Кристиан Жак
Дело Тутанхамона

Тебе, верному Викингу, ушедшему в страну Запада[1] третьего ноября, в день, когда я написал первые главы этой книги, посвящается. Ты был мне преданным и добрым другом, а ныне предстоит тебе нас ожидать у входа в мир иной и, подобно Анубису,[2] вести его тропами.

Предисловие
Тайна Долины Царей

Разграбленная, израненная, осаждаемая полчищами туристов, которые приводили в негодование еще Говарда Картера, Долина царей и поныне не утратила своего таинственного очарования. Всякий раз, бывая здесь, я все острее это ощущаю. Шампольон[3] писал о том, что будто бы в Долине слышен голос предков. Чтобы внимать ему, ученый уединялся в гробницах и взирал на росписи и тексты, вещающие о пути души в загробном мире.

На первый взгляд знаменитый некрополь – всего лишь огромная груда камней в засушливой, голой пустыне, выжженной солнцем.

Но этот взгляд обманчив! Да, скоротечное и наносное здесь не приживется, зато в Долине и поныне обитает дух фараонов трех династий Нового царства.[4]

Здесь упокоились и верные их слуги – великий жрец, визирь, кормилица и управляющий полями, собаки, обезьяны, птицы, ибисы – аккуратно запеленатые мумии, снабженные необходимыми атрибутами для путешествия в мир иной. Но росписи и тексты имеются лишь на стенах царских гробниц.

Во время своего единственного путешествия в Египет Шампольон, расшифровавший незадолго до того иероглифы, писал о той духовной силе, которая легла в основу власти фараонов, и о значении Долины, где этот дух был призван восторжествовать над временем и смертью. «При жизни царь приравнивался к богам. Он озарял страну, подобно солнцу, обеспечивал свой народ хлебом и зрелищами. Естественно, что его смерть сравнивали с заходом светила за горизонт, в сумерки нижнего полушария, которое оно пересекало, чтобы потом вновь появиться на востоке и воссиять над верхним миром (где обитаем мы) животворящим светом. Царь после смерти тоже воскресал, переселившись в новое тело или влившись в лоно небесного Отца – Амона». (Письмо от 26 мая 1829 года.)

Амон и Амаунет, Сокрытый и Сокрытая,[5] по природе своей являлись таинством, запечатленным в Долине. С ними в вечном воскрешении сливались души усопших фараонов.[6] Если солнце не встает, значит, жизнь кончается. Если фараон не вступает на трон, мир превращается в хаос, царство насилия и беззакония. Поэтому им следует править твердо, вести его, словно корабль, по волнам истории и крепко держать штурвал. Возводить храмы, наводить порядок, совершать жертвоприношения, не позволять человеку становиться волком брату своему, оберегать слабых и беззащитных – вот главное предназначение фараона, носителя творческой, преобразовательной природы, и только во вторую очередь – природы животворящей. Сквозь призму фараона солнце не палит, а оплодотворяет землю.

Однако подобное мироустройство надо было поддерживать. Прежде всего, следовало найти место, где миры бы соединялись – «место власти». Там человек без видимых усилий мог оказаться по ту сторону бытия, в незримой реальности трансцендентного. Долина царей, расположенная в Западных Фивах[7] – «нашей древней матери», как называл этот город Шампольон, – именно таким местом и являлась, тем более что над ней подобием пирамиды высится природная гора. А пирамиды, возводившиеся в качестве гробниц для фараонов Древнего царства, считались материализовавшимися лучами солнца.

У египтян не существовало религии в нынешнем ее понимании. Не было догматов, откровения, неприкосновенных текстов, богомольцев и символа веры.

В Древнем Египте царствовал священный фараон, наместник главного бога на земле. Чтобы удержать милость многочисленных богов, проводились ритуалы. Египетские храмы возводились не для молящихся – их строили только для посвященных и для совершения таинств.

Древний Египет стоял на знании, которое зиждилось на чтении иероглифов, или «слов бога», а не на слепой вере. В эпоху Древнего царства распространению священных знаний служили «Тексты пирамид»,[8] а в Новом царстве мудрецы составили новый «путеводитель» по загробному миру под названием «Амдуат», или «Книга о том, что в нижнем мире». Дуат – это тот самый мир, через который лежит путь от земного бытия к бессмертию. Усопшему предстояло пройти через некоторые испытания там, где зарождается свет и звезды. В книге рассказывалось о поведении богов и прочих таинственных сил, разъяснялись их слова, с тем чтобы посвященный мог достойно ответить и пройти дорогой бога.

Гробницы фараонов в Долине царей содержат и другие тексты – «Книгу врат», «Книгу пещер», «Книгу дыхания», где описываются фазы преображения, «Книгу дня и ночи» и другие. В этих источниках описаны различные видения таинств.

Росписи погребальной камеры гробницы фараона Тутмеса III имитируют фрагменты развернутого свитка. Тексты состоят из глав «Амдуата». Заходя внутрь, как будто попадаешь на страницы книги. То же можно наблюдать в пирамиде фараона Униса в Саккаре. Разглядывая стены погребальной камеры, словно ощущаешь себя участником тех давних событий, поэтому равнодушных наблюдателей здесь быть не может.

Что такое смерть? Сегодня это ужасное явление, о котором человек старается не думать, а если и вспоминает о ней, то только с содроганием. А египтяне смотрели ей прямо в лицо и смели заводить с ней разговор! Мы же потеряли эту смелость! Наверное, поэтому-то смерть порабощает нас и отравляет все наше существование. Но ведь только «вторая смерть», смерть духа, есть уничтожение! А смерть тела – это всего лишь неизбежность. Она приводит к загробному суду и воздаянию за добрые и злые дела.

Легли ли злодеяния на сердце человека тяжким грузом или оно у него по-прежнему легкое, как страусовое перо богини истины и порядка Маат? Ведь сердце – не путайте с сердечной мышцей – есть средоточие человека. Это сосуд, который мы в течение жизни заполняем сами.

Великий судья Осирис – не просто царь загробного мира. Он – покровитель и проводник праведников, сердце которых бог мудрости Тот признал почти невесомым.[9]

И что же праведник?[10] Он удостаивался жизни вечной – мог путешествовать по мирам и принимать разные формы. Исполнить свой долг по отношению к Осирису – значит соединить, собрать разбросанные части, отделить зерна от плевел и воссоздать единый организм в потустороннем мире.[11] Воссозданное существо, источник сверхъестественного света[12] – это мумия. В потустороннем мире оживет уже не человек – то будет бог Осирис, воплощенный в металлах, минералах и растениях.[13] Таким образом, фараон станет Осирисом, нетленным светоносным телом.[14] Позже в Европе тоже провозгласят, что у монарха есть два тела: телесное, смертное и бессмертная душа.

Думаю, не стоит объяснять, что представляет собой могила в современном понимании. А в Древнем Египте гробница строилась на вечные времена. Она не являлась памятником конкретному человеку, даже такому выдающемуся, как фараон. Гробница возводилась для того, чтобы возродить умершего посредством света. Некоторые ученые сокрушаются о том, что захоронения фараонов в Долине царей ничего не сообщают нам о личности и повседневной жизни какого-нибудь Тутмеса или Рамсеса. Но в этом нет ничего удивительного. Ведь посмертная обитель фараона – это алхимическая печь, в которой создается вечность, горнило преображенной жизни, аккумулятор творческой энергии. Иероглифы читаются, таинства вершатся, жертвы приносятся – в гробнице кипит жизнь.[15]

Саркофаг – это греческое слово, означающее «пожиратель мяса», то есть, иными словами, гроб. В египетском языке слово носит прямо противоположное значение, а именно «хранитель жизни». В египетских саркофагах нет мертвого «мяса». Там лежат тела, сотканные из сияния Осириса. Саркофаг – это ладья, на борту которой дух и сущность фараона проходят через некоторые испытания, чтобы затем превратиться в солнце.[16]

Саркофаг помещался в так называемом «золотом доме» (погребальной камере). Богиня неба Нут хранила его меж неугасимых звезд и изображалась на внутренней стороне крышки саркофага в образе женщины. Простершись над Осирисом, она соединялась с ним, чтобы превратить смерть в жизнь.[17]

Вообще, ладья бога солнца Ра – ключевой образ египетской мифологии. Шампольон считал, что она плавает по небесному Нилу, первозданному водному хаосу, или эфиру. Каждую ночь ладья несется в темноте, движимая созидательной энергией, однако путь ее непрост, ведь его преграждает страшный змей Апоп, который, желая погубить солнце, выпивает из реки всю воду! Победить чудовище и не позволить ему прервать бег чудесной ладьи – вот задача Ра и его свиты. Причем победа не бывает окончательной – сражаться с чудовищем приходится каждую ночь!

От восхода солнца зависит жизнь всего сущего. Умирая на закате, солнце рождается вновь, попирая мрак и изгоняя тени. Вечные обители Долины царей содержат захватывающее повествование о природе света, пребывающего во всяком жизненном явлении – от камня до звезды. Блаженный вечно путешествует в громаде первозданного водного хаоса, из которого произошло все сущее и куда все возвратится по окончании времен.

В отличие от нынешних религий, в Древнем Египте не было единого представления о сотворении мира. И всякий раз зарю приветствовали как будто впервые, ибо творение – в постоянном изменении.[18]

Есть и другая, не менее примечательная сторона духовной жизни Древнего Египта, которая находит отражение в архитектуре. Это незаконченность. Все гробницы в Долине царей кажутся незавершенными. За «золотым домом» продолжается коридор, который упирается прямо в скалу, словно работы по строительству гробницы еще не подошли к концу. И это неудивительно, ведь только смертный человек создает в определенных рамках, а сотворенное таинственными силами не может быть окончено! К тому же всякой замкнутой религии грозит опасный догматизм, который миновал духовный мир Древнего Египта, расцветавший на протяжении веков. И уходящий в каменную глыбу коридор будто является приглашением к дальнейшему раздумью.

Удастся ли нам в нынешние времена падения и слепоты услышать, воспринять послание Долины? Древние египтяне открыли для себя такие вершины духа, пути к которым не обозначены на картах. Хватит ли у нас желания и способностей отправиться вслед за ними на поиски новых, сияющих горизонтов?

Возможно, что хватит. На это позволяет надеяться удивительное открытие Говарда Картера. Выходец из скромной семьи, простой труженик без дипломов и научных рекомендаций, он сумел осуществить свою мечту, несмотря на все чинимые ему препятствия, на зависть и на козни недоброжелателей.

В 1822 году Шампольон расшифровал иероглифы, благодаря чему Древний Египет обрел голос. Сто лет спустя, в 1922 году, Картер раскопал гробницу Тутанхамона и нашел истинный клад – пропуск в мир тайн и победу над смертью.

Кристиан Жак, 2004 год

1

Джордж Эдвард Станхоп Молине Герберт, виконт Порчестер, для немногих друзей просто Порчи, а для завистников будущий граф Карнарвон, размахнулся и ударил греческого матроса по лицу. На борту его яхты с красивым названием «Афродита» никто не смел ему перечить, даже во время бушующего шторма, когда команда уже потеряла всякую надежду на спасение.

Грек с трудом поднялся на ноги и пробурчал:

– Коку кранты… Шли бы лучше к штурвалу!

– Аппендицит, голубчик, излечим. К тому же кому, как не вам, знать, что Афродита – богиня моря. Вот пусть она и позаботится о судне и об экипаже, пока я буду делать операцию!

Не теряя больше ни минуты, Порчи спустился в каюту, куда велел перенести больного. Он нанял этого бразильца во время последнего кругосветного плавания и вовсе не собирался расставаться с ним из-за подобной ерунды. Несчастный кок корчился от боли.

Упав на колени, матросы принялись молиться, в надежде умилостивить стихию. Порчи этого не выносил. Какое вопиющее отсутствие самообладания! С тех пор как он овладел искусством мореплавания на Средиземном море у берегов отцовской виллы в Портофино, что на итальянской Ривьере, ему ни разу не приходилось взывать к Всевышнему. Решать свои проблемы виконт предпочитал самостоятельно, не докучая Небесам, где решались вопросы поважнее, чем спасение утопающих.

Он заставил кока выпить полбутылки отменного виски, затем сел за пианино и принялся играть «Двухголосные инвенции» Иоганна-Себастьяна Баха. Спиртное и возвышенные звуки музыки должны были умиротворить больного. Уж если не останется в живых, так пусть хотя бы скончается достойно!

Матушка на смертном одре заставила Порчи пообещать, что тот будет достоин воспитания, полученного в родовом замке, и не опустится до зрелищ низких или недостойных. Поэтому прежде, чем резать брюхо подозрительному бразильцу, на счету которого наверняка имелась парочка убийств, виконт принес извинения манам[19] покойной родительницы.

Взглянув на Порчи воспаленными глазами, больной осмелился спросить:

– Вам ведь это не впервой?

– Я оперировал добрый десяток раз, друг мой, и всякий раз удачно. Доверьтесь мне, все будет хорошо!

На самом деле Порчи был завзятым книгочеем. Родной английский он знал так, как его следует знать выпускнику Кембриджа, а еще владел немецким, французским, латынью, древнегреческим и парой редких средиземноморских диалектов. Он прочел несколько справочников по хирургии и постарался выучить, как удалять воспаленный аппендикс – напасть моряков, отправлявшихся в дальнее плавание, а также обзавелся набором инструментов, которому мог бы позавидовать настоящий врач.

– Закройте глаза и подумайте о вкусной еде или знойной красотке!

Кок ухмыльнулся и послушно закрыл глаза. Воспользовавшись этим, Порчи оглушил его ударом колотушки. После нескольких драк в сомнительных питейных заведениях на Антильских островах и островах Зеленого мыса он мастерски владел подобным приемом «обезболивания».

Виконт уверенно оперировал, думая о том, как в детстве сам чуть не умер от кори, когда его, лежавшего в горячке, окатывали ледяной водой. В Итоне было не лучше. Порчи ненавидел тамошних профессоров, самовлюбленных и надутых, поэтому решил учиться сам, не торопясь и не оглядываясь на оценки. Его сочли лентяем, а он меж тем стремился овладеть искусством мыслить глубоко и независимо. Юноша коллекционировал марки, фарфор, французскую гравюру и заспиртованных змей, а чтение классиков, будь то зануда Демосфен, брюзга Сенека или задавака Цицерон, наводило на него глубокую тоску. В Тринити-колледже ему чуть не нашлось дела по душе – он предложил за свой счет восстановить первоначальный рисунок на панелях своей комнаты. Правда, директор возмутился и пожаловался отцу на недопустимое поведение сына и наследника, которому пристало бы хранить великосветские традиции, вместо того чтобы откровенно их высмеивать. Поэтому молодому аристократу и спортсмену оставалось только путешествовать. Он побывал на юге Африки, на австралийском континенте и в Японии, но так нигде и не сумел найти покоя.

От скуки Порчи начал читать трактаты по истории и очень их полюбил. Как не похож был славный древний мир на обывательские будни крошечной Европы! Особенно виконту нравился Египет, где в древности со вселенским размахом строились колоссальные гробницы-пирамиды. Но на египетскую землю пока ступить не довелось – мешало обычно несвойственное ему чувство робости.

Виконт с удовлетворением осмотрел шов.

– Что ж, совсем недурно! Не поручусь, что малый выживет, но вот учебник оказался неплохим. Решительно, нет ничего лучше доброй книги!

Настало время ужина. Молодой человек переоделся в белый китель и серые фланелевые брюки, надел капитанскую фуражку и поднялся на палубу, где команда все еще молилась, а ветер свирепствовал.

– Бог милостив, – заметил виконт. – Никого не смыло за борт!

Увидев капитана, матросы вскочили с колен и сгрудились вокруг него.

– Спокойствие, господа! Наш кок избавлен от стеснявшего его аппендикса, однако вряд ли сможет сразу взяться за стряпню! Мы будем ужинать чем Бог послал, пока не остановимся в порту. Но подобный инцидент не должен помешать вам нести вахту!

Виконт был красив. Высокий чистый лоб с венчавшей его светлой рыжеватой шевелюрой, аристократический нос, волевой подбородок и аккуратно подстриженные усы. Когда он стоял у штурвала, то выглядел победителем, отправляющимся в неизведанные дали.

О том, что этот образ являлся обманчивым, знал только Порчи. Он был бы рад пустить на ветер часть наследства, чтобы сделать свою жизнь более осмысленной. Несмотря на светлый ум, глубокую культуру, огромное состояние и возможность делать все, что заблагорассудится, и так, как в голову взбредет, он чувствовал себя пустым и никчемным.

Вдруг раздался возглас матроса-грека:

– Кок жив! Я видел его, он открыл глаза!

– А разве я не обещал его спасти? – пожал плечами виконт.

2

Вот уже полчаса, как элегантный, стройный мужчина со строгим выражением лица и задумчивым взглядом следил за юным Картером.

Говард, наслаждаясь солнечным деньком, установил этюдник прямо в поле. Неподалеку жеребенок сосал мать. Тем летом в Норфолке стояла чудная погода, и можно было неустанно рисовать, запечатлевая прелестные картины сельской жизни. Семнадцатилетний юноша шел по стопам отца и собирался стать художником-анималистом. Он не посещал сельскую школу, ведь отец сам обучил его читать, писать, а также рисовать красками, в основном собак и лошадей. И, несмотря на то что у мальчишки имелось восемь братьев и сестер, Говард ощущал себя единственным, ведь только он смог воспринять отцовские уроки и намеревался продолжить его дело. Ему лишь предстояло доказать, что он сможет прокормиться собственным искусством, поэтому прилежно рисовал, стараясь вникнуть в каждую деталь.

Говард родился в Лондоне, в квартале Кенсингтон, девятого мая 1874 года. Потом семья переехала в Сваффем, тихую, утопающую в зелени деревушку, где и прошло безмятежное детство мальчика.

Накануне описываемых нами событий случилось маленькое чудо – Говард впервые оказался доволен своей работой. На его последнем рисунке лошадь получилась как живая, хотя ноги оказались чуть толстоваты и не очень удалась морда. Но линия была уверенной и твердой, а значит, к нему постепенно приходило мастерство!

Мужчина сорвал безвременник, сунул цветок в петлицу и пошел к подростку, который, заметив его, вскочил и самым неподобающим образом уставился на незнакомца. Тот медленно шагал по высокой траве, не боясь запачкать дорогие брюки, а подойдя к этюднику, как ястреб впился взглядом в акварельку.

– Недурно, – сказал он. – Ты ведь Говард Картер, если не ошибаюсь?

Парнишка не любил богачей: друг перед другом они расшаркивались, а теми, кто попроще, командовали, не стесняясь.

– Я вас не знаю. Вы не здешний!

– Увы, нас некому представить, кроме разве что кобылицы, а она явно занята, – улыбнулся незнакомец. – Поэтому просто скажу, что мое имя Перси Ньюберри! У нас с тобой есть общая знакомая. А теперь нарисуй мне, пожалуйста, утку!

– Это еще зачем?

– Наша общая знакомая, леди Амхерст, та дама, что живет в соседнем замке, сказала, что ты хорошо рисуешь. Она купила три твоих работы. Не спорю, эта кобыла удалась тебе, но вот утка…

Говард вспылил, схватил листок и за минуту сделал восхитительный набросок дикой утки.

– Да, леди Амхерст не ошиблась, – снова улыбнулся Ньюберри. – Хочешь рисовать для меня кошек, собак, гусей и прочую живность?

– Вы что же, собиратель?

– Я – профессор-египтолог Каирского университета. Он находится в Египте.

– Ух, как далеко!

