Ростислав Кинжалов
Боги ждут жертв

Об авторе этой книги

Передо мной на письменном столе лежат два блокнотных листочка. Маленький формат, уверенный почерк. Вверху страницы дважды подчеркнутый заголовок: «Каравеллы судьбы. Два мира». Ниже – фамилия автора: Ростислав Кинжалов.

Когда мне было лет девять, главное, что меня интересовало – это книжки об индейцах. Фенимор Купер был прочитан, а о том, что вместо индейцев можно любить рыцарей-джедаев, в те годы не подозревал еще ни один советский тинейджер. Взмокнув от моих ежедневных визитов, школьная библиотекарша как-то сказала, что приключенческие романы у нее кончились, зато есть книжка про цивилизацию майя. Не совсем то, что мне нужно, но вроде бы тоже про индейцев.

Это было действительно не совсем то. Но я взял-таки эту книжку. И не сдавал ее потом больше месяца. Как оказалось, цивилизация майя даже лучше, чем от бедра поливающие все вокруг свинцом апачи и ирокезы! Намного лучше! Затерянные в джунглях пирамиды… Человеческие жертвоприношения и легенды о белокожих богах… Скрытое в подземных гробницах золото и конкистадоры, любой ценой желающие этим золотом завладеть…

Позже я много раз пытался вспомнить, что это была за книжка. Но так и не смог. Запомнилось только имя автора: Ростислав Кинжалов. Мне казалось, что человек, написавший столь классную книжку, должен был жить невесть когда и уж точно не в том же городе, что и я. А оказалось, что мы почти соседи. Когда мы наконец познакомились, Кинжалов был, конечно, уже очень пожилым ученым, но он был жив – и продолжал работать. Я стал иногда заезжать к Ростиславу Васильевичу.

Кинжалов не был Индианой Джонсом. За свою жизнь он сменил всего два места работы. Сперва был сотрудником Эрмитажа, а потом – Кунсткамеры. Я звонил в дверь, Ростислав Васильевич жал мне руку и приглашал в заваленный книгами кабинет. О том, что он был кумиром моего детства, я так никогда и не сказал. Мы, петербуржцы, вечно усложняем какие-то элементарные вещи.

Мы садились пить кофе и не спеша разговаривали. Беседа все равно сползала на то же самое: на пирамиды и жертвоприношения… на индейские иероглифы, которые после полутысячелетнего перерыва первым в мире прочел друг Ростислава Васильевича – русский ученый Кнорозов… на рукописи, которые молчали веками, а теперь Ростислав Васильевич читал их играючи. Смеясь, этот пожилой человек рассказывал, как однажды был вызван в соответствующие органы и там ему по секрету сообщили, что за успехи в изучении древних американских культур его, кабинетного ученого, избрали почетным членом ЦК подпольной компартии Гондураса.

Для издательства «Амфора» Ростислав Васильевич составил несколько антологий, посвященных доколумбовым цивилизациям Америки. Книга, которую вы держите в руках, стала последней из них. В самом конце июня 2006-го ученый сел за стол и вывел своим профессорским почерком: «Каравеллы судьбы. Два мира». А чуть ниже – свою фамилию.

Это должно было стать предисловием к сборнику, но написать его Кинжалов не успел: сердечный приступ. Врачи успели даже вовремя приехать. Но спасти его уже не могли. Он собирался написать о том, чем занимался всю жизнь: о пирамидах, затерянных в джунглях… о скрытом в подземных гробницах золоте и о конкистадорах, любой ценой желающих этим золотом завладеть…

Он об этом не написал – за него это сделал я. Что ж, надеюсь, эта книга вам понравится.

Илья Стогов

Глава первая
ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

…И снова он возводит

маис

зеленый,

а потом добела раскаленный,

и сам растет

рядом с маисом,

растет,

оберегает

первые всходы

зари,

присужденный

к труду своих рук,

своих собственных рук,

вечно собственных рук!

Роберто Обрегон Моралес. «Песнь маиса»

Лучше всего спится ранним утром.

Свежий предрассветный ветерок приятно холодит разгоряченное сном тело. Утихли насекомые, жаждавшие крови спящих; даже злые демоны, духи ночи, тревожащие сон, удалились на покой.

– Пора вставать, сынок!

Голос матери – самый родной на свете голос – и то не сразу выводит из забвения; в голове еще проносятся разрозненные видения. Хун-Ахау[1] приподнимается, протирая глаза и потягиваясь. Как хочется спать! Но при взгляде на отца сразу вспыхивает воспоминание: ведь скоро он, Хун-Ахау, будет взрослым! Скорее, скорее, ведь он уже не маленький!

Отец сидит у пылающего очага, поджидая своего первенца. Завтрак уже готов. Несколько пригоршней воды, брошенных в лицо, окончательно приводят в себя юношу. Он почтительно приветствует отца и усаживается около него.

Трапеза продолжается недолго. Отец проглатывает несколько еще горячих кукурузных лепешек, зачерпывает из горшка вареную фасоль. Хун-Ахау медленно жует одну-единственную лепешку – он еще получает порцию подростка. Скоро, после праздника совершеннолетия, он будет считаться взрослым, и тогда его порция изменится. А пока он стойко отводит глаза от тайком подсунутой матерью половинки другой лепешки: хороший юноша всегда воздержан во всем!

– Пойдем!

Хун-Ахау поднимается вслед за отцом, бросив мимолетный взгляд на лежащую половину лепешки. Маленькие брат и сестра еще спят, ровно посапывая. Мать осторожно выбирает из большого глиняного горшка размоченные в известковой воде кукурузные зерна и кладет их на зернотерку – большой плоский камень. Чтобы приготовить обед, ей придется работать много часов. Надо тщательно растереть разбухшие зерна, превратив их в тесто, испечь лепешки, сварить два горшка фасоли и огненный суп из перца… Мясо – редкий гость на столе земледельца!

Отец и сын выходят из хижины. Их дом, как и все соседние жилища, невелик и прост по устройству: по углам вбивают четыре столба, соединяют их плетенкой из гибких ветвей, обмазывают глиной – и стены готовы. Крышу настилают из больших сочных пальмовых листьев. Семье помогают все соседи, ведь постройка нового дома – радостное событие в жизни всего поселения.

Ах-Чамаль и Хун-Ахау миновали несколько соседних хижин и вышли на центральную площадь Цолче-на. Проходя мимо «искусственной горы» – невысокой пирамиды, на которой стояло святилище, – отец пробормотал две молитвы: о хорошем урожае и о мирной благополучной жизни. Хун-Ахау вторил ему звонким голосом. Белый гребень храма наверху заметно порозовел – животворящий Кинич-Как-Мо, «Солнечноглазый попугай ара», бог Солнца, уже начал свой ежедневный полет по небу. Неподалеку от храма стояли два дома из камня – жилища старейшины селения, батаба[2], и жреца. В них было совсем тихо – там все еще спали.

Поле, на котором находились их посевы, было расположено довольно далеко. Хун-Ахау очень любил, когда по пути отец, Ах-Чамаль, что-нибудь ему рассказывал: он знал много интересных и страшных историй. Но чтобы отец начал рассказывать, надо его о чем-то спросить. Хун-Ахау вспоминает о доме батаба.

– Отец мой, почему ты не батаб? Тогда бы мы еще спали так же, как он сейчас! И почему мы должны отдавать ему часть своего урожая? Ведь он не работает на нашем поле, да и на его участке за него трудятся другие.

Ах-Чамаль поворачивает голову, смотрит на сына.

– Быть батабом не так-то просто, – отвечает он, – для этого надо происходить из знатного рода, изучить священные письмена, уметь управлять людьми, быть опытным в военных делах. Батаб собирает подати не для себя; он отправляет их ко двору нашего правителя; только благодаря молитвам великого «владетеля циновки»[3] и жрецов боги посылают нам хорошие урожаи. А если будет война? Кто, кроме батаба, соберет войско, раздаст вооружение из «Дома оружия», защитит наш урожай от жадного врага, дома от пожара, наши семьи от плена?

Хун-Ахау молчит. В самом деле, кто будет делать все эти важные дела, кроме батаба?

– Правда, – неожиданно добавляет отец, – когда я был мальчиком вроде тебя, мой отец рассказывал мне со слов его прадеда, что в давние-давние времена было по-другому. Батаба назначал не великий правитель. Тогда все жители поселения собирались на большую площадь и выбирали батабом любого из тех, кто им больше нравился, того, кто в бою показал свою храбрость, кто был умнее и опытнее всех. Тогда не было никаких податей, все помогали друг другу при работе, а весь урожай оставался в доме. Батаб работал в поле, как и все остальные.

– Отец мой, расскажи о путешествиях нашего предка, – просит Хун-Ахау. Он знает, что его прапрадед совершил большое путешествие, видел много чудесного; юноша очень гордился им и всегда был готов слушать о его приключениях. А отец, когда рассказывает о предке, каждый раз неизменно добавляет что-то новое и неизвестное.

– Твой прапрадед, Ax-Балам, был знаменитым охотником, – начинает отец. – Родители и братья его умерли во время великого голода. Когда же в его селении начались междоусобицы, он, юноша, только что отпраздновавший праздник совершеннолетия, ушел оттуда, взяв с собой лишь оружие и горсть кукурузных зерен. Как он пришел в наше селение и стал жить здесь, ты уже знаешь.

Хун-Ахау кивает головой. Да, эту историю он знает.

– Но до того как прийти сюда, он много путешествовал, много повидал. И вот однажды, на четвертом году своих странствий, – продолжает Ах-Чамаль, глядя прямо перед собой, – твой прапрадед попал в дремучий лес. Много дней он шел по этому лесу, не видя ни одной человеческой души, и временами ему казалось, что он приближается к Шибальбе – царству мертвых, – так таинственны и страшны были заросли. Он ползком пересекал огромные болота, духи которых старались утащить его вглубь. Много раз Ах-Балам встречал владыку лесов, почтенного ягуара, но наш предок становился на колени, и владыка проходил мимо, не трогая скитальца. Наверное, ягуар знал, что встретившийся носит его имя[4]. Питался Ax-Балам водяными лилиями и птицами, которых ловил силками из своих волос.

И вот однажды, ранним утром, он вышел на небольшую поляну, посредине которой стояла огромная человеческая голова, высеченная из камня. Такие каменные головы иногда встречаются и в лесных чащах, и среди полей. Но никто не знает, чьи руки вытесали их и когда. Велико было искусство мастеров, сделавших эту голову, потому что она казалась живой, и нашему предку почудилось, что глаза ее следят за ним. Но твой прапрадед был бесстрашным человеком; он смело подошел к голове вплотную и, потрясая боевой палицей, воскликнул: «Я тебя не боюсь! Кто ты?»

– И голова ему ответила? – спросил Хун-Ахау, сгорая от любопытства. Никогда еще отец не рассказывал ему этой удивительной истории.

Ах-Чамаль укоризненно посмотрел на сына.

– Разве может юноша прерывать речь старшего? – строго спросил он, но, видя смущение и раскаяние на лице сына, добавил: – Смотри, чтобы больше этого не было! Нет, голова оставалась безмолвной. Наш предок внимательно осмотрел ее и увидал, что губы изваяния вымазаны свежей кровью, а неподалеку стоит погасшая курильница. «Значит, это изображение божества, – подумал он, – и ему приносят жертвы».

И желание увидеть человека после долгих дней одиночества было так сильно, что наш предок решил остаться на этой поляне, пока не встретится с приносившими жертву.

На следующий день твой прапрадед увидал его: это был человек средних лет, и лицо его походило на каменную голову, как будто они были родные братья. Наш предок смело подошел к нему, когда тот, вымазав губы изваяния свежей птичьей кровью, начал разжигать огонь для воскурения помом[5] – смолой одного дерева. Ее, ты знаешь, употребляют при богослужении. Незнакомец страшно испугался и, упав на колени, просил не убивать его; он принял нашего предка за лесного духа. Речь приносившего жертву показалась Ах-Баламу необычной, но все же понятной. И вот что рассказал нашему предку человек, приносивший жертву каменной голове.

Много лет назад в этой местности жило могучее племя сильных и жестоких воинов. В страшных битвах они победили и покорили окружавшие их другие народы, в том числе и предков приносившего жертву. И был у победителей странный обычай: они отсекали у побежденного предводителя голову и зарывали ее неподалеку от своих жилищ в землю. Искусные мастера воспроизводили голову побежденного в камне, и это изваяние ставилось на том самом месте, где была зарыта настоящая голова. В дни празднеств они собирались около таких каменных голов, и победитель, взобравшись на нее, сверлил ей темя. Так они издевались над душами побежденных врагов, а кругом стояли согнанные отовсюду подчиненные и родственники погибшего вождя и горько оплакивали его мучения.

Но однажды с запада вторглись бесчисленные орды неизвестных людей. Они сломили могущество племени «Больших голов», и после кровопролитных сражений те были вынуждены бежать далеко отсюда. Местность опустела, потому что пришельцы, истребив большинство жителей, не остались здесь, а двинулись дальше в те края, откуда каждое утро приходит к нам солнце. Они ушли, и лес снова захватил расчищенные участки, храмы, площади и курганы, в которых племя «Больших голов» хоронило своих предводителей; среди буйной зелени потонули и их жилища. Глубоко под землей лежат погребенные ими сокровища: ожерелья, нагрудные пластины и топоры из драгоценного нефрита[6]. Люди «Больших голов» были очень богаты и зарывали такие приношения богам в землю через каждые пятьдесят два года. Теперь в эту пустыню приходят только потомки побежденных вождей, чтобы принести жертву духам предков…

Так рассказывал нашему предку повстречавшийся ему человек. Потом он показал на каменную голову и торжественно проговорил:

– Это – изображение моего предка, великого вождя племени Соке. Каждый год я прихожу сюда, чтобы напитать его губы кровью, и жгу пом перед его ноздрями. Это делали мой дед и мой отец, это же будут совершать и мой сын, и внук, и правнук – до тех пор, пока не угаснет мой род!

