Инна Штейн
Библиотечный детектив

©Изд-во «Optimum», 2007

©Штейн Инна, 2007

События, изображенные в книге, являются плодом фантазии автора. Все совпадения с реально существующими или существовавшими учреждениями и людьми случайны.

Глава первая, в которой Анна Эразмовна непрерывно плачет

Утро начиналось, как обычно. Лидусик набрасывала на щечки гемоглобин, подруги-ромашки Волгина и Вильнер выкладывали из кошелок продукты, выбирали скоропортящиеся, чтобы нести в холодильник к методистам и громко хвастались: одна дешевизной картошки, другая – ее размером. Тамарочка Петровночка лихорадочно искала какую-то бумажку, которая, ну, вот пять секунд назад лежала на столе, а сейчас бесследно исчезла.

– Барабашка шалит, – компетентно заметила мадам Вильнер, заворачивая селедку в списанную «Литературную газету».

– Какая барабашка! Вы лучше, Тамара Петровна, наведите порядок на столе, смотреть страшного с нескрываемым раздражением сказала заведующая отделом Лариса Васильевна. – И, вообще, кончайте этот служебный роман!

Лидусик фыркнула, схватила косметику и скрылась за стеллажами, где в укромном уголке висело мутное зеркало – ровесник Октября. В конце концов, не могла же она остаться с одним не накрашенным глазом!

Народ слегка притих, нарываться никому не хотелось, было видно, что начальство закипает не на шутку, время от времени бросая взгляд в дальний угол, где за заваленным столом, с которым не мог соперничать даже стол Тамары Петровны, никого не было. Анна Эразмовна каждый день опаздывала минут на пятнадцать-двадцать, но сегодня минутная стрелка подползала к шести, а это уже было явное покушение на авторитет.

Дверь резко распахнулась, крошечный колокольчик испуганно пискнул, и в отдел влетела Анна Эразмовна. Заведующая только открыла рот, чтобы сказать что-то резкое и нравоучительное, но осеклась. Анна Эразмовна рыдала в голос, картина была жуткая: волосы растрепались, правая рука судорожно сжимала сумку, а левая, в запястье которой врезался кулек с продуктами, размазывала по лицу слезы и сопли.

– Любочку Мишину убили, – истерически выкрикнула она и упала на стул.

– Боже мой! – Не может быть! – Кто убил? – Как это случилось? – Откуда вы знаете? – наперебой закричали сотрудники.

– Ну, что вы пристали? Я ничего не знаю, – сдавленным голосом прошипела Анна Эразмовна. В другой день такой тон ей бы с рук не сошел, но сегодня, учитывая ситуацию, Лариса Васильевна опять промолчала, но запомнила.

И в самом деле, почему это Анна Эразмовна так надрывается? Новость, конечно, ужасная, но ведь они с Любочкой даже не были подругами.

Тамара Петровна, оскорбленная в лучших чувствах, ведь все новости всегда приносила она, умчала свое пышно увядающее тело в основной корпус. Примерно через полчаса она вернулась с информацией. Информации было немного.

Любу нашли около часа ночи в собственном дворе. Сын стал волноваться, спустился с лестницы, прямо у первой ступеньки она и лежала.

– Ужас какой, а как ее убили? – хором спросили ромашки.

– Понятия не имею, муж об этом ничего не сказал, – недовольно ответила Тамара Петровна.

– Муж? Какой муж? Откуда он явился? – встрепенулась Лариса Васильевна. Она была одной из главных блюстительниц нравственности в библиотеке и досконально знала семейное положение всех сотрудников.

Семейное положение, в основном, было не ахти какое. Муж был редким явлением, зато ребенок или даже два, – сколько угодно. Особенно много было одиноких, несчастных, горевших на работе. Видимо, потому что страна долго и нудно была самой читающей в мире, библиотекарям платили мало. Нет, не просто мало, позорно мало, в списке заработной платы госслужащих библиотечные работники давно и прочно удерживали совсем непочетное последнее место. Как крутились одинокие – было совершенно непостижимо.

А у Любы муж был. Правда, она с ним не жила, только не он ее бросил, а, представьте себе, она сама его выгнала. И, что было совсем невероятно, у нее был любовник. Она и не думала это скрывать, почти каждый день он подходил к зарешеченному окну ее отдела, они о чем-то шептались, Люба встряхивала своими роскошными волосами и громко смеялась. Смотреть на это не было никаких сил. В прошлом году, когда ремонт докатился до библиографов, их подселили в Любин отдел, и пришлось целое лето наблюдать это безобразие.

Анна Эразмовна до того ясно увидела веселую, смеющуюся Любочку, что опять заплакала. На этот раз она плакала тихонько, наклонившись к столу и закрыв лицо рукой. «Сволочи, сволочи, сволочи», – повторяла она про себя и при этом прекрасно сознавала, что неправа. Жалко было всех: и бедную Любочку, и этих несчастных баб, которые, несмотря на одиночество и нищету, любили свою работу и делали ее честно.

Анне Эразмовне легко было быть благородной. У нее-то муж был и детей, как у Любы, было двое. Младшенький, четырнадцатилетний Мишенька, был ровесником Любочкиного старшенького, – Андрюши. Муж был любимый и работающий, поэтому в библиотеке она проходила за богатую. Премии, которые бывали крайне редко, ей не давали почти никогда.