– Да, очень! Зато Лондон ближе.

– А при чем тут Лондон?

– При том, что там находится Британский музей. Хочешь там побывать?

Говард знал, что это самый большой музей в мире! Отец рассказывал. Может быть, когда-нибудь там будет выставлена его работа!

– Так ведь у меня денег нет! Проезд, постой…

– Об этом не тревожься. Готов ли ты оставить отчий дом, деревню, скажем месяца на три?

Высоко в небе вились ласточки. Где-то на опушке стучал дятел. Оставить Норфолк, мать, отца, проститься с детством… Этюдник покачнулся и упал.

– Когда едем?

* * *

Несколько месяцев Говард сидел, не разгибаясь, за столом и рисовал иероглифы в виде зверей, людей, предметов, зданий, геометрических фигур и других знаков, составляющих священный для египтян язык. Сначала Говард рисовал, не задумываясь над смыслом, но само начертание величественных символов преображало его мысль и руку. Он старался аккуратно воспроизводить те образцы, которые давал ему профессор Ньюберри, и постепенно выучился писать, подобно древним египтянам.

Работал Говард в одиночестве, ни с кем в музее не сдружившись. Чопорных джентльменов он дичился. Ему было спокойно только в обществе иероглифов…

Лондон накрыла пелена дождя. Явившись в кабинет к профессору Ньюберри, Говард увидел на столе свои рисунки.

– Весьма тобой доволен, – заявил Ньюберри. – Хочешь стать самым юным членом фонда исследования Египта?

– А что мне придется делать? – недоверчиво спросил Говард.

– Сказать по правде, Говард, – усмехнулся Ньюберри, – ты самый неприветливый и дерзкий юноша, который мне когда-либо встречался!

– Что, это очень дурно?

– Жизнь покажет. А что касается частного исследовательского фонда, который будет счастлив видеть тебя в своих рядах, то его задача состоит в изучении искусства и культуры Древнего Египта.

Несмотря на твердое намерение казаться совершенно безразличным, Говард просиял:

– Значит, я буду снова рисовать иероглифы?!

– Боюсь, что нет.

Говард решил, что Ньюберри над ним насмехается.

– Я допустил какую-то ошибку? Вы что, хотите от меня избавиться?

– Горячность может повредить тебе, мой мальчик!

– Советы после, а сначала – правду!

Ньюберри заложил руки за спину, повернулся к окну и стал смотреть на улицу. Шел дождь.

– Говард, иероглиф «утка» означает «ядовитый». Один раз ущипнет, а потом всю жизнь будешь мучиться!

– Да я их тысячу готов нарисовать!

– Тебе придется всем для этого пожертвовать!

Говард не дрогнул.

– Я готов, профессор!

Ньюберри медленно повернулся к юноше.

– Вот вы и археолог, мистер Картер! Осталось только…

– Что же?

– Собрать вещи. Завтра мы с вами отправляемся в Египет!

3

Александрию Говард так и не увидел, ибо профессор Ньюберри спешил на каирский поезд. Ступив на египетскую землю, юноша внезапно почувствовал себя совершенно свободным. Семнадцать проведенных в Англии лет, родители – все осталось позади. Им овладел пьянящий восторг: он находился в стране с великой многовековой историей, а впереди была целая жизнь!

Говард волок чемоданы профессора, набитые ценным научным материалом, и едва успевал смотреть по сторонам. Во всяком случае, яркого, благоуханного Востока здесь и в помине не было. Только железнодорожные пути, телеграфные провода, почтамт и привокзальная толчея.

Зайдя в вагон, они устроились у окна.

– Вот, Говард, полюбуйся, какой прогресс! Увы, теперь в этой стране государственный язык – арабский. Выходит газетенка с призывами к борьбе за независимость. Безумие какое-то! Ведь без нас Египет ожидают крах и нищета. Проклятая газетка называется «Аль-Ахрам», что в переводе означает «пирамиды». Ты только вдумайся, какая профанация! Однако, к счастью, ничего у них не выйдет. Всех экстремистов бросят за решетку, слово Ньюберри!

Профессор еще что-то говорил, но Говард засмотрелся на пейзаж, мелькавший за окном. Между полями журчала вода, под солнцем спали деревеньки, стайки птиц с белым оперением взлетали над зеленой гладью, поросшей камышами, погонщики вели тяжело навьюченных верблюдов. Говарду все было в диковинку, и он смотрел в окно не отрываясь.

– А рисовать? – напомнил Ньюберри.

Смутившись, юноша достал альбом и принялся за дело.

– Труд, Говард, прежде всего труд! Теперь ты – молодой ученый, даже если ничего еще не знаешь. Тебе надо подмечать да размышлять, не то поддашься чарам этих мест и душу свою здесь оставишь!

* * *

Все смешалось: расы, языки и разноцветные тюрбаны. Вокруг сновали египтяне, сирийцы, армяне, персы, турки, бедуины, евреи и европейцы, шествовали женщины в чадрах. Торговцы тянули за собой осликов, навьюченных мешками с люцерной или связками горшков. Крыши ветхих домов были завалены мусором, вонь экскрементов смешивалась с ароматом специй, под ногами чавкала жирная грязь, из дверей выглядывали лавочники. Прямо на улицах дымились печи, где жарилось мясо и выпекался хлеб. Крестьянки несли на головах корзины с едой, из которых коршуны выхватывали пищу. То был Каир, великий древний город. Говард был ошеломлен.

Они остановились в центральной гостинице, которая точь-в-точь походила на лондонскую. Профессор заказал овощной суп и овсянку, и, поужинав, Говард уснул, усталый и счастливый, под неумолкающий гул городских улиц.

Профессор растолкал его в пять утра.

– Говард, подъем! У нас важная встреча.

– Так рано?

– Нужный чиновник бывает в присутствии только по понедельникам, с шести до одиннадцати. Если мы к нему не поспеем, то проторчим здесь еще целую неделю!

Открывались первые кофейни. Редкие прохожие ежились от холода. Прохладный ветерок разогнал облака, на небе показалось бледное солнце, и его первые лучи позолотили минареты. У ворот мечети Мехмет Али сменились часовые.

Ньюберри свернул на грязную улочку, заваленную деревянными ящиками, остатками дичи и грудами мусора. Дома здесь наполовину развалились и осели, соприкоснувшись балконами, поэтому женщины могли болтать с соседками, не выходя на улицу. Путники быстро прошли мимо нищих, миновали торговцев апельсинами и сахарным тростником и очутились перед воротами старинного дворца. Старые сторожа поклонились профессору, тот торопливо кивнул им в ответ и устремился вверх по некогда шикарной мраморной лестнице. Говард не отставал.

В сопровождении нубийца в длинном красном одеянии они прошли к кабинету, двери которого охранял его столь же могучий земляк.

– Меня зовут профессор Ньюберри! Доложите его превосходительству, что я прибыл.

«Его превосходительство», маленький усатый тиран с постоянно дергающимся лицом, любезно согласился их принять. Он восседал в кресле над кипами бумаг и папок с документами. В тесном кабинете стулья для посетителей отсутствовали.

– Рад снова видеть вас, профессор. Чем обязан?

– Вверяю вам свою судьбу, ваше превосходительство!

– Да хранит нас Аллах! Кто этот юноша?

– Мой новый помощник, Говард Картер.

– Добро пожаловать в Египет!

Говард неуклюже поклонился. Он не смог выдавить из себя слова «ваше превосходительство». И вообще зачем такой большой ученый, как Ньюберри, тратит время на болтовню с этим задавакой?

– Как поживают ваши близкие?

– Чудесно. А у вас цветущий вид, профессор!

– Не столь цветущий, как у вас, ваше превосходительство!

– Ах, вы мне просто льстите! Намерены ли вы снова посетить Средний Египет?

– Как будет угодно вашему превосходительству!

– Еще как угодно, профессор! Ваши документы на самом верху вот этой стопки, слева. Как бы мне хотелось подписать их и вручить вам, но увы…

Ньюберри побледнел и встревоженно спросил:

– Там что же, беспорядки?

– Да нет, местные племена ведут себя вполне миролюбиво.

– Опасно на дорогах?

– Нет, все тихо.

– Что же случилось, ваше превосходительство?

– Издержки! Нынче все подорожало. Увы, та сумма, что вы тогда оставили, нынче слишком мала!

Профессор, казалось, вздохнул с облегчением.

– Извольте сообщить мне разницу, ваше превосходительство!

– В два раза больше, чем в прошлый раз.

Ньюберри вынул из кармана сюртука пачку банкнот и вручил ее коротышке, который рассыпался в благодарностях, открыл тайник в стене, спрятал взятку, а затем соизволил выдать необходимые бумаги.

Нубиец принес кофе по-турецки. Профессор с чиновником обменивались ничего не значащими фразами.

Едва покинув кабинет, Говард воскликнул:

– Да это же шантаж!

– Нет, это ритуал.

– Я никогда бы не пошел на поводу у вымогателя!

– В Европе, Говард, вымогатель действует, прикрываясь законом, а здесь все происходит открыто. За все надо платить и следует знать верную цену, не то сойдешь за дурака. – Профессор усмехнулся и добавил: – А ведь я заплатил ему пустяк. Ты же увидишь настоящее сокровище!

4

– Клад? – переспросил Порчестер.

Бразилец, изъяснявшийся на крайне неблагозвучной смеси португальского языка с английским подтвердил:

– Огромное сокровище!

– И что там, драгоценности?

– Кольца, бусы, брильянты, изумруды… Пираты закопали!

Виконт взглянул на карту:

– Какой остров?

– Лансароте.

– Он находится несколько в стороне от нашего пути.

– Не упустите такой случай, монсеньор!

Лансароте… Где-то он уже слышал это название.

Призадумавшись, Порчестер вспомнил, что туда, на край земли, бежал его школьный приятель, нищий шотландский дворянин, большой любитель астрологии, цветных женщин и белого вина. Именно там, по свидетельству древних, находились Елисейские Поля, где над головами блаженных вечно сияло солнце. Там же, по легенде, следовало искать затонувшую Атлантиду. Моряки называли Канары островами Счастья, а странный и суровый остров Лансароте нарекли Пурпурным, ибо он был весь покрыт застывшей лавой.

Причалить оказалось неимоверно трудно из-за дождя, хлеставшего как из ведра, сильных порывов ветра, предательских подводных течений и узкого фарватера. Но Порчи уверенно держал штурвал и сумел благополучно подойти к берегу. Все это время кок возносил молитву Богородице, не забывая помянуть и демонов вуду.

Унылый, неприветливый пейзаж Лансароте ничем не походил на райское местечко. Бросив якорь, Порчи пересел в туземную лодчонку, чтобы добраться до жалкого порта. У причала догнивал пиратский бриг. На берегу высилась башня форта. Ржавые пушки все еще грозно целились в несуществующих корсаров.

– Где клад?

– В столице!

За бешеные деньги виконт нанял одного маго, местного крестьянина в широкополой соломенной шляпе, невозмутимого, как кусок окаменевшей лавы, чтобы тот довез их на телеге до столицы.

Здесь не существовало дорог, и островитяне передвигались по пустыне, запрягая вместе мулов и верблюдов. Вокруг не росло ни единого деревца.

Тем временем в повадках кока появилось странное беспокойство. Порчи заметил это:

– Неблагодарный! Я оперировал тебя, а ты решил меня изрешетить?

– Я? Ни за что на свете!

– Боюсь, что мой кошель волнует тебя больше, чем что-либо!

– О монсеньор! Вы так несправедливы!

– Думаю, твои дружки уже сидят тут где-нибудь за кактусом! Они хотят меня угробить и прикарманить мои гинеи.

Бразилец побледнел, а виконт продолжал:

– Джентльмен вырвал бы у тебя признание, перед тем как прикончить!

– Вы джентльмен, милорд!

– Да, очень жаль, что не подонок, – печально заметил Порчи, глядя вслед коку, пустившемуся наутек.

Маго, казалось, не обращал внимания на перепалку пассажиров. Порчестер подумал о том, что придется подыскать на острове хотя бы поваренка – не мог же он, в конце концов, сам взяться за стряпню! Хотелось надеяться, что новый кок не будет чересчур усердствовать с приправами.

Столица оказалась бедным поселком с низкими белыми домишками. Виконту стало невыносимо тоскливо.

На главной поселковой площади стоял дом губернатора. Тут же дремали старики-крестьяне, глубоко надвинув шляпы на глаза. Какой-то человек в белом костюме болтал с виноторговцами, которые на все лады расхваливали свой товар. Порчи с изумлением узнал в обрюзгшем и небритом покупателе старого товарища.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Эббот!

– Порчи?! Неужели ты вышел из стен колледжа живым?

– Отчасти.

– Перебирайся к нам! Девицы малость несговорчивы, но белое вино – великолепно! Лоза растет прямо из лавы. У винограда несравненный вкус! На-ка, глотни… – Он протянул бутыль с ярко-желтым напитком.

– Недурно, – согласился Порчи, попробовав. – Конечно, не бургундское, но в трудную минуту помогает!

– Ты все такой же привередливый! Само собой, жить будешь у меня.

Вечер удался на славу. Ужинали бифштексом и рисовым пудингом.

– Здесь хорошо – ничего не происходит! – заметил Эббот.

– Везет тебе.

– Да, я лентяй и могу только совершенствовать это качество, которым меня наградила природа. Другое дело – ты. Помнишь, я когда-то составлял твой гороскоп? – Эббот вскочил из-за стола и вернулся с картами звездного неба. – Так, Солнце и Меркурий в Раке, Юпитер в Весах. Соединение прошлого и будущего, старого и нового… У тебя удивительная судьба!

– Да услышат тебя Небеса!

Возбужденный от выпитого вина, виконт долго не мог заснуть. Вскоре кровать под ним зашаталась, и он решил, что перебрал, но, когда вздрогнули стены, вскочил и вышел на балкон.

Площадь заливал серебристый свет полной луны. Вдали столбом стоял дым.

На балконе показался Эббот.

– Это извержение вулкана! – радостно сообщил он.

Земля дрожала. Жерло вулкана вспыхнуло красным, готовясь извергнуть поток кипящей лавы.

– Красота! – протянул Эббот. – Что может быть лучше, чем жить на пороге адских врат?

– Переступить порог, – ответил Порчи.

5

Впервые Говард смог по-настоящему оценить египетскую ночь в Бени-Хасане, местечке в среднем течении Нила, где в скальных гробницах над рекой по-прежнему обитали души вельмож, живших в эпоху Среднего царства. У подножия скалы находилось исламское кладбище, а к берегу реки жались фруктовые сады. По травянистым кочкам расхаживали белые цапли. И над всем этим пылал закат. Воздух был прозрачен и чист.

Говард срисовывал иероглифы. Подняв голову, он задумчиво взглянул на алый диск, быстро исчезающий за горизонтом. Тот вспыхнул золотым, затем пурпурным цветом, а потом разлился бледно-розовым сиянием, прежде чем уступить далекому и призрачному свету звезд.

На душе Говарда воцарилось спокойствие. Тумана, мороси, скользкой мостовой и алчной толпы городских жителей здесь и в помине не было. Перед художником нес свои воды величественный Нил. Время вокруг замерло.

Говард нашел свою страну. Его судьба отныне предрешена.

* * *

– А помнишь, Говард, что сказал солдатам отважный римский полководец Песценний Нигер? «У вас есть Нил, а вы просите вина!» Не в обиду храбрецу я все же предложу тебе бокал этого чудного напитка!

– Не стоит, профессор.

Ньюберри пристально взглянул на собеседника:

– Здоров ли ты? У тебя какое-то странное лицо!

– Испив нильской воды, я вновь вернусь на берега этой прекрасной реки. Так гласит поверье. А более мне ничего не надо.

Профессор все же наполнил его бокал. В выходной день раскопки не велись, поэтому обедали с вином. Жить на раскопе было крайне неудобно, зато с восходом солнца сразу принимались за работу. Говард зарисовывал росписи в гробницах. Ему было нелегко, однако он не сдавался – не в его правилах.

– Ты заработался, мой друг!

– А разве труд не главное, профессор?

– Не юли. Закончив рисовать, ты не ложишься спать, а принимаешься за чтение.

– Я увлечен историей Египта. Вы сами натравили на меня иероглиф «утку»!

– Да, мне с тобой не сладить, дерзкий юноша!

Говард чуть отодвинул ткань палатки, где они обедали, и воскликнул:

– Взгляните на пейзаж, профессор! Заметьте, он как будто изучает нас, а не мы его! Я чувствую, что принадлежу этой стране, все мои помыслы о ней. Теперь я понимаю, смерти нет, гробницы древних полны жизни! Я почитаю мертвецов, что, улыбаясь, смотрят на меня со стен. Их глаза так и не закрылись!

– Полегче, Говард! А то можешь превратиться в древнего египтянина. Британия тебе этого не простит! – расхохотался Ньюберри.

Вдруг они заметили, как кто-то взбирается по тропинке в гору. Профессор вылез из палатки.

– Посмел, – прошептал он. – Посмел сюда явиться…

Нежданный гость карабкался по склону. Лицо его заросло густой седой бородой, поэтому невозможно было определить его возраст. Он сильно загорел и был так сух, что казался истощенным. Однако повадки у него оказались самые что ни на есть хозяйские.

– Здорово, Перси! Рады, что я здесь?

Профессор отвечал ледяным тоном:

– Счастлив принять у себя великого египтолога, сэра Вильяма Фландерса Питри!

– На этот раз вы не ошиблись, Ньюберри! А этот мальчик с неприветливым лицом, должно быть, Говард Картер?

Питри так разглядывал юношу, будто выбирал себе на ужин барашка.

– Да, это мой помощник.

– Больше он им не является! – возвестил Питри. – Теперь он в моем распоряжении.

Говард сжал кулаки.

– Я не товар, чтобы мной распоряжаться! Пускай вы и Питри, но я – свободный человек! И я служу профессору Ньюберри!

Сэр Вильям сел на камень, взглянул на воды Нила и прелестный пейзаж Бени-Хасана и изрек:

– Свобода, мальчик мой, не более чем новомодная иллюзия! А правда в этом мире такова – все люди делятся на начальников и подчиненных. Сегодня командую я, а ты мне подчиняешься. Хватит валять дурака! Я собираюсь научить тебя археологии.

– А если я пошлю вас к черту?

– Это ни к чему не приведет. Откажешься последовать за мной – я прикажу профессору Ньюберри возвращаться в Англию вместе с тобой и твоими чудными рисунками в придачу!

Профессор Ньюберри был вне себя от ярости, но не осмелился перечить.

– Это отвратительный шантаж! – воскликнул Говард.

– Мне предстоит огромный труд, – заявил Питри, – поэтому требуются сообразительные помощники-энтузиасты, пусть даже с плохим характером. Думать некогда, пора садиться на корабль. Или идешь за мной, или выметаешься из Египта. Выбирай!

Не говоря больше ни слова, Питри развернулся и сбежал со склона, будто вовсе позабыв про юношу. Еще мгновение – и он скроется из вида.

Ньюберри положил Говарду руку на плечо.

– Делать нечего! Иди.

– А как же вы?

– Питри – большой ученый. Ты станешь настоящим археологом!

Англичане не плачут. Схватив папку с рисунками и краски, низко опустив голову и глотая слезы, Говард опрометью бросился вниз, рискуя свернуть себе шею.

6

Перед закатом небо стало цвета сепии. Горизонт закрыли большие, охристые облака, угрожающе нависнув над землей.

– Все по каютам, и задраить иллюминаторы! – скомандовал Питри.