Ax-Балам почтительно поклонился каменной голове и поблагодарил чужестранца за рассказ. В ответ потомок каменной головы стал уговаривать нашего предка пойти с ним в мертвый город и раскопать сокровища, говоря, что ему не страшны чародейства людей «Больших голов». Но наш предок не согласился и пошел своим путем. Через много дней он вышел к Великой воде и увидел на берегу поселок рыбаков, но это уже другая история…

Ах-Чамаль замолчал и поглядел на сына. Глаза Хун-Ахау горели.

– Отец мой, значит, до сих пор где-то в лесу находится эта каменная голова и около нее – закопанные сокровища? Пойдем туда, выроем их, станем богатыми! Ты будешь ходить весь увешанный нефритом, как вельможа и владыка!

Отец покачал головой.

– Нет, сынок, нам не нужно нефрита, лишь бы не было неурожая и голода. Лучшая драгоценность – наш ишим[7], кормящий нас! А кроме всего, я не знаю дороги в те места, да и сам прапрадед вряд ли мог вспомнить ее; это очень далеко отсюда!

Отец и сын подошли к своему участку, и разговор оборвался.

Утреннее солнце ласково сияло с безоблачного синего неба, заливая светом ровные ряды кукурузных стеблей. Легкий ветерок чуть шелестел пышными листьями. Отец с сыном принялись за работу. На этот раз она была легкой. Каждый початок надо было надломить так, чтобы он, оставаясь на стебле, в то же время не получал больше соков от растения. Надломленный початок подсыхал и через несколько дней был готов к уборке.

Медленно продвигались работающие вдоль зеленых рядов. Солнце поднималось все выше, лучи его становились все более горячими. Манила к себе тень соседних деревьев; пот непрерывно катился по лицу… Начало саднить пальцы… десятый стебель… двадцатый… восьмидесятый… сто двадцать первый…

Когда солнце стало прямо над головой, отец решил, что уже можно и отдохнуть. Они перебрались с поля в тень деревьев, легли, раскинув руки и ноги, на землю. Хун-Ахау тяжело дышал: нет, не легко быть взрослым!

Отец достал из кустов поставленную туда с утра тыквенную бутылку с кейем[8], запрокинул голову, отхлебнул раз, другой, третий… Кадык на его тощей шее прыгал с каждым глотком. И при виде этого у Хун-Ахау пропала усталость: он должен работать больше и лучше, чтобы отцу было легче.

Ах-Чамаль протянул ему бутылку:

– Пей, сынок!

Хун-Ахау покачал головой, хотя горло его сводила жажда.

– Нет, отец мой, я должен быть воздержанным, ведь скоро я буду проходить через посвящение!

Ах-Чамаль одобрительно посмотрел на сына, но не сказал ни слова.

Время отдыха пролетело быстро, и отец с сыном снова принялись за работу. Воздух замер, нет ни малейшего ветерка, солнце палит беспощадно. Пот струится по загорелым лицам. Десятый стебель… сороковой… сто шестидесятый…

Когда Кинич-Как-Мо проделал большую часть своего небесного пути, отец прекратил работу. Несколько минут он молча смотрел, как работает сын, а затем ласково коснулся его согнутой спины.

– Идем домой, сынок! На сегодня хватит!

Перед возвращением они заботливо поправили ограждения около участка, сделанные от набегов диких свиней. Для них нет ничего более вкусного, чем зреющие початки ишима. А теперь можно было не спеша тронуться в путь. Как хорошо возвращаться домой после трудового дня под вечереющим небом! Солнце золотит кроны деревьев, но внизу, между стволами, уже лежит прохладная тень. Дорога к дому всегда короче, а ноги по ней идут быстрее!

Голова Хун-Ахау была по-прежнему заполнена размышлениями о странствованиях его прапрадеда.

– Отец мой, – обратился он к Ах-Чамалю, – а теперь, в наше время, можно совершить такое же путешествие, как совершил наш предок?

Отец чуть заметно улыбнулся.

– Тебе хотелось бы пуститься в странствование, бросить родное селение, семью? Оказаться среди чужих людей? Зачем? Нет, сынок, тебе суждено другое: ты будешь великим воином! Мне это не нравится, потому что нет ничего лучше работы простого земледельца. Знатные и богатые всегда в беспокойстве! Но такова судьба!

– А почему я, сын земледельца и сам земледелец, буду воином? – спросил Хун-Ахау, удивленный последними словами отца, потому что он никогда не слышал раньше об этом.

– Когда совершался обряд хецмека[9], ты ухватился прежде всего за копье, а это верный признак. Кроме того, ты родился в день «Одного владыки», имя которого ты и носишь, а рожденный в этот день станет «великий воином, дерзким, смелым» – так говорил наш жрец, заглянув в священные книги[10]. Вот что суждено тебе!

– Нет, отец мой, я не хочу быть воином, – взволнованно воскликнул Хун-Ахау, – я буду таким же земледельцем, как ты!

Отец покачал головой.

– Нет, сынок, от судьбы не уйдешь! Она уже определена тем днем, в который ты родился! Но зачем нам горячиться из-за того, что еще скрыто во тьме будущеего? Когда будет собран урожай, мы отпразднуем твое совершеннолетие и подыщем тебе невесту – вот что ждет тебя в ближайшие дни! А когда подойдет предназначенное, то оно совершится, что бы ни хотел человек. Такова воля богов!

Они подошли к своему дому. После купания в горячей воде, заботливо приготовленной матерью, работники уселись ужинать. На этот раз Хун-Ахау получил кроме лепешки еще плошку вареной фасоли и, стараясь порадовать мать, по-мальчишески похлопал себя по животу, чтобы показать ей, как он сыт. Ее мимолетная улыбка вполне вознаградила юношу за последовавший вслед за его жестом строгий окрик отца.

Начало темнеть, и Хун-Ахау боролся с двумя противоречивыми желаниями: пораньше лечь спать или поболтать со своими сверстниками, рассказать им историю каменной головы. Неожиданно в дверях хижины показался вестник селения – высокий суровый мужчина. Отец и мать тревожно переглянулись: что нужно от их семьи батабу? За прошлый год подать внесена полностью, за этот год ее собирать рано – во всем доме осталось запасов на неделю-другую. Что же тогда? Какая-нибудь чрезвычайная работа?

Ах-Чамаль и Иш-Субин встали, поклонились вестнику, тот ответил небрежным кивком.

– Батаб приказал, чтобы ты завтра со старшим сыном отнес в Ололтун[11], ко двору великого правителя, индюшечьи яйца. От управляющего хозяйством дворца получишь расколотые бирки и принесешь обратно, – отрывисто сказал вестник. – Вот что приказал батаб! Ты понял?

– Воля батаба будет исполнена, – тихо ответил отец.

– Да пошлют вам боги спокойной ночи, – сказал, уходя, вестник.

– И тебе также, – в один голос воскликнули обрадованные отец и мать. Ничего страшного не случилось. Будет занят лишь один день; уборке урожая это не помешает.

Скоро в хижине стихло, все обитатели ее спали. Ровно дышали набегавшиеся за день малыши, иногда постанывал во сне отец. Хун-Ахау улыбался: ему снилась быстрая река, по которой он плыл в лодке навстречу чему-то неизвестному, но радостному…

Глава вторая
ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ГОРОД ОЛОЛТУН

Между тем владыка Кикаб правил во всем великолепии в городе Кумар-каах, и все селения платили ему дань.

«Летопись какчичелей»[12]

На следующий день, ранним утром, отец и сын, получив в кладовой батаба две большие корзины с яйцами, шагали в Ололтун – резиденцию великого правителя.

Ноша не была тяжелой, и Хун-Ахау был счастлив. Он никогда еще не был в столице, но давно мечтал увидеть этот великолепный город. А теперь, благодаря неожиданному поручению батаба, он сможет увидеть даже дворец! Разве это не счастье?

Ах-Чамаль молчал, пока они не выбрались с тропинки на широкую, мощеную и покрытую ровным слоем известки дорогу. Утерев со лба пот, он сказал:

– Будь осторожен, Хун-Ахау! Если разобьешь яйца, нам не миновать беды! Палка управляющего хозяйством дворца умеет кусаться точно так же, как и палка батаба!

– Почему же ты не предупредил меня раньше, отец, – искренне удивился Хун-Ахау, – уж где я мог споткнуться, так это на тропинке, а не здесь, на белой дороге[13].

– Скажи я тебе это перед тропинкой, ты обязательно споткнулся бы там; нельзя предупреждать перед трудным, а надо после него. Теперь, зная, что трудное пройдено, ты спокойно пройдешь легкое, – наставительно ответил отец.

Ах-Чамаль любил поучать своего первенца.

По ровной широкой дороге шагалось легко. Хун-Ахау вспомнил жалобы односельчан, когда батаб посылал их на починку старых или постройку новых дорог. «Нет, – решил мысленно он, – пусть это работа тяжелая, но она нужная. Как трудно было бы идти нам, если бы здесь была только тропинка. Хорошая вещь – большая дорога».

Отец, по-видимому, тоже был доволен; он мурлыкал себе под нос какую-то неприхотливую песенку. С боковых тропинок на дорогу вливались все новые и новые группы людей и двигались по направлению к городу.

Быстрым упругим шагом прошли четыре носильщика, держа на плечах открытые носилки. В них важно сидел толстый молодой мужчина – очевидно, батаб какого-нибудь селения. Над головой его в такт шагам носильщиков мерно покачивались перья пышного плюмажа. Вельможа, обмахиваясь веером, глядел вперед, не обращая внимания на поспешно освобождавших дорогу путников. За носилками шли воин с копьем и два раба с припасами. Воин протяжно зевал, а один из рабов поспешно что-то жевал, стараясь, чтобы никто этого не заметил.

Через час или полтора пути дорога свернула в сторону, взбежала вверх по отлогому склону холма и словно остановилась в раздумье на минуту на его вершине, прежде чем ринуться, петляя, вниз. Когда Хун-Ахау с отцом поднялись на вершину, перед их глазами внезапно появилась долина, похожая на гигантскую круглую чашу. В середине ее рассекал небольшой быстрый поток. Вся долина и спускающиеся к ней уступами склоны окружающих холмов были покрыты величественными зданиями. В прозрачном утреннем воздухе, пронизанном косыми лучами восходящего солнца, они были видны особенно отчетливо.

– Вот и Ололтун, – сказал Ах-Чамаль.

Он остановился у края дороги, снял осторожно корзину, поставил на землю, помог освободиться от груза сыну.

Почти в центре долины находилось огромное прямоугольное здание, расположенное на высокой оштукатуренной насыпи. Своей тяжестью оно, казалось, прогибало землю. Из середины его поднималась вверх большая четырехгранная башня, показавшаяся Хун-Ахау чудом, – он никогда не видал ничего подобного. К главному входу, перед которым толпилось множество людей, казавшихся отсюда черными точками, поднималась широкая лестница.

Отец вытянул руку, показал на здание:

– Вот, это дворец. В нем живет «владетель циновки», великий правитель Ололтуна, наш владыка и трижды почтенный повелитель. Мы должны идти туда, чтобы сдать яйца управляющему хозяйством. Это очень важный человек, он ведает всеми податями, которые уплачиваются поселениями «владетелю циновки»; он знает все! Десятки ученых писцов следят за правильностью и сроком уплаты. И яйца, которые мы несем, уже где-то сосчитаны и записаны, и писец знает, кто их будет есть. Велика, очень велика сила письма, недаром оно известно очень немногим! И как счастлив тот, кто его знает. Его спина никогда не будет гнуться от тяжелой работы!

– Отец мой, – спросил Хун-Ахау, глядя на раскинувшийся внизу город, – наверное, правитель Ололтуна самый богатый и могущественный владыка на земле?

– Прежде всего, говоря о нашем повелителе, ты должен всегда прибавлять слова: «наш владыка» и «трижды почтенный», – строго сказал отец, оглядываясь, не услышал ли кто-нибудь неосторожные слова сына. Успокоившись, он добавил: – Наш трижды почтенный повелитель, конечно, очень богат и могуществен, но говорят, что владыка Города черных скал[14], лежащего на реке Усумасинте, куда богаче нашего. А сколько воинов может выставить великий правитель Тикаля, отца всех городов мира? Тикаль в двадцать и двадцать раз больше Ололтуна – так мне рассказывал один торговец, побывавший в нем. Его нельзя охватить взглядом, как наш Ололтун. Но пойдем, мы слишком долго задержались здесь!

