Жеральд Мессадье
Суд волков

Издательство благодарит профессора Немировского Е.Л. и доктора исторических наук Самарина А.Ю. за консультацию по истории книгопечатания.

Часть первая
Звезда и кометы

1 Нити в ковре

Чем богаче жизнь, тем больше походит она на незаконченный ковер на станке Мастера: множатся отсеченные нити. Вот нить, наметившая силуэт человека: обрезана. Ее распушенный кончик печально обвис. Другая, рядом, выводит контур рощицы: оборвана. Была ли какая-то связь между рощицей и тем человеком? Поди узнай!

Жанна де Бовуа открыла окно, чтобы изгнать запахи, которые накапливаются в доме по ночам. Осенний день обещал быть светлым. Легкий утренний ветерок носился над парижскими крышами и врывался в жилище на улице Бюшри, чтобы вымести все лишнее.

Он невзначай всколыхнул эти нити, и Жанна, подвесив над очагом чугунок с молоком, села и начала мысленно их перебирать.

Много было оборванных нитей – слишком много для ее неполных двадцати двух лет. Родители: убиты.

Брат Дени, на которого она перенесла свою любовь, стал негодяем, холодным делягой и лжецом. В двадцать лет благодаря расчетливому распутству этот интриган стал сеньором д'Аржанси. Она досадливо поморщилась.

Первый возлюбленный, Матье: повесился, не выдержав мук ревности.

Настоящий отец ее сына Франсуа, Франсуа де Монкорбье, именовавший себя Вийоном:[1] исчез после темного дела об убийстве и оказался причастен, сверх того, к ограблению ризницы. Небольшая потеря для возможной супруги и матери, к тому же любитель юнцов, торгующих своим телом. Жанна, впрочем, еще тогда почуяла эту мерзость. Но все-таки то была яркая нить, толстая и красная, цвета крови, которая струилась в жилах маленького Франсуа.

Жанна вздохнула полной грудью.

Муж ее, прекрасный, добрый, благородный Бартелеми де Бовуа: погиб в расцвете лет при взрыве пушки. Красивая крученая лазурно-золотая нить. Отсечена Курносой.

Ее покровительница, нежная Агнесса Сорель, любовница короля Карла VII: умерла. Отравлена. Рукой ли человека, природой ли был поднесен яд, значения не имеет. Советчицы, которая внушила королю мысль возродить страну, опираясь на торговый и ремесленный люд, не доверяя принцам и вельможам, не стало на свете. Король лишился подруги, великого прибежища в неизбывном своем одиночестве.

Ее возлюбленный Филибер Бонсержан: нить, вырванная его семьей. Семьи отличаются большим умением портить ковры – словно взбесившиеся кошки, которые рвут их когтями.

Молоко быстро поднялось, и несколько капель с шипением упало на поленья. Жанна сняла чугунок. Пенка была густой: она взяла ее ложкой и, уложив на ломоть хлеба, полила медом. Ее обычный завтрак. Она налила молока в серебряный стаканчик и стала пить маленькими глотками.

Яркая голубая нитка бежала по ковру: сын Франсуа. Почти весь ковер был соткан из нее. Крысу, которая попытается ее перекусить, Жанна прикончит без колебаний.

На лицевой стороне ковра блистала еще одна драгоценная нить, и ее Жанна тоже никому не позволит оборвать: смуглый человек с большими бархатными черными глазами и карминным ртом. Похоже, на его создание вдохновил Мастера третий из двадцати иудейских царей, чуть склоняющий голову на фасаде собора Парижской Богоматери, – с той, правда, разницей, что борода у него была не каменной, а мягкой и шелковистой.

Человек с Зеркалом. Тот, кто предложил ей посмотреться в зеркало на ярмарке в Аржантане, когда она только что покинула родную Нормандию. Вещь эта повергла ее в изумление: впервые она увидела свой явленный миру облик. Первый, самый первый возлюбленный в ее жизни – тот, кто помог ей познать и свой незримый облик, занимаясь с ней любовью с нежной деликатностью ловца бабочек.

Исаак. Исаак Штерн.

По-немецки "Штерн" означает "звезда".

Какое имя! О, какое имя! Называться Звездой! Это не имя, а судьба.

Ты моя звезда.

Ей страстно захотелось прижаться к этому телу, словно вырезанному из слоновой кости, запустить пальцы в черные вьющиеся волосы. Но звезды, как известно, можно увидеть только ночью.

Она и в самом деле видела Исаака только в отблеске свечей, в четырех стенах. И, не поддаваясь на приманки поэзии, дала ему прозвище Филин. Еврей, который и не думал отрекаться от своего еврейства, он приходил к ней только по ночам, дабы никто не заметил, что человек с желтой нашивкой зачастил в христианский дом.

Этот восхитительный любовник лишь нежно обнимал ее, но отказывался от обладания. Он желал ее страстно, но в постели они только ласкали друг друга. Каждый из них возносился к экстазу без слияния плоти.

– Зачать ребенка в нашем положении было бы жестоко, – сказал он ей несколько дней, вернее, несколько ночей назад. – Он стал бы сиротой от рождения, ведь я не смог бы растить его вместе с тобой. Мои отвергли бы его как рожденного вне брака, а твои презирали бы как еврея. Жанна, мы не можем думать только о себе.

– У тебя есть другая женщина?

– Она живет лишь в моей памяти, ибо умерла много лет назад, задолго до того, как я встретил тебя в Аржантане.

Жанна испытывала танталовы муки, лишь обострявшиеся по мере того, как бежали дни и недели. Свое первое дитя она родила не по своей воле. Второе было бы желанным. И если существовал в мире мужчина, от которого она хотела ребенка, то это Исаак.

Горечь воздержания смягчала лишь нежность, которую она испытывала к Человеку с Зеркалом. И еще разум. Брак был абсолютно невозможен. Открытая связь вызвала бы скандал. Дела ее пострадали бы, лавки пришлось бы закрыть. Она слишком хорошо знала гнусные выдумки о евреях, будто они пекут мацу на крови христианских младенцев; если возникнет подозрение, что еврей постоянно бывает в "Большом пирожке", любой завистник тут же сочинит историю о том, как еретик на его глазах исполнял свои отвратительные обряды. Даже если королевская милость устоит перед злобной молвой, Жанну это не спасет.

Таковы ближайшие последствия.

А в дальнейшем рухнут все честолюбивые планы Жанны, которая мечтала пустить свой капитал в оборот. Ведь евреев ненавидели во всех христианских странах, и Франция не была исключением.