Но ветер их опередил. С неба хлынул песчаный дождь. Глаза жгло даже у тех, кто успел спрятаться. Сэр Вильям велел Говарду накрыть голову одеялом и лечь на пол лицом вниз. Песок проникал во все щели, хрустел на зубах, сыпался на койки, мебель, посуду.

Пробушевав десять часов, хамсин[20] улегся. Домишки близлежащей деревеньки покрыл слой белого песка.

На следующий день в пустыне снова закружились вихри, застилавшие солнце. Люди по-прежнему не смели выглянуть наружу.

– Надолго это? – поинтересовался Говард.

– На пару дней, месяцев или лет. Зато у нас достаточно времени, чтобы проверить твои знания! – бодро ответил сэр Вильям.

Задав юноше несколько вопросов, касающихся истории Египта, он быстро выявил огромные пробелы в его образовании.

– Ты так невежествен, мальчик мой, что это даже не смешно, – вздохнув, сказал ученый.

– Я в университетах не учился! – запальчиво ответил Говард.

– Плевать! Главное – ты здесь. А если ты нигде не учился, значит, и глупостей набраться не успел!

Сэр Вильям объяснил Говарду грамматику египетского языка, велел перевести пару несложных предложений и выучить слова. Потом показал, как составляются отчеты о раскопках:

– Египтологи работают или как бабочки, перелетая с раскопа на раскоп и ничего вокруг не замечая, или как кроты, сидя по десять лет над черепком какой-нибудь посудины. А мне приходится разбирать вековые завалы! – пояснил ученый.

Постепенно Картер проникся уважением к Питри, оценил его бережное отношение к памятникам старины и страстное желание научить студентов археологии. Характерами они так и не сошлись, но страстная любовь к Египту позволила им плодотворно работать вместе. Так продолжалось до тех пор, пока учитель не свозил ученика в Тель-эль-Амарну.

Здесь, на пустынной равнине между скалами и рекой, был некогда построен город Солнца Ахетатон,[21] призрачная столица царя-еретика Эхнатона.[22]

Говард взглянул на пустырь, и сердце его болезненно сжалось. Ему привиделся огромный храм с открытыми дворами, белый дворец с расписными фасадами, фонтаны, птичники, фараон Эхнатон и его старшая жена Нефертити в серебряной колеснице, послы из Нубии и азиатских стран с дарами у подножия трона, послышались приветственные возгласы подданных…

– Очнись, Говард! – послышался окрик. – Нам и так хватает дел.

Вздохнув, Картер с присущей ему аккуратностью, принялся делать обмеры фундаментов снесенных еще в древности строений. Однако его по-прежнему преследовали мысли о фараоне, имя которого было проклято, а его город разрушен. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулась пустыня. Несмотря на посадки акаций и яворов, сооружение каналов и насыпей, плодородные земли гибли под натиском песчаных бурь. Полоска илистой земли вилась только вдоль берега реки, все остальное являлось делом человеческих рук. Но стоило крестьянам зазеваться, как пустыня тут же поглощала плодородную почву.

– Ты делаешь успехи, Говард, – заметил Питри. – Только будь поосторожнее со светоносной смертью, которая зовется здесь пустыней! Арабы боятся ее. Им кажется, будто в пустыне живут бесы, чудища и духи. Думаю, к ним стоит прислушаться!

* * *

Когда Питри заснул, Говард вылез из палатки и пошел на восток, в глубь пустыни. Он страстно хотел познать ее, попытаться проникнуть в ее тайны. Воздух постепенно накалялся, но Говард продолжал идти вперед – ведь там, в бескрайних песках, его ждал призрачный Ахетатон.

Солнце стояло в зените, когда часа через четыре Говард заметил стан кочевников. Какой-то бедуин, пригрозив ружьем, втолкнул его в палатку главы племени.

– Кто ты такой? – последовал вопрос.

– Я – Говард Картер! Работаю на раскопках.

– У Питри? 

– Да.

Глава племени великолепно изъяснялся по-английски:

– Эх, Питри… Он очень дотошный, только вот в Египте ничего не понимает… Подавай ему цифры, обмеры, подсчеты да инвентари! А ты еще так молод! Что ты ищешь?

– Гробницу Эхнатона.

– Разуйся, слуги омоют тебе ноги. Потом закусим финиками, мясом жареного ягненка и выпьем козьего молока!

Это была большая честь. Шестеро детей главы племени, поклонившись отцу, тихонько сели рядом и стали ждать, пока гость первым приступит к еде. Глава семьи, мужчина лет шестидесяти, сел, сложив ноги как древнеегипетский писец.

– Не торопись, Картер! Иди в обход, позабудь о времени, укрепись в своих намерениях, исполнись твердостью человека правого, наберись терпения – и вот тогда добьешься своего! – провозгласил он.

– Что же мне искать?

– Гробницу Эхнатона не ищи! Она здесь, недалеко.

– Покажете?

– Зачем? Она давно разграблена. Ищи его сына по духу, его наследника, следы которого затеряны в веках! Твоя судьба – найти сказочный клад, подобно которому еще никто не находил. Осмелишься ли ты? Ведь это так опасно! – Глава племени закатил глаза, чтобы проникнуть в будущее.

– Пожалуйста, не молчи! – взмолился Говард.

– Вернись в город, стертый с лица земли, и начинай искать, не торопясь, но и не останавливаясь! Попробуй приподнять завесу тайны и запомни: если день прошел, а ты не приблизился в своих познаниях к Господу, да будет проклят этот день! Алчущий мудрости любим Господом нашим более, чем величайший мученик джихада!

* * *

Говард судорожно листал трактаты по истории Древнего Египта, которые дал ему Питри. За этим занятием тот и застал его посреди ночи.

– Вернулся, Говард? Где же ты пропадал?

– А кто был сыном Эхнатона?

– У него были только дочери.

– Тогда его наследником? Тут ничего не разберешь!

– Эпоха недостаточно изучена. Я бы поставил на темную лошадку – Тутанхамона!

– Его гробница найдена?

– Еще нет.

– Он мог быть похоронен рядом с Эхнатоном?

– Вот уж нет! Скорее в Долине царей. Тутанхамон ведь снова перенес столицу в Фивы и обратился к вере предков. Обрати внимание на то, что его имя в переводе значит «Живой символ Амона»![23] Очевидно, он восстановил культ всемогущего бога Амона, и ереси Эхнатона пришел конец. Но зачем тебе вся эта религиозная белиберда?

– Хочу найти гробницу Тутанхамона!

– Какая чушь! И кто тебе это внушил?

– Глава бедуинского племени, в пустыне! Он предсказал мне будущее.

– А, этот старый псих, который притворяется, что знает, где находится гробница Эхнатона! Изображает из себя провидца… Однако пусть тебя это не тревожит – его пророчества никогда не сбываются. Забудь об этой ерунде и займись лучше делом! Все гробницы в Долине царей давным-давно разграблены. Нам, археологам, теперь там делать нечего.

Увидев лицо Говарда, Питри спохватился:

– Кстати, мой коллега из Швейцарии, Эдуар Навиль, собирается на раскопки в Дейр-эль-Бахри. Ему нужен художник, чтобы зарисовать рельефы заупокойного храма царицы Хатшепсут. Поедешь?

Картер кивнул как можно равнодушнее, хотя готов был закричать от радости – ведь Дейр-эль-Бахри находится в Западных Фивах, рядом с заветной Долиной царей!

7

Обернувшись, Порчи увидел цепочку своих следов на гладком песке восточного залива. Пристанище пиратов и контрабандистов, остров Св. Мартина имел широкие пустынные пляжи, над которыми изредка пролетали пеликаны. Вода в море была изумрудно-прозрачной, дул свежий ветерок, пригревало солнышко, однако виконта это совершенно не трогало. Он высадился здесь, на стыке Малых и Больших Антильских островов, не для того, чтобы купаться, а чтобы пополнить свою коллекцию замечательных людей последним индейцем из племени араваков – исконных обитателей острова.

Остров этот еще в 1493 году открыл Колумб, но о нем благополучно забыли до 1629 года, пока сюда не высадились французы. Через пару лет к ним присоединились голландцы, а еще через два года – испанцы, с которыми безуспешно сражался Петер Стивесент.[24] Остров переходил из рук в руки посредством битв и столкновений. В конце концов земли, что победнее, достались Франции, а что побогаче – Голландии.

Следуя указаниям бывшего жителя Антильских островов, переселившегося на Канары, виконт направился к мысу Верной. По дороге он заметил руины изъеденного термитами дома. Ни фортов, ни дворцов на острове уже не оставалось – их стены рушились под натиском войн и ураганов, словно в этом образцово-показательном раю жить в мире было совершенно невозможно.

Виконт с интересом прочитал трактат Рамона Пане, монаха ордена Св. Иеронима, который приплыл сюда вместе с Колумбом. Монах написал о том, что к аравакам, принимавшим зелье под названием «кохоба», являлись божества и демоны, которых те ваяли в дереве и камне. Скульптуры эти были опасными, поэтому, чтобы избежать болезней и проклятия, художники каждый день кормили их маниокой. Предание гласило, что последнему араваку привиделся верховный бог. Придя в себя, индеец изваял его так, как он его видел. При мысли об этом у Порчи даже дух захватывало. Являясь умеренно-скептичным англичанином, он все-таки решил, что остров стоит посетить ради того, чтобы посмотреть, как выглядит Создатель.

В давние времена, когда остров принадлежал аравакам, здесь не совершалось преступлений – индейцы мирно рыбачили и разгуливали нагишом. Затишье кончилось с появлением на острове карибов – выходцев из джунглей Амазонки. Жестокие и кровожадные людоеды перебили и сожрали безобидных араваков. Порчи был шокирован подобной дикостью.

Считалось, что всех араваков истребили. Известие о том, что кто-то из них выжил, было чудом! А Порчи гонялся за чудом по всему земному шару. Повезет ли ему на этом острове?

Порчи свернул на узкую тропинку, обогнул подножие мыса Верной и углубился в заросли кокосовых пальм. В указанном месте, рядом с высохшим стволом дерева, обвитым толстыми лианами, он увидел хижину с кровлей из пальмовых листьев. У входа пожилая негритянка варила рис в глиняной плошке. Вокруг росли кротоны и гибискусы. Неподалеку виднелась грядка с капустой и бататом.

Представить друг другу негритянку и виконта было некому, поэтому Порчестер назвал свое имя. Перечислять титулы он не стал, справедливо сочтя это излишним.

– А меня Мамми зовут, – сказала пожилая женщина.

– Вы – последняя из араваков?

– Я всю жизнь ела гороховую похлебку, и так меня еще никто не оскорблял! – возмутилась негритянка.

– Поверьте, у меня и в мыслях не было вас обидеть. Простите, но нет ли у вас какой-нибудь поделки?

Мамми ухмыльнулась.

– И ты на эту удочку попался! Сюда приходят пару раз в году с такими вот расспросами. Да как же можно Бога поместить внутрь чурбана?

– Но араваки…

– Так они все умерли! Теперь, милок, я буду есть.

Порчи не стал настаивать и, попрощавшись с Мамми, пошел по направлению к столице французской части острова. Благодаря услужливому погонщику осла, встреченному им по дороге, он сумел прибыть в город засветло.

Да, это был не Лондон и не Рим! По сторонам главной и единственной улицы стояли покосившиеся деревянные дома. Впереди виднелись воды океана, слева стояло здание городской управы, справа – школа и полицейский участок. Какой-то именитый горожанин выстроил себе даже дом с балконом.

Порчи досконально изучил историю араваков, просмотрел архивы и расспросил местные власти. Поиски индейца ни к чему не привели. Видимо, виконт стал жертвой мистификации.

На следующий день Порчестер решил посмотреть, как развлекаются местные жители. Сначала он залюбовался на девушек, которые бросали себе под ноги овес, чтобы в танцах лучше скользить по полу, однако быстро заскучал и решил прогуляться к океану. Сильные пассаты пригибали к земле стволы кокосовых пальм. Виконт сел у воды.

– Ты кого-то ждешь? – спросила его маленькая девочка с цветком гибискуса в волосах.

– Может быть.

– А кого?

– Да я и сам не знаю.

– Друга?

– Да, наверное! Я жду настоящего друга, готового пожертвовать собой ради идеи!

Девчушка убежала.

Глядя ей вслед, Порчи задумался о том, откуда придет этот неизвестный друг, откуда он будет родом, удастся ли увидеть в нем единомышленника и вместе утолить страсть к подвигам и славе.

8

Ровно в восемь часов вечера поезд с адским скрежетом тронулся с каирского вокзала. Пассажиры вопили, хохотали, болтали и перебегали из одного купе в другое.

Картер сидел между дородным египтянином с тросточкой и замужней дамой в парандже и вспоминал о том, как холодно простился с ним сэр Вильям. Научив молодого человека основам правильного ведения раскопок, снабдив его наиболее важными историческими знаниями и умением читать иероглифические тексты, Питри решил, что его ученику пора заняться собственной карьерой, важным этапом которой должны были стать раскопки в Дейр-эль-Бахри.

Картер словно осиротел. Сначала ему пришлось расстаться с Ньюберри, затем с ним распрощался Питри! Но, может, такова его судьба? Ведь поезд направлялся в Фивы, к знаменитой Долине царей, тайны которой ему предстояло разгадать!

Какое-то семейство приступило к ужину, разложив на лавке огурцы, листья салата и яйца, сваренные вкрутую. Трапезу запивали из глиняных сосудов, не переставая громко и визгливо разговаривать. Наевшись, глава семьи сбросил бабуши, привалился к мешку и захрапел, несмотря на ужасающий гомон. Три клерка забежали в купе Картера, чтобы о чем-то потолковать между собой с глазу на глаз, и юноша поспешно ретировался, чтобы не лишиться чувств от дыма папирос. Он вышел на открытую площадку и оказался под великолепным звездным небом.

Говард блаженствовал, вдыхая чистый ночной воздух. Часы летели незаметно.

Вскоре небо на востоке заалело. Горизонт воспламенился, мгла отступила, и первые лучи солнца позолотили листья пальм. Ветер прошелся по полям. Проснулись воды Нила.

Поезд прибыл в Луксор.[25] Пыльный вокзал плавился от жаркого солнца. Пассажиры торопливо покидали вагоны, яростно жестикулируя. Картера закружил людской водоворот. Толпа несла его на улицу, в гущу местных жителей и приезжих разносчиков и торговцев, колясок и ослов. Привыкнув к уличному шуму, Говард шагнул навстречу вечности, навстречу древним развалинам, храмам и гробницам.

Отойдя от вокзала, молодой человек решил перекусить. Прямо посреди улицы варили бобы с рисом. Сытно позавтракав, Картер был готов весь день бродить по окрестностям. Ему не хотелось ни с кем общаться. Ему следовало побыть одному, почувствовать дух этих мест, насладиться ослепительным сиянием здешнего солнца. Говард не мог отвести глаз от горы на противоположном берегу Нила. Утром она была розовато-голубой.

На пристани Картер нанял лодочника. Поторговавшись – пришлось употребить несколько арабских слов, – он сел в лодку, и та поплыла к противоположному берегу. В том же направлении двигался паром с толпой крестьян и домашним скотом. Говард почувствовал себя неимоверно счастливым. Он ступал на землю, хранившую тысячелетние тайны, вдыхал воздух, пропитанный вечностью.

Лодка причалила к берегу. Здесь раскинулся рынок, где торговали пшеницей, ячменем, бобами, фисташками, курами, тканями и много еще чем. Зеваки столпились вокруг местного гадателя, что-то чертившего на песке. К Картеру подбежали погонщики ослов и стали наперебой предлагать свои услуги.

– Куда едем? – спросил погонщик, когда Говард определился с выбором.

– В Долину царей!

– Далеко! Дорого стоить будет! – заюлил араб.

– Я точно знаю, где находится Долина и сколько стоит поездка. Хочешь быть моим другом – не пытайся меня надуть! – твердо, как учил Ньюберри, возразил молодой человек.

Поторговавшись, погонщик все же уступил, и они медленно двинулись к долине чудес. Путь лежал мимо полей с пшеницей, люцерной, клевером, люпином и хлопком. Навстречу брели невозмутимые буйволы и дромадеры.

Погонщик остановил осла у колоссов Мемнона – двух огромных, сильно обветшавших статуй фараона.[26]

– Страшная тайна кроется в них, – изрек он. – Это духи! Иногда они поют!

– Молчат с тех пор, как их отреставрировали римляне, – угрюмо парировал Говард.

– Нет! Они по-прежнему поют, но к ним надо прислушаться, – настаивал погонщик.

Картер решил принять это к сведению. Работая у Питри, он прочитал притчу эпохи Древнего царства, которая гласила, что ключ к познанию лежит в умении слушать. Недаром слово «уши» на египетский переводилось как «живые»!

Путники прошли мимо деревни под названием Курна. Перед глинобитными домишками играла грязная полуголая детвора. Некоторые, завидев чужака, захихикали, другие кинулись врассыпную. Картер почувствовал, что за приветливыми лицами феллахов[27] скрываются секреты, которые лучше не выведывать.

Миновав заупокойный храм фараона Сети I, истоптанный стадами коз и поросший сорняками, Говард с проводником двинулись по направлению к гробницам. Растительность внезапно исчезла, уступив место пустыне. Песок, жара и засуха отпугивали все живое: людей, птиц, зверей, деревья, травы. Здесь властвовали камни и солнце. Посреди пустыни высилась гора, похожая на пирамиду. И Говард вдруг отчетливо осознал, что именно здесь ему предстоит провести лучшие годы своей жизни.

Солнце слепило глаза. Осел плелся между известняковых скал. Картеру чудилось, что скоро наступит конец света – настолько жарко, словно в аду, было в каменном коридоре. Глубокие расщелины изрезали скалы. Подумать только, что этим же путем, между этими самыми камнями когда-то шествовали торжественные погребальные процессии!

Картер спешился. Пришла пора переступить порог Долины, совершить прорыв в пространстве и времени и прикоснуться к тайне, овеявшей немеркнущую славу фараонов!

Настоящая пустыня, полнейшее безлюдье, тишина… Как описать удивительное место, где всякая людская суета казалась неуместной? Картер почувствовал, что дух царей до сих пор витает над гробницами.

Грабители не пощадили ни одной из них. Говард прошелся по вырубленным в скалах комнатам и коридорам. Кроме песка, здесь ничего не было. Мебель, утварь, предметы обихода и прочие драгоценные принадлежности египетского заупокойного инвентаря давным-давно исчезли!

Когда в Египте начался расцвет христианства, гробницы служили кельями монахам. После нашествия мусульман они пришли в запустение, и в них поселились летучие мыши и шакалы. Однако еще в античности гробницы посещали путешественники. Теперь же туристы осматривали стены опустевших склепов.

Картера интересовало все. Он спускался по многочисленным коридорам под землю и выбирался на поверхность, сбегал по склонам и карабкался по тропам, вбирая в себя образы загробного мира в представлении древних и чувствуя, как Долина постепенно околдовывает его.

Усталость постепенно исчезла. Гора словно парила над землей, гигантские каменные глыбы растворялись в воздухе, а последние лучи заходящего солнца таяли в серебристом свечении песка. Картер присел на плоский камень, и ему вспомнились слова Вольнея,[28] написанные об этих местах.