Они подняли корзины, закрепили их за плечами и снова двинулись вперед. Спускаться по склону было легче и быстрее; за каких-нибудь несколько минут отец с сыном дошли до потока, давшего имя городу. Слева на высокой пирамиде стоял большой храм; три широких лестницы вели к парадному фасаду с пятью дверьми. Стены здания были украшены барельефами, изображающими богов и жрецов в причудливых одеяниях. Отец остановился у подножия холма и прошептал молитву. Окончив ее, он сказал:

– В этом храме похоронен отец теперешнего правителя Ололтуна, нашего трижды почтенного владыки. В толще пирамиды находится склеп – маленькая комнатка, посередине которой стоит каменный саркофаг, а в нем покоится великий Ах-Тапай-Нок. Он был знаменитым воителем. Три раза войска Ололтуна под его предводительством доходили до Города черных скал, а в последний поход был захвачен в плен сам правитель этого города. Великие богатства окружают прах Ах-Тапай-Нока; на его лице лежит маска из чистого нефрита, на груди – нефритовое ожерелье и жемчужины, не говоря о других ценностях. А выше его, вот здесь, где-то на уровне десятой ступени пирамиды сверху похоронен твой родственник – младший брат твоей матери.

– Что ты говоришь, отец? Как же могло случиться, чтобы простой земледелец был похоронен в этом замечательном храме, да еще выше верховного правителя? – изумился Хун-Ахау. – Разве он принадлежал к знатным или был прославленным воином?

– Нет, он не был ни тем, ни другим. Твой дядя был красивым, стройным юношей, и бог Смерти устами верховного жреца возвестил, что он должен стать стражем гробницы Ах-Тапай-Нока. Поэтому, когда вход в склеп был завален камнями до половины, твой дядя вошел туда с тремя товарищами и юной девушкой-рабыней, предназначенной в служанки покойному правителю. Их заложили каменной плитой и залили ее известью. А потом каменщики снова начали засыпать камнем и щебенкой спускной колодец…

– И они навсегда остались там? В мраке, без солнца и свежего ветерка, без голубого неба и зеленой листвы? Как же дядя согласился на это?

– Быть стражем покойного правителя – большая честь! Сначала твой дядя очень сопротивлялся, но жрецы убедили его. Он вошел в свою могилу улыбаясь и с гордо поднятой головой. А его семья была освобождена от податей на четыре года в знак чести, оказанной ему. Я уверен, что ты поступишь точно так же, если это понадобится! И всякий раз, проходя мимо этого храма, вспоминай о своем дяде; он воистину достоин доброй памяти!

Хун-Ахау приостановился и долго не мог отвести взгляда от массивного тела пирамиды, в середине которой его дядя (почему-то он представлялся юноше похожим на него) когда-то медленно угасал без пищи, воды, задыхаясь от недостатка воздуха. И только повторный оклик отца, уже отошедшего от него, привел юношу в себя. Невольно поведя плечами от пробежавшей по спине холодной струйки ужаса, Хун-Ахау пустился догонять отца и долгое время шел рядом с ним не произнося ни слова.

Они прошли мимо нескольких других храмов и вышли наконец к цели своего путешествия – дворцу. Вблизи он выглядел еще более мрачным и пугающим. Вмурованные около лестниц барельефы изображали связанных вождей, стоявших на коленях. Глаза их были обращены на главный вход. Казалось, пленники ждали появления своего победителя, который должен был решить их судьбу. Бесконечные арки, выходившие на широкую террасу, выглядели открытыми пастями какого-то сказочного чудовища, притаившегося среди зелени.

Им пришлось обогнуть угол здания, чтобы попасть к нужному входу. После расспросов дворцовые слуги провели их в небольшую прохладную комнату, где на удобной широкой скамье сидел невысокий тучный старик – один из помощников управляющего, – державший себя очень важно. Он, впрочем, принял подать довольно любезно: без криков и брани. Слуга привычно быстро сосчитал яйца в двух корзинках, время от времени проверяя на выбор их свежесть и доброкачественность, а писец, сидевший у ног старика, записал на длинном узком листе бумаги дату, имя батаба и количество принесенных яиц. Затем старик, взяв поданные отцом две палочки с нарезками, расколол их вдоль таким образом, что нарезки остались и на той и на другой половине; сличая их, можно было установить, не сделано ли затем лишних отметок. После этого пару палочек, предназначавшихся батабу, окунули в зеленую краску и вручили отцу, который бережно спрятал их в складках набедренной повязки.

Отец с сыном несколько раз низко поклонились сидевшим и, произнося привычные слова благодарности, пятясь в знак почтения, выбрались из помещения. После полутьмы комнаты яркое солнце на миг ослепило их; перед глазами пошли радужные круги, Ах-Чамаль даже потер глаза. Но через секунду все стало обычным, и они могли продолжать свой путь.

Покинув территорию дворца, отец и сын медленно пошли по главной улице города. Ни тому, ни другому не хотелось сразу же возвращаться в селение: Ах-Чамаль жаждал обменяться с кем-нибудь новостями, а Хун-Ахау – более подробно осмотреть Ололтун. Желание их исполнилось: не успели они пройти и десятка шагов, как отец встретился со знакомым земледельцем из другого селения. Очень довольный встречей, он отпустил сына побродить по городу, приказав ему через час быть на вершине холма у выхода из Ололтуна.

Хун-Ахау медленно брел мимо зданий, то и дело останавливаясь, чтобы получше их рассмотреть. Размеры города и величественность сооружений его потрясли: до этого за всю свою жизнь он видел лишь три каменных здания: дом батаба, дом жреца и храм в своем селении. Какими маленькими и ничтожными казались они теперь ему в сравнении со строениями Ололтуна. Больше всего юноше хотелось вернуться во дворец и подробно осмотреть его, но он понимал, что это невозможно.

Поглощенный созерцанием открывавшихся всюду новых и новых чудес, Хун-Ахау не заметил, как сильно толкнул какого-то прохожего. Громкий язвительный голос привел его в себя:

– Где глаза у этой глупой деревенщины, этого потомка деревянных людей, погибших от потопа? Каким образом ты спасся от него, о бесстыдная бесхвостая обезьяна с разумом меньше ядрышка ореха? Какой зверь воспитывал тебя, о нечестивец, позорящий головы своих предков, если они вообще у тебя были? Как ты смел толкнуть меня? Здесь Ололтун, а не твой паршивый поселок!

Хун-Ахау остолбенело смотрел на остановившегося перед ним молодого, чуть старше его самого, воина. В длинных волосах юноши, зачесанных назад, виднелось лишь одно перо, – это означало, что его воинские заслуги еще невелики.

Противник Хун-Ахау, подбоченившись, продолжал издеваться:

– Что же ты так широко открыл рот? Ты ждешь, что с неба начнут валиться в твою пасть печеные индюшечьи яйца?

Пробегавшие мимо двое мальчишек, привлеченные шумом, остановились, прислушались, скромно хихикнули в кулачки.

Осторожность и рассудительность покинули Хун-Ахау, и, сжав кулаки, он двинулся на обидчика:

– Как ты смеешь так говорить о моих предках?

Обидчик не успел ответить: его потянул за руку подошедший высокий человек в длинном одеянии; возможно, кто-то из младших жрецов.

– Охота тебе связываться, Шбаламке, с каким-то мальчишкой. Брось! Идем, тебя зовет мой отец…

Он увлек упиравшегося воина; тот, обернувшись, крикнул Хун-Ахау:

– Мы еще посчитаемся! Через два дня я найду тебя, где бы ты ни был, и переломаю тебе все кости. Ты узнаешь, как толкать благородного воина, неуч, бесхвостая ящерица!

Они скрылись за углом ближайшего здания.

Долго еще стоял Хун-Ахау на месте, размышляя о случившемся. Он то вспоминал оскорбительные слова воина о его предках, и у него снова закипала кровь; то вдруг думал, что Шбаламке, наверное, происходит из знатного рода, и радовался, что не успел ударить обидчика. Желание мести и привычная осторожность земледельца пред лицом знатного человека боролись в нем. Неожиданно ему пришло в голову, что отец, вероятно, уже ждет его, и, испуганно посмотрев на стоявшее высоко солнце, он поспешил к условленному месту.

Ах-Чамаль действительно ждал его, но, вопреки обыкновению, не сделал никакого замечания. Было видно, что он чем-то очень доволен. Когда они вышли из города, отец сказал:

– Я нашел тебе невесту! После сбора урожая и праздника твоего совершеннолетия мы с матерью займемся приготовлениями. Пора уже, сынок, и тебе обзаводиться семьей! Чем раньше это будет, тем лучше!

Хун-Ахау довольно безразлично отнесся к этому сообщению, хотя еще совсем недавно оно взволновало бы его до глубины души. Он немногословно поблагодарил отца за заботу и снова умолк. Его беспокоила произошедшая ссора и то, что он скрывает ее от отца.

Но рассказать ему, обнаружить свое мальчишество как раз тогда, когда с ним говорили, как со взрослым, Хун-Ахау никак не мог решиться.

Вскоре Ах-Чамаль завязал разговор с Ах-Таком, односельчанином, также возвращавшимся домой, а Хун-Ахау, углубленный в свои неприятные размышления, так и дошел до селения, не промолвив больше ни одного слова. Уж скорее бы был сбор урожая! Тогда он будет взрослым и сможет достойно ответить этому грубияну Шбаламке!

Глава третья
НАПАДЕНИЕ

Крепкие сильные юноши,

Мужчины со щитами

Ровным строем вступают

На середину площади,

Чтобы помериться своими силами…

«Песни из Цитбальче»[15]

– Через два дня будем убирать кукурузу! – торжественно сказал Ах-Чамаль. Он многозначительно посмотрел на сына.

Хун-Ахау радостно встрепенулся. Ему уже давно казалось, когда он глядел на початки, что время уборки пришло. Но отец молчал. Сегодня, через три дня после похода в Ололтун, они, как обычно, пошли на поле, но Ах-Чамаль, осмотрев несколько стеблей, прекратил работу и вдруг произнес радостные слова. Как давно их ждал Хун-Ахау!

– Идем, скажем матери, – продолжал отец, – после сбора урожая мы отпразднуем твое новое имя, и ты будешь взрослым, сынок!

– Идем, идем скорее, отец!

Они выбрались из кукурузных зарослей и пошли по дороге к селению. Ах-Чамаль вслух размышлял, кого надо будет позвать на праздник, какие приготовить кушанья, как должен быть одет Хун-Ахау.

По обеим сторонам дороги тянулись то заросшие молодым леском отдыхавшие участки, то покрытые ровными рядами ишима. Богатый урожай будет в этом году! Все это казалось сегодня Хун-Ахау каким-то праздничным и торжественным. То здесь, то там мелькали согнутые спины работающих, а иногда и радостные лица – видно, у них тоже поспела кукуруза!

Они уже приближались к участку батаба, когда отец, внезапно прервав разговор, остановился и, вытянув шею, прислушался.

– Что это?

Со стороны поселения донесся протяжный вопль скорби или ужаса. Так кричали только по умершему, но обычай запрещал громко оплакивать покойников пока светит солнце. Значит, произошло что-то еще более страшное!

Ах-Чамаль повернул голову к Хун-Ахау, пристально посмотрел на сына; у юноши почему-то странно защемило сердце.

– Если что-нибудь случится со мной, позаботься о матери, сынок!

Новый порыв ветра принес на этот раз целый хор голосов. Лицо отца стало серым; он рванулся и побежал к селению так, как никогда еще не бегал; сын с трудом поспевал за ним.

Задыхаясь, они выбежали на площадь селения, но представшая перед глазами картина заставила их на мгновение оцепенеть. Только значительно позже Хун-Ахау понял, что все происходившее длилось каких-нибудь две-три минуты; тогда же ему казалось, что прошли долгие часы – так напряженно и насыщено событиями было это время.

Вся площадь была ареной ожесточенных схваток между жителями селения и отрядом чужих воинов. Односельчане Хун-Ахау были застигнуты врасплох: многие из них были на полях, те же, кто находились дома, почти не имели оружия. Тем не менее они отчаянно защищались, хотя нетрудно было понять, что победить врагов им не под силу.

На нижних ступенях храма несколько человек, вооруженных мечами, отбивали атаки группы воинов, во главе которых находился плотный, мускулистый мужчина в безрукавке из шкуры ягуара – очевидно, предводитель вражеского отряда. С верхней площадки, где на всякий случай были сложены кучей большие булыжники, несколько человек метали в нападающих камни. Метко брошенный камень попал в голову одного из воинов; деревянный шлем его, украшенный большим пучком перьев, раскололся, и раненый, хватаясь за голову, упал на землю. Сверху, перекрывая шум, разнесся ликующий вой; Хун-Ахау узнал в победителе их соседа Ax-Тока. Но радость была преждевременной. Защитники нижних ступеней к этому времени были перебиты, и, ступая по их трупам, враги двинулись наверх.

Тем временем на площади шла отчаянная борьба: невооруженные поселяне кидались по нескольку человек на одного воина, пытаясь его обезоружить; некоторые счастливцы заполучали таким образом мечи и копья, другие орудовали простыми дубинами. Но большинство защитников селения оставалось безоружными. Беспомощно падали они под ударами разъяренных воинов.

Толпа сражающихся то откатывалась от храма, то вновь приближалась к нему. Мертвые и оглушенные во множестве валялись на земле, и в ярости схватки их топтали и свои, и чужие. Один раненый в бессильной злобе ухватил зубами руку воина и висел, не разжимая челюстей. Тот ударом боевого топора добил его, с трудом освободив руку.

Около дома батаба лежал, уткнувшись лицом в землю, труп его владельца. Батаб был полуодет – очевидно, он отдыхал, услышав шум, выбежал из дому и был тут же убит. Жена и его старшая дочь, забыв про обычай, голосили около тела, не обращая внимания на окружающее. Двух сыновей батаба не было видно.