Исаак обрисовал ей ситуацию вполне ясно:

– Отца моего вместе с другими евреями изгнали из Кельна в 1424 году, а дядю – из Аугсбурга в 1439-м. Отец укрылся тогда в Париже, а я обосновался в Праге. Мы узнали, что наших единоверцев выгнали из Баварии в 1422-м и потом еще раз, в 1450-м. Нас гонят отовсюду по прихоти правителей и других богатых христиан. Мне пришлось покинуть Прагу в 1454-м, я долго странствовал по Италии. Я банкир. Это ремесло, доставшееся нам потому, что христиане считали его нечестивым, стало ныне законным, более того, завидным. Прежде считалось, что давать деньги в рост означает красть время у Бога. Наверное, теперь они пришли к выводу, что если Бог обладает всем временем мира, то его невозможно украсть. Это произошло несколько лет назад. И с каждым годом появляется все больше банкиров-христиан. Как только их гильдии обретают богатство и силу, они стараются нас прогнать.

Картина складывалась более чем мрачная.

– Жанна, – сказал он той ночью, – ты молода и красива, ты не можешь оставаться одна. А я тебе не пара.

Это был один из тех моментов, когда кажется, что злые ветры вот-вот загасят свечу, которая освещает душу. И душа превращается в осажденный замок. Жанна собралась с силами и решилась:

– Исаак, ты думаешь и говоришь как побежденный. Принадлежа к гонимому народу, ты постепенно становишься тенью самого себя. Продолжай в том же духе – и через пару лет превратишься в призрак, источенный лишениями и сожалениями.

– Что же мне делать?

– Исаак, я ведь не отрекаюсь от тебя. Не отрекайся от меня и ты.

Он сел в постели и раздвинул полог. В пламени свечи его тело отливало золотом. Он повернулся к Жанне, обнял ее и разрыдался.

– Я не могу обладать тобой, – проговорил он. – И жить без тебя не могу!

Потом он ушел в темноту в своем поношенном плаще с подлой нашивкой.

За два последующих дня Жанна много раз заново переживала эту сцену.

Исаак должен обратиться в католичество, решила она.

На пороге появилась кормилица, державшая за руку Франсуа. Мальчик бросился к матери. Она посадила его к себе на колени.

– Он хорошо спал, – сказала кормилица, – и я тоже.

Она села за стол.

– Хочешь бутерброд с пенкой и медом? – спросила Жанна у сына.

Не дожидаясь ответа, известного заранее, она приготовила бутерброд, протянула мальчику и наказала держать ровно, чтобы не стекал мед.

С лестницы послышался голос Гийоме:

– Хозяйка!

– Скажи ему, чтобы поднялся! – велела Жанна кормилице.

Кормилица вышла передать распоряжение. Через несколько секунд появился Гийоме, чуть запыхавшийся, возбужденный, разрумянившийся.

Он возмужал. Жанна смотрела на него с удивлением и теплотой. Он обладал всеми нормандскими качествами, какие ей нравились: честный, верный и лукавый.

– Хозяйка, первые яблоки пошли. Просто сахарные! Я подумал. .. Мы их оставим на ночь в тазу с вином и медом…

Жанна кивнула: она поняла. Яблоки пустят сок и получатся как будто в сиропе.

– Добавь щепотку корицы, – сказала она. Лицо Гийоме засияло.

– Здорово! – воскликнул он с ликованием. – Пять денье[2]!

– Пять денье, если сверху покрыть сметаной. Гийоме аж напыжился от гордости.

– Но продать их будет труднее.

– Так это ж для богатых клиентов!

Ей приходилось думать то о любви, то о тесте. То о своих лавках, то о банке. То о сегодняшнем дне, то о завтрашнем. Как убедить Исаака?

Случилось то, что должно было случиться.

Исаак только что ушел. Стоял конец октября, еще не рассвело, и Жанна решила немного понежиться в постели, прежде чем заняться делами.

Вдруг она услышала крики и в тревоге распахнула окно. Она узнала голос Исаака. В десяти шагах от ее двери. В нем звучало отчаяние. Кровь бросилась ей в лицо. Накинув на ночную рубашку плащ, она сунула в карман нож, схватила подсвечник и взяла в лавке толстую палку. Затем бросилась на улицу, в темноту.

В пламени свечи мало что разглядишь, но света хватило, чтобы увидеть дерущихся людей.

– Еврей! Денег у этой гадины полно!

Она поставила подсвечник на землю и ринулась в схватку. Исаака она видела ясно и не опасалась оглушить его. Один из головорезов стоял к ней спиной.

Она нанесла ему страшный удар по позвоночнику и сразу второй – по голове. Двое других обернулись.

– Баба! Подумать только! На нас напала баба!

Один из них бросился на нее с ножом.

Избежал ли Исаак этого ножа?

Она ждала нападавшего, расставив ноги. Тот замахнулся. Концом палки она изо всех сил ткнула его в живот. И увидела в мерцании свечи, как он разинул пасть – от боли или удивления, какая разница!

Он зашатался, качнулся влево. Воспользовавшись секундной паузой, она ударом дубины проломила ему череп.

Исаак, похоже, охромел. Ее охватило бешенство.

Третий и последний негодяй, видимо, тоже разъярился. Издав звериный рык, он устремился к ней. Она выхватила из кармана нож. Нападавший его не увидел. И налетел на него. Из горла вырвался предсмертный хрип. Она быстро вырвала нож из раны и движением снизу вверх вспорола ему брюхо, затем оттолкнула от себя. Он со стоном опрокинулся навзничь, придерживая кишки обеими руками. Она подбежала к Исааку, сидевшему на земле. У него кровоточило бедро. Красная жидкость, пузырясь, била струйкой. Артерия.

Она это знала, ей цирюльник рассказывал. Рана могла оказаться смертельной. Надо наложить жгут, и немедленно. Ножом она отсекла полосу от подола своей рубашки и сделала из нее жгут. Разорвала штанину и наложила ткань узлом на рану, чтобы заткнуть ее, потом затянула. Исаак издал стон, почти хрип. Только бы не потерял сознание.

– Прижми кулаком как можно сильнее. Я сейчас вернусь. В соседних домах начали открываться окна. Она подбежала к одному из них и крикнула:

– Кормилица!

На лестнице послышались шаги.

– Кормилица, беги за цирюльником! Второй дом справа. Скажи: ножевая рана в бедро, задета артерия.

Жанна вернулась к Исааку. Тот был на грани обморока. Но кровь перестала течь. Она взяла его за руку.

Занимающийся рассвет окрасил всю сцену в грязно-синие тона.

– Держись. Ты спасен. Сейчас придет цирюльник. Исаак был бледен как смерть. Жанна поняла, что физическая боль у него перешла в боль душевную.