– Что это за мода такая – давать бедным, несчастным и убогим? – злилась она. – Ладно, мне, конечно, плевать, только это несправедливо. Когда же будут давать за работу?

Да, соглашались сотрудники, это несправедливо, но и то, что говорила Анна Эразмовна, тоже было несправедливо. Примирить эти разногласия не было никакой возможности.

А с Любиным мужем действительно было непонятно. Квартира была Любина, точнее ее родителей, а еще точнее мамина (отец давно умер). Олег жил там в прыймах. Был он тихий, работящий, непьющий, только мыршавый какой-то. За что Люба его выгнала, никто не знал. Года два он жил где-то в другом месте, как же он так быстро узнал о Любиной смерти? Да еще утром явился сообщить в библиотеку. Нет, тут определенно что-то не вязалось. «Вечером пойду узнаю», – решила Анна Эразмовна.

Но до вечера было далеко. Время тянулось невыносимо медленно. За окном то выглядывало солнышко, то моросил дождичек – май в Одессе капризный. К обеду дождик припустил сильнее, сотрудники заволновались, особенно мадам Волгина и мадам Вильнер, промокнуть под дождем никому не хотелось. Но ровно без пяти час солнце вжарило с новой силой, и народ, счастливый и довольный, помчался делать базар. О Любе уже никто не вспоминал.

Анна Эразмовна с утра кое-что прикупила, мама обещала сварить супчик, так что обязательный поход за продуктами можно было пропустить. Она решила пойти в Любин отдел, а вдруг там уже что-то узнали? Условный рефлекс был силен: она спустилась с третьего этажа и ноги сами повернули на выход, к железным воротам.

«Боже мой, совсем голова не варит», – подумала она и пошла под арку, вглубь двора, к новому хранилищу. Здание было совершенно ужасное, уменьшенная копия саркофага над четвертым блоком. Строился этот шедевр архитектуры четырнадцать лет, начали еще в 70-е, когда Анна Эразмовна работала в школе. Зато окончили при ней, и она, вместе со всеми, убирала строительный мусор, таскала и красила металлические стеллажи и стояла в бесконечных цепочках. Что это такое, знают только библиотечные работники. Надев халаты и завязавшись платочками, по два, по три часа стояли они, глотая библиотечную пыль, и передавали пачки книг. Влево – вправо, влево – вправо, голова кружилась, руки обрывались, спасало только чувство юмора. Анна Эразмовна была в этом деле непревзойденным асом. Коренная одесситка, она обладала врожденной способностью юморить по ходу дела, обыгрывая слова и ситуации, замечая смешное везде и всюду, и народ благодарно ржал, когда она открывала рот.

Увы, сейчас ей было совсем не до смеха. Спустившись на пару ступенек, она попала в темный коридор, заставленный старыми каталожными ящиками. Пройти, не ударившись, здесь могли только свои. Ну, уж она-то была своя в доску.

– Здравствуйте, девочки, – сказала она, войдя в Любин отдел. – Дайте я сяду, ноги не носят.

Это был один из самых молодежных отделов библиотеки, пенсионеров здесь не было совсем. Девочки, от тридцати до сорока, сидели зареванные, посреди отдела испуганно переминались с ноги на ногу несколько читателей.

– Ужас, ужас, ужас, – обращаясь к Анне Эразмовне, всхлипнула завотделом, длинная и худая, страдающая желудком Лиля. Что-то в ее тоне насторожило Анну Эразмовну. Да, не каждый день в библиотеке кто-то умирал, а уж про убийства она и вовсе не слыхала. И все-таки Лиля была слишком напугана. Само слово «ужас» было нестрашно, слишком часто произносили они его к месту и не к месту. А вот от сдавленного голоса, от судорожных всхлипываний повеяло таким неподдельным, таким первозданным ужасом, что Анне Эразмовне вдруг стало холодно, мурашки побежали по всему телу, а маленькие выцветшие волосики на худеньких ручках стали дыбом.

– Что? Что? – выдохнула она. – Господи, да не томите же!

– Зарезали, – безжизненным голосом сказала Наташа, самая близкая Любина подруга. – От уха до уха. Вся кровь вытекла.

Очнулась Анна Эразмовна от запаха корвалола.

– Выпейте, выпейте, сейчас скорую вызовем, – участливо лепетала Лиля, подсовывая ей под нос бутылочку с лекарством.

– Не надо скорую, – прошептала Анна Эразмовна, – Боже мой, стыд какой. Старая дура, я сроду-веку в обморок не падала. Я пойду.

– Куда вы, – засуетились сотрудники, – посидите, вам надо отойти.

– Это я еще успею, торопиться некуда, – заметно окрепшим голосом сказала Анна Эразмовна и на ватных ногах заковыляла к выходу.

Опять накрапывал дождик и она побрела по двору, с каким-то новым, обостренным чувством вдыхая запах цветущей сирени и прибитой дождем пыли, любуясь маленькими вишенками, с которых медленными, бесшумными снежинками падали крошечные цветы. Она с удивлением поняла, что опять плачет, только теперь уже не по Любе.

Глава вторая, в которой Анна Эразмовна исполняет свой дочерний, материнский, супружеский и дружеский долг

Ровно в пять часов сотрудников как ветром сдуло и, не отставая от других, Анна Эразмовна помчалась домой.

– Мамулечка, как ты? – крикнула она с порога.