Штурмующие поднялись на верхнюю площадку, продолжая там свое смертоносное дело. Никто из защитников не сдавался в плен – их всех перебили. Один из победителей – молодой воин – высек огонь и вбежал в святилище. Через минуту густые черные клубы дыма поднялись к небу – маленькое деревянное здание, высохшее на солнце, занялось сразу.

Первым опомнился Ах-Чамаль. Почему-то размахивая руками, он врезался в гущу сражавшихся и попытался вырвать копье у высокого плечистого воина. Все дальнейшее, показавшееся Хун-Ахау дурным сном, произошло в одно мгновение. Воин, оставив копье, ткнул обсидиановым ножом в грудь отца; руки его разжались, и воин, перехватив копье, нанес ему второй удар в голову. Ах-Чамаль упал, тело его судорожно дернулось один раз, другой, затем он вытянулся и затих. Надвинувшаяся снова толпа с ревом прошлась по его телу, и оно скрылось под ногами сражающихся.

Хун-Ахау забыл все: приказание отца и страх, владевший за минуту до этого всем его существом. С диким воплем он бросился вперед, одержимый только одним желанием: кусать, терзать, убивать! Его молодые цепкие руки с такой силой ухватили за горло первого попавшегося ему врага, что у того все поплыло перед глазами и он бессильно выпустил из рук занесенный над чьей-то головой каменный топор. Хун-Ахау выхватил оружие и оставил ошеломленного воина. Размахнувшись, Хун-Ахау обрушил топор на шею оказавшегося к нему спиной высокого воина – как ему казалось, убийцы отца. Но эта вторая победа была последней. Юноша, еще ни разу не бывший в бою, не знал, как важно, нападая, одновременно думать и о своей обороне. Видя, как падает покрытый кровью его противник, он издал радостный вопль, но вдруг что-то гибкое схватило его горло и с силой сдавило. Хун-Ахау раскрыл рот, пытаясь вздохнуть, выронил топор, поднял руки к горлу, напрасно пытаясь разорвать веревочную петлю; все кругом поплыло, и перед глазами бешено завертелись разноцветные круги. Он потерял сознание.

Глава четвертая
УЧАСТЬ РАБА – ГОРЬКАЯ УЧАСТЬ!

Умерла моя мать,

Умер мой отец…

«Песни из Цитбалъче»

Согнувшись под тяжестью груза, Хун-Ахау с трудом шагал по узкой тропинке. Солнце немилосердно жгло ему голову, едкий пот заливал глаза, но не было возможности даже вытереть лицо.

Час тому назад вражеский отряд покинул разграбленное селение. Все, что можно было унести: запасы зерна и бобов, кувшины с напитками, ткани, дорогие вещи из дома и кладовых батаба, связки оружия – было нагружено на спины пленных, в большинстве молодых людей. Что сталось со стариками, женщинами и детьми, Хун-Ахау не знал; на повороте дороги он только увидел, что и дома, и поля, покрытые подсохшим ишимом, горят, подожженные врагами.

В юноше все окаменело. Он с трудом понимал происходящее вокруг, ему казалось, что он видит плохой сон, посланный демонами; вот-вот он проснется – и все это кончится. Вихрь страшных событий, ворвавшийся в его жизнь, еще не стал для него реальностью. Долгие годы его родное селение наслаждалось мирной жизнью, и Хун-Ахау не помнил ни одного вражеского набега. Может быть, этим и объяснялась беспечность батаба, стоившая ему жизни.

Длинная цепочка тяжело нагруженных людей шагала молча, лишь изредка то здесь, то там раздавался тяжелый вздох; зато победители веселились вовсю. Впереди пленных шла основная часть отряда с предводителем; сзади – около трех десятков воинов, самых опытных и пожилых. По бокам каравана шли часовые с копьями и бичами в руках, чтобы вовремя подхлестнуть нерадивого и предотвратить побег. Все они весело перекликались друг с другом и обменивались впечатлениями: набег был удачен, потерь почти нет, а добыча богатая; жаль только, что по недоразумению был убит батаб: за него можно было получить хороший выкуп или принести его в жертву.

Хун-Ахау молился. Сперва он хотел призвать на помощь бога их селения, но вспомнил, что храм сожжен. Тогда юноша обратился к солнечноглазому Ицамне[16], владыке небес, к повелителю лесов Йум-Каашу[17], к могучему владыке гроз и ветра Хуракану[18]. Он просил их, чтобы все случившееся оказалось злым сном, чтобы он сейчас проснулся и оказался дома, среди близких, или на кукурузном поле вместе с отцом. Снова и снова повторял он все заклинания, какие помнил, перемешивая их с жаркими мольбами и пышными восхвалениями силы и могущества божества. Губы его беззвучно шептали: «Вы можете все свершить, о владыки! Так сделайте же, что просит вас ваш раб! Отец и я будем отдавать жрецу весь урожай, каждый день перед вами будет чаша с теплой птичьей кровью! Сделайте же это, боги! Да будет так!»

Движение отряда все ускорялось – очевидно, предводитель хотел побыстрее уйти от опасного соседства Ололтуна. Все чаще и чаще раздавались удары бича и ругань конвоиров, все чаще и труднее бились сердца носильщиков.

Через два часа пути, когда тропинка вывела на большую дорогу, отряд неожиданно остановился. Впереди послышались радостные восклицания: к нападавшим присоединился второй отряд, разгромивший соседнее селение. Приведенные им пленные и взятые в плен в селении Цолчене были согнаны вместе, и колонна, увеличившись почти вдвое, двинулась дальше. На этот раз они шли по дороге, и идти стало немного легче. Но Хун-Ахау, по-прежнему погруженный в мольбы, даже не заметил этого.

После еще трех часов пути, извиваясь, словно гигантская змея, колонна свернула с дороги и углубилась в лес. Здесь был дан приказ остановиться и сделать привал. Весь груз был сложен вместе, и около него стали часовые. Предводитель отряда и самые знатные воины устроились несколько поодаль. Пленных расположили в середине огромного кольца из отдыхавших воинов так, что пройти мимо них незамеченным оказалось невозможно. Но большинство захваченных были настолько подавлены несчастьем и разбиты усталостью, что, едва лишь освободившись от ноши, они бросились на землю и лежали без движения. Только несколько человек беспокойно бродили среди лежавших, разыскивая родственников или хотя бы знакомых.

Около Хун-Ахау остановилась какая-то фигура, и знакомый голос произнес:

– А! Индюшонок из Ололтуна! Как ты сюда попал?

Юноша приподнялся на локте, удивленно посмотрел на говорящего. Перед ним стоял его недавний противник, воин Шбаламке. Правая рука его, очевидно, поврежденная, висела плетью, но голос его был спокоен, и он даже чуть-чуть улыбался.

Что-то теплое шевельнулось в груди Хун-Ахау. Никакой злобы к Шбаламке он уже не чувствовал. Ссора в Ололтуне, так огорчившая и заботившая его несколько дней тому назад, казалась ему теперь чуть ли не приятным событием. Ведь она была до того…

– На наше поселение напали и разграбили его, а меня захватили, – сказал Хун-Ахау. О судьбе отца он умолчал, потому что все еще надеялся, что его просьбы тронут богов.

Шбаламке присел около него на корточки, на мгновение зажмурился от боли в руке.

– А я возвращался из Тукульха в Ололтун, и они схватили меня на дороге. Одного я успел уложить, но потом мне сильно повредили руку. – Он понизил голос и продолжал многозначительно: – Как только об этом нападении узнают в Ололтуне, вдогонку будет послан большой отряд, и нас отобьют. Я уверен, что еще до захода солнца мы будем дома!

Хун-Ахау не отвечал. Новая надежда, вспыхнувшая в нем после слов молодого воина, заставила его вспомнить и другое: а что он найдет дома, если их освободит отряд из Ололтуна? Живы ли мать и младшие брат и сестра, уцелел ли от пожара их дом, чем они будут питаться? И глубокая тоска об отце, о родных нахлынула на него. Неужели он никогда их больше не увидит? Отец поручил ему заботиться о матери, а как он выполняет приказание? Может быть, не нужно было бросаться в гущу сражения? Зачем, зачем он не послушался отца!

Шбаламке увидел по лицу юноши, что тот что-то не договаривает, что думает он о чем-то более горьком, чем плен. Воин встал и на прощание сказал:

– Помни, что я здесь и всегда помогу тебе, если смогу! А о нашей ссоре забудь, мы оба были неправы!

Хун-Ахау благодарно кивнул ему; он по-прежнему еще не мог произнести ни слова. Проводив взглядом медленно удалявшегося Шбаламке, он уткнулся лицом в землю, чтобы не видеть довольных и веселых лиц вражеских воинов. Родной, бесконечно знакомый запах земли немного успокоил юношу.

Через час был дан приказ отправляться, но перед тем как выступить, предводитель поделил всех пленных на две большие группы. Начальник отряда медленно переходил от одного пленника к другому, тщательно рассматривая каждого, а иной раз и щупая мускулы. Более молодых и крепких он отгонял направо, пожилых и слабосильных – влево. При виде Хун-Ахау он одобрительно прищелкнул языком и, не раздумывая, направил его в правую группу. Шбаламке, которому кто-то из пленных уже успел привязать на раненую руку примочку из пережеванной лечебной травы, предводитель первоначально хотел отправить в левую группу. Но молодой воин, дерзко смотря в упор на начальника, громко произнес несколько бранных слов. Лицо предводителя потемнело; он обрушил на спину Шбаламке страшный удар бичом, рассекший кожу, а затем приказал присоединить строптивца к правой группе. Шбаламке оказался рядом с Хун-Ахау.

– Вот мы и вместе, – шепнул он, – раз я с тобой, то все будет хорошо. Ты видел, как я отделал этого жирного пожирателя лепешек, воображающего себя воином?

Хотя, по мнению Хун-Ахау, «отделали» скорее Шбаламке, он, чтобы не огорчать нового друга, утвердительно кивнул.

После того как пленные были поделены, левой группе приказали взять весь груз. Хун-Ахау с невольным состраданием смотрел, как почти не отдохнувшие люди взваливали на себя огромные тюки и, сгибаясь под их тяжестью, выстраивались в длинную цепь. Прозвучали отрывистые слова приказа, и караван тронулся. Во главе его, как и прежде, шел начальник отряда со своим окружением; через каждые десять человек носильщиков шел вооруженный воин.

Правая группа, состоявшая приблизительно из шестидесяти человек, не имела почти никакого груза, кроме нескольких тюков со съестными припасами. Проводив взглядом удалявшийся отряд, предводитель оставшихся воинов тоже дал знак к отправлению. Это был уже пожилой, но мускулистый и еще крепкий для своих лет человек; многочисленные шрамы, видневшиеся на его теле, и выбитый левый глаз свидетельствовали, что он пережил на своем веку немало сражений.

Угрюмое, свирепое выражение его лица не сулило пленным ничего хорошего.

Тюки были навьючены на первых в цепи; остальные люди шли ничем не нагруженные. Воины – с этим отрядом их осталось всего двадцать – двигались, как и прежде по бокам, но одноглазый начальник не возглавлял процессию, а, наоборот, замыкал ее. Движение отряда было быстрым, шли «оленьим» шагом, и воины покалывали кончиками копья медливших.

– Куда же нас ведут? – спросил шепотом Хун-Ахау Шбаламке, шедшего перед ним.

Шбаламке обернулся:

– Не знаю! Но раз идем без груза – значит, не в их селение – туда отправился другой отряд. По-видимому, нас намереваются продать как рабов!

Подскочивший воин сильно ударил Шбаламке тупым концом копья в бок, выругался, приказал замолчать.

Рабы! Секунду тому назад Хун-Ахау казалось, что ничего хуже того, что произошло с ним, не может быть. Но при этих словах он почувствовал, что все его тело покрылось гусиной кожей, а сердце противно провалилось куда-то вниз. Он будет рабом. Рабом! Голод, побои, издевательства – и так всю жизнь! Отец говорил ему, что он станет воином, таково предсказание. Нет, он стал рабом! Его кости сгниют где-нибудь далеко от родного селения, никем не оплаканные, а может быть, и не зарытые в землю. Ему суждено стать рабом! Чего же стоят все предсказания жрецов? Разве его отец не молился усердно и долго и утром, и днем, и вечером? Разве он не просил у богов счастья и благополучия для своей семьи? Разве он не приносил им жертв, больших и малых? Так за что же боги оказались такими немилостивыми к нему, к его семье, к его селению? Нет, мысленно решил юноша, до конца дня все должно измениться: или их освободят и он, вернувшись домой, найдет мать невредимой, а отца – только раненым, или пусть могучий Одноногий нашлет страшный ураган, от которого погибнет и сам он, Хун-Ахау, и его жестокие враги! Чудо должно произойти!

Обуреваемый этими мыслями, Хун-Ахау машинально шагал, не замечая ни времени, ни расстояния. Солнце уже начало склоняться к западу, и его лучи постепенно становились менее жгучими. Отряд давно покинул большую дорогу и в полном молчании медленно пробирался по узкой, извилистой тропинке, вившейся между могучими деревьями. Местность казалась пустынной: нигде не было видно ни полей, ни подготовленных к огню участков, ни построек. Тишину леса иногда нарушали лишь резкие крики птиц да шорох какого-нибудь напуганного людьми зверька, опрометью бросавшегося в сторону.