Он дрожал. Она накинула ему на плечи свой плащ. Его собственный был искромсан ножом. Она заодно сорвала и нашивку.

Наконец появился цирюльник. Он посмотрел на трех негодяев, распростертых на булыжной мостовой, потом на раненого, сидящего на земле. И с особым вниманием изучил жгут.

– Это вы наложили? – с восхищением обратился он к Жанне. – Хорошо! Очень хорошо! Теперь нужно унести беднягу отсюда. Главное, не вытягивать ногу. Деньги у него есть? Лучше всего было бы доставить его на носилках в больницу Отель-Дьё. Или же домой.

– В Отель-Дьё? – вскрикнула она.

Жанна содрогнулась: это был кошмарный вонючий барак, преддверие мертвецкой. Людей там клали вчетвером на одну кровать, обычно на одного живого приходились два покойника и один умирающий.

– Вы знаете этого человека? – спросил он. Она покачала головой.

– Кто мне заплатит?

– Я, – слабым голосом произнес Исаак.

Успокоившись на сей счет, цирюльник посоветовал отнести раненого в ближайший дом, чтобы как следует обработать рану.

– В таком случае несите его ко мне, – сказала Жанна.

– Но его надо сначала уложить и перевязать, – предупредил цирюльник.

Окна распахивались одно за другим. Люди с любопытством смотрели на происходящее.

Жанна на мгновение задумалась. Стол в лавке!

Они с кормилицей сбегали за ним. Потом втроем подняли и уложили на него Исаака. Цирюльник открыл свою сумку и достал специальные широкие повязки для бедра. Он обнажил бедро, пах и осмотрел жгут, второпях наложенный Жанной. Потом кивнул.

– Бедренная артерия, – сказал он. – Не будь жгута, этот человек уже отдал бы богу душу. Вы спасли ему жизнь, мадам.

– Не будете зашивать рану? – спросила Жанна.

Цирюльник поразмыслил.

– Не сейчас. Он может истечь кровью. Он и так много ее потерял. Предоставим природе потрудиться самой дня три или четыре, а когда будем менять повязку, посмотрим. Вы видели рану, она глубокая?

– С мизинец. Они пырнули его ножом.

Цирюльник попросил принести воды, чтобы обмыть ногу, которая была вся в крови, затем нанес целебную мазь на края раны, ставшие пурпурными. Наконец он наложил компресс на жгут, чтобы прижать поплотнее, и перевязал Исаака, закрыв повязкой пах, ягодицу и верхнюю часть бедра.

Люди внимательно наблюдали за его действиями из окон.

– Вот так будет лучше, – сказал цирюльник.

– Я могу вернуться домой? – спросил Исаак.

– Только на носилках, не иначе.

Все поняли, что сразу попасть домой ему не удастся: нужно было по меньшей мере часа два, чтобы раздобыть носилки и найти четырех человек, которые понесут раненого. Поднялся ветер. На окрестных колокольнях пробило семь.

– Нельзя же оставить его на столе посреди улицы, – сказала Жанна.

– Да, лучше ему побыстрее оказаться в тепле. Он потерял много крови и, как я вижу, весь дрожит. Но далеко его нести невозможно. Раз вы так гостеприимны, отправимся к вам.

Тут появился Гийоме с вытаращенными глазами. Он никак не ожидал обнаружить свой стол в таком странном месте.

– Помоги, – сказала Жанна.

Цирюльник, Жанна и Гийоме перенесли в лавку стол с лежащим на нем Исааком. И очень вовремя: раненый уже стучал зубами от холода.

– Напоите его чем-нибудь горячим, – сказал цирюльник. Жанна подогрела молоко. Цирюльник повернулся к Исааку:

– Как вас зовут?

Согласно полицейским установлениям, он и в самом деле обязан был спрашивать имя у каждого из своих пациентов, получивших ранение.

Все еще дрожа, Исаак приподнялся на локте и встретился взглядом с Жанной.

– Жак де л'Эстуаль, – с трудом произнес он.

– Где вы живете?

– На улице Фран-Буржуа.

– Хорошо, – сказал цирюльник. – Это вы так отделали грабителей?

– Нет, не я, а… эта дама.

Цирюльник вновь с восхищением взглянул на Жанну.

– Вы? Вы одна?

Она кивнула.

– Госпожа де Бовуа, – с улыбкой промолвил он, – я очень рад, что вы моя соседка. Вы знакомы с этим человеком?

– Нет, я уже сказала. Я услышала крики на улице под моими окнами. Они меня разбудили. Я сразу поняла, что убивают христианина.

Все цирюльники были осведомителями. Но Жак назвал свое имя, переделав его на французский лад[3]. Чтобы защитить Жанну.

Услышав, что его называют христианином, он устремил взгляд своих черных глаз на Жанну, но та оставалась бесстрастной.

– Я пошлю за стражниками, – заключил цирюльник. – Раненый молод. Он поправится дней за десять. Рана зарубцуется. Разумеется, ему все это время нельзя ходить и тем более садиться на лошадь.

– Это вы ему и скажите, – ответила Жанна.

Исаак кое-как сумел развязать свой кошель и хорошо заплатил цирюльнику, который обещал зайти через день, чтобы осмотреть рану. Потом он ушел.

– За тобой будут куда лучше ухаживать здесь, – тихо сказала Жанна Исааку.

Брошенный им на Жанну взгляд был исполнен тревоги: еврей в христианском доме?

– Ты спасла мне жизнь, – прошептал он.

Она сжала ему руку украдкой, поскольку во всеуслышание заявила, что они незнакомы. Гийоме был в подвале, скоро ему понадобится стол. Кормилица поднялась наверх, к Франсуа.

Стражники появились довольно скоро, их было трое. Все поступили на службу совсем недавно. Они посмотрели на раненого, лежавшего на столе.

– Кто уложил этих висельников? – спросил старший из них.

– Моя хозяйка, баронесса де Бовуа, – ответил вовремя подвернувшийся Гийоме.

На их лицах отразилось недоверчивое изумление, и они уставились на Жанну.

– Госпожа де Бовуа, неужели это вы расправились с разбойниками? С тремя мужчинами? Но каким образом?

– С помощью палки и ножа. Я услышала крики на улице.

– У одного из них вспорот живот. Кишки вываливаются. Ведь для такого удара нужна большая сила?

– Он бросился на меня. Я защищалась.

Они недоверчиво смотрели на светловолосую, молодую и хрупкую женщину. Маленький Франсуа спустился вниз в сопровождении кормилицы. Он с удивлением уставился на незнакомых людей и на раненого, лежавшего на столе.

– Госпожа де Бовуа, – со смехом сказал один из стражников, – мы походатайствуем, чтобы вас взяли на службу к прево!