– Привет, Нюсик, – из кухни отозвалась мама, и она вздохнула с облегчением. Голос был бодрый, что бывало в последнее время не часто: мама была сердечницей, давление прыгало, ноги отекали, и она стала говорить о смерти. Анна Эразмовна ненавидела эти разговоры, раздражалась, начинала кричать, мама отвечала всегда что-то очень обидное, про то, какая она плохая дочка, все кончалось слезами, таблетками и угрызениями совести.

Войдя на кухню, она сразу поняла причину маминого хорошего настроения. Любимый змеино-овощной супчик уже был готов, а на столе лежал натюрморт, который вызвал бы восторг у какого-нибудь очень современного художника: пара сморщенных яблочек (ну какие яблоки в мае?), пара луковиц и подгнивший бурячок.

Мама поймала ее взгляд и немного смущенно, немного с вызовом, а больше с гордостью произнесла:

– Вот, на базаре дали. Я там с одной крестьянкой разговорилась, очень приятная женщина.

В другой раз Анна Эразмовна не смолчала бы, что они нищие, что ли?, к тому же мама видела все хуже и хуже, и она запрещала ей переходить через дорогу, а дорога перед базаром была опасная. Как будто угадав дочкины мысли, Беба Иосифовна сказала:

– Туда меня молодой человек перевел, а обратно один мужчина, ханыга, конечно, но очень приличный, он меня до самого дома довел и всю дорогу комплименты делал: «Ах, мадам, какая вы красивая, ах, мадам, какие у вас шикарные волосы».

– Ну, конечно, ты у меня самая красивая, – чмокнула она маму в щечку. Маме так приятно было быть добытчицей, а заодно продемонстрировать, что, в случае чего, она с голоду не умрет.

– А где Миша? – спохватилась Анна Эразмовна.

– Как где? Во дворе. Ты разве его не видела?

– Видела, видела, – соврала она, чтобы не волновать Бебу Иосифовну.

– Что же ты спрашицаешь?

– Забыла на минутку, я жутко устала, и потом у нас сегодня такое… – начала она и прикусила язык. Слава Богу, мама не расслышала, говорить про Любу было совсем не обязательно.

Мама не любила есть одна, поэтому Анна Эразмовна налила супчик ей и себе и съела с удовольствием. Супчик был дивный, похвала -искренней, и Беба Иосифовна просто расцвела от удовольствия.

К семи часам пришел муж, она пожарила к супу пару котлет, и он, напахавшись за день, упал на диван смотреть телевизор. Миши все еще не было. «И где только носит этого ребенка?» -думала ненормальная мамаша, моя посуду. Мишу могло носить где угодно. В их районе он знал всех, и все знали его. Запомнить всех друзей было невозможно. Конечно, самых близких Анна Эразмовна знала, они постоянно толклись в доме, звонили в дверь, звонили по телефону, вопрос: «А Миша дома?» звучал непрерывно. Бабушку это страшно раздражало, и она предрекала, что в один прекрасный день из дома все вынесут, и они останутся, в чем стояли, а ее просто пристукнут.

Вдруг кошка Мася, мирно дремавшая в ею же ободранном кресле, вскочила и помчалась к двери. «Слава Богу», – подумала Анна Эразмовна. Кошка Мася обожала мальчика Мишу и каким-то своим непостижимым кошачьим нюхом чуяла, что он поднимается по лестнице.

– Миша, ну, сколько можно, ты же знаешь, как я волнуюсь, – без всякой строгости в голосе сказала она.

– У Скрипы маму убили, ты что не знаешь? Она ж у вас в библиотеке работает. Мы с пацанами к нему во двор ходили.

– Да знаю я, знаю, только тише, чтоб бабушка не услышала.

– Все равно она узнает, они со Скрипиной бабкой подружки.

Что ж, это была правда. У Бебы Иосифовны раньше было столько же подруг, сколько у Миши друзей. Видимо, это было семейное. Все-таки на ночь волновать бабушку не следовало, Миша это прекрасно понимал, поэтому, понизив голос, он рассказал Анне Эразмовне все, что удалось узнать. Скрипа, ну, то есть Андрей, которого прозвали так за то, что он учился играть на скрипке в школе Столярского, во дворе не появлялся. Зато Миша видел, как засыпали песком лужу крови.

– Огромная лужа, я и не думал никогда, что в человеке столько крови, – задумчиво сказал впечатлительный сынок.

Анна Эразмовна накормила и его. Сынок был капризный, змеиные супчики и котлеты в пищу не употреблял, пришлось жарить ему биточки.

После еды он опять вышел во двор, объяснив, что уроков не задавали, а завтра годовая контрольная по математике, разве за вечер к ней подготовишься? Спорить с этим было трудно. Домочадцы смотрели программу «Время», можно было отлучиться.

– Мама, тебе ничего не надо? Я выйду во двор, подышу, – крикнула из коридора Анна Эразмовна.

– Аня, купи мне сигарет, – откликнулся муж, и она, захлопнув дверь, выскочила на площадку.

Во дворе было полно народа. Соседки вынесли маленькие стульчики и сидели под липами вокруг старейшины двора Клары Марковны. Она недовольно покрикивала на носившихся, как угорелые, детей, которые не обращали на это ни малейшего внимания. Анна Эразмовна подошла и поздоровалась. Обычно она в этих посиделках не участвовала, но сегодня надеялась услышать хоть что-нибудь об убийстве и не ошиблась.