«Все здесь гласило, что человек жив лишь благодаря душе своей, ведь, мысля себя царем, он оболочкой пребывает хрупким атомом, и только надежда на иную жизнь может помочь ему преодолеть невзгоды бытия и ощущение небесного происхождения оных… Эти фигуры и иероглифы вошли во всю историю познаний человеческих – египетские жрецы доверили их бездне, дабы сохранить от верной гибели. Казалось, что путь мне освещает волшебный фонарь и что мне предстоит познать некую великую тайну…»

9

Луна заливала все вокруг таинственным светом. Вдруг Говард заметил человека. Когда тот подошел ближе, юноша увидел высокого араба крепкого телосложения в тюрбане и галабье, национальной мужской одежде, напоминающей халат. За поясом у него поблескивал пистолет.

– Здесь ночевать запрещено, – сказал араб по-английски.

– Я – Говард Картер, археолог.

– А я – Ахмед Гургар, сторож.

– Но я не вор!

– Вот я и сторожу вас, мистер Картер! Неужто вы не знаете о той опасности, которая вам угрожает?

– Вы имеете в виду глупость и зависть?

Ахмед присел рядом.

– Бисмилла машалла, да хранит нас Аллах! – торжественно произнес он. – Это, несомненно, страшная опасность, но есть еще бандиты, что скрываются в горах Курны. Они взимают дань с крестьян и грабят иностранцев!

– Что значит иностранцев? Я у себя дома.

– А у вас есть концессия на раскопки?

Концессия! Волшебное слово, означавшее возможность копать в Долине, там, где душе будет угодно!

– Нет, я всего лишь помощник Навиля.

– Швейцарца из Дейр-эль-Бахри?

– Вы что, знаете всех археологов? – удивился Картер.

– Мой отец был рейсом,[29] и я хочу, как и он, набирать рабочих и искать древние клады. Жду не дождусь того, кто полюбит Долину, посвятит ей всю свою жизнь и, сумев приручить, сможет проникнуть во все ее тайны!

– Я читал Бельцони…[30]

Ахмед усмехнулся:

– Да, он был необычным человеком! Лихим, великим и отчаянным. Ему хотелось подвигов, и он таранил двери гробниц, не гнушаясь динамитом!

– Но ведь после Шампольона Долину исследовал именно он! – возразил Говард. – Помню, как там было сказано: «Я твердо убежден, что в долине Бибанэль-Молук нет иных гробниц, кроме тех, которые стали известны благодаря моим недавним открытиям!»

Картер горячо отстаивал чужое мнение, потому что надеялся, что собеседник станет спорить. Он не ошибся.

– Это всего лишь поспешные слова невнимательного человека, – презрительно заметил Ахмед.

– Вряд ли такой первопроходец мог упустить серьезную добычу!

– Бельцони был первопроходцем, это верно, однако чересчур нетерпеливым! Теперь Долина изранена, оскорблена! Она таится и молчит. Только добросовестный ученый, ожесточенный и упрямый, сможет приподнять завесу времени и песка, за которой Долина скрыла свои секреты! Никто к нам, глупым беднякам, не прислушивается, а ведь именно мы каждый день ходим здешними тропами и внимаем гласу древних скал. Теперь уходите, мистер Картер, иначе мне придется вас оштрафовать за пребывание в Долине в неурочный час!

– Еще увидимся!

– Если на то будет воля Аллаха!

Ахмед смотрел вслед удалявшемуся англичанину, поднес пальцы ко лбу, затем к губам и поклонился. Так он приветствовал человека, который еще не знал о величии своего предназначения.

* * *

Роскошный храм, посвященный богине Хатор, был выстроен у подножия горы. В нижнем дворе и на террасах храма, там, где некогда цвели сады, в фонтанах журчала чистая вода и произрастали благовонные деревья из чудесной страны Пунт,[31] ныне раскинулась пустыня. Картер направился к молельне Анубиса. Именно здесь находился руководитель работ, археолог Эдуар Навилья.

Ученый был одет в элегантный колониальный костюм.

– Вы что же, на поезд опоздали? – высокомерно обратился он к Картеру.

– Нет, месье.

– Ах так… Должно быть, не увидели встречающего с табличкой?

– Нет, я его видел, месье.

– Так что же вы к нему не подошли?

– У меня было срочное дело, месье. Позвольте приступить теперь к работе.

Навиль сделал широкий жест, указывая на храм:

– Эти рельефы прекрасны, несравненны! Их следует непременно опубликовать. Вам необходимо зарисовать их в цвете, Картер! Это адский труд.

– Или египетский, – вставил молодой человек.

Археолог улыбнулся, и лед между ними растаял.

– Возьмите акварель. И не забудьте про иероглифы!

– С условием, что вы поможете мне их расшифровать. Я хочу все знать!

Они обменялись крепким рукопожатием.

* * *

В Луксоре смеркалось. Под звуки кларнета горожане пели грустные песни. Причалил последний паром, в кофейнях зажгли свечи. На террасе центральной гостиницы Навиль и Картер не спеша потягивали пиво.

– Прошу вас, Картер, объяснитесь! Что за срочное дело помешало вам приехать вовремя?

Швейцарец показался Говарду достойным человеком. Он был не так суров, как Ньюберри, не так велик, как Питри, и держался просто, поэтому молодой человек решил ему довериться:

– Вот уже несколько месяцев, как я занимаюсь Долиной царей! Исписал две толстые тетради, перечислил все, что там когда-либо находили, будь то гробницы, мумии или обычные сосуды. Пока я еще далек от цели, но обязательно все разузнаю о раскопках, которые там велись!

– Зачем? Ведь Бельцони уже все перекопал! Конечно, он пользовался ужасающими методами! Проламывать стены гробниц тараном, стрелять по конкурентам из ружья! Все это как-то… ненаучно, и дико. А что делать? Такое было время! За скарабея[32] запросто могли убить человека! Так что, надо отдать ему должное, Бельцони немало сделал для науки.

– Согласен. Он был, как и я, скромного происхождения и тоже бросил все ради Египта. Но он рвался вперед, не замечая крохотных деталей, которые могли бы привести его к другим гробницам.

– Я вынужден вас огорчить, друг мой. К мнению Бельцони, впоследствии пришел и такой аккуратист, как немец Лепсиус.[33] Он не нашел в Долине ничего нового, и поиски там окончательно забросили.

– Какая глупость! Не будете же вы спорить с тем, что именно в Долине царей похоронены все фараоны XVIII и XIX династий? – горячился Говард.

– Не исключено.

– Но найдены же не все гробницы!

– К чему вы клоните? И чью гробницу вы имеете в виду?

– Да целого десятка фараонов! И прежде всего, Тутанхамона.

Навиль хмыкнул:

– Этого царька? Он так недолго и неярко правил! Его наверняка похоронили где-то в другом месте или вообще сожгли, как Эхнатона!

– Но ведь его короновали там же, где великих, – в Карнаке!

Швейцарец смутился, а Картер возбужденно продолжал:

– Он правил почти десять лет, а мы о нем почти ничего не знаем, словно с ним связана какая-то тайна! На антикварном рынке никогда не появлялись вещи с его именем!

– Я понимаю, к чему вы клоните. Его гробница не была разграблена!

У Картера горели глаза и даже чуть-чуть дрожали руки. Заметив состояние молодого человека, Навиль улыбнулся:

– Да, молодость безумна, в этом ее прелесть! Но, Говард, у вас впереди серьезная научная карьера. Подумайте о своей репутации! Вы не ученый с мировым именем и не богатый аристократ, который мог бы получить концессию на раскопки в Долине царей. Бросьте эту затею!

10

Виконт странствовал много лет. Сейчас он сидел в задней комнате мрачноватой константинопольской таверны, подальше от посторонних глаз и ушей, и беседовал с бывшим жокеем. Тот чрезвычайно нервничал и постоянно озирался.

– Вы от кого? – недоверчиво поинтересовался жокей.

– От генуэзского пирата, – ответил Порчестер. – Он сказал, что это в ваших силах.

– Может, и так. Вы дворянин?

– Еще какой!

– Тогда я возьму с вас вдвое.

– Ничего, я к этому привык. Но чтобы дело было сделано!

Порчи, одетый в капитанский китель, пил кофе по-турецки. Его нервный собеседник накачивался розовым вином.

– Когда вы желаете видеть Абдуллу Проклятого?

– Как можно скорее.

– Сейчас он в городе, только занят. Кстати, зачем он вам понадобился?

– Так, повидаться.

– В смысле?

– Ну, он ведь самый ужасный бандит всего Босфора, хитроумный вор и главарь целой шайки негодяев?

– Совершенно верно.

– Так знайте, милый мой, я – коллекционер подобных личностей! Мне довелось немало путешествовать. Могу признаться, что Южная Африка казалась мне забавной пару дней, Япония – неделю, Франция – вечер, а Соединенные Штаты – месяц. Теперь мне география наскучила! Хочу знакомиться с людьми, с которыми я никогда не встречусь в обществе. Вот с вами, например. Ах, как самодовольны и скучны аристократы! А великие мира сего, с которыми мне следовало водить дружбу, ибо таково было желание моей покойной матушки, только и делают, что лгут. Вы, кстати, тоже лжете.

– Что?

– Да-да, вы ведь не знаете Абдуллу Проклятого. Но все равно хотите получить с меня немного денег каким-нибудь бесчестным, я бы сказал, образом!

– Вранье! Мы с Абдуллой…

– Так передайте же ему, что я желаю видеть его завтра в полночь с южной стороны старого порта, чтобы пополнить свою коллекцию колоритных личностей!

Виконт встал и, не прощаясь, вышел из таверны, насвистывая старинный уэльский мотив.

* * *

В указанное время Порчестер находился в порту. К берегу быстро и бесшумно подошла лодка с двумя гребцами. Виконт подумал об отце, который вот уже много лет напрасно дожидался его в родовом поместье, думая, что сын наконец-то остепенится и останется дома навсегда. Старый граф был недоволен тем, что Порчестеру не сиделось на месте, что тот слишком любил путешествовать и появлялся и исчезал без предупреждения. Виконт не спорил, что такое поведение отнюдь не подобало будущему лорду и наследнику крупнейшего английского поместья, но как иначе ему было справиться с душившей его тоской? Он пересекал огромные пространства, чтобы утолить душевный голод, но лишь еще больше разжигал его. Пустую и бесцельную жизнь Порчестера не могли наполнить ни моря, ни океаны. Может, другое человеческое существо положит конец его тоске. Не исключено, что этим человеком станет именно Проклятый Абдулла.

Гребцы с жуткими рожами, заросшие и грязные, в засаленных лохмотьях, велели ему лезть на борт утлой лодчонки. Разумный человек поостерегся бы – виконт рискнул.

Море дышало смрадом. Бандиты налегали на весла.

– Куда мы держим путь? – прервал напряженное молчание Порчестер.

– Куда надо, туда и держим, – ответил ему тот, что постарше.

– Наверное, к Абдулле Проклятому?

– Это вряд ли, – усмехнулся бородач.

– Почему же?

– Да потому, что Абдуллы здесь нет. Попался он, теперь крыс кормит.

– Что ж, это меняет дело. Советую вам возвратиться в порт.

Бандиты перестали грести. Лодка остановилась.

– Как бы не так!

– Друзья, вы допускаете ошибку.

– Мы тебе не друзья!

– Нельзя сказать, чтобы это меня огорчало, и все же…

– Деньги есть?

– Конечно.

– С собой?

– Да. На то, чтобы купить вашу лодку, хватит.

– Слышь, принц, у нас другие планы!

– Можете звать меня виконтом.

– Монеты в саквояже?

– Верно.

– Так гони!

– А если откажусь?

– Тогда мы тебя утопим.

– Печальная судьба для моряка. А если я вам эти деньги дам, то что?

– Отправим вплавь до порта. Просто искупаешься!

– Вы забываете, мой милый, что хороший капитан обычно не умеет плавать и покидает судно последним!

Ворюга рассвирепел:

– Открывай саквояж, не то…

– Грабить путешественника дурно. На вашем месте я бы поостерегся.

– Живо доставай деньги! Хватит болтать! Виконт открыл саквояж, извлек оттуда элегантный пистолет, отлитый из серебра, и направил его на грабителей.

– Предупреждаю: я вхожу в шестерку лучших стрелков Соединенного Королевства. А стоит мне поупражняться, как я научусь стрелять лучше всех!

Незадачливые бандюги тотчас прыгнули в воду.

– Как жаль, – вздохнул аристократ. – Мне было бы полезно поупражняться.

11

Ежедневно Картер думал о Долине царей, такой близкой и в то же время далекой. Работы хватало. Говард должен был до мельчайших подробностей перерисовывать какую-нибудь сцену приношения даров, изображение корабля или столбец иероглифов. В его обязанности входило запечатлеть великолепие храма, в котором царила богиня Хатор[34] и ее волшебная загадочная улыбка. Картер с таким усердием зарисовывал лик богини, что у него задрожали руки. Не в силах продолжать работу, он ушел с раскопа, отпросившись у Навиля на полдня.

Куда же пойти развеяться? Разве что в Луксор. Казалось, что высоченные колонны тамошнего храма[35] уходят прямо в небеса. Картер сел на паром, где, как обычно, царило невероятное оживление. Как удавалось на таком ничтожном пространстве уместить множество людей с товаром и скотиной? Женщины стояли групками и о чем-то разговаривали. Интересно, знали ли эти добропорядочные мусульманки, что черное платье в начале нашей эры носила египетская христианка, оплакивая смерть Спасителя?

Когда все живое и неживое было втиснуто на борт, паром тронулся и неторопливо двинулся к противоположному берегу.

Картер заметил эту девушку, когда паром прошел половину пути. Лет двадцати, в длинном красном платье. Ее изящную шею обвивали бусы из ляпис-лазури, а на правом запястье сиял золотой браслет. У нее были удивительно тонкие черты лица, длинные черные волосы и сине-зеленые глаза, которые она подводила черной тушью, а ногти на руках и ногах красила хной. Между ней и Картером оказался крестьянин с толстым животом, ехавший на базар торговать луком и бобами.

– Меня зовут Говард Картер, – не удержавшись, выпалил юноша, стараясь унять дрожь в голосе. – Простите мою дерзость, но вы очень похожи на богиню Хатор с рельефов храма в Дейр-эль-Бахри!

Девушке было неловко, но она собралась с духом и ответила:

– Нельзя так расхваливать женщин, мистер Картер. Сглазите красоту и мужа оскорбите.

– Вы замужем?

– Нет. А вы, должно быть, археолог?

– Я художник. Работаю на раскопках в Дейр-эль-Бахри.

– Да, этот храм действительно прекрасен. Я часто рассказываю о нем.

– Кому?

– У себя в деревне детям, когда даю уроки. А еще я могу быть медсестрой и гидом, если подворачивается случай.

– Вот почему вы так прекрасно говорите по-английски.

– А вы владеете арабским языком?

Говард произнес пару вежливых фраз, начав с традиционного вступления «во имя Аллаха милостивого, милосердного!». Девушка улыбнулась:

– Неплохо, вам стоит продолжить изучение арабского!

– Вы готовы взять меня в ученики?

В этот момент паром замедлил ход. Толпа зашевелилась. Пассажиры стали торопливо собираться, внезапно позабыв о восточной плавности движений. Картер испугался, что потеряет девушку, выскочив на берег, стал ждать. Как только красавица сошла с парома, Говард подбежал к ней:

– Вас проводить?

– Я иду домой.

– Позвольте, я найму извозчика? Вы мне покажете свою деревню. Гостеприимство египтян так широко известно, что вы не вправе мне отказать!

Смутившись, девушка все же позволила усадить себя в лакированную коляску. Резвая лошадка бежала быстро, и вскоре экипаж выехал за город. Взгляду Говарда предстал традиционный египетский пейзаж – оросительные каналы чередовались с полями, возделывавшимися здесь тысячелетиями. Всю дорогу девушка не произнесла ни слова. Когда показался поселок, она велела кучеру остановиться и обратилась к Говарду:

– Меня зовут Раифа. Выпьете чаю, мистер Картер, или сразу возвратитесь в город?

– Как вам будет угодно, – вежливо поклонился молодой человек, соскакивая с коляски.

Они прошли между печами, где выпекали круглые хлебы. Крестьянки набирали воду из колодца, поодаль бродили голодные собаки.

Поселок стоял среди пальмовой рощи. В глинобитных домишках не было ни света, ни воды. На крышах из пальмовых листьев сушились коровьи лепешки, которыми здесь топили печи. Картер шел за девушкой по лабиринту узких пыльных улочек. Над крышами домов высился минарет. У стен мечети на корточках сидели мужчины и перебирали четки.

Раифа жила в симпатичном домике, рядом с усадьбой старосты. Где-то блеяли козлята. Входная дверь, на которой висела подкова и «ладонь Фатимы» для защиты от злых духов, была выкрашена синей краской. Подбежали дети – девочки с тряпичными куклами и чумазые мальчуганы. Раифа потрепала их по голове и открыла дверь.

Прямо в передней, на земляном полу, спал осел. Беззубая старуха в драном черном платье месила тесто. Увидев чужака, она испуганно набросила на голову чадру. Раифа велела ей заварить чаю и пригласила Говарда пройти в другую, весьма просторную комнату с мощеным полом. Вдоль стен стояли лавки с разноцветными подушками.

– Располагайтесь, мистер Картер! – улыбнулась Раифа.

– Вы здесь одна?

– Нет, у меня есть брат, Гамаль. Он землевладелец, служит сборщиком налогов.

– Стоило заговорить о нем, как у вас изменился голос, – заметил Говард.

– Я люблю брата, но он грубый человек – бьет злостных должников кнутом! Гамаль – большой приверженец традиций. Если он застанет вас здесь, он будет очень недоволен. Меня в деревне почитают вольнодумкой. К счастью, за меня заступается наш староста, которого я когда-то вылечила. Ах, сколько в мире болезней и несчастий! Долг каждой женщины – ухаживать за ближним.

Старуха принесла чай и медовое печенье. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался коренастый, смуглый до черноты мужчина, с темными кустистыми бровями, некрасиво сросшимися на переносице. В руке он держал хлыст.

– Вон из моего дома! – заорал он. – Вам нельзя быть с сестрой наедине!

– Не мог же я отвергнуть приглашение на чай и оскорбить вашу любезную сестрицу! Моя фамилия Картер, и я тоже рад с вами познакомиться. А теперь позвольте откланяться.

Не обращая более внимания на Гамаля, Картер поставил чашку с мятным чаем на поднос, встал, вышел из комнаты и чуть не наступил на… кобру.

– Не бойтесь! – крикнула Раифа. – Она домашняя и приползла попить молока! – Затем обернулась к брату: – Успокойся, Гамаль! Ты ведь знаешь, что наша кобра ни за что не показалась бы дурному человеку!

Когда Картер уходил из деревни, женщины в чадрах презрительно улюлюкали ему вслед.

* * *

Прошло несколько дней. Картер отправился бродить по Рамяссеуму, заупокойному храму фараона Рамсеса II. Здание сильно обветшало. Перед колонным залом раскинулся огромный двор, где лежала самая большая в Египте статуя фараона. Она весила больше тысячи тонн! Глупцы-фанатики когда-то повалили ее и чуть не разбили. Лицо статуи, освещенное заходящим солнцем, по-прежнему излучало спокойную властность. Рядом с храмом паслись козы.

Картер скользнул в проход между каменными глыбами и зарослями тамариска и сел на землю в тени цветущей акации. После того как он познакомился с Раифой, работа не ладилась. Забыть о девушке он не мог, довериться было некому. Говард находился в отчаянном положении. Он страстно желал вновь увидеться с красавицей, но ее брат мог пожаловаться властям, и тогда Навилю пришлось бы отправить Картера восвояси. Молодой человек не любил скандалов и страстно мечтал о публикации своих рисунков, но все равно решил рискнуть.