– Господа, вы не поможете мне отнести раненого наверх? – спросила она.

Гийоме удивился. Он никогда прежде не видел этого человека: как же хозяйка решилась оставить его в доме?

Стол был шире лестничного пролета. Стражники решили, что донесут раненого до четвертого этажа на руках. Со всяческими предосторожностями они уложили Исаака на постель, которой после ухода Франсуа де Монкорбье никто не пользовался.

Жанна проводила их вниз и дала каждому по монетке.

– Вы знаете, как его зовут? – спросил старший из стражников.

– Я знаю имя, которое он назвал цирюльнику: Жак де л'Эстуаль, – осторожно ответила Жанна.

– Повезло же ему! – заметил один из стражников. – Прекрасная благородная дама спасла его, а потом еще и приютила в своем доме.

– Дай стражникам чего-нибудь перекусить, – сказала Жанна Гийоме.

Она поднялась к Исааку: тот лежал с закрытыми глазами. Повязка лишь слегка промокла от крови. Жанна прикрыла голую ногу одеялом. Он открыл глаза.

– Отдыхай.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он снова. – Ты спасла мне жизнь дважды.

Действительно дважды: защитила от грабителей и вовремя наложила жгут.

Он попросил Жанну написать записочку, чтобы известить отца. Затем поставил свою подпись и запечатал письмо. Она сама спустилась вниз, чтобы договориться с одним из стражников: за несколько солей[4] тот согласился доставить послание. Она не хотела, чтобы кто-нибудь в доме знал настоящий адрес Исаака.

За ужином кормилица выразила удивление, что хозяйка так охотно приютила незнакомца. Жанна без колебаний ответила, что имя его ей отчасти знакомо: этот человек, скорее всего, сын известного банкира. Такого довода оказалось достаточно, чтобы объяснить ее предупредительность по отношению к Исааку. Но она прекрасно понимала, что весь квартал знает о необыкновенном происшествии с незнакомцем, который на рассвете проходил мимо дома баронессы де Бовуа. В подобной ситуации тянуть было рискованно.

– У него красивое лицо, – добавила кормилица. – Как у настоящего сеньора.

2 Пустой гроб

Вечером у Исаака подскочила температура. Он дрожал и стонал. У него начался бред. Ему с трудом удалось выпить чашку бульона из белого куриного мяса, поданного Жанной. Потом она вспомнила о снадобье, которое однажды вечером принес в дом Франсуа де Монкорбье, уверявший, что вычитал рецепт в трудах Гиппократа и проверил на себе: ивовая кора. Ее отвар снимает самый сильный жар. Она спустилась вниз, вскипятила воду и приготовила целебный напиток, очень горький. Она добавила сахара и велела Исааку выпить. Тот покорно исполнил ее приказ.

Она шагала взад и вперед по спальне, стараясь сохранить хладнокровие.

Что за злокозненная Парка ополчилась на нее, пытаясь оборвать самые драгоценные нити ее жизни?

"Только не он", – мысленно произнесла она, сжав зубы. Она даст бой этой Парке.

Через час Исаак стал обильно потеть. Она обтирала ему лицо полотенцем. Потом осмотрела края повязки, опасаясь, нет ли воспаления, но обнаружила лишь прежнюю красноту и, поскольку Исаак в конце концов заснул, спустилась вниз, чтобы немного отдохнуть.

На следующий день она не осмелилась заговорить о том, что больше всего ее мучило и что Исаак, впрочем, понимал, ибо сразу назвал вымышленное имя цирюльнику и стражникам. Ей не хотелось, чтобы согласие было вырвано у ослабленного раной человека.

Только сила воли помогла ей выдержать заседание городского совета. Многие, чтобы не сказать все, уже знали о схватке на улице Бюшри. Очевидно, стражники не устояли перед искушением рассказать о подвигах госпожи де Бовуа, которая уложила двух грабителей, а третьего отправила прямиком в ад. Все изумлялись, что она не получила ни единой царапины.

– Надо попросить прево назначить госпожу де Бовуа начальником стражи, – весело сказал эшевен[5], несомненно повторяя чью-то шутку.

– Как бы там ни было, первую дочку, которая у меня родится, я назову Жанной! – воскликнул скорняк.

Через три дня на улице Бюшри опять появился цирюльник. Он снял и повязку и жгут. Жанна с тревогой следила за его действиями, опасаясь, что вновь брызнет пузырящаяся кровь. Ничего подобного не произошло. Но ее испугало, что края раны почернели и вздулись.

– Гематома, – сказал цирюльник. – Ничего страшного. Мы вычистим все, когда рана зарубцуется. Нет, зашивать я не буду. Он молод, и, похоже, у него все само заживет.

Он наложил увлажняющую мазь из календулы и окопника, вновь перевязал рану и, получив плату, удалился.

Жанна осталась с Исааком наедине. Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

– Итак, жизнь моя принадлежит тебе, – сказал он со смиренной улыбкой.

– Жизнь человека не может принадлежать никому, кроме него самого, Исаак, – возразила она. – Я не верю в цену крови. И не приняла бы такую плату, будь она мне предложена. Я смотрю на вещи иначе. Ты отдал мне сердце, но решил избавить меня от себя. Это неразумно. Одна несчастная любовь еще ладно, но две – это слишком.

Сидя на постели, он склонил голову.

– Быть с тобой всегда – это счастье. И я был бы счастлив вдвойне, зная, что сделал счастливой тебя.

Однако сказано это было не тем тоном, на какой она надеялась.

– Но горе моего отца не даст мне покоя, – добавил он.

– Твой отец – умный человек… – начала она.

– Вот именно. Он заставит себя смириться, но горе его будет ничуть не меньше.

Шахматная партия в патовой позиции, подумала она.

Через десять дней, туманной ночью, Исаак закутался в плащ, зашитый Жанной, и, все еще подволакивая ногу, которая ослабела от долгой неподвижности, отправился к отцу. Жанна дрожала от страха, что на него опять нападут грабители. Она убедила его взять кинжал, купленный ею специально для него, и использовать для опоры трость. В случае нужды трость тоже могла стать оружием. Исаак взглянул на нее с улыбкой.

– Я вернусь поздно, – сказал он.

– Я буду ждать тебя.

Вернулся он в полночь. Поскольку ключа у него не было, он позвонил в колокольчик у входной двери. Жанна спустилась вниз, перескакивая через ступеньки, с подсвечником в руке. Под мышкой он держал большую шкатулку и выглядел совершенно измученным. Она взяла у него шкатулку и поразилась ее тяжести. Они поднялись в спальню. Исаак долго молчал. Не сводя с него взора, она налила ему бокал вина. Наконец он поднял на нее глаза, казавшиеся еще чернее, чем всегда.