За полчаса до захода солнца отряд остановился на ночлег у маленького ручейка, вытекавшего из груды камней. Измученные люди наконец-то смогли утолить невыносимую жажду. Никаких разговоров между пленниками не было: думы о потерянных близких, страх за свое будущее сковали уста самых речистых. У Шбаламке сильно разболелась рука, и он устроился около самых камней, то и дело зачерпывая пригоршней прохладную воду и освежая ею воспалившуюся рану.

После питья пленным дали немного поесть, согнали всех вместе и приказали спать. У разведенного костра устроились сторожевые – пять человек; остальные воины и предводитель, расположившись вокруг пленных, скоро захрапели.

Хун-Ахау лежал на спине, глядя на постепенно появлявшиеся в темном ночном небе звезды. Впервые в своей жизни он не мог заснуть. Только теперь, в тишине, юноша полностью осознал все горе, обрушившееся на него в этот день.

Еще сегодня утром он радостно думал о празднике своего совершеннолетия, рядом с ним был его отец, они торопились к матери… Судорога сжала горло, стало трудно дышать. А теперь он раб, которого ведут на продажу; Хун-Ахау уже не сомневался в этом. «Участь раба – горькая участь!» – вспомнил он поговорку. Юноша теперь отчетливо сознавал, что все происшедшее случилось в действительности. Но где же помощь богов, которых он молил весь этот длинный день? Воины из Ололтуна, вопреки утверждениям Шбаламке, не освободили их; он, Хун-Ахау, не проснулся у себя в хижине, как он просил! Одноногий не послал урагана… Горечь, обида и негодование наполнили его душу. По-прежнему сияло звездами ночное небо, и ни одна молния не обрушилась на Хун-Ахау. Темный гнев нарастал в груди Хун-Ахау: против ворвавшихся в селение подлых грабителей, против правителя Ололтуна, не защитившего своих подданных, против жестоких богов…

В этот день кончилось детство Хун-Ахау. Он стал мужчиной.

Глава пятая
ВОДЫ УСУМАСИНТЫ

Дни плача,

Дни злых дел…

Нет доброты, повсюду

Только злоба, плач и стоны!

«Песни из Цитбальче»

Несколько больших плоскодонных лодок, набитых людьми, медленно продвигались против течения. На носу, по бокам и на корме каждой стояли люди с длинными шестами и, упираясь ими в дно, с силой толкали суденышко вперед. Не спеша мимо лодок проплывали берега, то покрытые могучими деревьями, то выбрасывавшие далеко в воду длинные языки песчаных отмелей. Солнце весело играло на воде бесчисленными бликами; где-то в глубине леса радостными голосами перекликались птицы.

На дне одной из лодок лежали со связанными ногами Хун-Ахау и Шбаламке. Солнце било им прямо в глаза, ноги занемели, рты сводило от сухости. Запах влажного дерева, шедший от лодки, и неумолчный плеск волн о ее борт усиливали жажду. Еще тяжелее было видеть, как то один, то другой из сидевших в лодке наклонялся и, зачерпывая пригоршнями, пил прозрачную воду. С тоской оба пленника ждали остановки или внезапно налетавшего порой ливня, чтобы хоть немного освежиться.

На вторую ночь после пленения юноши пытались бежать. Их схватили тотчас же и жестоко избили, но с таким знанием дела, что поврежденная рука Шбаламке не пострадала. Более того, одноглазый предводитель спокойно смотрел, как один из пленных переменил юноше повязку на ране. Шбаламке, имевший больший жизненный опыт, объяснил Хун-Ахау причину такой странной милости:

– За здорового раба дадут больше, чем за калеку. Ему выгодно, чтобы я был здоров.

После попытки к бегству юношей на ночь стали связывать, а днем около них всегда шагал воин. Так продолжалось несколько переходов. А когда отряд достиг берега небольшой реки, где уже были приготовлены лодки, и отправился дальше по воде, то «строптивых» не стали развязывать и днем.

Хун-Ахау очень похудел и возмужал за время плена. Теперь он уже не обращался с бесплодными молитвами к богам и оставил детские мечты о том, чтобы внезапно вернулось прошлое. Сердце его глодала постоянная жажда мести. Почему эти люди напали на его селение? Их никто не обижал, ничего у них не похищал! Как же они смели убить столько людей, ограбить их дома и угнать уцелевших? Сколько раз Хун-Ахау мечтал о том, как жестоко накажет он насильников, как они на себе почувствуют всю горечь того, что причиняли другим. Но его мечтания быстро рассеивались от соприкосновения с действительностью. Он стал рабом и останется им до конца своих дней, случившееся изменить невозможно!

Небольшая речка, по которой спускались лодки, скоро достигла своей цели – вод великой реки Усумасинты. Здесь продвигаться стало значительно труднее: лодкам надо было идти против течения. Из пленных отобрали наиболее крепких и смирных, заставили их орудовать шестами; вместе с ними трудились и некоторые воины.

Через несколько дней путешествия вид речных берегов стал заметно меняться. Все чаще и чаще среди зелени мелькали белые пятна построек; широкими желтыми полосами к воде выбегали поля, покрытые высохшими кукурузными стеблями; быстро проскальзывали мимо встречные лодки, спускавшиеся вниз по течению. Но Одноглазый был по-прежнему осторожен: на ночь устраивались на привале подальше от селений, редко зажигали огонь.

На одной из остановок Хун-Ахау и Шбаламке развязали, и предводитель приказал им бегать по кругу. Рука Шбаламке уже почти зажила, но ноги юношей им не повиновались: сказались долгие дни без движения. Первые шаги дались с трудом, ноги сводило судорогой. Но постепенно молодость взяла свое: движения становились все свободнее и увереннее, и наконец они побежали. Воины встретили неожиданную потеху грубым хохотом; пленные, подавленные своими заботами, не обращали внимания, а Одноглазый время от времени подбадривал бегунов бичом. Когда юноши стали задыхаться, он прекратил упражнения; в этот вечер они получили обильную порцию пищи. Связывать их не стали, а наутро дали в руки шесты.

На следующий день остановка была ознаменована приятным происшествием. Воины, выскочившие на берег первыми, после непродолжительной возни поймали и крепко связали огромную ящерицу-игуану. Пленницу с торжеством приволокли к разожженному костру. Она была поистине громадной и в длину превышала рост самого высокого воина. Даже предводитель отряда, глядя на лакомую добычу, с удовольствием причмокнул языком. Игуана лежала, по временам судорожно дергаясь, словно чтобы убедиться, насколько прочны связывавшие ее веревки. Глаза ящерицы горели, бока и большой горловой мешок вздувались, гребень топорщился.

Один из стражей убил ее ловким ударом по голове, а затем освежевал и разрубил на части. Испеченная в золе игуана оказалась очень вкусной. Лучшее, конечно, выпало на долю Одноглазого и воинов, но и пленникам досталось по приличному куску. Хун-Ахау с удовольствием медленно ел нежное белое мясо; ему еще не приходилось пробовать такую пищу. Шбаламке, знавший толк в еде, проглотил свою долю мгновенно.

На пятый день рано утром (в путь пускались как только начинало светать) на левом берегу показались постройки. Сперва скромные и малозаметные, они становились все более высокими и внушительными: лестницы, сбегающие прямо к воде, громоздящиеся одно над другим здания. Плоские крыши многих из них венчала мощная, украшенная рельефами стена, воздвигнутая посередине. Из дверей храмов высоко в небо тянулись в тихом утреннем воздухе черные дымки курений.

– Город черных скал, – шепнул Шбаламке Хун-Ахау.

На передней лодке, где сидел Одноглазый, замахали руками и крикнули, чтобы прибавили ход. Предводитель отряда явно хотел побыстрее уйти от опасной близости, пока город еще спал. Но попытка его не удалась. От берега быстро отчалила узкая длинная лодка, в которой сидело пять человек, помчалась наперерез и, резко остановленная, закачалась на волнах перед лодкой Одноглазого. Хун-Ахау ясно видел, как помрачнело и насупилось лицо их хозяина, но затем на нем появилась приветливая (по крайней мере, так думалось самому начальнику) улыбка, и он полез в небольшой мешочек, всегда висевший у его пояса. Быстро вынув оттуда что-то, Одноглазый протянул руку и передал подношение сидевшему в чужой лодке человеку в пышной одежде – очевидно, начальнику стражи. Тот принял дар со спокойствием, показывавшим, что для него это было делом привычным, и после нескольких вопросов махнул рукой, разрешая продолжать путь. Флотилия тронулась дальше, пытаясь наверстать упущенное время.

Только когда на плечи Хун-Ахау опустилась плеть воина, побуждая его действовать шестом энергичнее, он понял, что должен был взывать о помощи, когда их остановила стража Города черных скал. Почему же он не крикнул? Как ребенок, он уставился на происходившую сцену и молчал, словно заснувший…

Город постепенно отодвигался, тускнел, уменьшался. И снова на берегах все приняло прежний вид: проплывали деревья, хижины и поля, а иногда мощные скалы подступали к самой воде, словно пытаясь схватить в свои крепкие объятия стремившуюся мимо них беглянку. Но она с гневным ворчаньем ускользала от них, ускоряя свой бег и издеваясь над их неподвижностью.

Когда на привале Хун-Ахау поделился своими мыслями со Шбаламке, тот усмехнулся.

– Ты думаешь, что тебя освободили бы? Напрасно! Охота была страже ввязываться в дела чужих им людей, случайно оказавшихся на реке. Они получили дань за проезд мимо их города, и больше им ничего не нужно. Но, предположим даже, стража заступилась бы за тебя и отобрала у Одноглазого. Что же они сделали бы с тобой? Отвезли назад домой на собственной лодке? Нет, ты стал бы рабом у начальника стражи, или он продал бы тебя какому-нибудь жителю города. Ты никак не можешь понять, что ты уже раб и изменить в своей судьбе ничего не можешь. Нас везут продавать – это ясно! Надо сделать так, чтобы мы с тобой попали к одному владельцу, вот самое важное сейчас. А потом, когда устроимся и осмотримся, попытаемся снова бежать. Только так мы сможем вернуть себе свободу!

Прислушивавшийся к их разговору один из пленников – быстроглазый юноша – подвинулся ближе к ним и сказал:

– А разве нет других путей, чтобы вернуть свободу?

Шбаламке недоверчиво посмотрел на него; он не любил, когда вмешивались в его разговоры. Но юноша глядел в его глаза так открыто и честно, что вспыхнувшее было у молодого воина подозрение сразу же улеглось.

– Как ты попал в плен? – спросил Шбаламке.

– Я из соседнего поселения, что неподалеку от его, – юноша кивнул на Хун-Ахау, – меня зовут Ах-Кукум. Враги напали на нас внезапно…

– На нас тоже, – сказал Хун-Ахау, – но я тебя не помню. Где же ты меня видел?

– Один раз я видел тебя на рынке, другой – на поле. Но к чему вспоминать прошлое! Надо думать о будущем! Свободу можно вернуть и другим путем. То, что предлагаешь ты, долго и ненадежно. Следует действовать иначе…

– Что же думаешь ты? – спросил презрительно Шбаламке.

Юноша на мгновение задумался, затем решительно тряхнул длинными волосами и, понизив голос, начал:

– В давние-давние времена на земле существовали деревянные люди; других, таких, как мы, не было. Они говорили, но лицо их не имело выражения; они не имели ни крови, ни сукровицы, ни пота, ни жира. Щеки их были сухими, их ноги и руки были сухими, а тела их были трухлявыми…

При словах «деревянные люди» Шбаламке слегка вздрогнул, помрачнел и искоса взглянул на Хун-Ахау; было видно, что он еще не забыл своей брани на улицах Ололтуна. Но так как Хун-Ахау никак не реагировал на эти слова, то спокойствие вернулось в душу его друга.

– И эти люди, – продолжал свой рассказ Ах-Кукум, – были очень жестокими. Они думали только о себе и ни о ком больше. Много страданий причинили они животным, окружавшим их, и вещам, которыми владели. И это продолжалось очень долго. Но в один день, когда с неба полилась густая смола, все животные и все вещи восстали против своих угнетателей. Их глиняные кувшины, их горшки, их собаки, их камни, на которых они растирали кукурузные зерна, – все, что было, поднялось и начало бить деревянных людей по лицам. «Вы сделали нам много дурного, вы ели нас, а теперь мы убьем вас», – сказали домашние животные и птицы. А зернотерки сказали: «Вы мучили нас каждый день, ночью и на заре, все время наши лица терлись друг о друга. Вот какую дань платили мы вам. Но теперь вы, люди, наконец-то почувствуете нашу силу. Мы измелем вас и разорвем ваши тела на кусочки», – сказали людям их зернотерки. А затем заговорили их собаки и сказали: «Почему вы не хотели кормить нас? Вы едва замечали нас, но всегда преследовали и выгоняли нас. У вас всегда была палка, готовая ударить нас, когда вы сидели и ели, – вот как вы обращались с нами. Разве мы не подохли бы, если бы все шло по-вашему? Почему же вы не глядели вперед, почему вы не подумали о самих себе? Теперь мы уничтожим вас, теперь вы почувствуете, сколько зубов в нашей пасти, мы пожрем вас», – говорили собаки. А горшки тоже заговорили: «Страдания и боль причинили вы нам. Наши рты почернели от сажи, наши лица почернели от сажи; вы постоянно ставили нас на огонь и жгли нас, как будто бы мы не испытывали никаких мучений. Теперь вы почувствуете это, мы сожжем вас», – так сказали горшки, и они били деревянных людей по лицам, а собаки кусали и рвали их. В ужасе и отчаянии угнетатели побежали так быстро, как только могли, чтобы скрыться от своих восставших рабов. Они хотели вскарабкаться на крыши домов, но дома падали и бросали их на землю, они хотели вскарабкаться на вершины деревьев, но деревья стряхивали их прочь с себя; они хотели скрыться в пещерах, но пещеры закрыли от них свои лица. Так погибли жестокие деревянные люди…[19]

– Эту историю я знал еще с детства, мне ее рассказывал мой дед, – пробурчал Шбаламке, когда Ах-Кукум кончил свое повествование, – к чему ты вспоминаешь ее сейчас? Мы говорим совсем о другом!

