запад, по горам и морям, и подвергает опасности жизнь, и тело, и имущество, не страшится разбойников, и бродяг, и пожирающих людей хищников, и небезопасных путей, людям Запада доставляет блага Востока, а людям Востока доставляет блага Запада, тот, конечно, содействует процветанию мира, а это – не кто иной, как купец».[64] На караванах верблюдов из Ирака, Ирана и Аравии в гавани сирийского и малоазийского побережий доставляли изюм, урюк, миндаль, финики, «сарацинские», т. е. происходящие из стран халифата, багдадские гладкие и пушистые ковры, готовые одежды. Из Селевкии и Антиохии большие и малые корабли перевозили товары к Босфору. В Константинополе, крупнейшем мегаполисе Средневековья, торговали едким индийским перцем, нардом из Лаодикеи, ароматной корицей с Цейлона и из Средней Азии, гвоздикой с Молуккских островов. С Явы и Суматры доставляли алоэ, из Тибета – растительный мускус, из Персии – лазурь – синее красящее вещество, из Аравии – благовония: ливан и душистую смолу смирну (мирру).

Приморскую Сирию с Южной Аравией связывал караванный Путь благовоний, который проходил вдоль западного побережья Аравийского полуострова и по Красному морю. По нему в Переднюю Азию поступали редкостные товары из «страны царицы Савской» (Йемен), Черной Африки и Эфиопии. Египет и Сирия ввозили в страну ромеев все виды пурпура, используемого для окраски тканей.

В пределах мусульманского мира под центральной властью Аббасидов шел постоянный обмен товарами. Особенно благородной и прибыльной считали торговлю предметами роскоши: дорогими тканями, ювелирными и парфюмерными изделиями, посудой из золота, серебра и стекла.

«…Едва ли в нашем городе Серахсе недостает чего-нибудь из товаров, так как если прекращают приходить караваны с одной стороны, приходят они к нему Серахсу с другой» (Мукаддаси).[65] Арабские и иранские купцы по-прежнему проникали во внутренние области Китая. Их путь лежал через моря Индийского океана или по сухопутной «дороге шелка». Масуди встретил в Балхе старика «с умом и пониманием», который много раз ходил в Китай. В Хорасане он встречал немало бывалых людей: они путешествовали из Согда через «Нашатырные горы» (Тянь-Шань) в Тибет и Китай. Вело их не любопытство и не жажда географических открытий, а купеческая корысть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ирано-таджикская поэзия. М., 1974. С. 82.

Вернуться

2

Цит. по: Литература Востока в Средние века. Ч. П. М., 1970. С. 154.

Вернуться

3

Ирано-таджикская поэзия. С. 94

Вернуться

4

Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XVII веков. Л., 1973. С. 22.

Вернуться

5

Мастера искусства об искусстве. Т. 1. М, 1965. С. 233

Вернуться

6

Викинги Набеги с севера / Пер с англ. Л Флорентьева М 1996 С 62-63

Вернуться

7

Исповедь блаженного Августина, епископа Иппонийского. М., 1914. С. 258.

Вернуться

8

Средневековье в его памятниках. М., 1913 С. 77

Вернуться

9

Художественная проза Киевской Руси XI–XIII веков. М, 1957

Вернуться

10

Le GoffJ Kultura sredniowiecznej Europy. Warszawa, 1970 Рис 127 на вклейке.1

Вернуться

11

Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков М, 1972 С 455.

Вернуться

12

Надпись на полях карты, составленной в Люнебурге около 1284 г. – Средневековье в его памятниках С 276

Вернуться

13

Там же. С. 285

Вернуться

14

Le Goff J. Kultura sredniowiecznej Europy. Рис. 52 на вклейке.

Вернуться

15

Надпись на полях карты, составленной в Люнебурге около 1284 г. – Средневековье в его памятниках. С. 288

Вернуться

16

Le GoffJ Kultura sredniowiecznej Europy.Рис. 151 на вклейке.

Вернуться

17

Книга Марко Поло М., 1955. С. 177–178

Вернуться

18

Конунг – военный вождь, высший представитель родовой знати у скандинавов

Вернуться

19

Лен – наследственные земельные пожалования в эпоху феодализма.

Вернуться

20

Альбигойцы – ветвь средневековой ереси в Лангедоке (Южная Франция), названы по городу Альби

Вернуться

21

Реконкиста (VIII–XV вв.) – отвоевание народами Пиренейского полуострова территорий, захваченных арабами

Вернуться

22

Викинги: Набеги с севера / Пер. с англ. Л. Флорентьева. М., 1996.