– Это сделал кто-то свой, – компетентно вещала Клара Марковна. – Цепочка с крестиком и колечко обручальное на ней остались. Нечего было мужа выгонять, вот он и отомстил. А может, и любовник убил, дело это темное.

Соседки согласно кивали головами. Авторитет Клары Марковны был непререкаем. Каждый день она сидела на страже, провожая взглядом всех входивших в парадную. Если человек был ей незнаком, она окликала его сладким голосом: «Мужчина, вы кого-нибудь ищете?». Строгая, но справедливая, Клара Марковна считала своим долгом вмешаться в детскую драку и защитить слабого. Она мыла ему лицо под дворовой колонкой и обязательно сообщала родителям пострадавшего и родителям хулиганов.

Когда Миша был маленький, его обижали часто, и каждый вечер она говорила одно и тоже: «Беба Иосифовна, вы знаете, что вашего Мишу бьют?». Миша не жаловался никогда, постепенно он стал своим, и пацаны его зауважали. «Кто-то. прилагает море усилий, чтобы быть не таким как все, а Миша приложил море усилий, чтобы быть таким, как все», – жаловалась Анна Эразмовна подругам.

Больше об убийстве никто ничего не знал. Клара Марковна вернулась к своей любимой теме: какой у нее исключительно порядочный сын-судья, и какая у него вследствие его честности тяжелая жизнь. Никто с ней не спорил, но и верили не очень.

Анна Эразмовна задом-задом, чтобы никого не обидеть, попятилась от соседок, завернула под арку, вышла на улицу и тихонько поплелась к Любиному дому. Та жила по той же стороне улицы через дорогу, во втором доме от угла. Возле ворот кто-то стоял, но только подойдя поближе, она узнала Елизавету Степановну – Любину маму. Прижавшись к ней, стояла пятилетняя Верочка.

Смотреть на них было невыносимо. Елизавета Степановна почему-то вертела головой из стороны в сторону, глаза у нее были совершенно пустые, видела ли она что-нибудь, было непонятно. Во всяком случае, Анну Эразмовну она не заметила. Заметила ее Верочка, подбежала, вцепилась в руку, больно вцепилась, подняла папины голубые глазки и прошептала: «Тетя Аня, тетя Аня…». Больше она ничего сказать не смогла.

Анна Эразмовна задохнулась от жалости и так же шепотом спросила:

– Что, Верочка, что?

– Андрюши нету.

– Боже мой, Верочка, что ты говоришь? Как это нету?

– Когда Любу увезли, он ушел. И до сих пор нет, – вдруг сказала Елизавета Степановна.

Что-то странное произошло с Анной Эразмовной. Еще секунду назад она чувствовала себя совершенно разбитой, растерянной, ни на что не способной. Но вот перед ней стояли два несчастных, беспомощных существа, старе та мале, нужно было что-то делать.

– Елизавета Степановна, дорогая, пойдемте, Верочке спать пора.

Эти простые слова, сказанные спокойно и твердо, как будто разбудили пожилую женщину. Она взяла Верочку за одну ручку, Анна Эразмовна – за другую, и они вошли во двор. Двор был старый, типично одесский, с деревянными балконами-галереями. На перилах сушились круглые половики, связанные из разноцветных лоскутов, и сидело невероятное количество кошек.

В отличие от жизни, бившей ключом во дворе Анны Эразмовны, здесь царила тишина. Дети не гоняли по двору, на балконах никто не сидел, пахло кровью и смертью. В сгущающихся сумерках отчетливо белел песок, полностью перекрывающий подход к лестнице.

Анна Эразмовна взяла на руки Верочку и, содрогнувшись, ступила на песок. Переступить его своими короткими ножками она никак не могла. В длинной комнате, где дверь заменяла окно, царил жуткий беспорядок. Она помогла уложить ребенка и, прощаясь, сказала: «Не волнуйтесь, Елизавета Степановна, Андрей обязательно вернется». Кажется, она догадалась, где он мог быть, но предпочла промолчать. Взаимная пламенная любовь Олега и тещи была известна всему кварталу.

Почти совсем стемнело, и она поплелась домой еще медленней и осторожней, чем прежде. Состояние тротуаров никакими рациональными причинами объяснить было нельзя. Люди покорно обходили глубокие выбоины, ямы, рытвины и канавы, спотыкались, падали, ломали руки и ноги, никто при этом даже не вспоминал про ЖЭК или исполком. Беба Иосифовна дважды поимела здесь перелом ноги, сначала левой, а потом правой, чтоб не обидно было. У Анны Эразмовны на этот счет была своя теория. Видимо, в одном из параллельных миров их квартал был плацдармом, где шли тяжелые продолжительные бои, грохотали танки, рвались снаряды, глубоко в землю зарывалась пехота.

Ее собственное сражение на сегодня еще не было окончено. Муж спал у включенного телевизора, она разбудила его, выслушала все, что положено по поводу не купленных сигарет и напоила чаем, маме дала кефир и перестелила постель. Сынок был ярко выраженной совой, настоящий аппетит просыпался у него ближе к полуночи, и его пришлось кормить основательно. Кошка Мася, явившаяся к ним три года назад прямо из мусорного бака, теперь ела только корм для привередливых котов. Она сидела у пустой мисочки, изображая немой укор и недоумение.

– Ну, извини, Мася, совсем про тебя забыла, -Анна Эразмовна погладила кошку и насыпала ей хрупиков.