Его размышления прервал сторож, человек неопределенного возраста с морщинистым лицом.

– Осторожнее, здесь водятся змеи! – Он уселся на исписанный иероглифами камень, посмотрел на закат и негромко спросил: – Это вы ищете гробницу неизвестного царя?

– Откуда вы знаете? – удивился Картер.

– Ветром принесло.

– Вы слышали когда-нибудь о древностях, связанных с именем Тутанхамона?

– Их нет ни у грабителей, ни у антикваров. И неудивительно, ведь Рамсес Великий разрушил храм и разорил гробницу изменника, чтобы уничтожить всякую память о том проклятом времени!

Говард расстроился. Слова сторожа являлись для него не менее важными, чем мнение авторитетных египтологов.

– Идите своей дорогой, мистер Картер! – посоветовал сторож. – Не будь вы англичанином, я бы дал вам амулет для защиты от врагов, которые готовятся напасть на вас из тени. Но англичане не верят в подобное!

12

– Господь с тобой, сынок. Ведь эти разбойники могли тебя убить! – сокрушался старый граф.

– Верить в Него время от времени действительно полезно, – согласился Порчи.

– Откуда ты теперь?

– Из Константинополя.

– Кого ты встретил там?

– Хотел познакомиться с Абдуллой Проклятым, но рандеву не состоялось.

– Ах, Порчи, Порчи! – вздохнул граф. – Когда же ты перестанешь скитаться по земле?

– Когда она перестанет вертеться, – улыбнулся виконт. – Я вижу, вы устали, батюшка. Вам стоит отдохнуть!

Порчестер велел дворецкому разжечь огонь в камине, налил отцу немного виски и устроил его поудобнее в любимом кожаном кресле с высокой спинкой.

– С тех пор как твоей матушки не стало, я очень беспокоюсь о тебе, сынок. Чего ты добиваешься?

– Не знаю.

– Что ж, многочисленные странствия не принесли тебе ответа?

– Я немного развеялся, но ничего существенного из путешествий не извлек. Бродить по свету может кто угодно! Это не подвиг, как я думал вначале, а банальность. Скажите, вы получили книги по истории?

– Скучнейшие фолианты из Британского музея? Я положил их на твой стол.

– Вы, батюшка, лучший из отцов! – воскликнул виконт, целуя старика в лоб.

– Может, сыграем в шахматы?

– Обязательно, но после того, как вы поспите.

Когда ливень утих, Порчи вышел прогуляться в парк. Его родовой замок благодаря толстым стенам и массивным прямоугольным башням с бойницами походил на настоящую крепость. Казалось, здесь все еще царило Средневековье. Виконту нравился величественный дом и чудные газоны парка, за которыми ухаживала целая армия садовников. Многочисленные слуги тщательно заботились о том, чтобы в Хайклере все шло своим чередом. Честь служить роду Карнарвонов в прославленном поместье передавалась по наследству.

Часами бродя по своим землям в сопровождении своры охотничьих собак, Порчи отдыхал душой. Под сенью ливанских кедров им овладевали восторженные мысли; прогуливаясь возле озера, он любовался беломраморным бельведером. Холмы поросли вековыми буками и дубами. Веяния времени обходили поместье стороной. Английский высший свет недоумевал, почему виконт не может просто наслаждаться жизнью в собственном раю. Чего ему не хватает?

Порчи вернулся в замок в сумерках, велел слугам накормить собак и направился в библиотеку. Собрание книг у графа было богатейшим и включало все когда-либо издававшиеся труды по истории древнего мира. Войдя, виконт с улыбкой взглянул на любопытные предметы обстановки – кресло и письменный стол Наполеона, которыми тот пользовался в изгнании на Эльбе. Из уважения к врагу, он сел в другое кресло, взял со стола трактат о восточной керамике и углубился в чтение.

В библиотеку заглянул отец.

– Ты позабыл о нашем уговоре?

– Простите меня.

– Почитай лучше о финансах! – посоветовал граф.

– Вы понимаете в этом лучше всех, отец.

– Меня скоро не станет…

– Полноте! Вы несокрушимы.

– Смотри, сынок, ведь я старею!

В шахматы сели играть у камина. Башни замка окутал густой туман. Граф велел подать «Дом Периньон» и тосты с черной икрой – гостинец русского министра. Виконт пошел в атаку.

– Ты делаешь успехи! – похвалил граф.

– В плавании я много читал о шахматах.

– Нам надо поговорить.

– Как вам угодно, отец!

Порчи с тревогой заметил, что старый граф действительно сильно сдал.

– Надолго ты к нам? – начал отец.

– Я не могу вам ответить. Это зависит от многих факторов.

– Ты уже решил, куда отправишься дальше?

– В общем, да.

– Куда же?

– Мне бы не хотелось сейчас говорить о разлуке.

– Но я прошу тебя!

– Вы не поверите, отец, но я так плохо знаю Италию, особенно юг страны! Неаполь кажется мне любопытным городком.

– Неаполь? Прибежище воров и душегубов!

– Вот именно. Я познакомлюсь там с мафиози!

– Порчи! Ты хоть понимаешь…

– В полной мере, отец! Не беспокойтесь за меня. Я собираюсь всего лишь пополнить свою коллекцию колоритных личностей и не намерен ввязываться в темные дела.

Старый лорд опрокинул своего Короля.

– Мне этого не понять. Прошу лишь об одном: разберись в делах поместья. Порадуй старика.

– Обещаю вам, что Хайклер всегда будет принадлежать нашей семье и славиться как лучшее поместье во всей Англии.

– Слава Богу!

Когда отец лег спать, Порчи принялся изучать бумаги, которые тот положил к нему на стол. Ему хватило ночи, чтобы разобраться в делах поместья и убедиться в том, что семейному состоянию ничто не грозит.

На следующий день виконт выехал в Неаполь.

13

За облупившимся фасадом домика в Курне находился мощеный внутренний двор. Посередине был вырыт колодец, вдоль стен стояли деревянные лавки и сундуки, устланные яркими тканями. Хозяин дома в белоснежной галабье, в надвинутом на лоб тюрбане сидел в кресле с низкой спинкой и недоверчиво разглядывал Картера. Узкие губы и тяжелый подбородок выдавали человека властного, приказы которого не обсуждались.

Навиль пытался отговорить Картера от его затеи, но тщетно. Абд эль-Расул являлся главарем знаменитого клана расхитителей гробниц, которые веками оскверняли древние захоронения, взимали дань с неосторожных путешественников и, не колеблясь, расправлялись с соперниками. Однако, услышав от начальника захватывающий рассказ о том, как в 1881 году в скальной гробнице в Дейр-эль-Бахри были найдены сорок царских мумий, Говард решил лично поговорить с «первооткрывателем». Ведь именно Абд эль-Расул обнаружил вход, пробрался внутрь и увидел несметные сокровища. Члены семьи потихоньку извлекали их из гробницы и сбывали. На антикварном рынке стали появляться редкие вещицы. В конце концов это привлекло внимание полиции.

Один из родственников и соучастников Абд эль-Расула во всем признался. На допросе присутствовал французский египтолог Масперо. Царские мумии были спасены и доставлены на пароходе в Каир под плач и стенания феллахов, которые, высыпав на берег, провожали судно на всем пути от Луксора до Кены.

У Картера возникло странное предчувствие. Он решил сам расспросить разбойника.

– В гробнице было ровно сорок царских мумий?

Абд эль-Расул кивнул.

– И вы шесть лет хранили это в тайне?

– Мы поклялись друг другу, мистер Картер! Нам обещал помочь Мустафа Ara Айат, консульский агент Великобритании, России и Бельгии в Луксоре. Но он перехитрил нас! Мы потеряли много денег. Когда мумии стали доставать, я хотел напасть на рабочих. Но там было слишком много полицейских. Они могли начать стрельбу. Малех!

Это слово можно перевести как «делать нечего» или «чему быть, того не миновать».

– Я вот о чем хотел спросить…

Абд эль-Расул помрачнел:

– Вы полицейский?

– Нет, я археолог.

– Мне так и говорили. Еще хуже! Кто вас послал?

– Никто.

– Все европейцы на кого-нибудь работают.

– Моего начальника зовут Эдуар Навиль.

– Его я не боюсь. Он в песках не роется. А вы?

– А я рисую.

Абд эль-Расул успокоился.

– Вы никогда не думали о том, чтобы продать мумии? – продолжал Картер.

– Мы золото искали. Мумии нынче не в цене!

– Вы нашли вход в гробницу в 1875 году и утверждаете, что в то время там хранилось сорок мумий. Через шесть лет, в 1881-м, их было по-прежнему сорок! Такого не бывает. Может, вы какую-то из них успели прихватить?

– Нет! – Лицо расхитителя гробниц перекосилось, и Картер понял, что тот не врет. – Я вас предупреждаю, мистер Картер, вам лучше заниматься тем, чем занимаетесь, – свирепо процедил Абд Эль-Расул. – Не вздумайте искать здесь никаких сокровищ, не то вам будет хуже!

Картер не испугался. Напротив, он ликовал. Ведь среди сорока царских мумий, найденных в Дейр-эль-Бахри, мумии Тутанхамона не было! А это значило, что она по-прежнему покоится в своей усыпальнице, которая еще не была разграблена.

* * *

Между клеверных полей и темных зарослей бобов вились тропинки. Ритмично скрипели водоподъемные колеса, солнечный свет пробивался меж цветков жасмина, а в тени пальм, спасаясь от жары, паслись ослы. Говард с Раифой любовались зеленью полей, укрывшись от зноя в яворовой роще.

Гамаль уехал к начальству в Кену, и Раифа, воспользовавшись столь благоприятным случаем, решила навестить Картера в Дейр-эль-Бахри. Навиль отлучился по делам в Каир, поэтому Говард мог полностью отдаться нахлынувшему на него новому чувству.

Раифа рассказывала ему о нищете, в которой жили простые египтяне, об эпидемиях, косивших вечно голодных детей, о своем недовольстве тем, как в стране растили мальчиков – медресе,[36] пахота, недоедание, короткий сон. Девушка мечтала о просторных классах с белыми стенами и о счастливой детворе. Картер развеял ее представления о загранице. Раифа была поражена, узнав, что в Англии десятилетние дети умирают от истощения, работая на шахтах.

Картер признался в том, что безумно полюбил Египет – страну неторопливости, незыблемости, солнца. Он восторгался зимородками, стадами буйволов, грацией местных женщин. Раифа попросила, чтобы он говорил с ней по-арабски, и поправляла молодого человека, если он ошибался.

Неделя пролетела, словно миг. Однажды вечером девушка повела Говарда пить чай к своему знакомому, который пробовал себя в живописи. Тот, опираясь на посох, вышел им навстречу. Дом мужчины был выстроен из кирпича-сырца, а рядом он соорудил мастерскую из камыша, чтобы заниматься там живописью.

Пищу готовили под открытым небом. На печи всегда стоял чайник, полный свежего ароматного чая. Хозяйка пекла медовое печенье; собаки, которых здесь было великое множество, попрошайничали. Хозяин дома познакомил Картера со своими друзьями. Здесь оказались простые крестьяне и погонщики ослов, сторожа гробниц и разносчики, а также чиновники и даже полицейские. Картер быстро обзавелся знакомыми не только в Курне, но и на побережье Нила, сблизившись и деля с ними все их радости и горести.

* * *

Горизонт стал сначала оранжевым, а затем полиловел. Волны Нила вспыхнули золотистыми бликами. Священная гора утопала в голубых и розовых облаках. В это одеяние она укутывалась до зари. Нежный бриз овевал листья пальм. Сторожа, охранявшие поля, карабкались на вышки.

Сидя на берегу реки, Говард и Раифа впервые любовались закатом вдвоем, ожидая, когда появятся звезды. Картер показал Большую Медведицу и Полярную звезду, и Раифа заметила:

– Ты стал хорошо говорить по-арабски. Теперь вполне обойдешься без моей помощи.

– Нет, я еще не чувствую тонкостей языка, – возразил Говард, испугавшись, что предлог для встреч с красавицей может исчезнуть.

– Сегодня возвращается Гамаль.

Картер не нашелся, что сказать. Он бросился целовать Раифе руки, но она смутилась, вскочила и убежала. Молодой человек не стал ее удерживать. Девушка плыла на лодке к берегу живых, а он остался на стороне мертвых.[37]

Вечер выдался теплым, и Говард решил заночевать на воздухе, у стен храма в Дейр-эль-Бахри, чтобы с восходом солнца сразу взяться за карандаш. Картер забрался в пустую гробницу и устроился там спать. Вдали от суетного мира он мечтал о счастье.

14

Порчестер получил телеграмму в Неаполе, на следующий день после скучнейшего знакомства с мафиози.

«Возвращайтесь в Хайклер как можно скорее. Ваш отец при смерти.

Управляющий».

Итальянские приключения были забыты. Виконт без промедления поехал домой.

В холле собрались слуги. Навстречу вышел управляющий:

– Ваше сиятельство…

– Когда это случилось?

– Ваш батюшка скончался во сне этой ночью. Вчера вечером его соборовали, и он перечитал завещание. Позвольте от имени всех слуг принести вам соболезнования и уверить в нашей неизменной преданности всему роду Карнарвонов.

– Где он?

– В спальне.

Порчи провел ночь рядом с телом отца. Только его смерть могла заставить сына осесть в родовом поместье и заняться приумножением семейных богатств.

Внезапно Порчи осознал, что осиротел. Теперь он был лишен отеческих советов, к которым не прислушивался, но которые ценил. Порчи заплакал. Он не жалел себя, не сокрушался об утраченной возможности лучше узнать того мудрого человека, которым был его отец, нет – но настала одна из тех редких минут, когда они с отцом были близки.

Той ночью Порчи тоже умер.

* * *

Отпевание, похороны, скорбная вереница знакомых и родственников – пятый граф Карнарвон достойно вынес подобное испытание. Таким образом, в двадцать три года он стал владельцем огромного состояния и унаследовал тридцать шесть тысяч акров земли.

Удар, вызванный смертью отца, оказался сильнее, чем Порчи мог ожидать. Он провел в уединении целый месяц – гулял с собаками, ездил верхом, охотился на уток и изучал отцовские бумаги. Выяснилось, что старый граф играл выдающуюся роль в политике страны. Поэтому Порчестер не удивился, когда к нему обратились с просьбой об аудиенции от имени премьер-министра Ее Величества.

Посланец оказался сорокалетним мужчиной в строгом темном костюме. Седеющие бакенбарды и холодное, лишенное всякого выражения лицо придавали ему респектабельный вид.

– Позвольте вас поблагодарить, – начал он, – что в нынешних прискорбных обстоятельствах вы любезно согласились уделить мне время. Мы с пониманием приняли бы ваш отказ!

Порчестер усмехнулся:

– И стали бы меня преследовать своим вниманием чуть позже? Нет уж, выкладывайте!

Подобное выражение неприятно поразило чиновника, однако он тактично пропустил сказанное мимо ушей.

– Будучи членом кабинета Дизраэли,[38] ваш батюшка прославился как человек твердых политических убеждений. Он был необычайно щепетилен и строго придерживался избранного пути!

– Готов признать, что это неудивительно. К тому же истинная правда! Рад, что Британия ценит заслуги своих преданных сынов, – не удержался от колкости молодой граф.

– Увы, вашего батюшки больше нет. Но живо то Отечество, которому он служил.

– Не сомневаюсь.

– Благодарю за понимание. Ваша зрелость приводит меня в восхищение.

– Меня тоже. Наверное, в путешествиях повзрослел.

Дипломат откашлялся и после небольшой паузы продолжил:

– Именно об этом я и хотел с вами побеседовать. Учитывая ваше нынешнее положение в обществе и те обязанности, которые вскоре будут на вас возложены, вам следовало бы…

– Остепениться? Я бы на вашем месте на это не рассчитывал, – перебил Порчестер.

– Нет, отнюдь!

Молодой граф был заинтригован. Беседа принимала интересный оборот!

– Ваш батюшка являлся честью и совестью общества, – продолжал чиновник. – Он поддерживал правительство во всем, что касалось насаждения порядка и нравственности, он много сделал для страны. Мы искренне надеемся, что вы продолжите его великие дела.

– Наш род всегда будет радеть за процветание Англии!

– Вы не похожи на отца! Он любил жить в поместье или в крайнем случае в Лондоне. А вы, напротив, выказываете страсть к экзотике. Нам известно, что вы совершили несколько кругосветных путешествий, встречались с разными людьми…

– За мной следили?

– За вами присматривали иногда, как и за всяким человеком с большим будущим.

– И что же вы выяснили?

– Что вы смелый, трезвомыслящий человек, способный целым и невредимым выйти из опасной переделки.

– Вы мне льстите. Это дурной знак!

– По нашим сведениям, вы снова собираетесь в дорогу. Готовы ли вы послужить Родине?

– В каком смысле? – насторожился Порчестер.

– Вы вольны ехать, куда вам заблагорассудится. В наши намерения не входит навязывать вам какой-либо маршрут. Но вы окажете властям большую честь, если поделитесь своими соображениями относительно тех мест, которые вам доведется посетить. Это поможет Англии поддерживать порядок и спокойствие в мире. Взгляните на положение дел в империи свежим взглядом, и мы сумеем это оценить!

– Я согласен с вашим последним утверждением. Что же касается остального, то позвольте решать самостоятельно, делиться мне с кем-нибудь или нет!

Дипломат усмехнулся:

– Конечно. Однако я не вижу повода усомниться в вашей любви к Родине.

– Вы удивительно тактичны. Я вас провожу!

– Может ли Британия рассчитывать на вас?

– Мера за меру, как сказал Шекспир.

15

Картером овладело беспокойство. Вдруг мумия Тутанхамона все же была в той гробнице, которую нашел Абд эль-Расул, но ученые ее не опознали? Он пристал с расспросами к Навилю, и тот поведал все, что знал.

Мумии были сложены в одной погребальной камере. Видимо, жрецы снесли их туда в спешке, потому что пелены оказались потревожены. К тому же состояние некоторых мумий говорило о том, что до этого они успели побывать в других гробницах: их не раз переносили с места на место. Время показало, что усилия преданных жрецов не пропали даром, ведь им удалось спасти от поругания тела, сорока властителей Египта, в числе которых были останки самых знаменитых фараонов!

Картера неприятно поразил рассказ о том, как именно сотрудники Каирского музея изымали мумии из гробницы. Всего за двое суток, в обстановке невиданной спешки, все содержимое погребальной камеры подняли на поверхность, упаковали в ящики и отправили на судно, не сделав фотографической съемки гробницы и не зафиксировав расположения находок! Что, если в суете личности покойных фараонов перепутали?

Навилю стало ясно, что Картер не успокоится, пока сам не осмотрит мумии, поэтому отпустил его на неделю в Каир, снабдив рекомендательным письмом.

* * *

Те, кто называл Каирский музей пещерой Али-Бабы были, в сущности, правы, ведь именно здесь хранились все египетские древности! Скульптуры, саркофаги, стелы и сотни других произведений искусства пылились прямо в коридорах. Немало лет пройдет, прежде чем в музее сложится продуманная экспозиция, где каждая вещь предстанет во всем великолепии. Конечно, Мариэт,[39] некогда теснившийся со своими экспонатами в первом Египетском музее в Булаке, был бы счастлив получить в распоряжение хоромы, которые теперь выделили музейному собранию в Каире. И все-таки четыре тысячи лет египетской истории заслуживали лучшего!