Вернуться

23

Чосер Дж. Кентерберийские рассказы М., 1973. С. 154

Вернуться

24

Памятники средневековой латинской литературы Х-ХП веков М., 1972. С 282-283

Вернуться

25

Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров Поэзия вагантов. М, 1974. С. 485

Вернуться

26

Памятники средневековой латинской литературы Х-ХII веков С. 492–493

Вернуться

27

Чосер Дж Указ соч. С 40-41

Вернуться

28

LeGoffJKultura sredmowiecznej Europy Рис 53 на вклейке

Вернуться

29

Ленгленд У. Видение о Петре Пахаре / Пер Д М Петрушевского М-Л, 1941 С 259

Вернуться

30

Средневековый роман и повесть М., 1974. С. 443.

Вернуться

31

Фаминцын А. С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889. С. 38

Вернуться

32

Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1973. С 120

Вернуться

33

Le GoffJ. Kultura sredniowiecznej Europy. Рис. 9 на вклейке.

Вернуться

34

Umem Stredoveku / Hlavni vydavatel R. Huyghe. Praga, 1969. С ill.

Вернуться

35

Онежские былины / Подбор и науч. ред. Ю. М. Соколова. М., 1948. С 560

Вернуться

36

Le GoffJ. Kultura srednio-wiecznej Europy. Рис. 7 на вклейке.

Вернуться

37

Gotik / Einfuhrung von Е. Ullmann, Veb E. A. Seemann. Leipzig, 1969. Рис. 106 на вклейке.

Вернуться

38

Иностранная литература. 1968. № 10. С. 50–51

Вернуться

39

Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков. С. 212

Вернуться

40

Клюнийская реформа – совокупность преобразований, осуществленных в конце X–XI вв. в католической Церкви и направленных на ее укрепление. Центром движения являлось бенедиктинское аббатство Клюни в Бургундии

Вернуться

41

Le GoffJ. Kultura sredniowiecznej Europy. Рис. 23 на вклейке.

Вернуться

42

Цит. по: Всеобщая история архитектуры. Т. 4. М., 1966. С. 86

Вернуться

43

гостином дворе. – В. Д.

Вернуться

44

Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. П. С. 476

Вернуться

45

Le GoffJ. Kultura sredniowiecznej Europy. Рис. 28 на вклейке.

Вернуться

46

Цит. по: Деке П. Семь веков романа М, 1962 С

Вернуться

47

Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов. С 52

Вернуться

48

Е Frundt Sadrale Plastik. Berlin, 1964. Рис 63 на вклейке

Вернуться

49

Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер М Лозинского. М, 1968 С. 119

Вернуться

50

Цит. по: Хенниг Р. Неведомые земли. Т. II. М., 1961. С. 183

Вернуться

51

Поэзия народов СССР IV–XVIII веков. М., 1972. С. 195

Вернуться

52

Там же. С. 255–256

Вернуться

53

Муслихаддин Саади. Гулистан. М, 1957. С. 168

Вернуться

54

Цит. по: Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1966. С. 219

Вернуться

55

Муслихаддин Саади. Указ. соч. С. 168

Вернуться

56

Там же. С. 161–162

Вернуться

57

Кабус-наме / Пер. Е. Э. Бертельса М, 1953. С. 137

Вернуться

58

Цит. по: Шумовский Т. А. Арабы и море. М., 1964. С. 123

Вернуться

59

Цит по Мец А Указ соч С 393–394 «Хазарское» море – одно из средневековых названий Каспия, «Русское» – Черное море или восточная часть Средиземного, «Арабское» – Аравийское море «Африканским» морем ал-Масуди называет западную часть Индийского океана

Вернуться

60

Стратиг – титул византийского правителя области.

Вернуться

61

Крачковский И. Ю. Сасанидская чаша в стихах Абу Нуваса // Semmanum Kondakovianum, II. Prague, 1928. С. 124

Вернуться

62

Бичурин (Иакинф) Н. Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. II. М.-Л., 1950. С. 310

Вернуться

63

Бичурин (Иакинф) Н. Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. II. М.-Л., 1950. С. 310.

Вернуться

64

Кабус-наме. С. 134

Вернуться

65

Цит. по Якубовский А Ю Хозяйственная жизнь туркмен и караванная торговля Средней Азии с Поволжьем и древней Русью в IX–XI вв. // Очерки из истории туркменского народа и Туркменистана в VIII–XIX вв. Ашхабад, 1954 С 45

Вернуться