Ах-Кукум снова тряхнул волосами, повеселевшими глазами в упор посмотрел на Шбаламке.

– А ты не понимаешь? Мы все должны подняться на наших угнетателей, уничтожить их и освободиться! Вот о каком другом пути говорил я!

Лицо Шбаламке постепенно прояснялось, пока на нем не появилось радостное выражение. Он наконец понял смысл рассказанного.

– Правильно, правильно! – возликовал он. – Нападем ночью на них, разобьем и станем свободными! Ты хорошо это придумал, – покровительственно обратился он к Ах-Кукуму, – как это я не вспомнил о такой возможности, странно… что-то мне помешало…

Глаза Ах-Кукума вспыхнули от похвалы, он обернулся к Хун-Ахау.

– А что скажешь ты? Почему ты молчишь?

И здесь товарищи Хун-Ахау впервые столкнулись с теми особенностями его характера, которыми впоследствии не раз восхищались – неистощимым терпением и хладнокровием, несокрушимой волей к победе.

– Что скажу я? – медленно проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Я ненавижу их не меньше, а больше, чем вы. Твои родители, Шбаламке, в безопасности, твоих, – Хун-Ахау повернулся к Ах-Кукуму, – как ты говоришь, не было в селении, когда произошло нападение, а мой отец был убит на моих глазах, мать или угнана в плен, или тоже убита, дом сожжен. Я разорвал бы каждого из этих насильников на куски, если бы мог! Но сделать это сейчас нельзя! Сколько нас? – Он обернулся, подсчитывая глазами пленных. – Получается, три безоружных, не умеющих сражаться земледельца – ты, воин, здесь один – на одного вооруженного и опытного убийцу. Если ты даже сумеешь за одну ночь поговорить со всеми пленными и убедить их в необходимости восстания – а это не так-то просто, – то все равно ничего не выйдет. Вы убьете трех или четырех воинов, остальные убьют половину наших, а уцелевших погонят дальше…

– Ты трус, – запальчиво бросил ему Шбаламке и тут же испугался вырвавшихся у него обидных слов.

– Нет, я не трус, – возразил ему спокойно Хун-Ахау, и только появившиеся на скулах желваки показывали его волнение, – но я хочу победы и свободы, а не поражения. Если ты хочешь смерти для себя — бросься на любого воина, он тебя уложит на месте, – это твое дело. Но звать на смерть других, обещая им свободу, когда заранее видишь, что ничего не выйдет, – ни ты, ни я, никто из нас не имеет права!

Ах-Кукум горестно опустил голову.

– Так что же предлагаешь ты? – спросил Шбаламке уже более спокойно; слова Хун-Ахау подействовали на него отрезвляюще.

– Надо поговорить с каждым из пленных, договориться, сколько человек и кто именно нападет на того или другого воина, как надо нападать… Важно, чтобы каждый из нас понял, что ему делать в будущей схватке. И главное – все должны знать: в какой день и по какому сигналу должно все начаться…

Находившийся неподалеку стороживший их воин уже несколько раз подозрительно поглядывал на беседовавших шепотом трех юношей. При последних словах Хун-Ахау он поднялся и, подойдя к ним, грубо приказал кончать болтовню и разойтись. Пришлось повиноваться, и разговор остался незаконченным. Но каждый из юношей, несмотря на усталость, долго не мог заснуть; мысль о свободе заставляла кровь кипеть, а руки – сжиматься в кулаки.

Глава шестая
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Они с печалью вспоминали свою старую родину, братьев и родственников, оставшихся там.

«Родословная владык Тотоникапана»

Следующий день путешествия начался необычно.

Пленных подняли едва забрезжил рассвет, выстроили. Одноглазый прошелся по рядам, внимательно разглядывая каждого. Затем он приказал пленным выкупаться в реке и выстирать свою одежду. Большинство людей не мылись со дня нападения, и поэтому купание не только освежило, но и как-то немного подбодрило их, хотя, конечно, беззаботного веселья, обычно сопровождающего массовое купание, не было и в помине.

Пока сохли расстеленные на камнях и повешенные на кустарниках одежды, каждому из пленных было дано по пригоршне маслянистой, приятно пахнущей массы с приказом натереть ею тело. После нее тело казалось здоровым и мускулистым.

– Готовят к продаже, – улучив минутку, шепнул Шбаламке Хун-Ахау в ответ на его недоумевающий взгляд, – значит, сегодня будем на рынке!

Услышав это, Хун-Ахау, несмотря на высказанное им вчера, почти пожалел, что их безрассудное намерение напасть врасплох на стражу не осуществилось.

Одноглазый тоже принарядился. Из мешка, хранившегося в его лодке, он вытащил парадный плащ красного цвета, раскрасил лицо и руки синей краской, повесил на грудь маску из серого камня, а к поясу прикрепил три высушенных человеческих головы – трофеи прежних битв. Поместив на большом плоском камне глиняную фигурку божества и курильницу, предводитель долго молился, время от времени бросая на горящие угли шарики пома. Лицо его то светлело, то принимало обычное хмурое выражение. Наконец он поднялся с колен.

Когда все приготовления были закончены, пленных рассадили по лодкам, и флотилия тронулась в путь. Не прошло и двух часов, как за поворотом реки внезапно развернулась панорама большого города.

На правом берегу гряда высоких холмов подходила к воде почти вплотную. На их склонах, одно над другим, громоздились великолепные здания; их стены, покрытые белой штукатуркой, ярко блестели в лучах утреннего солнца. Широкие площади, стройные ряды стел, бесчисленные лестницы, взбегавшие по склонам холмов, храмы, дворцы – вся эта сложная и пестрая громада казалась пленным каким-то живым могучим существом, привольно расположившимся у широкой глади реки. А одиноко высившийся на вершине центрального холма дворец правителя, нависший над городом, был головой этого существа, словно застывшего в раздумье.

– Город зеленого потока[20], – прошептал Шбаламке, обращаясь скорее к себе, чем к Хун-Ахау, хотя тот услышал его слова. В голосе молодого воина звучали восхищение и страх.

Берег постепенно приближался; все отчетливее видны были человеческие фигуры, даже выражение отдельных лиц. Длинная прибрежная полоса была полна неподвижно стоявших людей с лицами, обращенными к городу. Между ними сновали другие, медленно прохаживались, поглядывая на реку, третьи; знатных лиц в носилках носили от одной группы к другой.

Внезапно Хун-Ахау понял смысл происходящего, и его сердце запрыгало, стуча в грудь, как будто хотело вырваться. Это рынок рабов: неподвижно стоящие люди – рабы, которых вывели на продажу, а расхаживающие около них – покупатели и продавцы. Будь проклят, Одноглазый!

Неподалеку от массивного каменного столба, высоко поднимавшегося из воды, лодки пристали к берегу. Остальные пленные, по-видимому, также поняли, что им предстоит: послышались стоны и подавленные причитания, мольбы и воззвания к богам, многие тупо глядели в воду, не решаясь взглянуть на то место, где через несколько минут должна была решиться их судьба.

Первым на берег выскочил Одноглазый, за ним – несколько воинов; остальные остались пока в лодках. Начали выводить пленных.

Люди шли с неохотой, медленно, все время оглядываясь на лодки, как будто они были последним связующим звеном с навеки потерянной свободой. Воины тихо ругались, торопили, но били редко: очевидно, боялись повредить ненароком товар. Один Шбаламке выпрыгнул из лодки с таким видом, словно он торопился на какое-нибудь интересное и приятное зрелище.

Между тем все новые и новые лодки причаливали к берегу; с одних выгружали набитые мешки с какими-то товарами, кувшины, миски, горшки, с других – тоже гнали рабов. На рынке становилось все теснее; шум и гам возрастали с каждой минутой.

Одноглазый привел своих пленных к месту, предназначенному для продажи рабов, и выстроил их таким же образом, как и у соседей. Невольников на рынке было много; несколько сотен людей стояли понурив головы и молча ждали, к кому они попадут. Торговля, однако, шла пока вяло, и обычных клятв, сопровождавших заключение сделки, почти не было слышно.

Первого покупателя, появившегося перед ним, Хун-Ахау запомнил на всю свою жизнь: это был высохший сгорбленный старик с глубоко запавшими глазами; на его одежде виднелись какие-то странные желтые пятна. Он долго присматривался к Хун-Ахау, а затем вытянул руку, чтобы пощупать мускулы юноши. На невольную дрожь отвращения, охватившую Хун-Ахау, старик, казалось, не обратил никакого внимания. Постояв несколько минут в раздумье, он спросил тихим голосом Одноглазого о цене.

– Двести пятьдесят! – отрывисто отвечал тот.

Старик пожевал сухими губами, подумал еще немного и, не говоря ни слова, медленно удалился. Хун-Ахау проводил его долгим взглядом.

Как сложилась бы его жизнь, если бы покупка совершилась? Может быть, от такого старика было бы легче убежать, чем от другого владельца? А может быть, задавленный непосильной работой, он быстро угас бы в неволе? Кто знает! Участь раба – горькая участь!

Шбаламке, стоявшего через несколько человек от Хун-Ахау, казалось, эти вопросы совершенно не беспокоили. Он упорно рассматривал большую статую, находившуюся на вершине дворца правителя, и не обращал никакого внимания на подходивших к нему покупателей. Зато стоявший рядом с ним Ах-Кукум весь трепетал, как только кто-нибудь на минуту останавливался перед ним. В промежутках он глядел умоляющими глазами в небо и беззвучно шептал молитвы, призывая на помощь божества дня.

Неожиданно перед невольниками Одноглазого появился новый покупатель с такой необычной внешностью, что даже Шбаламке оторвался от созерцания статуи и перенес взгляд на пришедшего.

Это был невысокий человек среднего возраста, такой толстый, что, казалось, он не идет, а быстро катится по площади, как шар. Тройной подбородок, упиравшийся в драгоценное ожерелье, и пухлые щеки его все время подпрыгивали, потому что, несмотря на полноту, он был чрезвычайно подвижен и быстр в движениях. Одежда и головной убор подошедшего поражали богатством и пышностью. Пыхтя и отфыркиваясь, он подкатился прежде всего к Хун-Ахау и зорко оглядел юношу маленькими, блестящими и хитрыми глазками.

Затем, не говоря ни слова, он устремился к Шбаламке, ткнул пальцем в его залеченную руку и на мгновение задержался. Шбаламке отнесся к этому странному жесту незнакомца по-прежнему равнодушно. После этого покупатель двинулся прямо к Одноглазому, уже не останавливаясь около других пленных. За ним следовали двое, одетые только в набедренные повязки, – очевидно, рабы, – тащившие на спинах большие мешки, и трое воинов с копьями.

– Сколько просишь за тех двух? – спросил он неожиданно тонким для его телосложения голосом.

Одноглазый хорошо знал, кого имеет в виду покупатель, но тем не менее ворчливо спросил, о каких именно двух рабах тот говорит.

– За упрямца и воина с испорченной рукой, – миролюбиво отвечал толстяк.

Даже Одноглазый не мог сдержать жеста удивления перед такой проницательностью покупателя. Быстро и точно определить с первого взгляда характер одного и прежние занятия другого раба было не так-то легко. Но ни удивляться, ни расспрашивать в подобных случаях не полагалось. Поэтому начальник отряда кратко ответил, что он хочет получить за них пятьсот.

– Тебе долго придется простоять здесь, запрашивая такую цену, – спокойно заметил новый покупатель.

– Сколько же даешь ты? – поинтересовался Одноглазый.

– Триста за обе головы, – ответил толстый.

– Ты ценишь их слишком дешево! – раздраженно сказал Одноглазый.

– Ровно столько, сколько они стоят в действительности. Один из них упрям – он, наверное, уже не раз пытался бежать, и тебе приходилось все время следить за ним. Второй попал в рабы случайно; как и всякий воин, он туп и не может хорошо работать. Триста – хорошая цена за них, соглашайся!

Одноглазый был в явном затруднении. Он не мог внутренне не согласиться с тем, что говорил ему толстяк; и характеристика, данная рабам, и цена были правильными. Но, не говоря уже об обидных словах о воинах, то есть и о нем самом, начальник не хотел согласиться на предложенную цену потому, что это казалось ему каким-то поражением. Отчаянно ища достойного выхода, он предложил другую комбинацию, хотя в глубине души не считал ее особенно выгодной.

– Плати пятьсот, как я сказал, и в придачу можешь выбрать любого третьего из моих невольников!

– Согласен, – быстро сказал толстяк, и по насмешке, промелькнувшей в его живых глазах, Одноглазый понял, что он совершил ошибку.