– Исаак Штерн умер, – сказал он.

Она ничего не поняла. Или Исаак выразил свою мысль символически?

– Исаак Штерн на самом деле умер, – повторил он. – Скончался от ран. Завтра мой отец прочтет над ним заупокойную молитву в синагоге. Над пустым гробом, ибо погибшего по ошибке захоронили в общей могиле.

Жанна была ошеломлена. И молча смотрела на его осунувшееся лицо. В пламени свечи запавшие глаза и щеки выглядели пугающе. Она представила себе муки отца, страшную церемонию погребения живого человека и буквально лишилась дара речи. Неужели все это из-за нее?

Она невольно попятилась. В немом ужасе.

Он шагнул к ней:

– Это ради моей любви к тебе.

Жанна застыла на месте. В горле у нее пересохло. Как если бы Исаак действительно умер.

Она налила себе вина. Жадно его выпила.

– Исаак… – сказала она хрипло.

Слезы брызнули у нее из глаз.

– Теперь, Жанна, ты узнаешь, что кто-то любил тебя по-настоящему. Любит по-настоящему.

Казалось, минуты текут со стальным звоном.

– Нет для нас ничего ужаснее, чем отречься от своей веры, – молвил он.

Она заплакала. Ее мечта сбылась. Жанна оплакивала умершего Исаака. Он протянул к ней руку. Она встала, отошла от него. Отчего любовь подобна кинжалу, вспарывающему душу?

Она выплакалась, стоя у окна.

– Отныне, Жанна, я принадлежу тебе телом и душой.

Она знала доброту Исаака и понимала: он произносит эти страшные слова таким спокойным тоном потому, что страдает не меньше ее.

– Нет, – сказала она, – нет. Это ты полностью владеешь мною. Отныне я твоя раба.

Он встал и подошел к ней. Обнял ее. Они долго стояли так, не говоря ни слова.

Исаак хотел отнести шкатулку к себе в спальню. Но Жанна показала ему тайник, где прятала свою.

Они спали каждый на своем этаже. Этой ночью тела их безмолвствовали.

На следующий день Жанна отправилась к отцу Мартино, в церковь Сен-Северен. Она не встречалась с ним после ссоры из-за посмертного оправдания Жанны д'Арк. Пожертвования передавала через кормилицу.

Она вошла к нему, исполненная холодной решимости. Он не знал, что она в те дни ополчилась на все религии вообще, ибо все они предали Господа и Его сына Иисуса, распятого по злобе человеческой. Она понимала, что отец Мартино – неплохой человек. Он лишь нес свою долю вины за ложь тех, которые провозгласили себя представителями Бога.

– Дочь моя… Рад видеть вас. Каким добрым ветром вас занесло?

Она ответила не сразу. Смерила его взглядом, ледяным, как сосульки, нависающие над водосточными трубами в разгар зимы.

– Я пришла узнать, сколько вы возьмете за то, чтобы втайне окрестить еврея.

Воцарилось безмолвие, стеной вставшее между ними.

– Втайне?

– Без победных криков. Без объявления о крещении.

Он вздохнул.

– Я ничего не возьму, Жанна де Бовуа, – спокойно ответил он. – Мне достаточно того, что Господь мой восторжествовал. Царствие его сильно не криком.

Она кивнула и положила кошель на разделявший их стол. Он взял кошель, развязал его и высыпал содержимое на стол. Сто турских ливров.

Он отложил две монеты в сторону, ссыпал остальные девяносто восемь обратно в кошель, завязал его и протянул Жанне:

– Двух ливров хватит для свершения обряда.

Он задержал на ней мрачный взор. Она не отвела глаз.

– Заберите эти деньги.

– Тогда до завтра, – сказала она, взяв кошель.

– К вашим услугам.

Он поднялся, чтобы проводить ее до двери.

– Гоните прочь дурные мысли, Жанна, – сказал он. – В конце концов они могут загрязнить вашу душу.

Взгляд ее смягчился. Она даже попыталась улыбнуться.

– Этот человек много значит для вас, – произнес он.

– В нем мое спасение, – ответила она.

В этот час, должно быть, уже началась церемония прощания с человеком, которого я люблю, подумала она. Вернее, с тем человеком, каким он был до сих пор.

Затем она направилась во дворец Турнель.

Стражи узнали ее и пропустили. Королевский секретарь вышел из левой двери, которой она никогда не пользовалась; она всегда проходила в правую, прямо в покои Карла VII. Секретарь остановился. Они поздоровались.

– Вы желаете видеть короля?

Она кивнула.

– Он не в лучшем своем виде. В конце недели поедет отдохнуть в Меэн.

– Что с ним?

Взгляд секретаря омрачился.

– Просто переутомился. Я спрошу, сможет ли он принять вас. У него был тяжелый день.

Она стала ждать. Секретарь вернулся с улыбкой на лице.

– Его величество рад вашему визиту.

Первое, что заметила Жанна, был табурет, на который король положил левую ногу. И удрученный вид монарха.

– Жанна! Подойдите же ко мне, дочь моя, госпожа де Бовуа!

Она присела в поклоне и поцеловала королевскую руку.

Он посмотрел ей в лицо. Ясно ли он видел? Взгляд его казался мутным. Он шутливо сказал:

– Вы совсем меня бросили, ведь я больше не вижу вас! Придется мне выдумать какой-нибудь заговор, чтобы вы заходили почаще.

Она засмеялась:

– Сир, в моем нежелании вас тревожить следует видеть лишь мое уважение к вам и любовь.

– Уважение принимаю, – с иронией произнес он. – Так что же, вас привела ко мне любовь?

– Да, сир. Король оживился:

– Наконец-то Купидон растопил лед! Я с ним знаком?

– Нет, сир. Я возвращаю вам заблудшую душу Он вновь откинулся на спинку кресла.

– Завтра его окрестят, – сказала она.

Королевская рука ухватила подлокотник кресла. Карл склонился к Жанне.

– Еврей? – с легким удивлением осведомился он.

– Да, сир. Еврейский банкир. Сегодня его отец совершает в синагоге погребальный обряд в память о своем умершем сыне. Я пришла просить вас воскресить его.

Карл VII присвистнул. Потом рассмеялся.

– Жанна, Жанна! Стало быть, вы просите меня сыграть роль Христа! Что я должен сделать?

– Его звали Исаак Штерн. Штерн по-немецки означает "звезда". Позвольте этому новому христианину называться Жак де л'Эстуаль. Мы уповаем на ваше великодушие, сир.