Наконец, все уснули, кроме Миши. Телевизор у него светился почти всю ночь (хорошо, хоть бабушке не мешал), кто его знает, что он там смотрел.

Глава третья, которая знакомит с первым сном Анны Эразмовны

И приснился Анне Эразмовне сон. Снится ей библиотечный двор, но не сегодняшний, где цветущая природа милостиво камуфлирует позор запустения, а столетней давности, виденный ею на старинной фотографии в библиотечном Музее книги. На месте огромного деревянного сарая, наскоро сбитого из старых досок, стоит затейливая чугунная беседка, а там, где наяву высятся кучи ржавой жести и битых кирпичей, разбиты клумбы. «Они разбили клумбы, а мы разбили все остальное», – думает Анна Эразмовна.

Картина, открывшаяся перед ней, – это негатив: на сером небе пульсирует черное солнце, пеплом летают цветы вишни, чугунная беседка раскалена добела.

В абсолютной тишине она идет к беседке, в которой сидит похожая на Любу красавица-гречанка, жена писателя – Нобелевского лауреата, которая на расспросы о нем всегда и всем отвечала одно и то же: «Ничего не помню». Она подходит ближе и видит сидящего рядом маленького мальчика, весело болтающего ножками.

Большая белая птица пролетает прямо у него над головой и усаживается на перилах. Анна Эразмовна узнает библиотечную ворону, испокон веку живущую во дворе и ворующую еду у бесчисленных библиотечных кошек. Ворона из сна омерзительна. Нет, смущает вовсе не ее цвет, что-то не то у нее с глазами. Это очень знакомые, холодные, безлсалостные, без капли интеллекта глаза. Глаза человека, переступившего черту.

Мальчик пугается вороны и начинает плакать, он рыдает все горше и горше, беззвучно разевая крошечный ротик. Женщина сидит неподвижно, не делая никаких попыток успокоить ребенка, и странная улыбка кривит ее губы. Судорожные рыдания сотрясают маленькое тельце, ребенок начинает задыхаться, и вдруг у него горлом идет кровь, бело-серая, отливающая металлическим блеском и распадающаяся при ударе об пол на крошечные юркие шарики.

Ворона поворачивает голову, Анна Эразмовна понимает, что через секунду этот невыносимый взгляд остановится на ней, и закрывает лицо руками.

Ей холодно, очень холодно, она отнимает руки от лица и обнаруживает, что стоит на улице ночного города. Светится одно-единственное, разделенное на прямоугольники, окно на первом этаже, она подходит, сквозь один из них заглядывает внутрь и видит картину почти идиллическую: в камине горит огонь, совсем еще юная женщина (ей очень подходит ее имя), перебирает прозрачными пальчиками струны маленькой позолоченной арфы, странный молодой человек сидит за круглым столиком и что-то быстро пишет. Время от времени он поднимает голову и устремляет на свою подругу взгляд, полный любви и страха. Он панически боится ее потерять, она – его единственная надежда на нормальную человеческую жизнь.

Вдруг Анна Эразмовна видит рядом с собой мужчину средних лет с обвисшими усами, потом у окна появляется юноша с пышной шевелюрой и упрямо выдвинутой нижней челюстью, потом смешной лысый клетчатый человечек. Множество еще каких-то людей толпится у нее за спиной. Все они неотрывно смотрят на молодого человека, кто с любопытством, кто с сочувствием, а клетчатый – с безграничным обожанием.

С раздражением и тоской она думает о том, что произойдет через секунду. Не жить страдальцу в любви и покое, не быть ему нормальным, и все это слетевшееся воронье урвет каждый в свое время кусочек от его несчастной славы.

Женщина отрывает пальчики от струн, широко открывает рот, мужчина вскакивает, зрители замирают в ожидании…

Нет, она совершенно не намерена это видеть, слишком, слишком много крови, она с трудом продирается сквозь толпу и бежит прочь по вымощенной камнями улице. Вот уже и окраина.

Перед ней вырастает высокая стена, она идет вдоль нее, доходит до железных ворот, которые со скрежетом распахиваются и оказывается на очень старом кладбище.

С небольших, глубоко ушедших в землю вертикальных мраморных и гранитных надгробий ей улыбается ангел смерти с крыльями, растущими прямо из черепа.

Имя на одном из могильных камней привлекает ее внимание, она становится на колени, букву за буквой очищает ото мха эпитафию, чтобы, наконец, прочесть: «И я была когда-то такой же, как ты сейчас».

Глава четвертая, в которой ругаются даже дети

На следующее утро опять все было, как всегда. Анна Эразмовна накормила завтраком свою шайку-лейку и опоздала совсем чуть-чуть. Электрический чайник, отделовский перпетуум-мобиле, уже кипел, сама она дома не успела позавтракать и выпила чаю с превеликим удовольствием.

Она совсем уже было встала, чтобы пойти и поговорить с Любиной подругой Наташей, но не тут-то было. Два часа, ерзая на стуле, она вела глубоко научную беседу с постоянным читателем Дмитрием Александровичем Галузо, поехавшим на проблеме времени. Если честно, и сама Анна Эразмовна относилась к этой проблеме с большой любовью, именно сейчас она работала над вторым рекомендательным библиографическим указателем, посвященным этой теме. Но сегодня ей не терпелось проверить свои предположения, и она каждые пять минут выразительно поглядывала на часы, что не производило на Галузо никакого впечатления. Он принадлежал к славной когорте постоянных читателей, известной библиотекарям всех времен и народов.