– Слово воина – твердое слово! – произнес он громко, чтобы не уронить себя в глазах собравшихся вокруг любопытных. – Я назвал пятьсот, и ты платишь пятьсот. То, что я хотел, – получил!

Во время этой тирады толстяк снова отошел к выстроенным рабам. Заметив подавшегося вперед Ах-Кукума (он урывками слышал разговор и мечтал попасть с друзьями к одному владельцу), необычный покупатель весело подмигнул ему одним глазом и, усмехнувшись, ткнул пальцем в его грудь. Третий раб был выбран.

Успокоившийся Одноглазый (он, видимо, не возлагал на Ах-Кукума особых надежд) и толстяк произнесли обычно полагающиеся при продаже клятвы, а затем покупатель, взяв у сопровождавшего его раба мешок, начал с привычной легкостью быстро отсчитывать бобы какао[21]. Одноглазый таким умением, как видно, не отличался; он подозвал на помощь одного из своих воинов. Они долго считали и пересчитывали бобы, рассматривали их и даже нюхали. Неожиданно Одноглазый сунул раскрытую ладонь к носу покупателя.

– Ты меня обманываешь, – завопил он, – это фальшивый боб! Немедленно обменяй его на настоящий!

Толстяк взял боб с легкой улыбкой и, не разглядывая, бросил его на землю, а рассерженному продавцу подал другой. Счет продолжался.

Наконец дважды сосчитанные бобы перешли из одного мешка в другой, начальник партии вывел из рядов Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукума и передал их толстяку с надлежащими в таких случаях словами: «Теперь эти головы твои!»

– Прощайте, братья! – крикнул Хун-Ахау остававшимся рабам, но никто ему не ответил.

Толстяк, за которым следовали воины с новыми рабами, быстро удалялся от рынка. Свернув на узкую дорогу, поднимавшуюся на один из холмов, он неожиданно обратился к Хун-Ахау:

– Почему ты обратился к рабам со словом «братья»? Какие же они тебе братья? К концу этого же дня они будут распроданы, и вскоре большинство их окончит свое жалкое существование под гнетом непрерывной работы и издевательств. Разве такова твоя судьба, юноша?..

Хун-Ахау недоверчиво молчал. Не выдержал нетерпеливый, как всегда, Шбаламке.

– А что же ожидает его? – спросил он. – Разве они, – он показал на Хун-Ахау и Ах-Кукума, – так же, как и я, не твои рабы?

Лицо толстяка расплылось еще шире от добродушной улыбки. Он остановился.

– Нет, вы будете не рабами, а моими верными помощниками, – торжественно произнес он. – Правда, я заплатил за вас немало, но вы поможете мне и тем самым с лихвой окупите себя. Дети мои, я сам был рабом и хорошо знаю всю горечь рабства. Но теперь я свободен, и скоро такими же свободными станете вы! Велико ваше счастье, что вы приглянулись мне и я остановил свой выбор на вас троих. Слушайте внимательно. – Он сделал знак воинам отойти, подвинулся ближе к трем юношам и понизил голос. – Я знаю, какие мысли бродят у вас в голове: ближайшей ночью убить меня, обезоружить воинов и бежать. Несчастные! Совершив это, вы погубите себя окончательно. Через один-два перехода вы будете задержаны, преступление будет раскрыто, и после пыток дыхание ваше прекратится. А разве это самое лучшее, что может быть в жизни? Нет, дважды и трижды нет! Другая судьба уготована вам – жизнь, полная удовольствий и наслаждений!

Толстяк остановился, вытер потное лицо небольшим кусочком белой ткани, который он извлек из глубин своей пышной одежды, и продолжал:

– Я – Экоамак, главный купец трижды почтенного, великого, мудрого и непобедимого владыки Тикаля. Три месяца тому назад великим было отдано мне приказание: отправиться в Город зеленого потока и приобрести нужные для двора и хозяйства владыки товары. Повеление было выполнено; никто лучше меня не разбирается и в вещах, и в продуктах, и в ценах, и в людях, – самодовольно ухмыльнулся Экоамак. – И вот сегодня, проходя по рынку рабов, я увидел ваши честные и открытые лица, на которых было написано все горе, случившееся с вами. Ведь ты и ты, – обратился он к Хун-Ахау и Ах-Кукуму, – земледельцы и попали в плен, когда ваше селение было уничтожено? Не так ли? А ты, – Экоамак обернулся к Шбаламке, – молодой, но уже опытный воин, и захватившие тебя в полной мере почувствовали мощь твоих ударов. Только из-за того, что ты был ранен, ты попал в плен. Нет, нет, не говорите мне «да», я и так вижу, что я, как всегда, прав! Так вот, тогда я сказал себе: «Экоамак, ты тоже был рабом, но теперь ты велик и богат. Почему бы тебе не выкупить этих юношей, почему не помочь им, а они помогут тебе». Теперь это совершилось, вы свободные люди, но, – толстяк сделал паузу, значительно поднял палец, – вы должны в свою очередь отплатить мне добром за добро!

– Что же мы должны сделать? – вырвалось у Ах-Кукума. Глаза его сияли.

– Очень немногое. Мне не хватает носильщиков. Помогите мне благополучно доставить товары в Тикаль, а там я вознагражу вас за труды и мы расстанемся. Если захотите, вы сможете остаться в Тикале, храбрые воины в нашем городе пользуются большим почетом. Земледельцам там тоже всегда найдется хорошая работа! Но если вас потянет в родные края, то, клянусь великим Солнечноглазым, – Экоамак торжественно поднял руку, – никто не посмеет вас удерживать. Свободные, щедро одаренные, вы не спеша совершите обратное путешествие и в старости будете рассказывать внукам о чудесах Тикаля, отца всех городов мира!

Юноши молчали, завороженные. Свобода, далекое путешествие, сказочный великолепный Тикаль, о котором каждый из них слышал еще в детстве. Что может быть лучше! Особенно сиял Шбаламке. Только у Хун-Ахау шевелилось легкое подозрение: уж слишком много было за последние дни плохого и тяжелого, чтобы принять неожиданную радость с полным доверием. Но доводы Экоамака были убедительными, а кроме того, какой смысл ему обманывать принадлежавших ему же рабов?

– Спасибо тебе, Экоамак! – волнуясь, сказал Шбаламке. – Спасибо за свободу и доверие. Мы, конечно, поможем тебе и доставим все твои товары в Тикаль в полной сохранности. А там уж мы посмотрим, что нам следует делать дальше!

– Ты, воин, мудр не по летам! – одобрительно воскликнул толстяк. – Идемте же к нашей стоянке, уже давно пора подкрепить силы и отдохнуть.

Лагерь главного купца Тикаля был расположен на окраине города в небольшой лощине крошечной рощицы. Почему она не была вырублена под поле, а осталась здесь, объяснить было трудно. Во всяком случае, меньше всего о том, что этого не произошло, мог пожалеть Экоамак. С радостным пыхтением он достиг разостланных под большим деревом мягких покрывал и удобно устроился на них в тени, ожидая, когда будет приготовлена пища. Около него был заботливо положен уже заметно похудевший денежный мешок.

Рабы хлопотали у двух костров: на одном из них кипел большой горшок с бобами, а над другим на тоненькой палочке жарился индюк, распространявший вокруг себя такой приятный запах, что в желудках трех юношей сразу же раздалось унылое бурчание.

Около деревьев сидели десять человек; семь из них, очевидно, были недавно купленные рабы, трое остальных – воины, одетые так же, как и следовавшие за Экоамаком. Оружие их лежало в стороне, а его владельцы, ожидая еды, с азартом играли в хунхун, хлопая друг друга по рукам и горячась. Вновь пришедшие воины сразу же присоединились к ним, и игра разгорелась еще оживленнее. Все это настолько не походило на недавнюю жизнь в лагере Одноглазого, что Хун-Ахау почувствовал, как его опасения становятся все более слабыми и туманными.

Индюк достался, конечно, Экоамаку, который живо обглодал его до последней косточки. Но и все остальные не были обижены: бобов и лепешек было вволю, и даже Ах-Кукум, оказавшийся самым прожорливым из троих, был удовлетворен. Не отставал от него и один из семерки, по имени Ах-Мис – настоящий великан с добрым и кротким лицом. Уже после того, как остальные насытились, они долго сидели около горшка, подчищая остатки бобов и блаженствуя.

После еды языки развязались, и скоро юноши знали историю новых товарищей, так же как и те – все происшедшее с Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукумом. Пятеро из них были уроженцами Города зеленого потока и стали рабами шесть лет тому назад, во время большого голода. Чтобы спасти себя и свои семьи от гибели, они добровольно продались в рабство богачу за мешок кукурузы. Этой весной он умер, и его наследники вывели их на продажу, где вчера они и были куплены Экоамаком. Шестой – небольшого роста, гибкий и юркий юноша – звался Укан; он был рожден далеко отсюда, в городе Копане[22]; никто из присутствующих никогда не слышал о нем, хотя Укан горячо уверял, что Копан – огромный город, с которым ничто не может сравниться.

В рабство Укан попал недавно, когда их, нескольких торговцев, направлявшихся в Тикаль, ограбили и захватили в плен какие-то разбойники. Юноша страстно желал попасть в столицу, так как был уверен, что несколько спасшихся его товарищей добрались туда. Купивший его сегодня утром Экоамак был растроган бедствиями товарища по ремеслу и обещал по прибытии в Тикаль помочь ему в розысках друзей. Седьмой – добродушный великан Ах-Мис – попал в рабство еще мальчиком, несколько раз менял своих владельцев и теперь был очень доволен Экоамаком, потому что «тот знал, как надо кормить человека».

Беседа продолжалась почти до вечера, никто им не мешал. Тикальский купец сразу же после еды улегся спать, а один из рабов, прибывших с ним из Тикаля, отгонял веткой от хозяина назойливых мух. Воины продолжали свою бесконечную игру. Чтобы проверить свои впечатления, Хун-Ахау поднялся и не спеша направился по дороге к центру города. Никто не обратил на это внимания. Дойдя до ближайшего здания, Хун-Ахау постоял несколько минут за его углом, скрытый от глаз, прислушался. Нет, никакого беспокойства, погони, суматохи, розысков не было. Значит, он действительно свободен? В глубоком раздумье юноша медленными шагами возвратился в лагерь. Появление его, как и уход, не вызвали ни одного взгляда ни у воинов, ни у проснувшегося к тому времени Экоамака. Только Шбаламке спросил, куда он уходил. Хун-Ахау уклончиво ответил, что просто хотел размять ноги.

После ужина и молитвы ночным богам, которую произнес Экоамак, все устроились на ночлег. И опять Хун-Ахау убедился, что купец полностью доверяет им, потому что на третью пору ночи нести стражу лагеря был назначен Шбаламке, а все остальные (в том числе и воины) могли спать. Это окончательно рассеяло подозрения юноши, и впервые за много ночей он заснул крепким и спокойным сном.

Когда утром их разбудили, оказалось, что двух рабов, начальника лагеря и его верного спутника – денежного мешка – уже нет; они куда-то ушли, пока все спали. Но кипевший на костре горшок с едой и запах свежих кукурузных лепешек привлекали внимание пробудившихся значительно сильнее, чем размышления, куда отправился «толстый хозяин», как называл его Ах-Мис.

К концу завтрака Экоамак появился, присел около горшка и быстро расправился с остатками еды. Ах-Мис провожал завистливым взглядом очередной кусок лепешки, отправлявшийся в рот хозяина, и при каждом его глотке печально вздыхал. Закончив есть, Экоамак сказал:

– Теперь мы можем отправляться за грузом!

Товары или ценности, которые Экоамак должен был доставить в Тикаль, хранились в большом каменном одноэтажном здании, находившемся неподалеку от лагеря. После краткого разговора между хранителем и хозяином груза было дано приказание вытаскивать тюки. Все они были плотно упакованы в несколько слоев грубой ткани и весили изрядно. Любопытный Укан тщетно старался прощупать, что же в них находится. Через полчаса весь груз уже находился в лагере, и для носильщиков был устроен короткий отдых.

Когда лагерь был свернут и пришло время отправляться в путь, выяснилось, что большинству носильщиков досталось по два тюка, а силачу Ах-Мису – три; только двое пожилых несли по одному тюку. Воины шли налегке, четверо рабов принесли откуда-то носилки, а остальные тащили запасы пищи и лагерную утварь.

Хун-Ахау невольно согнулся, когда ему взвалили на спину два тюка. Да, они были очень тяжелыми! Но оказавшийся около носильщиков Экоамак одобрительно подмигнул ему и улыбнулся. Юноше сразу вспомнилось ожидающее его будущее, и он с усилием выпрямился. Он дойдет туда и донесет в целости груз, чего бы это ему ни стоило!

– В Тикаль, в Тикаль, – воскликнул громко Экоамак, – там вы станете свободными и счастливыми!

Купец устроился в носилках, и караван тронулся в путь.

Глава седьмая
УЛЫБКА ЭК-ЛОЛЬ

Их делом было заставлять людей чахнуть, пока от них не оставалось ничего, кроме черепа и костей. И тогда они умирали, потому что живот у них приклеивался к позвоночнику.

«Пополь-Вух»

Караван Экоамака приближался к Тикалю.