Картер был взбудоражен до предела, однако сумел справиться с волнением, разговаривая с сотрудником музея. Прочтя письмо Навиля, тот приветливо улыбнулся:

– Желаете ознакомиться с мумиями из гробницы в Дейр-эль-Бахри? Пожалуйста! Они в музейной экспозиции.

– Знаете, мне необходимо побыть в зале одному.

– Хорошо, оставайтесь на часок после закрытия.

– Одного часа будет недостаточно.

– Простите, а над чем вы, собственно, работаете?

– Хочу удостовериться, что при идентификации мумий не было допущено ошибок.

Сотрудник музея всплеснул руками.

– Их уже не раз осматривали именно с этой целью. Обстоятельства находки сложились столь необычайны, что многие ученые встревожились, поспешили изучить мумии и подтвердить, что личности покойных фараонов установлены совершенно правильно.

– А есть ли среди них Тутанхамон?

– Такого царя здесь нет.

– Скажите, а сохранились ли у вас в музее архивные материалы о раскопках в Долине царей?

– Да, у нас есть дневники археологов, работавших там начиная с XVIII века. Их больше пятидесяти! Теперь мы твердо знаем, что в Долине нечего искать.

– Позвольте с вами не согласиться.

– И напрасно. Не забывайте, что там поработали не только археологи, но и грабители. От них ничего не ускользнуло. Но если вы по-прежнему хотите ознакомиться с архивом…

– Да, хочу.

* * *

Поднявшись по ступеням монументальной лестницы, Картер с благоговением переступил порог зала, где на всеобщее обозрение были выставлены мумии фараонов Нового царства, призванные служить своим владельцам в загробном мире. В зале оказалось безлюдно. Ах, с какой радостью Картер снова запеленал бы высохшие мумии, разложил их по саркофагам и укрыл от любопытных глаз ахающих посетителей!

Лица двух мумий все еще излучали страшную силу – мумии Рамсеса II и Сети I, заупокойный храм которого являлся украшением Абидоса. Глядя на них, можно было действительно уверовать в победу египтян над временем и смертью.

Осмотр экспонатов подтвердил слова сотрудника музея – Тутанхамона среди них нет.

Ни его мумии, ни саркофага…

А существовал ли такой фараон вообще?

* * *

Картер дотошно изучал музейные архивы и не нашел ни малейшего намека на Тутанхамона. Его имя ни разу не упоминалось и в связи с какой-нибудь ошибочной расшифровкой или атрибуцией, словно такого царя и вовсе не существовало! С одной стороны, это было подозрительно, с другой – напротив, подкрепляло версию Картера.

Коллеги молодого ученого с ужасом смотрели на то, как напряженно он работает. На все предложения поужинать, Картер сухо отказывался. Наскоро перекусив хлебом и фруктами, он вновь обращался к пище более возвышенной.

Однажды утром, в последний день пребывания в Каире, усилия Говарда были вознаграждены. Он обнаружил рукописную статью без подписи, посвященную печати царского некрополя. На ней изображался бог Анубис в виде шакала, лежащего над девятью связанными коленопреклоненными фигурами. Оттиск этой печати встречался только в Долине царей. Удастся ли когда-нибудь Говарду увидеть его нетронутым?

Молодой человек запомнил композицию печати и продолжил чтение статьи, задумавшись над странным феноменом. Дело в том, что вход в некоторые гробницы был архитектурно оформлен и хорошо виден издалека, а в другие – замурован и засыпан, словно его хотели скрыть от посторонних глаз, дабы воры не потревожили священное тело. Если гробница Тутанхамона и существует, то она может принадлежать только ко второму типу захоронений. А значит, для того чтобы ее найти, придется перелопатить тонны песка…

К статье прилагалась верхняя часть папируса с рассказом о гибели бога Осириса от рук его брата Сета. Затем речь вдруг пошла о каких-то проклятиях, которые якобы обрушатся на осквернителей гробниц!

Картер несколько раз перечитал иероглифы. Не веря своим глазам, он попросил перевести текст двух сотрудников музея и стажера из Германии. Все они подтвердили, что речь идет именно о проклятиях! К счастью, на папирусе стоял инвентарный номер, по которому можно было отыскать недостающую часть текста.

Картер вытребовал себе допуск в запасники музея, где хранились восхитительные произведения искусства.

Египетские боги, видно, благоволили к Картеру: после долгих поисков он нашел вторую часть папируса с тем же инвентарным номером. Раздельное существование двух частей папируса может показаться читателю странным, но это обычное явление в музейной практике. Действительно, к чему тревожиться о мелких, незначительных находках?

Картер быстро прочитал: «Я наблюдал за тем, как высекалась гробница Его Величества, причем я был один, никто не видал этого и не слыхал…»

Говарда охватило невероятное волнение – неужели он держал в руках документ, подтверждавший сооружение тайной гробницы Тутанхамона? Выдолбив гробницу в толще скалы, вход в нее завалили каменными глыбами, скрыв от жаждущих наживы расхитителей.

Осталось прочесть лишь несколько иероглифов – имена царя и зодчего, который надзирал за сооружением гробницы. Картер утер пот со лба, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он был поражен собственной слабостью, по его мнению, недостойной настоящего ученого! Овладев собой, он принялся читать дальше и… испытал огромное разочарование.

Архитектора звали Инени,[40] царя – Тутмесом I. Он повелел устроить себе тайную усыпальницу в скалах Долины царей, чтобы уберечь свою гробницу от воров. Именно он стал основоположником традиции,[41] которую поддержали цари XVIII, XIX и XX династий. Благодаря Тутмесу I безлюдная пустыня на западном берегу Нила приобрела всемирную известность.

О Тутанхамоне не было ни слова.

16

– Все англичане – звери! – воскликнула Раифа, сверкнув глазами.

– Не все, – мягко возразил Говард, беря ее за руку.

– Нет, все.

– И я?

– Ты теперь только наполовину англичанин. А я сейчас разговариваю с твоей египетской половиной.

Они сидели на берегу канала, глядя, как буйволы пьют воду. Рядом голышом плескались дети. Они вскарабкивались на спины животных и, заливисто смеясь, прыгали в воду.

Во главе страны встал Аббас II Хильми, сменивший своего отца Тауфика на посту хедива.[42] При Тауфике, который совершенно не разбирался в экономике, Египет обзавелся таким внешним долгом, что стал полностью зависим от других держав, а точнее, от Великобритании. Аббас II Хильми выступил за независимость, однако его робкое заявление о том, что пора бы вывести страну из-под иностранной опеки, вызвало резкую реакцию консула Великобритании. Это возмутило многих египтян, в том числе Раифу.

– Раифа, ты ведь прекрасно знаешь, что мы нужны твоей стране!

– Я отказываюсь это понимать и тебе запрещаю так думать!

Негодование ей очень шло. Меньше всего Говард хотел говорить с девушкой о политике, но невольно залюбовался ее раскрасневшимся личиком.

Со дня приезда Картера в Дейр-эль-Бахри прошел месяц. Постоянные отлучки помощника вызвали негодование Навиля. Он даже пригрозил выгнать молодого человека с раскопа за прогулы, но Говард все же улучил минутку, чтобы встретиться с Раифой. Та улизнула из дома, воспользовавшись тем, что Гамаль уехал взимать налоги с дальних деревень. Теперь они могли целую неделю встречаться по утрам и вечерам в тени пальм, в яворовых рощах или в камышовой хижине на краю поля. Им столько всего хотелось сказать друг другу, а тут, как назло, умер хедив Тауфик!

– Надо гнать отсюда англичан! – возмущалась Раифа. – Они разграбили всю страну!

– Египет погубили турки, а не англичане, – начал горячиться Говард.

– Европейцы исковеркали нам жизнь! Египту не следовало соглашаться на строительство Суэцкого канала.

– Англия тоже была против!

– Еще бы, ведь она боялась потерять контроль над Индией! Меньше всего англичане пекутся о простых людях. У них здесь свой корыстный интерес!

– Не преувеличивай, Раифа! Без участия Европы сельское хозяйство не шагнуло бы вперед. Отныне выживание народа больше не зависит от разливов Нила![43]

– Зато теперь феллахи круглый год гнут спину на полях, как настоящие рабы! Разве это прогресс? Зараза размножается в стоячей воде каналов, где крестьяне веками купались, стирали белье и мыли посуду. Раньше вода была чистой, а теперь она несет смерть! Паразит попадает в печень и селезенку, истощает организм, человек начинает мочиться кровью и умирает. За что нам любить тех, кто принес нам эту дрянь?

– Ты разве меня любишь? – спросил Картер и тут же поразился собственной наглости.

Сейчас девушка вскочит, убежит, и что тогда делать? И Ньюберри, и Питри, и Навиль стыдили его за грубость и бесцеремонность, однако, видимо, все без толку!

Однако Раифа не вскочила и даже рука ее по-прежнему покоилась в его ладони.

– Прости меня, – промямлил юноша.

– За что же, Говард?

– Я был чересчур прям.

– Не верю своим ушам! Сомнения тебе не свойственны. Ты не лукавишь? – Раифа смущенно улыбнулась. – Просто никто еще не позволял себе так вольно разговаривать со мной.

– Это потому, что в тебя еще никто не влюблялся!

Их пальцы переплелись. Говард не знал, что делать дальше. Как признаться в любви арабской девушке? Если бы он имел дело с англичанкой, то доверился бы своему чувству.

– Можно тебя нарисовать?

– Коран не велит. Мне вообще следовало бы носить паранджу. Сохрани меня в сердце своем, но не запечатлевай мои черты!

– Разве тебе не интересно, что получится?

– Нет. Ты сотворишь злого духа.

После обеда они снова гуляли. Раифа вспоминала об отце крестьянине, который умер молодым. Говард рассказывал о Норфолке.

Когда солнце стало клониться к западу, они набрали воды из колодца, чтобы Раифа могла омыть запылившиеся ноги. Вдруг она заметила, что у нее стерлась краска с ногтей и очень расстроилась: ведь теперь она могла стать легкой добычей злых духов и потерять чистоту! Девушка увлекла Говарда за собой к ближайшим домикам, нашла какую-то старуху и купила у нее кашицу хны. Хенна – похожий на бирючину кустарник с овальными листочками – в сезон усыпана гроздьями цветов. Их растирают в порошок, потом разводят водой и получившуюся краску используют в косметике или ведовстве.

Раифа присела на корточки и стала красить ногти. Говарду стало неловко. Казалось, будто он за ней подсматривает.

Вдруг послышался стук копыт, и девушка встрепенулась, как непуганая лань. Она вскочила и прижалась к стене глинобитного домика. В облаке взметнувшейся пыли возник Гамаль. На поясе у него висел хлыст из кожи гиппопотама.

– Я запретил тебе видеться с сестрой! – прорычал он.

– Раифа – свободная женщина!

– Английская собака! Хочешь осквернить ее?! – Гамаль поднял коня на дыбы.

– Я уважаю вашу сестру, – не дрогнув, спокойно произнес Картер. – Мы просто разговаривали.

Гамаль схватил хлыст и несколько раз щелкнул им в воздухе.

– Вот я сейчас тебя проучу, сразу пропадет желание болтать!

– Только трус нападает на безоружного человека! Дерись на кулаках, если осмелишься!

Гамаль отшвырнул хлыст и соскочил с коня.

Он был выше Картера и шире в плечах, только откуда ему было знать, что деревенские мальчишки в Англии учатся драться с малолетства! Говард познал некоторые приемы бокса на собственном горьком опыте и не раз применял на практике как разрешенные, так и запрещенные удары. Напрасно Гамаль презирал его! Хорошая драка всегда быстро заканчивается – два апперкота, в челюсть и в солнечное сплетение, застали египтянина врасплох. Он рухнул на колено.

Картер протянул ему руку:

– Помиримся, Гамаль! Будем друзьями.

Тот злобно сплюнул:

– Да возненавидит тебя Пророк!

Согнувшись от боли, Гамаль залез на коня и умчался.

Раифа разрыдалась.

17

Граф открыл «Таймс» и перечел статью о Судане. Обозреватели предсказывали большие потрясения и вспоминали о Китченере[44] как о единственном человеке в армии, способном навести в стране порядок. Почему-то на сей раз стук кованых сапог встревожил графа больше, чем обычно. Он обладал даром провидца, который обыкновенно отрицал, однако сейчас, при мысли о Судане, он явно предчувствовал кровопролитие.

Но жарким летом 1895 года, да еще в такой день, подобные размышления были совершенно неуместны! Ведь именно сегодня, двадцать шестого июня, в день своего двадцатидевятилетия богатый дворянин намеревался сочетаться браком с мисс Альминой Вомбвелл, хрупкой юной особой, словно сошедшей с картины кисти Греза. Свадьба должна была запомниться надолго – сначала пышное венчание в Вестминстере, затем – торжественный обед в «Лондонском Доме». Нежная Альмина в платье из розового газа, украшенного бриллиантами и изумрудами, выглядела в глазах гостей трогательной жертвой, приносимой великосветскому скитальцу, чтобы заставить его, наконец, заняться делами.

Вокруг шептали, что граф, дескать, решил остепениться. И пора бы! Причем счастью Карнарвона многие завидовали. Он обладал титулом, богатством и получил великолепное образование, его невеста имела красоту, ум и кроткий нрав. Они были идеальной парой. Их ожидал счастливый брак и рождение детей, которые по прошествии времени станут гордостью родителей.

Граф вроде и радовался, но тоска его не отпускала. В отличие от многих он мог не беспокоиться о будущем, но, вместо того чтобы наслаждаться жизнью, грезил о морских просторах. А вот Альмина путешествовать не собиралась! Для нее Хайклер сам по себе являлся целым миром. Альмина мечтала родить мальчика и девочку, вырастить их в спокойной обстановке и быть наилучшей женой своему исключительному супругу. Альмина ничего не говорила, но граф пребывал в убеждении, что она хочет его перевоспитать и вместо невыносимого чувства пустоты и собственной никчемности внести в его жизнь милые отеческие хлопоты.

Он тосковал о временах, когда мог делать все, что ему заблагорассудится – месяцами болтаться в открытом море, ожидая шторма, чтобы помериться силами со стихией, знакомиться с сомнительными личностями в какой-нибудь Богом забытой дыре или просто плыть куда глаза глядят. Ведь странствие уже само по себе – цель! Но того Порчи больше не существовало. Его заменил великолепный Джордж Герберт, пятый граф Карнарвон.

Камердинер принес смокинг:

– Его сиятельству пора одеваться. Будет прискорбно, если его сиятельство опоздает!

– Кому прискорбно?

Камердинер поклонился и молча удалился.

– Ишь ты, прискорбно, – повторил граф. – А вдруг я не создан для брака?

С чувством вины он вспомнил нежные мгновения, проведенные рядом с Альминой. Граф был в нее по-настоящему влюблен и собирался жениться безо всякого принуждения. Однако сейчас ему ужасно захотелось сбежать отсюда, сесть на корабль и распрощаться с Англией навсегда. Но внутренний голос подсказывал, что побег, обычный для Порчестера, недостоин графа Карнарвона. Причина его отчаяния крылась в обыкновенном эгоизме. И чувство долга заставило молодого графа принять верное решение.

По правде говоря, оно ему совсем не нравилось, как, впрочем, и место проведения свадьбы. Он с большим удовольствием женился бы на палубе корабля, у жерла вулкана или в каньоне Нового Света посреди голых дикарей.

Но, так как это было совершенно невозможно, граф решил дать опостылевшему обществу последний бой. Отложив смокинг, он надел синюю саржевую куртку и водрузил на голову соломенную шляпу.

Остолбеневший камердинер пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вы что же, друг мой, онемели? Если вас что-то удивляет, прошу вас, не стесняйтесь!

– Эээ… шляпа вашего сиятельства немного съехала набок…

Граф посмотрел на себя в зеркало.

– Действительно! Напомните, чтобы я вам прибавил жалованье. Если бы не ваша наблюдательность, я мог бы совершенно оскандалиться на свадьбе!

* * *

Хайклер замер в ожидании. Супруга графа Карнарвона ожидала появления первенца. Предсказывали мальчика. Доктора и акушерок вызвали сразу, как только начались схватки.

Граф был в библиотеке. Он читал труд Андре Шеврийона под названием «Мертвые страны». Побывав в Египте, тот написал о знаменитой Долине царей: «В недрах скалы, в священной глубине, куда не ступала нога человека с того самого дня, как двери были запечатаны жрецами, спят с миром фараоны, которых охраняют сами боги».

Красивый образ, только, с точки зрения науки, полная ерунда! Давным-давно известно, что в этом жутком месте больше нет ни мумий, ни сокровищ. Все растащили воры и археологи. Этот Шеврийон скорее всего неисправимый романтик, как и все французы!

В коридоре раздались шаги. Граф поднял глаза от книги и увидел доктора.

– Поздравляю, ваше сиятельство! У вас мальчик!

– Нарекаю его Генри! Пусть живет долго и счастливо и станет шестым графом Карнарвоном.

– Дай-то Бог!

На следующий день, поцеловав жену и сына, граф отправился в Лондон. Он должен был посетить министерство иностранных дел, банк и две конторы в Сити, но пренебрег этими скучнейшими визитами и направился в ангар в северной части города, где долго беседовал с механиками под оглушительный рев двигателей.

Шум графу не мешал. Он теперь стал заядлым любителем автомобилей.

18

В то время как Китченер, одолев халифа Абдуллу, установил власть Англии над Суданом и вынудил французского командующего Маршана вывести войска, Картер размышлял над планировкой гробниц Долины царей. Что между ними общего? В каждой из них находились дверь, коридор, зал и погребальная камера, в которой покоилось тело в саркофаге. Иногда – колодец для сбора дождевой воды, символизирующий первозданный океан и могилу Осириса. На стенах имелись росписи и барельефы, повествующие о воскрешении фараона и о его пути в загробном мире. Протяженность гробниц составляла от нескольких метров до ста, поэтому размеры гробницы Тутанхамона предугадать было невозможно. К тому же каждому царю посвящался заупокойный храм, однако храм Тутанхамона не сохранился.

В Египте пятница считалась выходным днем – для всех, кроме Говарда Картера. В часы досуга он собирал и сравнивал сведения о Долине.

А вокруг шумела весна! Цвели апельсиновые деревья, жимолость, жасмин, люцерна и бобы. Усиливался зной и укорачивались тени. По земле стелилась пыль. Почувствовав, что устал, Говард решил прогуляться по берегу Нила. Он уже пять месяцев не виделся с Раифой. Это было бы слишком опасно! Картер постоянно думал о любимой. Как бы он хотел украсть ее у жестокого брата.

Вдруг он почувствовал чье-то присутствие. Обернувшись, он увидел девушку и сначала даже не признал ее. Раифа была в ярко-синем платье, закутанная в белый платок. Придя в себя от изумления, Говард воскликнул:

– Зачем было так рисковать, Раифа?!

– Брата повысили. Теперь он в Асуане. Сегодня первый день весны – праздник Шам эль-Нессим, или «Дуновение бриза». Нет более сладостного дня для того, чтобы воссоединиться после долгой разлуки. Если ты, конечно, можешь ненадолго отвлечься от работы.

– Надо подумать, – пошутил Говард.

Девушка улыбнулась, и от ее нежной улыбки у Картера потеплело на душе.

– Я принесла тебе тюрбан и галабье!

– Это как-то не по-английски.

– Зато мы сможем затеряться в толпе, не привлекая внимания! К тому же интересно, готов ли некий Говард Картер изменить свой облик для того, чтобы доставить удовольствие любимой?

К счастью, зеркала у Раифы не оказалось, и Картер не смог посмотреть на свое перевоплощение.