Сдавленный смешок застрял у короля в горле. Он покачал головой:

– С именем согласен, разумный выбор. Дарую его. Что касается остального, то мне нужно сначала увидеть этого нового Лазаря. Через два дня я еду охотиться в Меэн-сюр-Йевр. Будьте оба в моей свите.

– Это большая честь, сир.

– Вы хоть выйдете за него замуж?

– Да, сир.

– У этого сквалыги, должно быть, недюжинные достоинства! – со смехом сказал король. – Приходите послезавтра в девятом часу вместе с Жаком де л'Эстуалем.

Она встала и, поцеловав ему руку, направилась к выходу. Он бросил ей вслед:

– Жаль, что ваша прекрасная кровь, Жанна, не всегда отличается чистотой.

Застыв на месте, она обернулась. Секретарь ждал у двери.

– Ведь этот малый, который, не имея на то никакого права, именует себя Дени д'Аржанси, действительно ваш брат?

Она испугалась:

– Мы с ним больше не видимся, сир.

– Жаль, ибо вы могли бы сказать ему, что жизнью своей он обязан лишь любви, которую я питаю к вам.

Она вернулась на улицу Бюшри в смятенном состоянии духа. Что опять натворил Дени?

– Король даровал тебе право называться Жак де л'Эстуаль, – сказала она.

Он долго с изумлением смотрел на нее.

– Король? – повторил он. – Ты можешь свободно встречаться с королем?

Она кивнула.

– Ты была…

– Я была протеже Агнессы Сорель, – ответила она, обрывая угаданный вопрос. – После ее смерти стала протеже короля. Я раскрыла заговор против него. Я тебе потом расскажу. Жак… Сегодня нам нужно уладить две проблемы. Мы приглашены сопровождать короля на охоте в Меэн-сюр-Йевр, недалеко от Буржа. Тебе нужна достойная одежда.

– Я приглашен к королю? – недоверчиво спросил он.

Она кивнула. Он встал и обнял ее.

– Неужели это та крестьяночка, которой я некогда подарил зеркало в Аржантане?

Она прижалась к нему. Уткнулась лицом в плечо того, кто отныне носил имя Жак. Ей хотелось поцеловать его. Но в этот момент она любила его не телесной любовью.

– Жак, ты подарил мне гораздо больше. Сейчас не время говорить об этом. Сначала надо позаботиться о твоем наряде.

– У меня больше ничего нет, – сказал он. – Отец предупредил, что раздаст мои вещи бедным.

– Я позову старьевщика. Ты должен быть одет с головы до ног к утру пятницы. Потом…

– Потом?

– Ты будешь окрещен.

Он отстранился от нее, подошел к окну и открыл его. День был серым. Ветерок колебал пламя в очаге. Он обвел взглядом дома напротив.

– Итак, ты собираешься родить меня, – прошептал он.

– Как ты породил меня. Мы происходим друг от друга. Он закрыла окно. В комнату вошел Франсуа и посмотрел на них. Дети лучше взрослых умеют улавливать напряжение. Он безмолвно вопросил их взглядом ярко-зеленых глаз. Жак с улыбкой повернулся к нему.

– Это раненый? – спросил Франсуа.

– Здравствуй, – сказал Жак.

– Ты больше не раненый?

Жак засмеялся и протянул руку. Франсуа серьезно подал ему свою. Жак взял его на руки. Они смотрели друг на друга, и мальчик выглядел задумчивым. Он погладил незнакомца по лицу, словно желая узнать его на ощупь. Жак прижал ребенка к груди и поцеловал.

– Ну, – сказал Франсуа, – теперь ты хочешь уйти? Жак на миг прикрыл глаза.

– А чего хочешь ты? Чтобы я ушел или остался здесь?

– Я думал, ты останешься… Жак поставил Франсуа на пол.

– Мама спасла тебя от грабителей, значит, ты должен остаться.

Жак затрясся от беззвучного смеха. Вошедшая кормилица поклонилась ему.

– Хозяйка, Франсуа хочет кошку.

– Что ж, кошка может пригодиться, пусть охотится на мышей, – сказала Жанна.

Франсуа с торжеством повернулся к кормилице.

Старьевщик пришел во второй половине дня. На спине он нес мешок. Жанна отвела его в свою спальню и позвала Жака.

– Мне сказали, что это знатный человек, – произнес старьевщик. – Я принес лучшее из того, что у меня есть.

Он смерил Жака взглядом:

– Как господин высок! Но, к счастью, худощав. Потому что худощавому всегда можно что-то подобрать, а вот с толстяками…

Две пары чулок. Черные бархатные штаны. Просторные штаны о-де-шос из синего атласа с гульфиком и облегающие ба-де-шос из тонкой черной шерсти, постиранные и выглаженные. Две рубашки тонкого полотна, постиранные и выглаженные. Длинная ночная рубашка тонкого полотна без ворота, постиранная и выглаженная. Куртка синего узорчатого атласа, проглаженная сквозь мокрую тряпку. Жилет из рыжеватого генуэзского бархата в тон штанам бронзового цвета. Черная бархатная шапочка. И широкий плащ, подбитый беличьим мехом, с воротником из летнего горностая. Две пары башмаков "медвежья лапа", ни разу не надеванных.

Пятьдесят семь ливров.

Жак поднялся наверх, чтобы достать из шкатулки деньги.

Куртку нужно было ушить в талии. И подправить отделку гульфика на просторных штанах. Кормилица, которая при случае исполняла обязанности белошвейки, вызвалась все это сделать.

Жак впервые ужинал вместе с Жанной, Франсуа и кормилицей. И Жанна не удержалась: первая совместная трапеза оказалась праздничной. К салату из колбасок был подан лук-резанец. Курица, фаршированная гречкой, приправленная толчеными орехами и салом. На десерт Жанна заказала Гийоме яблочный пирог с корицей и гвоздикой. Прекрасное аквитанское вино источало аромат лесных орехов и трюфелей.

Факты красноречивее слов. Желая избежать недомолвок, Жанна объявила:

– Господин де л'Эстуаль поселится здесь.

– Ура! – вскричал Франсуа, хлопая в ладоши. – Так будет веселее.

Кормилица поняла это гораздо раньше.

Жак показал Франсуа на стене игру теней, которые создавал при помощи рук.

Кролик, поводящий ушами.

Лиса, крадущаяся за курицей.

Петух, заслышавший крик другого петуха.

Франсуа изнемогал от счастья и радостно визжал. Он потребовал, чтобы в постель его отнес Жак.

– Редко увидишь, чтобы отчима так полюбили, – пробормотала кормилица.

Она явно опережала события. Жанна угадала ее мысли и взглянула на нее. Сначала обе сохраняли бесстрастный вид, потом обменялись едва заметной понимающей улыбкой.