Позади остались два месяца, наполненных изнуряющей работой, опасностями и постоянно светившимся огоньком надежды. Только теперь Хун-Ахау, Шбаламке и Ах-Кукум могли отчетливо представить, какое огромное расстояние отделяет их от родных мест. В это время года переход, да еще с большим грузом, был особенно труден, и во многих случаях положение спасала только самоотверженность носильщиков. Несмотря на хорошее питание, все они были худыми и измученными, с натертыми до крови спинами. Один раз, при переправе через небольшой, но быстрый поток, Хун-Ахау, рискуя жизнью, спас свой груз, и на следующее утро лишь мысль о предстоящей свободе могла заставить его снова взвалить на спину опостылевшие тюки. Менее сдержанный Шбаламке по вечерам неизменно ругал все и всех, начиная с Одноглазого и кончая неведомыми знатными людьми, для которых нужны товары из-за тридевяти земель. Глаза Ах-Кукума потеряли свой обычный блеск, а Укан уже давно перестал ощупывать по вечерам тюки, пытаясь угадать их содержимое.

За время путешествия молодые носильщики очень сблизились. Хун-Ахау особенно привязался к Укану и Ах-Кукуму, а Шбаламке – к Ах-Мису. По вечерам после еды они долго беседовали друг с другом, делясь мечтами о будущем. Шбаламке торжественно обещал Ах-Мису, что как только он станет тикальским воином, то немедленно выкупит его из неволи. Будущее рабов – уроженцев Города зеленого потока – было менее определенным, поэтому они предпочитали не участвовать в беседах, а спать.

Воины, сопровождавшие караван, обходились с носильщиками мягко и ни разу никого не ударили, а иногда даже вступали с ними в разговоры. Правда, первое время Хун-Ахау и его товарищам было трудно понять их речь, потому что многие слова звучали совершенно иначе, чем на родине трех юношей. Но постепенно все становилось понятнее, а Шбаламке в беседах с Хун-Ахау и Ах-Кукумом даже начал щеголять тикальскими словечками. Укан говорил на наречии Ололтуна так же свободно, как и на восьми других, а Ах-Мис довольствовался своим языком, одинаково далеким и от тикальского, и от ололтунского, но так как говорил он обычно очень кратко, то его понимали все.

Экоамак неизменно двигался позади отряда на носилках, которые несли тикальские рабы. Теперь он почти не разговаривал с носильщиками; очевидно, к концу путешествия усталость начала сказываться и на нем.

Уже много часов они шли по пригородам Тикаля; маленькие хижины земледельцев, опустевшие к этому времени полевые участки, женщины, размалывавшие кукурузу, – все это заставляло сильнее биться сердца Ах-Кукума и Хун-Ахау. Если бы не ощущение громадного расстояния, оставшегося за плечами, им казалось бы, что они снова в родных краях. Но это чувство длилось недолго.

Встречавшиеся на дорогах люди обращали мало внимания на отряд – такие картины были для них обычными. Только неугомонный народ – мальчишки – иногда вертелись около носилок Экоамака, хором отвечая на его вопросы и шутки.

Вдали, над зеленью деревьев, появился гребень чудовищного здания – казалось, впереди была гора со зданием на вершине. Но в действительности это был главный храм – «Великий храм Тикаля», как объяснил Хун-Ахау один из воинов. Изображенное на его гребне огромное лицо божества равнодушно смотрело на пришельцев, словно спрашивая: «Что вам здесь надо?» Шбаламке поежился: холодная струя страха потекла по спине. Ах-Кукум старался не смотреть вперед. Зато воины, увидев храм, разразились ликующими криками – это означало для них конец путешествия и долгожданное прибытие домой.

По приказанию Экоамака отряд остановился на небольшой площади; тюки были сложены на землю, а один воин, после шепотом сказанных купцом нескольких слов, куда-то быстро убежал. Носильщики могли отдыхать, но, взволнованные видом могучего храма и предвкушением обещанной свободы, они столпились и негромко переговаривались. Ах-Мис очень горевал о предстоящей разлуке, а Шбаламке снова уверял, что не забудет его и при первой же возможности выкупит.

Экоамак спустился с носилок, подошел не спеша к носильщикам, приветливо улыбнулся.

– Как вам нравится наш Тикаль, юноши? Не забудьте, что вы еще на окраине и не видели главной части города…

– Владыка, когда же ты отпустишь нас? – спросил, волнуясь, Ах-Кукум. – Мы уже в Тикале, и ты обещал…

– Я помню свои слова, – прервал его Экоамак. – Сейчас мы сдадим доставленные товары, и тогда я позабочусь о вас. Неужели у тебя недостанет терпения еще на час?

Послышался глухой топот. Все обернулись на звуки. На площадь вступал большой отряд: впереди шли рабы, сзади – воины. Экоамак быстро, пожалуй, слишком быстро отступил назад, ближе к носилкам. Подошедшие рабы принялись с привычной сноровкой грузить друг на друга тюки и уносить их; за каждым рабом следовал воин. Через несколько минут весь сложенный на площади груз растаял. Оставшиеся около полутора десятков воинов оцепили недоумевающих носильщиков и начали их теснить, понукая идти. Только теперь юноши поняли, что случилось. Взбешенный Укан крикнул Экоамаку:

– Подлая ящерица! Зачем же ты обманул нас?

Презрительно усмехаясь, Экоамак, уже взобравшийся на носилки, ответил:

– Раб несет только одну ношу, а человек, стремящийся к свободе, понесет все три! Поработайте же во славу нашего владыки, рабы, за вас уплачено сполна!

Хун-Ахау с искаженным лицом молча рванулся к нему, но два дюжих воина, мгновенно взявшись за руки, отбросили его назад с такой силой, что юноша упал на землю. Когда он снова поднялся, носилки с Экоамаком были уже далеко.

Воины, грубо подталкивая пленников тупыми концами копий, отвели их в большую хижину, стоявшую на одном из углов площади, и, связав им руки и ноги, побросали на землю и удалились. Каждый заключенный призывал на голову Экоамака всевозможные болезни, искренне считая его виновником всех бед. Укан без устали выкрикивал имена своих прежних товарищей: ему казалось, что они находятся где-то здесь и придут к нему на помощь. Старший из жителей Города зеленого потока громко возмущался тем, что он, невиновный, попал в мятежники, он хотел работать, а не бунтовать. Ах-Кукум в ярости сжал зубы. Связанное тело до боли напряглось. Перед глазами мелькали картины расправы с предателем Экоамаком. Ах-Мис и Хун-Ахау молчали.

Через час в хижину вошел надсмотрщик – здоровенный детина, почти равный по росту и силе Ах-Мису. Отложив в сторону плеть, в конец которой для тяжести был вплетен камешек, он внимательно исследовал веревки, опутывавшие узников. Удостоверившись в их прочности и надежности узлов, надсмотрщик выпрямился и громким голосом приказал пленникам замолчать.

После нескольких безуспешных попыток водворить тишину, он начал, не разбирая, хлестать плетью направо и налево. Сильный удар глубоко рассек левую щеку Шбаламке, другой – разорвал заживавшую рану на плече Укана. Увидев это, Ах-Мис разъярился и, извиваясь как змея, пополз к обидчику, а Ах-Кукум, около лица которого стоял надсмотрщик, вцепился зубами в его сандалию. С проклятием тот отскочил к входу и, ударив по голове Ах-Миса, зарычал:

– Пока не станете смирными, не получите ни пищи, ни воды!

Надсмотрщик ушел, а через несколько минут около входа мерно зашагал воин, поставленный на стражу. Медленно тянулось время; косые лучи заходящего солнца заглянули с площади в двери, поползли по скорченным фигурам, валявшимся на земле. Все молчали: говорить было не о чем.

Да, хорошо их встретил Тикаль, в который они упорно стремились так много дней, преодолевая все трудности и опасности! Зачем они безоговорочно поверили хитрому жирному койоту Экоамаку? Пусть их все равно пригнали бы сюда, но пригнали как рабов, силой, они шли бы без надежд и радости, а не рисковали жизнью ради новых богатств их угнетателей!

Стемнело; хотелось есть, ныли связанные руки и ноги. Воин перед входом перестал ходить, присел, устроился поудобнее, прислушался – из хижины не доносилось ни звука – и замурлыкал какую-то песенку. Через пятнадцать минут он уже крепко спал, не выпуская из рук копья.

– Братья, – шепотом позвал Хун-Ахау, – братья!

Так же тихо отозвались Шбаламке, Укан и Ах-Кукум; Ах-Мис молча коснулся плечом его левой ноги в знак, что он тоже слышит.

– Не надо терять головы, – продолжал Хун-Ахау. – Да, нас обманул, подло обманул Экоамак! Но если мы действительно хотим свободы, мы ее должны добиться! А путь к свободе только один – тот, о котором я говорил перед рынком, – ты помнишь, Ах-Кукум?

– Что же это за путь? – спросил Укан.

– Ты с Ах-Мисом узнаешь это позже. А сейчас мы все должны помнить одно: бессмысленно погибнуть – это не выход, это для труса, не умеющего бороться. Мы должны быть очень сильными телом и гневными душой, только тогда мы станем свободными и освободим других!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Владыка» – звание любого знатного лица у древних майя, один из титулов правителя города-государства. – Здесь и далее примеч. автора.

Вернуться

2

Правитель селения у древних майя, подчиненный правителю города-государства. Власть его была наследственной.

Вернуться

3

Один из титулов правителя майяского города-государства.

Вернуться

4

Балам (яз. майя) – ягуар.

Вернуться

5

Благовонная смола дерева протиум-копал, употреблявшаяся древними народами Центральной Америки для культовых целей.

Вернуться

6

У древних обитателей Центральной Америки нефрит считался самой большой драгоценностью. Украшения из него могли носить только знатные лица. Даже маленький кусочек нефрита считался во много раз ценнее золотого самородка. Майя особенно высоко ставили нефрит ярко-зеленого, яблочного цвета.

Вернуться

7

Кукуруза (яз. майя).

Вернуться

8

Напиток из кукурузной муки, разведенной в воде.

Вернуться

9

Обряд, производившийся у майя через три или четыре месяца после рождения ребенка. Новорожденному показывали миниатюрные орудия труда (мальчику – копье, палку-копалку, топор и т.д.; девочке – зернотерку, домашнюю посуду и др.). Особое значение придавалось тому, за какой предмет ребенок ухватится прежде всего.

Вернуться

10

Древние майя могли иметь три или четыре имени. Первое из них давалось вскоре после рождения, очень часто по названию того дня, в который родился ребенок. Так как все дни майяского календаря имели свои прорицания, то по ним определялась судьба новорожденного. Герой повести родился в день хун-ахау (букв. «Один владыка») и потому получил имя Хун-Ахау. Следующее имя майя получали по достижении брачного возраста, оно состояло из родового имени отца. После заключения брака новобрачный получал имя, состоявшее из соединенных имен отца и матери (обычно это практиковалось среди представителей знати). Кроме того, имелись еще и шуточные прозвища, употреблявшиеся как имена. Известны, однако, случаи, когда даже знатные лица всю жизнь носили только одно имя. Для того чтобы избежать невольной путаницы у читателя, каждое действующее лицо в повести фигурирует лишь под одним именем.

Вернуться

11

Под этим названием в повести выведена столица большого города-государства майя, существовавшая в III – IX веках н.э. на территории штата Чиапас (Мексика). Развалины его называются условно по имени соседней деревушки Паленке. Они были исследованы мексиканскими археологами; при раскопках в толще одной из пирамид был обнаружен склеп с богатым погребением правителя. Около него были замурованы «стражи гробницы» – пять молодых людей.

Вернуться

12

Народ майя, живущий в горной части Гватемалы. В «Летописи какчичелей» рассказывается о древней истории этого народа и о завоевании его испанцами.

Вернуться

13

Большая мощеная дорога, «шоссе», называлась у майя сакбе – букв, «белая дорога». Майя строили дороги из щебенки, сверху покрывая ее белой цементирующей массой.

Вернуться

14

Под этим названием в повести выведен город-государство древних майя (IV – IX века), расположенный в среднем течении реки Усумасинты. Развалины его носят теперь название «Пьедрас-Неграс» (исп.).

Вернуться

15

Сборник из пятнадцати стихотворений древних майя, случайно уцелевший при уничтожении книг майя испанскими миссионерами.

Вернуться

16

Верховный бог майя, владыка неба, изобретатель наук и письменности, покровитель жречества.

Вернуться

17

«Владыка лесов» – одно из имен молодого бога кукурузы.

Вернуться

18

«Одноногий», бог бурь и молний у майя. Слово «ураган» происходит от названия этого божества. После завоевания испанцами Центральной Америки оно вошло в европейские языки, а затем в русский.

Вернуться

19

Подлинный текст из эпоса майя «Пополь-Вух».

Вернуться

20

Так называется в повести столица города-государства древних майя, расположенного в среднем течении реки Усумасинты. Расцвет его приходится на VI – VIII века. Развалины этого города в археологической литературе носят название Иашчилана.

Вернуться

21

Бобы какао у древних обитателей Центральной Америки не только употреблялись для приготовления напитков и кушаний, но и служили в качестве монет. Известны случаи, когда они подделывались: оболочку боба наполняли глиной, а разрез тщательно заделывался.

Вернуться

22

Условное название (по имени соседней деревни) развалин большого городища майя на территории современного Гондураса. В древности этот город-государство, по-видимому, именовался «Городом летучих мышей». Он существовал с первых веков н.э. до IX века.

Вернуться