Праздник Шам эль-Нессим в Египте обожали. Целыми семьями горожане отправлялись за город и устраивали пикники на берегу Нила. Ребятишки щеголяли в новеньких костюмчиках и платьицах. Они вбегали в настежь открытые двери сельчан и меняли крашеные яйца на голубятину, соленую рыбу и апельсины. Цветочницы продавали розы и жасмин. Намечались помолвки.

Раифа оказалась настоящей волшебницей: Картер и думать забыл о Долине. Захваченный всеобщим ликованием, счастливый, как дитя, он беззаботно следовал за самым милым гидом на земле. Благодаря Раифе Говард вспомнил, что живет в стране, где когда-то страстно любили праздники и умели радоваться жизни.

Когда горожане начали расходиться по домам, девушка не позволила ему уйти и повела к себе в деревню. Дома никого не было. Она завела его в уютную комнатку с бело-зелеными стенами и велела ждать.

Сердце Говарда заколотилось – он находился в ее личных покоях, другими словами, самым вопиющим образом нарушал местные приличия! Он начал ходить из угла в угол, не зная, что предпринять.

И тут появилась Раифа – босоногая, простоволосая, в юбке выше щиколоток и в болеро из золотистой ткани, окутанная ароматом жасмина. В руках девушка держала тамбурин. Она вся дышала тайной, сияла молодостью и красотой. Под звуки тамбурина девушка начала исполнять танец живота. Ее тонкий стан плавно описывал круги вокруг невидимой оси, а стройное, гибкое тело обогащало эти движения тончайшими вариациями. Изящные ножки переступали в такт ударам тамбурина, бедра вздрагивали, грудь волнующе вздымалась.

Она смотрела ему прямо в глаза, а молодой человек не знал, куда деваться. Он воспламенился, но боялся показать свою страсть. Тогда Раифа отложила тамбурин, скинула болеро, медленно приблизилась, взяла его за руку и потянула к себе.

Говарду следовало бы отстранить ее, уверить, что это безумие, но Раифа была такая сладкая, душистая, знойная, что он не смог проявить твердость. А девушка уже стягивала юбку, и, обнаженная, продолжала танцевать, увлекая любимого в водоворот ласк и поцелуев.

Говард тонул в ее длинных черных волосах, пьянел от ее взгляда. Их страсть была подобна мощным водам Нила, вздымающимся, бурлящим и сметающим все на своем пути.

19

Утром девятого марта 1898 года Говард услышал новость, вырвавшую его из объятий Раифы. Ее передавали из уст в уста, пока она не дошла до деревни. Стоя прямо под окном влюбленных, общественный писарь взволнованно рассказывал крестьянам о том, как один французский археолог по имени Виктор Лорэ только что раскопал в Долине царей нетронутую гробницу с саркофагом неизвестного царя.

Картер жадно слушал, спрятавшись за занавеской. Его юная любовница чему-то улыбалась во сне. Она сладко потянулась и открыла глаза:

– Куда ты, Говард? Только рассвело!

– Солнце уже в зените, Раифа! Мы проспали допоздна.

– Ах, так мы спали?

Картер нежно поцеловал девушку:

– Ты мне позволишь навестить одну мумию?

* * *

Выйдя на улицу, Говард посерьезнел. Новость была ошеломляющей! Когда тот же Лорэ 12 февраля нашел пустой саркофаг фараона Тутмеса III, этого египетского Бонапарта,[45] у Картера уже появилось нехорошее предчувствие. Этому французишке было разрешено копать в Долине. Мало того, ему еще и везло! Уж не гробницу ли Тутанхамона он теперь нашел?

Прибыв на место, Картер узнал, что Лорэ в Луксоре, и решил лично осмотреть склеп. Сторожа хорошо знали Говарда, поэтому позволили ему протиснуться в проем, пробитый в замурованной двери, которую молодой археолог сразу идентифицировал, как дверь царской усыпальницы. Он медленно пробирался вперед, освещая путь факелом, пока не увидел широкий зев глубокого колодца, преграждающий дорогу. Пришлось вернуться за лестницей. Положив ее поверх зияющей дыры, Картер перебрался на другую сторону. Едва ступив на каменный пол, он торопливо устремился к погребальной камере.

Там стоял саркофаг. Картер робко приблизился, боясь увидеть, что на нем начертано имя фараона, который преследовал его с тех самых пор, как он оказался на египетской земле. В саркофаге лежала мумия. На ее голове покоился букет цветов, у ног лежал венок из листьев.

Впервые ученому-археологу удалось найти мумию фараона на том самом месте, где он должен был жить вечно. И этим археологом стал отнюдь не Говард Картер!

Закрыв глаза, хватая ртом воздух, молодой человек пытался справиться с волнением. Картер не привык отступать. Даже если его собственной мечте не суждено осуществиться, он должен отдать дань уважения Тутанхамону!

Говард приблизил факел к саркофагу, на котором прочитал «Амон». Фараона звали не Тутанхамон! Мумия, саркофаг и гробница принадлежали Аменхотепу II, прославившемуся стрельбой из лука и успехами в гребле!

Картер перевел дух. Счастливая улыбка озарила его лицо, и Говард опустился на пыльный каменный пол. Поражение обернулось победой! Лорэ своей находкой доказал, что в недрах Долины еще скрывались нетронутые склепы. И где-то – Картер знал это, чувствовал – была и усыпальница Тутанхамона!

Свет факела упал на вход в соседнюю комнату, внутри покоились царские мумии. Всего их оказалось девять. Картера снова охватил ужас – ведь здесь мог оказаться «его» царь!

Он прочел имя каждой находки – Тутанхамона среди них не было.

* * *

Работа в Дейр-эль-Бахри подходила к концу, и Картер посвящал свой досуг изучению городка ремесленников Дейр-эль-Медине, который располагался рядом с Долиной царей. В древности там жили художники, в строжайшей тайне трудившиеся над сооружением и украшением царских гробниц. На них не распространялись общие законы, и подчинялись они лично визирю.

Что оставалось от Дейр-эль-Медине? Нижние части домов, улицы. В огромном рву были найдены тысячи обломков известняка, испорченного подмастерьями.

Картер пытался представить себе, какое здесь три с половиной тысячи лет назад царило оживление. Как ремесленники собирались утром, чтобы покинуть городок, затерянный в безлюдной пустыне, и по гребню скалы двинуться в Долину царей. После работы все они – каменотесы, резчики по камню, живописцы – ночевали в скромных хижинах, а затем, на девятый день, шли обратно домой, на «Место истины» – так звучало египетское название городка.

Высокие отвесные скалы, пески и утесы, безмолвный амфитеатр гор – все здесь дышало суровостью, однако в теплом воздухе пустыни еще витал творческий дух строителей гробниц. Вдали от шума, Картер почувствовал родство с художниками древности, которые обессмертили себя созданием шедевров. Кто-то из них наверняка работал в гробнице Тутанхамона! Он мог оставить надпись или еще какую-нибудь зацепку, которая привела бы Картера к цели. Археолог часто ходил сюда гулять, пристально рассматривая поверхность скал и камней.

Выходя из гробницы мастера Сеннеджема, который был изображен убирающим урожай вместе с супругой в загробном царстве, Картер столкнулся с толстым человечком маленького роста, лысым, усатым, с пухлыми руками и твердым взглядом, прятавшимся за круглыми стеклами очков. Он был одет по-европейски, и даже с некоторым шиком.

– Говард Картер?

– Простите, не имею чести?

– Я – Гастон Масперо, начальник Управления раскопками и древностями.

От неожиданности Картер чуть не выронил блокнот. Так, невзначай, встретить крестного отца египтологии, первооткрывателя «Текстов Пирамид», человека, раскопавшего Абидос, Саккару, Карнак и Эдфу, детектива, вычислившего местонахождение общей гробницы в Дейр-эль-Бахри, автора «Древней истории народов классического Востока», ставшего в двадцать семь лет профессором Парижского «Коллеж де Франс», одним словом, того самого ученого, перед которым почтительно склонялся весь научный мир!

Масперо долгое время возглавлял Каирский музей, после чего покинул Египет.

– Так вы вернулись? Надолго? – От растерянности Говард не знал, что и сказать.

– Пятьдесят три года жизни, мистер Картер, и сорок лет занятий египтологией позволяют мне хорошо знать местность и людей, с которыми мне предстоит работать. Таких возможностей, как сейчас, у меня раньше не было. Теперь я их не упущу!

– Да-да, позвольте вас поздравить с назначением! – спохватился Картер. Он стоял, вытянувшись в струнку и спрятав руки за спину, как студент перед экзаменатором.

Масперо снял очки и принялся протирать стекла шелковым платком.

– Мы в трудном положении. С помощью Китченера Англия наложила лапу на Судан, тогда как Мустафа Камиль и Национальная партия требуют, чтобы английские войска покинули страну![46]

– Это провокация. Они ничего не добьются!

– Сейчас в Египте живет семь миллионов человек. Это в два с лишним раза больше, чем в 1820 году. В семьях рождается все больше детей. Сегодня их отправляют работать на хлопковые поля, а завтра они станут патриотами и поведут борьбу за независимость!

– Вы осуждаете Британию?

– Отнюдь! Тем более что мое теперешнее назначение является заслугой генерального консула Великобритании лорда Кромера.

– А это значит, что Лорэ…

– Мой предшественник хоть и француз, как и я, но археолог никудышный. Хотя, конечно, здесь он нашумел! Сделал пару любопытных находок…

– Он же только что расчистил вход в гробницу Тутмеса I, ту самую, с которой началось сооружение в Долине тайных склепов! – воскликнул Картер.

– Лорэ копает наскоро, не делает фотографических снимков и ведет нечитабельный дневник, – отмахнулся Масперо. – А еще хуже, Картер, то, что найденные им гробницы плохо охраняются. Там околачиваются все, кому не лень! Находки сбывают с рук, да так лихо, что английские и немецкие археологи уже пожаловались властям. Поэтому меня и пригласили! Как только мои условия морального, финансового и материального характера были приняты, я вступил в должность, хотя и считаю обвинения в адрес Лорэ незаслуженными.

– Значит ли это, что теперь вы отвечаете за все раскопки?

– Да! Территория страны будет поделена на пять административных округов, во главе с пятью инспекторами. Им станут помогать инспектора на местах и сторожа, численность которых теперь увеличится. Научные общества, исследовательские институты и состоятельные частные лица смогут получить разрешение на раскопки только с моего разрешения и при консультативном участии международного комитета!

– Консультативном?

– Вы все правильно поняли – исполнительная, то есть единственная власть будет в моих руках. Давно пора навести здесь порядок! Вам, Картер, сколько лет?

– Двадцать шесть.

– Как давно работаете в Египте?

– Почти девять лет!

– Арабским языком владеете?

– Несколькими диалектами.

Придирчиво осмотрев стеклышки, довольный Масперо надел очки.

– Значит, слухи о вас ходят обоснованные. А еще я слышал, будто вы все знаете про Фивы?

– На этот раз вас обманули. Я и сам хотел бы, чтобы это было правдой!

– Ах, он еще и скромный! Ничего, пройдет. Господин Картер, назначаю вас главным инспектором Верхнего Египта и Нубии! Теперь именно вы отвечаете за памятники истории и культуры. Ваша ставка будет в Луксоре. Естественно, я жду регулярных отчетов! – Масперо повернулся, чтобы уйти, но потом словно о чем-то вспомнил: – Да, вот еще что! Человек в вашем положении обязан выглядеть прилично. А у вас, как я погляжу, имеется злосчастная привычка следовать туземной моде. Переоденьтесь! Вы немедленно вступаете в должность.

20

Тридцатичетырехлетний граф чувствовал себя счастливейшим из смертных. Богатый, всеми обожаемый аристократ во второй раз ожидал прибавления в семействе. Он являлся хватким дельцом, регулярно приумножал доходы и не знал забот. Граф не раз говорил, что жизнь – это спорт, где побеждает сильнейший. Он мог по достоинству оценить произведение искусства или аллюр скаковой лошади. Граф Карнарвон страстно увлекался как выуживанием сокровищ из антикварных лавок; так и утиной охотой. Он являлся членом жокейского клуба и мог днями напролет заниматься собственной конюшней, самой великолепной во всей Англии. Граф принимал участие в скачках, победил в нескольких забегах и уже начал чувствовать некоторое утомление от успехов. Он по-прежнему загорался новой идеей, но вскоре пресыщался, разочаровывался и его снова охватывала скука.

Сейчас его страстью были автомобили. Скорость, ветер, крутые повороты – разве может что-то сравниться с этим? Первые авто он покупал во Франции: в Англию их еще не завезли. Тогда еще впереди машины шел человек с красным флажком, оповещая пешеходов об опасности. То было время технического прогресса, поэтому граф часто менял автомобили. Ему безумно нравился риск, тем не менее он нанял профессионального шофера, которого звали Эдвард Тротман, чтобы было кому подменить его за рулем.

Граф Карнарвон находился в Германии, и сейчас ехал в Швабах, где его ожидала супруга. Шофер где-то простудился и страдал от насморка, поэтому водительское место занял граф. Тротман чихнул, и граф улыбнулся:

– Поправитесь на горном воздухе, Эдвард! Он изгонит всех ваших микробов!

– Дай Бог, ваше сиятельство, а то у меня глаза слезятся. Да и вы, должно быть, не выспались?

– Действительно, скучнейший был прием! Один венский профессор излагал теорию некоего господина Фрейда, автора недавно вышедшей книжки о толковании сновидений. Нелепица, опасная в придачу! Если по недомыслию или глупости научный мир подхватит эту болтовню, то распространит такую заразу, от которой мы еще не скоро избавимся. Что за напасть этот Фрейд!

– Осторожнее, ваше сиятельство! Здесь сплошные виражи!

– Вы совершенно правы, Эдвард, мне нужно быть внимательнее. Ведь именно на поворотах чаще всего случаются аварии. А знаете, что мне предложил один турецкий миллиардер? Купить в Египте хлопковое поле! Я слышал, будто тамошние богачи преумножают свои земельные владения за счет простых крестьян, которые стремительно нищают, бросают свой клочок земли и бегут в Каир. Что за времена! Живем, как на вулкане. Он когда-нибудь проснется, и нам мало не покажется!

Дорога была опасной из-за тумана и дождя. Граф сосредоточенно вел машину, вспоминая недавний разговор с чиновником из правительства. Теперь ему предлагали уже не просто сотрудничество, а официальный пост советника по Востоку. Это могло стать началом славной политической карьеры, пути на самую вершину! Министерству иностранных дел требовались новые люди. Может, обратить внимание на Восток, когда наскучат автомобили?…

Дорога перестала петлять, и граф прибавил скорость. Из-за тумана он слишком поздно заметил две воловьи упряжки, которые стояли прямо посреди дороги. Не успевая затормозить, граф вывернул руль. Автомобиль вылетел на обочину, и перевернулся, придавив графа. Тротмана выбросило на дорогу. Он был жив – удар смягчило его толстое пальто. Придя в себя, Эдвард бросился на помощь к графу и в ужасе увидел, что тот не подает никаких признаков жизни.

– Скорее сюда! Мне требуется помощь! – заорал он крестьянам, которые так и стояли посреди дороги.

Двое из них бросились наутек.

– Сошлю на каторгу! – в отчаянии завопил Тротман, и те, хоть и не понимали по-английски, развернулись и поспешили на помощь.

Эдвард велел двоим толкать машину, а третий побежал за доктором. Тяжелый автомобиль вначале не поддавался, но потом все-таки сдвинулся с места. Тротман выволок графа из оврага:

– Ваше сиятельство, скажите хоть словечко, умоляю! – Он обернулся к крестьянам: – Воды! Вассер, битте!

Те притащили из повозки ведро, и Тротман плеснул на графа водой. Карнарвон пришел в чувство. Его губы дрогнули, и он медленно открыл глаза.

– Вы живы, живы!

Граф посмотрел на шофера невидящим взглядом, тихо спросил:

– Никто не пострадал? – И погрузился в кому.

21

В полосатом костюме-тройке, галстуке-бабочке, широкополой шляпе с черной лентой, с белоснежным платочком, торчащем из нагрудного кармана, в белых парусиновых туфлях и с мундштуком в руке Говард выглядел настоящим инспектором Управления раскопками и древностями и отвечал всем требованиям английского этикета, а также своего начальника Гастона Масперо. Его уважали.

Служебный рост радовал Картера. Он путешествовал из Идфу в Ком-Омбо, из Абу-Симбела в Луксор, из Эль-Каба в Гермонтис и приходил в восторг от множества храмов, великолепия барельефов и скульптур, которые теперь находились под его охраной. Он мечтал переместить тонны песка и открыть человечеству новые памятники, ни на минуту не забывая и о Долине царей, которая теперь тоже находилась в его ведомстве. Пока же Говард не смел заняться ей как следует из опасения вызвать недовольство Масперо, который считал Долину полностью исчерпанной и не испытывал к ней никакого интереса.

Основываясь на находках, сделанных Лорэ, Картер попытался заинтриговать начальника во время планового обхода территории.

– Взгляните на гробницу Хатшепсут! Не правда ли, очень интересно?

– Любопытная гробница, но пустая, А усыпальница без драгоценной утвари все равно что старая кокетка с увядшими прелестями. Она непривлекательна!

– Убежден, что здесь еще можно найти немало древностей!

– Не фантазируйте, Картер! От прежней Долины уже ничего не осталось.

– Я все же считаю целесообразным приступить к широкомасштабным раскопкам!

– У Управления нет средств. Мы много тратим на содержание памятников.

– Но я уверен…

– Довольно! Если желаете копать, то сначала разбогатейте. Наймите сотню рабочих, потратьте несколько тысяч фунтов стерлингов. У вас деньги есть?

– Только жалованье.

– Так постарайтесь хотя бы его не разбазарить! И думать позабудьте о Долине. Она мертва. Вы что, хотите и себя здесь закопать?

Раннее утро в Луксоре благоухало кофе и жасмином. Порозовевшая гора на западном берегу Нила и мир богов воссоединялись с человечеством. Картер стоял возле небольшой мечети. Вокруг росли кусты роз и гибискуса. К мраморным дверям, украшенным мозаикой, слетелись птицы – попить из кормушки.

Раифа сегодня оделась по-европейски и выглядела по-прежнему прекрасно.

– Зачем ты велела мне сюда прийти?

– Какой вы стали важный, господин инспектор! Мне больше нравилось, когда вы одевались поскромнее. Ну ничего, привыкну.

– Я одеваюсь так по долгу службы!

– Ты всем ради нее готов пожертвовать. И мной?

– Раифа! – Говарду захотелось обнять ее, прижать к себе… Увы, при посторонних это было совершенно невозможно. – Зачем ты меня мучаешь?

– Ты это заслужил! Брат уехал, ты стал важным человеком, мы свободны, но совершенно не видимся! Ты слишком влюблен в свою работу. А я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж!

Картер не удивился. Он и надеялся, и боялся этого.

– Ты египтянка, а я – англичанин, – пробормотал он.

– Решение есть: прими ислам! Взгляни на мечеть – вот где покой и чистота.

– Конечно, но…

– Ты должен будешь уверовать в единого Бога, молиться, давать милостыню, поститься и совершить паломничество в Мекку. – В глазах девушки читалась отчаянная мольба.

– Надо подумать, – ответил Говард.

– Понимаю. Всевышний велик и совершенен. Он просветит тебя!

– Надеюсь.

* * *

Масперо стукнул кулаком по столу:

– Какой скандал, месье Картер! А ну-ка признавайтесь, что у вас там творится?!

– В чем дело, господин директор? Я написал плохой отчет?