Поднявшись вместе с Жаком в спальню, Жанна первым делом швырнула в огонь плащ со следами от нашивки, разорванные штаны – короче, всю одежду, которая была на Жаке в ночь нападения.

Потом настал черед разгореться огню в постели.

Жак быстро и как-то воровато овладел ею и тут же, словно в испуге, отпрянул.

– Что с тобой? – спросила она.

В этот миг ей открылось коварство привычки: ведь до сих пор они занимались любовью, словно брат и сестра, которые ласкают друг друга, чтобы унять томление, но никогда не взламывают печать. Она мечтала о мощи, а обрела лишь доброту. Открытие потрясло Жанну. И еще она поняла: ни один человек не может быть полностью предсказуем, как и не может полностью никому принадлежать. В прошлом она получила множество тому свидетельств, но осознала их смысл только сейчас. И еще: подавляя мужчину, рискуешь превратить его в каплуна.

Она овладела собой, словно акробат, который притворяется, будто потерял равновесие, а затем делает кульбит и вновь твердо встает на проволоку.

– Я буду твоей женой, ты это знаешь? – мягко спросила она.

Он погладил ее по голове, закрыл глаза в знак согласия и нежно поцеловал.

Третье открытие: осуществленная мечта прельщает куда меньше. Запретный плод, перестав быть таковым, уже не так манит, как прежде.

3 Народный король

– Ты сможешь стать настоящим Жаком де л'Эстуалем только после крещения, – сказала она ему на следующий день. Проснулись они за полчаса до этого. Он сел в постели.

– Мне нужно креститься до того, как мы поедем на королевскую охоту, – ответил он ровным тоном.

Она внимательно посмотрела на него. Готовилась она к худшему: мне нет никакого дела до королевской охоты! Я не хочу креститься! Меня уже нет на свете, разве не так? Я свободен и буду делать что хочу!

– Я спущусь вниз, подогрею молоко, – сказала она, стараясь скрыть тревогу.

Она была уже у двери, когда он спросил:

– Когда состоится крещение?

– Как только ты будешь готов.

Следя за закипающим молоком, она осознала все безумие своей затеи: обратить в католичество еврея, чтобы выйти за него замуж, в мире, где евреев считают антиподами, если не исчадиями ада!

Вернувшись наверх с двумя чашками молока на подносе и двумя пирожками, она увидела, что он, голый, стоит на коленях перед очагом и помешивает угли. Пламя лизало новое полено.

Он выпрямился и повернул голову. На губах его играла улыбка.

Она вздохнула с облегчением. Этот мужчина улыбнулся ей – и весь мир окрасился в другие цвета! Она поставила поднос на сундук.

Он шагнул к ней. Задрал на ней рубашку. Руки его были как огонь. Костер разгорелся вновь. Она запылала. С трудом сдержала крик. Он взял ее с силой, которой она прежде не знала. И долго оставался в ней, почти раздавив ее своей тяжестью.

Это я принадлежу ему, подумала она. Именно это он хочет дать мне понять? Пусть будет так.

Отец Мартино пристально вглядывался в Жака де л'Эстуаля. Несомненно, он был поражен красотой новообращенного, но еще больше – пронзительным мрачным взором.

Жанна была лишь безмолвным свидетелем этой встречи – встречи между священником и евреем.

– Сын мой, – сказал отец Мартино, – вы, конечно, понимаете, что познание христианской веры важнее, чем обряд, который мне предстоит совершить. Он лишь первый шаг к этому познанию. Поэтому благоволите принять мое приглашение и посетите меня несколько раз, дабы я вас просветил.

– Да, понимаю.

– Просите ли вы о таинстве крещения безо всякого принуждения?

– Безо всякого принуждения.

– Следуйте за мной.

Монах направился к ризнице и, когда они вошли туда, закрыл за собой дверь. Там никого не было. Отец Мартино взял широкий сосуд и поставил на табурет, затем сходил за медным кувшином.

– Склоните голову, – сказал он Жаку.

Тот подчинился.

– Жак де л'Эстуаль, – произнес священнослужитель, окропляя ему голову святой водой, – окрещаю тебя сегодня во имя Отца, Сына и Святого Духа. Подними голову, сын мой, отныне ты христианин. Приветствую тебя в вере Господа нашего.

Он протянул Жаку полотенце, чтобы вытереть воду, стекавшую по шее, потом сел за стол, встряхнул чернильницу, открыл ее, взял лист пергамента и гусиное перо и начал писать. Покончив с этим, он растопил восковую палочку над пламенем свечи, вылил расплавившийся воск на пергамент и придавил печатью.

– Вот, Жак, – сказал он, протянув лист новообращенному. Взгляды их встретились, и какое-то мгновение они смотрели друг на друга.

Затем Жак вытащил кошель, вынул из него золотую монету и положил на стол.

– Сын мой, таинство не продается…

– Это за чернила, пергамент и воск, отец мой, – с улыбкой сказал Жак.

Наконец и отец Мартино позволил себе улыбнуться.

– Когда вы обвенчаетесь? – спросил он.

Жак повернул голову к Жанне, однако она не захотела брать инициативу на себя.

– Когда вернемся с охоты, – сказал он.

– Вы собираетесь на охоту? – удивился он. – Значит, рана ваша полностью зажила?

Жанна с трудом удержалась от улыбки: в очередной раз отец Мартино проявил осведомленность. Причем подчеркнуто, как всегда. Сплетников хватало: от цирюльника до соседей.

– Рана моя зажила, благодарю за беспокойство обо мне. Но не думаю, что мне придется стрелять из лука, я буду просто наблюдать за подвигами других. Король пригласил нас сопровождать его, – объяснил Жак.

В глазах священнослужителя сверкнула искра интереса.

– Я помолюсь святому Губерту, покровителю охотников, чтобы он хранил нашего государя, и вас, и всех участников охоты. Ступайте с миром, дети мои.

Жак свернул лист пергамента и сунул в карман плаща.

Жанна не захотела уходить из церкви сразу: она желала преклонить колени перед могилой Бартелеми де Бовуа.

Любят всегда только одного мужчину, подумала она. Меняется лишь его облик.

Когда они вернулись на улицу Бюшри, Гийоме обслуживал первых покупателей. Он долго смотрел на Жанну и Жака, и вид у него был задумчивый.

– Ату! Ату!