«Постоянный читатель» – это эвфемизм, за которым скрывается слово, нет, не «сумасшедший», а «маргинал». Для постоянного читателя библиотека – дом родной, а библиотекари – его семья. Здесь он всю жизнь пишет одну огромную книгу, бесконечно листает самые разные научные журналы, учит по самоучителю японский, изучает специальную и общую теорию относительности и постепенно становится таким же неотъемлемым атрибутом библиотеки, как читальный зал или каталоги. Он стареет, и его костюм, всегда один и тот же, стареет вместе с ним. Сначала локти и колени начинают лосниться, потом появляются дыры, сквозь которые виднеется почему-то намазанное зеленкой тело. Дышать рядом с ним не рекомендуется, молодежь проскакивает мимо, воротя носики, но кадровые сотрудники никогда не откажут такому читателю ни в книге, ни в человеческом общении.

– А что, лучше водку пить? – воинственно вопрошала Анна Эразмовна, и никто с ней не спорил. Некоторые, самые выдающиеся постоянные читатели, навсегда входят в историю библиотеки. Таким был (вечная ему память!) Александр Абрамович Гельфман, которого Анна Эразмовна называла «санитаром природы». Он внимательно и скрупулезно читал не только все изданные библиотекой указатели и методички, но и все объявления и заголовки выставок. От его зоркого взгляда не укрывался ни один ляпсус-трубецкой. Работы ему всегда хватало, обнаружив очередную ошибку, он с восторгом тыкал в нее автора мордой и сообщал всей библиотеке. Мало кто любил Гельфмана, но Анна Эразмовна принадлежала к меньшинству. Он научил ее так работать над текстом, чтобы потом не было мучительно стыдно, и она была ему за это бесконечно благодарна.

Наконец Галузо, десять раз раскланявшись со всем отделом, ушел, и Анна Эразмовна отправилась к Наташе.

По дороге она обогнула полукруглый выступ библиотечного здания, в цокольном этаже которого с одной стороны помещалась переплетная мастерская, с другой – столярная, а посередине – дворовой туалет. Проходя мимо переплетной, она вдруг вспомнила свой сон, но тут же о нем забыла. Ей повезло: Наташа курила на косо сбитой лавочке из одной узкой некрашеной доски. Скамейка стояла под деревьями, огороженными невысоким заборчиком.

За заборчиком была вкопана металлическая доска, присмотревшись, можно было прочесть: «Гинкго двулопастный. Памятник природы. Охраняется законом».

Реликтовые деревья росли раньше на месте нового хранилища; когда началось строительство, их выкопали, пересадили, они прекрасно прижились на новом месте и шелестели маленькими листочками-веерочками на длинных черешках. Осенью вся земля вокруг этих живых ископаемых была усеяна мясистыми семенами, которые никто и никогда не поднимал, уж очень они дурно пахли.

– Наталья, привет, ты что, куришь? Никогда раньше не видела.

В библиотеке курение не поощрялось, но курили многие. Девицы из хранилища бегали в курилку, на их этаже выходили на балкон.

– Тут закуришь! И что он ко мне пристал? Сил моих нет, тоска зеленая, шли бы они все на…

Вот матерились в библиотеке немногие, институт культуры все же наложил на сотрудников свой неизгладимый отпечаток. Анна Эразмовна библиотечных факультетов не кончала, поэтому Наташина манера разговора ее ничуть не смутила. Иногда, доведенная до крайности, и она говорила пару теплых слов. В начале ее библиотечной карьеры сотрудники ужасались, но с годами слушали эти теплые слова все с большим и большим одобрением.

Из разговора с Наташей выяснилось, что к ним в отдел приходил следователь (ну, чисто тебе козел!) и приставал ко всем (а к ней особенно) насчет Любиного мужа и любовника, очень интересуясь их адресами.

– Ну и что, дали адреса?

– Какие адреса? Откуда я знаю? Откуда, вообще, этот Жорка взялся? – горячилась Наташа. Фамилия Наташи была Гинкул. «Гинкул сидит под гингкго», – совершенно автоматически подумала Анна Эразмовна. Это сработало ее дурацкое, вечно юморящее сознание, а в подсознании шла какая-то ей самой неведомая работа.

Она вспомнила Жорку, которому эта сокращенная форма имени совсем не подходила. Просто в Одессе всех Георгиев зовут Жорами. «Ну-ка, Жора, подержи мой макинтош! Жора, рубай компот, он жирный, – опять совершенно автоматически подумала Анна Эразмовна. – Нет, он не Жора, он Георгий. Хорош, как греческий бог». Высокий, широкоплечий, загорелый, с черными глазами, перед которыми невозможно было устоять, Георгий был потрясающе красив. «Как греческий бог», – опять подумала Анна Эразмовна и почему-то смущенно улыбнулась.

– Так, Гинкул, не заливай. Можно подумать, ты не знаешь, где живет Олег. Хрен с ним, с Жорой, но про Олега никогда не поверю.

И она рассказала Наташе о вчерашней встрече с Елизаветой Степановной и Верочкой.

– Я абсолютно уверена, что Андрей у Олега. Колись, гони адрес, вечером туда схожу.