– Вы пишете отличные отчеты, причем они с каждым разом становятся все лучше! Вы скоро превзойдете всех моих инспекторов.

– Постараюсь оправдать ваше доверие.

– Вы его оправдаете, если прекратите свои шашни!

– Я отдаю все время службе.

– Хотелось бы надеяться. Вы человек молодой, горячий… Конечно, вам нельзя быть одному! В Луксоре столько милых европейских дам. Они могли бы скрасить ваше одиночество.

– Увы, работа мне не позволяет заводить приятные знакомства.

Масперо побагровел:

– Зато она вам позволяет посещать некую Раифу!

Картер смутился:

– Кто вам сказал?

– Да все только об этом и твердят! В нашей колонии в Луксоре вы давно уже стали посмешищем. А ваша новая затея просто гибельна!

– На что вы намекаете?

– Не отпирайтесь! Ваша «невеста» уже всем растрезвонила, что вы намерены принять ислам!

Приосанившись и глядя прямо перед собой, Картер твердо произнес:

– Иначе мы не сможем пожениться.

– Этому браку не бывать! – Масперо снова стукнул кулаком по столу. – Переход в чужую веру станет с вашей стороны ужасной глупостью. Мусульмане вас не примут, а европейцы отвернутся. Эту женщину все равно вынудят вас оставить, вы потеряете работу, да что там – призвание! Послушайте, Говард, с религией не шутят. Меня исключили из «Эколь Нормаль»,[47] потому что я выступил в защиту Сент-Бева[48] и свободомыслия. Потом меня восстановили, но я всю жизнь борюсь с мешающим науке игом суеверий! Вы можете сглупить по молодости и загубить свою карьеру!

– Раифа хочет узаконить наши отношения. Она научила меня понимать эту страну, ее язык, обычаи. Я многим ей обязан!

– Как вы сентиментальны! Человек обязан только самому себе и должен обернуть обстоятельства в свою пользу. Я вас теперь неплохо знаю, мальчик мой. Если вы преуспеете, то у вас поубавится друзей, уж поверьте мне. Цельность вашего характера и несносное правдолюбие заставят окружающих завидовать и ревновать к вашим успехам. Считайте, что ваше приключение окончено.

– Я так не думаю, месье Масперо. Предательство по отношению к любящей женщине – низость. Я не смогу с этим жить!

Масперо холодно взглянул на Говарда:

– Ученый должен уметь вовремя склониться перед истиной. Вы, видимо, еще не знаете о том, что брат Раифы недавно вернулся в Луксор. А сама она прислала мне письмо, где просит вмешаться в ваши отношения, причем самым определенным образом. Она хочет, чтобы вы оставили ее в покое, иначе ее брат пожалуется властям!

– Где письмо?!

Масперо протянул листок.

– Ее заставили! – воскликнул Говард, едва взглянув на почерк Раифы.

– Мне все равно. Главное, что с вашей сомнительной связью покончено! А теперь отправляйтесь на объект, инспектор Картер. Вы нужны памятникам, которые гораздо важнее этой египтянки!

22

– Я требую правды! – заявил граф.

Доктор замялся:

– Вы живы, ваше сиятельство. Разве не это главное?

– Нет, Кстати, мне, кажется, удается держать себя в руках. Советую и вам делать то же.

Через некоторое время после аварии граф очнулся на постоялом дворе. Рядом находились жена, водитель и врач. Видел он нечетко, но вскоре на глаза опустилась непроницаемая пелена.

– Я ослеп?

– Думаю, это временно.

– Ранения?

– Тяжело травмированы ноги, перелом челюстной кости и ребер, множественные ушибы…

– Степень тяжести?

– Серьезная.

– Когда я смогу встать?

– Месяца через три-четыре. Ходить будете с тростью.

– А бегать?

– Бегать вы больше не сможете.

– У меня очень болят руки.

– Это от сильного ушиба. Боль пройдет, однако…

– Продолжайте.

– Вам придется перенести несколько хирургических операций. Мужайтесь, ваше сиятельство!

* * *

Бледное весеннее солнце вставало над Хайклером. Граф пытался играть в гольф и гулять, стараясь, чтобы с каждым днем прогулки становились продолжительнее. Теперь, когда он вновь обрел зрение, стало легче бороться с постигшим его несчастьем. Почувствовав усталость, он повернул к замку.

На пороге стояла Альмина:

– Не сдавайтесь, дорогой. Надо жить. Для меня, для сына, для нашей новорожденной дочери.

– Я устал.

– Реабилитация займет некоторое время. Доктор…

– Врет, как и все врачи. Реабилитация никогда не кончится. Я буду мучиться до самой смерти!

Альмина с нежностью взглянула на мужа, затем прижала его руку к губам:

– Я вас люблю!

– Вы любите инвалида?

– Вы не инвалид.

– Увы, ваша привязанность ко мне не может изменить реальность! Я плохо хожу, малейшие усилия меня изматывают, жизнь превратилась в цепь случайных и бессмысленных событий, а будущего у меня вообще нет. Грустный итог, не правда ли?

– Итог неверный, – нежно улыбнулась Альмина. – Ваш опыт незаменим, семья вас обожает, а ваши фотографические опыты говорят об истинном таланте!

– Неужели снимки получились? – спросил граф.

– Идите и взгляните сами.

Стараясь идти как можно быстрее, что в его состоянии было непросто, граф устремился в темную комнату, которую по его приказу оборудовали всем необходимым. Новым увлечением Карнарвона стала фотография, но занятия ею требовали терпения, которого, казалось, он был лишен. Первые опыты не удались, и граф уже собирался все бросить, однако последняя серия оказалась неплохой. На четких, композиционно продуманных снимках был запечатлен Хайклер.

– Значит, будем фотографировать, – прошептал он.

* * *

Графу приходили письма со всего света. Организации, печатные издания и обычные кружки фотолюбителей поздравляли его с удачными работами. Его известность в Англии росла день ото дня.

– Прикажете принять, ваше сиятельство?

Граф молчал. Наверное, не следовало отвечать на письмо этого человека. Вздохнув, Карнарвон велел проводить посетителя в библиотеку. Гость был в черном.

– Неужели в столице еще помнят о неудачливом автомобилисте?

– Вы быстро поправляетесь, ваше сиятельство! Несчастья теперь в прошлом. Правительство ждет вашего выхода на политическую арену!

Граф встал с кресла и принялся декламировать «Макбета». Собеседник невозмутимо слушал, а потом сказал:

– Мне тоже нравится Шекспир.

– Вы слушали внимательно?

– Надеюсь.

– Значит, должны были заметить.

– О чем вы? Не понимаю.

Граф отвернулся.

– Ваша деликатность делает вам честь, но это лишнее. Вследствие перелома челюстной кости я страдаю дефектом дикции, с которым смирился я и близкие мне люди. Остальные же будут смеяться. Сатирики станут меня передразнивать, и моя политическая карьера закончится, не успев начаться!

– Вы заблуждаетесь, ваше сиятельство. Этот недостаток существует только в вашем воображении.

– Не надо льстить неполноценному!

– Вы им не являетесь. Напротив, ваше мужество вызывает всеобщее восхищение! Человек вашей закалки обязан занимать высокий пост.

– Пускай я инвалид, но посмешищем не буду!

– Позвольте изложить вам план предвыборной кампании, который мы подготовили для…

– Это ни к чему, – прервал граф. – Я не желаю выдвигать свою кандидатуру ни на какую должность.

– Но это безумие! Не собираетесь же вы похоронить себя живьем?

– Моя судьба не принадлежит правительству Великобритании. Наш разговор окончен!

* * *

Быть человеком пустым и бесполезным, а потом стать еще никчемнее! Эту мысль из головы графа не могли изгнать ни игры детей, ни любовь жены, ни прилежание слуг. Его мучили невыносимые головные боли, которые утихали лишь под сенью ливанских кедров. Страдания мешали ему сосредоточиться и заставляли прерывать чтение или занятия фотографией.

Случалось, что за семейным обедом он вдруг замыкался в себя, не отвечая на вопросы близких.

Из-за одного трагического мгновения сиятельный граф Карнарвон стал конченым человеком. Чем больше о нем заботились, тем больше он себя презирал. Зависимость от близких, необходимость пользоваться тростью, физические мучения приводили его в бешенство. Если бы самоубийство не было вопиющим проявлением дурного тона и великим грехом, он бы, вероятно, к нему прибегнул.

Граф любил возиться с собаками. Прогуливаясь с ними по парку, он забывал о боли и не сожалел о прошлом. Жизнь не казалась ему такой унылой, а отчаяние понемногу отступало. Конечно, горизонт намного сузился, но где-то в глубине души граф знал, что обязательно откроется какая-нибудь дверь и перед ним предстанет новый путь. И он с нетерпением ждал этого момента!

23

Кабинет Картера в Курне не отличался размерами и обстановкой, зато предоставлял прекрасную возможность для работы, в частности, для того, чтобы составить план раскопок на несколько лет вперед и вписать в него милую сердцу Долину. Он не любил принимать посетителей, предпочитая чтение научных книг любым визитам. Поэтому стоявшие вдоль стен кабинета скамейки обычно пустовали.

Картер склонился над картой. С каким удовольствием он начал бы раскопки в Долине царей! Но он не располагал средствами, без которых начинать работы не представлялось ни малейшей возможности.

– Господин инспектор, к вам двое ваших соотечественников! – доложил один из помощников, житель соседней деревни.

– Кто такие?

– Они не назвали имен. Только сказали, что у них есть некоторые сведения, которые могли бы вас заинтересовать.

Любопытство заставило Картера принять посетителей. В кабинет вошли мужчины среднего возраста с грубыми обветренными лицами, очень похожие друг на друга.

– Мы из Луксора, и нам очень нравится Долина. Мы хотим получить разрешение на раскопки.

– Вы, кажется, хотели мне что-то сообщить?

– Сначала дайте разрешение.

– Вы археологи?

– Мы у Лорэ работали. Достаточно?

– Значит, вы кладоискатели?

– А что в этом такого?

– Теперь это запрещено. Я осуждаю подобное и буду преследовать виновных по закону!

Мужчины переглянулись и молча попятились.

– Постойте, господа, а сведения?

– Ошиблись мы…

– А ну-ка говорите все, что знаете, или я сейчас же вызываю полицию!

Они остановились. Картер продолжил:

– Я подскажу вам, с чего начать. Если вы хотели получить разрешение на раскопки, значит, знали, где копать. Наверняка Лорэ расчистил вход в какую-нибудь гробницу, а потом, получив известие об отставке, засыпал его снова!

Мужчины переглянулись, и Говард понял, что угадал.

– Вот карта Долины. Показывайте, где гробница, и проваливайте, – процедил он.

* * *

В Долине собрались рабочие. Они знали, что предстоят раскопки.

– Позовите начальника охраны!

Из толпы вышел тот самый араб, с которым Говард познакомился по приезде в Египет и который страстно мечтал продолжить дело отца. Картер не забыл его.

– Ахмед Гургар, повышаю вас в должности.

– Рад работать с вами, мистер Картер. Поздравляю с назначением!

– Я тоже рад.

– Когда начнем?

– Прямо сейчас. Мне нужны опытные люди!

Ахмед отобрал лучших рабочих, и вскоре небольшая группа двинулась в путь. Впереди шел Картер. Ему не терпелось войти в новую гробницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В страну мертвых. (Прим. пер.)

Вернуться

2

В египетской мифологии бог Анубис, покровитель умерших, глубоко почитался и изображался черным шакалом или дикой собакой Саб, а также человеком с головой шакала или собаки. (Прим. пер.)

Вернуться

3

Жан Франсуа Шампольон (1790—1832) – французский ученый, филолог, основатель египтологии. (Прим. пер.)

Вернуться

4

XVIII, XIX и XX династии (1552—1069 гг. до н. э.) (Прим. авт.)

Вернуться

5

Так в переводе с египетского звучат имена бога солнца Амона и его жены. В Амоне невидимо (как следует из его имени) существуют все боги, люди и предметы. (Прим. пер.)

Вернуться

6

Амона отождествляют с богом солнца Ра, который выступал как бог умершего царя. Царь почитался как сын Амона-Ра во плоти. Амон и фараон – едины, оба они – владыки мира, его заботливые правители. (Прим. пер.)

Вернуться

7

Египетское название Фив – Уасет. (Прим. авт.)

Вернуться

8

«Тексты пирамид» – древнейшие тексты заупокойных царских ритуалов, вырезанные на стенах внутренних помещений пирамид фараонов V и VI династий Древнего царства. (Прим. пер. )

Вернуться

9

На загробном суде Осириса сердце покойного взвешивалось. На другую чашу весов клали перо богини Маат. Равновесие означало, что покойный оправдан и достоин блаженства в царстве Осириса. Бог мудрости, счета и письма. Тот стоял рядом и записывал результат взвешивания. (Прим. пер.)

Вернуться

10

Вышеупомянутые тексты были написаны и для того, чтобы грешники с помощью магических заклинаний и приемов избежали неблагоприятного решения загробного суда, в том числе выдержали испытание взвешиванием сердца. Так что не следует преувеличивать значение добродетели в мировоззрении древних египтян. (Прим. пер.)

Вернуться

11

Желая погубить Осириса, его младший брат, злой бог пустыни Сет, разрубил его тело на части и разбросал по всему Египту. Верная жена и сестра Осириса Исида собрала части его тела воедино и погребла, предварительно волшебным образом зачав от мертвого супруга сына Гора. Возмужав, он победил Сета и воскресил отца, который предпочел царствовать в загробном мире. (Прим. пер.)

Вернуться

12

С конца Нового царства Осирис сливается с богом солнца Ра. (Прим. пер.)

Вернуться

13

Царствуя над Египтом, Осирис научил людей земледелию, добыче и обработке медной и золотой руды. (Прим. пер.)

Вернуться

14

Начиная с эпохи Среднего царства с Осирисом стал отождествляться каждый умерший. (Прим. пер.)

Вернуться

15

К тайным усыпальницам Нового царства, о которых пойдет речь, это уже не относится. (Прим. пер.)

Вернуться

16

Дух умершего и заходящее солнце уплывают в нижний мир на ладье смерти и возвращаются на ладье воскрешения. Автор обращается здесь к образу ладьи в погребальном ритуале, в частности, к мировой традиции погребения в гробах подобной формы. (Прим. пер.)

Вернуться

17

Будучи матерью Осириса и Исиды, богиня неба Нут связана с культом мертвых. Она поднимает умерших на небо и охраняет их в гробницах. (Прим. пер.)

Вернуться

18

Мифы о сотворении мира составляют значительный пласт древнеегипетской мифологии. Например, существовало представление о богине неба, которая утром рождает солнце, вечером его проглатывает (в результате чего наступает ночь), а следующим утром вновь рождает. (Прим. пер.)

Вернуться

19

Маны – обоготворенные души умерших. (Прим. пер.)

Вернуться

20

Хамсин в переводе с арабского означает «пятьдесят». Сухой жаркий южный ветер на северо-востоке Африки, дует обычно весной в течение приблизительно пятидесяти суток и несет с собой много пыли и песка. (Прим. пер.)

Вернуться

21

Город Ахетатон («Небосклон Атона») был посвящен богу Атону, который в египетской мифологии являлся олицетворением солнечного диска. (Прим. пер.)

Вернуться

22

На шестом году царствования фараон Аменхотеп объявил Атона единым богом всего Египта, запретив поклоняться другим богам, и изменил собственное имя, означавшее «Амон доволен» на Эхнатон – «Угодный Атону». (Прим. пер.)

Вернуться

23

Точнее: «Превосходен жизнью Амон». (Прим. пер.)

Вернуться

24

Петер Стивесент (1612—1672) – последний губернатор Новой Голландии. (Прим. пер.)

Вернуться

25

Луксор находится на месте древних Фив. (Прим. пер.)

Вернуться

26

Колоссы Мемнона, нареченные так греческими путешественниками, на самом деле являются тронными статуями фараона Аменхотепа III, единственно уцелевшими от некогда гигантского заупокойного храма. (Прим. пер.)

Вернуться

27

Крестьяне в арабских странах. (Прим. пер.)

Вернуться

28

Константен Франсуа Вольней (1757—1810) – французский деятель эпохи Просвещения. (Прим. пер.)

Вернуться

29

Чин в старой Турции. (Прим. пер.)

Вернуться

30

Джованни Баттиста Бельцони (1778 – 1823) – колоритная личность, выдающийся дилетант и коллекционер. (Прим. пер.)

Вернуться

31

Вероятно, египтяне называли так область современного Сомали. (Прим. пер.)

Вернуться

32

Род жуков-навозников, которых в Древнем Египте почитали как одну из форм солнечного божества. Его изображения служили амулетами и украшениями. Так же скарабеи являлись символом вечной жизни. Египтяне верили, что этот священный жук оживляет умершего, когда тот попадает в мир иной. (Прим. пер.)

Вернуться

33

Карл Рихард Лепсиус (1810—1884) – немецкий египтолог, заложивший основы хронологической периодизации истории Древнего Египта. Основатель Египетского музея в Берлине. (Прим. пер.)

Вернуться

34

Хатор – в египетской мифологии богиня неба. В древнейший период почиталась как священная небесная корова, родившая солнце, затем отождествлялась с Нут и изображалась женщиной с рогами и ушами этого животного. (Прим. пер.)

Вернуться

35

В Луксоре, в южной части древних Фив, стоит самый древний в Египте большой храм, посвященный Амону. (Прим. пер.)

Вернуться

36

Мусульманское учебное заведение. Обычно действовали при мечетях. (Прим. ред.).

Вернуться

37

В западной части египетских городов традиционно располагался некрополь. (Прим. пер.)

Вернуться

38

Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804—1881) – лидер консервативной партии, писатель, с 1874 по 1880 г. – премьер-министр Великобритании.(Прим. пер.)

Вернуться

39

Огюст Фердинанд Мариэт (1821 – 1881) – французский египтолог, археолог. Основал и возглавил управление раскопками и древностями, а также первый египетский музей, положив тем самым конец расхищению древностей. (Прим. пер.)

Вернуться

40

Эта надпись находится и на стене гробницы самого архитектора. (Прим. пер.)

Вернуться

41

Имеются данные, что первым фараоном, который повелел соорудить себе тайную гробницу, являлся Аменхотеп I. (Прим. пер.)

Вернуться

42

В те времена это звание носил глава Египта. (Прим. авт.)

Вернуться

43

Разливы Нила прекратились после возведения Асуанской плотины (1898—1902). (Прим. пер.)

Вернуться

44

Гораций Герберт Китченер (1850—1916) – граф, английский фельдмаршал, в 1895—1898 гг. руководил подавлением восстания махдистов в Судане. (Прим. пер.)

Вернуться

45

Вероятно, имеется в виду, что в годы правления Тутмеса III Египет превратился в огромное могущественное государство, границы которого простирались от верхнего Евфрата на севере до четвертого порога Нила на юге. (Прим. пер.)

Вернуться

46

Мустафа Камиль (1874—1908) возродил Национальную партию под названием «Ватан». Выступал за освобождение Египта от Британской оккупации и автономии Египта в рамках Османской империи. Судан с 1822 по 1881 год находился под властью Египта, а с 1899 года юридически стал англо-египетским кондоминиумом. (Прим. пер.)

Вернуться

47

«Эколь Нормаль Сюперьер» – одно из ведущих научно-исследовательских учреждений Франции. (Прим. пер.)

Вернуться

48

Шарль Огюст Сент-Бев (1804—1869) – знаменитый французский литературный критик и поэт. (Прим. пер.)

Вернуться