Конечно, Наташа раскололась. Точного адреса она не знала, помнила только название улицы и объяснила на пальцах, как туда добраться. Это было где-то на Слободке, про «пешком» Анна Эразмовна погорячилась, и вечером пришлось уговаривать мужа, чтобы он ее отвез.

– Вечно ты меня дергаешь, – злился Леонид Владимирович. Конечно, какой мужик с радостью вскочит с дивана и помчится неведомо куда? Но прожила ли бы Анна Эразмовна со своим мужем двадцать пять лет, если бы не научилась его убалтывать? Вскакивал, вскакивал, как миленький, и мчался, ведомо и неведомо куда, и еще удовольствие при этом получал.

Через минут двадцать на своей старой «Волге», собранной очумелыми ручками Леонида Владимировича из металлолома, они были на Слободке. Покружившись еще минут десять в кромешной тьме, они, наконец, нашли улицу с поэтическим названием Ветрогонная, где в одноэтажном домике (а на Слободке почти все дома такие – частный сектор), снимал комнату Олег.

Муж выполз из машины и стал стучать в железные ворота. Загавкали все слободские собаки, басовито отозвалась и какая-то собака за воротами, явно очень большая.

– Ой, я боюсь, – жалобно произнесла Анна Эразмовна.

– Боюсь, боюсь, нечего было ехать, – сказал муж и заколотил еще громче. Собака от злобы просто заходилась. Наконец, калитка в воротах заскрипела и, в неверном свете луны, которая именно в этот момент (спасибо ей!) вынырнула из-за туч, они увидели Олега.

– Анна Эразмовна, что вы здесь делаете?

– Олег, нам надо серьезно поговорить. – Когда Анна Эразмовна говорила таким тоном, спорить с ней было бесполезно. – И уберите, пожалуйста, собаку.

Пройдя по заасфальтированной дорожке (а по сторонам, в темноте, что-то раскачивалось и благоухало, сладко и тревожно), они оказались сначала на застекленной веранд очке, а потом в крошечной низкой комнатушке.

На разобранной, мятой и грязной постели сидел Андрей. И лицо у него было плохое, и глаза нехорошие. Взглянув на него, Анна Эразмовна испытала почему-то не жалость, а страх. Да, пожалеть вчера Верочку было гораздо легче.

– Здравствуй, Андрюша, – как можно ласковее произнесла она, но в ответ получила такой взгляд, что прикусила язык.

– Олег, – сказала она, повернувшись к отцу, – Андрюша должен вернуться домой, Елизавета Степановна страшно переживает, ей и так тяжело…

– А пошла она на… – отозвался вдруг Андрей.

– Ты чего выражаешься? – вмешался Леонид Владимирович.

– Не трогайте моего сына, – вдруг тонким голосом закричал Олег. – Вы зачем пришли, мораль читать?

Муж хотел что-то ответить, но Анна Эразмовна тронула его за руку. С нее слетела вся ее уверенность:

– Ладно, Леня, не надо. Олег, я вам очень сочувствую, очень, но вы же взрослый человек, вы должны понимать – ребенку здесь не место. И потом, – она заставила себя подойти к кровати и сесть рядом с Андреем, – Верочке без тебя очень плохо. Разве ты не хочешь помочь сестре?

Этот идиотский вопрос остался без ответа, и супруги, пробормотав «Спокойной ночи», вышли в темноту.

– Ну что, получила, благодетельница? -спросил муженек, когда они сели в машину. Тошно было на душе, но на своего благоверного Анна Эразмовна не обиделась. Она его очень хорошо знала и понимала, что ему жаль Андрея, жаль Олега и за нее, любимую, обидно.

Домой ехали молча.

Глава пятая, похоронно-кладбищенская

Любу хоронили девятнадцатого мая. Этот день Анна Эразмовна любила с детства. Аня была замечательной, активной пионеркой. Ее приняли в пионеры во втором классе, одну из первых, еще зимой, и она до весны ходила в распахнутом пальтишке, чтобы все видели ее красный галстук. Любимым Аниным писателем был Аркадий Гайдар, а еще она прочла все книги про пионеров-героев: и про Володю Дубинина, и про Леню Голикова, и про пионерку Лару. Это сейчас она стала старая, чувствительная и сентиментальная, а тогда считала, что плакать стыдно, и не плакала никогда, ни над книгой, ни в кино.

И сейчас, увидев Любу в гробу, она не заплакала. Она так злилась, что было не до слез. Пришла почти вся библиотека, а вот начальства не было. Начальство Любу не любило. Да и за что было ее любить? Молодая, красивая, независимая, жопу не лизала, к тому же на всех библиотечных вечерах дивно пела романсы, аккомпанируя себе на гитаре и вызывая бурный восторг коллег. Эти вечера, а точнее утренники, к Новому году, к 1 и 9 Мая, а также к Октябрьским организовывала Анна Эразмовна, много лет подряд возглавлявшая в профкоме культмансовый сектор. На этой почве они с Любой и нашли общий язык. В отличие от большинства других сотрудников, Люба никогда не ломалась, на коленях перед ней валяться не надо было, она соглашалась охотно и пела с радостью.

«Ладно, ладно, – думала Анна Эразмовна, -дождетесь вы теперь, сколько можно комедию ломать, что я, шут гороховый?». И над Любиным гробом она поклялась, что из профкома выйдет и больше никогда и ни за что… Заглядывая в будущее, скажем, что из профкома она таки да вышла, а вот дурью маяться не перестала. Характер человека – это его судьба.

Да и сейчас, в глубине души она знала, что перестать быть шутом гороховым практически невозможно.

Гроб стоял во дворе. Вокруг кучковались соседи и сотрудники и тихонько перешептывались. Люба выглядела ужасно. Конечно, такая мысль могла прийти в голову только женщинам. Недаром они почти никогда не вешаются, чаще травятся газом, чтоб и в гробу выглядеть красивой. Особенно дико смотрелись накрашенные помадой губы на обескровленном лице. В руках горела свечка, а голову прикрывал

платок.

Люба по восточному гороскопу была Обезьяной, обожала свои волосы и всячески их холила и лелеяла. За несколько дней до убийства Анна Эразмовна встретила ее во дворе библиотеки и с удивлением увидела, что она постриглась.

– Любця, ты зачем волосы срезала? -воскликнула Анна Эразмовна.

– Ничего, отрастут, – засмеялась в ответ Люба. Не отросли.

Елизавета Степановна сидела возле гроба и то рыдала, то замолкала, гладила Любу по щекам и надрывно вскрикивала: «Доченька моя!». Ближе к ногам стоял Олег и неотрывно смотрел на мертвое лицо. Верочка прижалась к нему и на маму совсем не смотрела. Ей было страшно.

«Где же Андрей?» – подумала Анна Эразмовна, не веря, что он мог не прийти. Она стала смотреть по сторонам, почему-то стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Впрочем, почти все смотрели в землю. Вдруг она увидела Бебу Иосифовну, которая медленно, опираясь на палочку, пробиралась к Елизавете Степановне. Сердиться было глупо, разве мама могла не поддержать подругу? Замечательная была у Анны Эразмовны мама.

Конечно же, Андрей был здесь. Просто он стоял по эту же сторону гроба, спиной к ней, лица не было видно, и слава Богу.

О Боге подумалось не напрасно: Любу начали отпевать. Молодой красивый священник с холеной черной бородой, чем-то похожий на Георгия, махал кадилом, большой крест подрагивал на вполне обозначившемся животике. Анна Эразмовна уставилась на этот крест и вдруг поняла, что с мозгами у нее напряженка. «О каком это крестике на цепочке распиналась Клара Марковна? Не было у Любы крестика», -сообразила она. Она прекрасно знала, что именно висело у Любы на цепочке. Это была крошечная золотая обезьянка с рубиновыми глазками, ну, очень красивая вещица, Анна Эразмовна даже в руках ее держала. Кулончик еще до свадьбы подарил Олег, Люба считала его своим талисманом А вот был ли он на Любе во время их последней встречи, Анна Эразмовна вспомнить не могла. Что было на Любе сейчас, проверить было невозможно, да и не стала бы она этого делать даже под дулом пистолета.

Отпевание закончилось, народ зашевелился, стал разбирать венки, несколько друзей Олега ухватились за покрашенный белой краской крест.

Увидев этот крест, Анна Эразмовна опять затрусилась от злости. Да, вчера ей крупно не повезло. Часа в три Лариса Васильевна была послана «решать вопросы» в коридоры власти, то ли в райисполком, то ли в горисполком. Ровно в половине пятого всех завотделами вызвали на совещание. Это мода у них в библиотеке была такая: проводить совещания либо в обеденный перерыв, либо за полчаса (а то и за пятнадцать минут) до окончания рабочего дня. Пришлось идти Анне Эразмовне. Чтобы не портить себе нервы, она постаралась отключиться от происходящего. Она и так наизусть знала, кто как себя будет вести. В основном, народ безмолвствовал. Самые рьяные ловили слова начальства, чтобы не ошибиться, высказывая свое мнение. Начальство изображало отца родного, строгого, но справедливого, лучшего друга физкультурников и библиотекарей.

– Что это вы улыбаетесь, Анна Эразмовна? Я говорю что-то смешное?

Вопрос застал ее врасплох, она утратила бдительность и посмотрела руководству в лицо. Ах, не надо было, не надо было этого делать! То, чего ей удалось избежать во сне, случилось наяву. Так вот чьи это были глаза! Анну Эразмовну передернуло, но она не испугалась, ну уж нет, фиг вам! Начальства opia не боялась давно. «Хватит, отбоялись», – решительно заявляла она и, как всегда, принимала желаемое за действительное. Народ молчал, терпел, размазывания по стенке очередной жертвы происходили регулярно, и все боялись, боялись, боялись… Ничего удивительного в этом не было: на улице можно было оказаться в два счета, да и страх этот имел глубокие исторические корни, он просто пропитал стены библиотеки. В 30-е годы были репрессированы семь директоров, а сотрудники, не переставая, чистили каталоги и картотеки, изымая бесчисленных врагов народа, и стоял над библиотечной трубой густой черный дым от сжигаемых карточек.

Но к чему бы приснились ей эти дивные глазки? Неужели это был какой-то намек, какая-то подсказка подсознания? «Нет, Анет, ты точно свихнулась, такие люди убивают только словами», – подумала Анна Эразмовна и, окончательно очнувшись, стала вслушиваться в происходящее. Последним пунктом повестки дня был вопрос «О бесплатном предоставлении банки краски обратившемуся с просьбой в администрацию супругу умершей сотрудницы библиотеки Мишиной Л.Д. в связи с необходимостью произвести покраску креста».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.