В зарослях кустарника, за двести или триста метров, послышался громкий лай. Несколько всадников устремились туда, король скакал впереди, в окружении двух лучников. Иоанн Бурбонский, Пьер де Брезе с сыном, Жиро, Жан де Шевийон, главный конюший, отец Эстрад, двое молодых дворян. .. Жак де л'Эстуаль также пустил коня в галоп, хотя оружия у него не было. Некоторые дамы, которым претило кровопролитие, придержали лошадей. Жанна в том числе. Рядом с ней ехала Маргарита Вреден, нынешняя фаворитка короля. Мари де Брезе последовала за охотниками, сохраняя дистанцию. Она явно тревожилась за мужа.

Сразу по приезде в Меэн Жанна ощутила тревогу. Прежде всего, здесь было гораздо больше знатных вельмож, чем в Боте-Сюр-Марн, где она в последний раз оказалась в обществе короля за пределами Парижа. Там была теплая атмосфера деревенского дома, пусть даже и королевского. Здесь – напряженные отношения волчьей стаи: Пьер де Брезе, бывший протеже Агнессы Сорель и нынешний первый советник короля, Этьен Шевалье, казначей королевства, Антуан Буломье, главный казначей и финансовый советник, Антуан де Шабан, еще один советник… Они исподлобья разглядывали Жанну де Бовуа и Жака де л'Эстуаля. Она понимала, что означают их взгляды. Эти люди готовы были смириться с тем, что в их кругу вновь возникла крестьяночка, которую монарх удостоил некоторыми милостями – а она, быть может, одарила его другими. Карл всегда сохранял верность былым привязанностям. Но что за незнакомый молодой человек сопровождает ее? Л'Эстуаль? Никто не знал, кто он такой. Некоторые даже коверкали фамилию, называя его Лэстуа или Лэстуай.

Сверх того, любовная ситуация была неясной. На привале в Орлеане из разговоров можно было заключить, что в Меэне появится прекрасная Антуанетта де Меньеле, которая заняла место Агнессы Сорель в сердце короля. Затем, с ироническими намеками, стали произносить другое имя – госпожи д'Обюссон. Однако в Меэне Жанна обнаружила, что обе фаворитки отсутствуют: неужели они лишились монаршей благосклонности? Близости его, судя по всему, удостоилась лишь одна – эта самая Маргарита Бреден, девушка явно из простой семьи, свежая как персик, но, судя по всему, недавно допущенная ко двору и чувствовавшая себя скованно.

Она заерзала на своем иноходце и бросила на Жанну взгляд, полный отчаяния. Несмотря на длинную заколку, шапочка ее сбилась на сторону во время недавней скачки, крученый шелковый шнурок, удерживавший тяжелый меховой плащ, впился в шею, и она обливалась потом, хотя день стоял холодный и туманный. Главное же, она не умела ездить верхом сидя боком, по-дамски, и в седле ей было крайне неудобно.

– Не знаю, как вы с этим справляетесь, – простонала она, – а я чувствую себя очень неловко!

– Позвольте мне помочь вам, – сказала Жанна, пристроив свою лошадь рядом с ее иноходцем. – Для начала сядьте чуть выше, тогда правой ноге будет удобнее. Расправьте плащ так, чтобы его тяжесть приходилась на седло, и тогда он не будет соскальзывать назад и душить вас. А теперь можно поправить шапочку.

– О, спасибо! – воскликнула Маргарита Вреден. – Я вижу, охота для вас привычное дело.

– Вовсе нет, – ответила Жанна. – Я охочусь впервые в жизни. У меня нет никакого желания смотреть, как убивают животных, кабана или оленя. Даже утку.

Не так давно она выпустила кишки одному негодяю, не считая многих других в прошлом, однако хорошо помнила, как в детстве убегала в лес, чтобы не слышать, как режут свинью.

– Я тоже! Как я вас понимаю! Но мне нужно сопровождать моего господина, иначе он подумает, что я капризничаю…

Крики людей вскоре смешались с лаем собак, и весь этот гвалт стремительно перемещался. Жанна встревожилась: возможно ли, чтобы охота была такой шумной? Вдруг из-за деревьев появился обезумевший олень. Его уже затравили, но он сумел уйти и помчался в противоположном направлении. По пятам неслась разъяренная свора, за которой следовали несколько охотников, и среди них первым, к изумлению Жанны, скакал Жак де л'Эстуаль.

Она с ужасом увидела, что олень летит прямо на нее и Маргариту. Через мгновение он сбросит их на землю и затопчет копытами, быть может, взденет на рога… Лошади заржали и поднялись на дыбы. Маргарита Вреден пронзительно вскрикнула.

– Держитесь крепче! – крикнула Жанна.

Она сильно натянула поводья своей лошади, одновременно увлекая за собой и другую.

Олень пронесся так близко, что она ощутила его запах.

Рядом с Жаком, далеко оторвавшимся от остальных, мчался лучник. Он протянул свой лук, и она услышала крик:

– Монсеньер… стреляйте!

Ошеломленная Жанна увидела, как Жак схватил лук, прицелился и выпустил стрелу.

И как споткнулся олень с пробитым горлом.

Подлетела другая группа всадников, которая тут же разделилась надвое, чтобы пропустить короля и скакавшего рядом с ним Жана де Шевийона.

Интересно, Жак хоть раз в жизни до этого стрелял из лука?

Король подъехал к нему с поздравлениями.

Всадники приблизились к Жанне и Маргарите. Мари де Брезе, задыхаясь от волнения, стала спрашивать, как они себя чувствуют.

– Мы уцелели чудом, – ответила Жанна, тоже сильно взволнованная.

– Она спасла мне жизнь! – крикнула Маргарита Вреден, которая была на грани истерики.

– Едем назад, – сказала Мари де Брезе. – Сейчас будут добивать оленя. Это не слишком приятное зрелище. К дьяволу всю эту охоту!

Перед крыльцом замка конюший снял с седла почти лишившуюся чувств Маргариту Вреден, подставив ей табурет. Мари де Брезе, пятидесятилетняя властная женщина, увела ее в комнату для умывания и распорядилась приготовить настой ромашки.

Через несколько минут обе женщины появились вновь, но Маргарита Вреден по-прежнему была вся красная, тяжело дышала, и глаза у нее чуть ли не вылезали из орбит.

– Давайте сядем поближе к огню, – сказала Мари де Брезе, направляясь в большую залу, где в камине полыхали огромные поленья.

Маргарита Вреден бросилась к Жанне и порывисто обняла ее со слезами на глазах.

– Не будь вас, я бы погибла!

Жанна успокоила ее. Ей подали ромашковый настой, и она села.

– А вы не хотите того же? – спросила Жанну Мари де Брезе. – Сама я предпочитаю горячее вино с корицей.

– И я, – сказала Жанна.

– Каким же образом вы спасли ей жизнь?

– Олень мчался прямо на нас. Лошади встали на дыбы. Я просто увела свою чуть в сторону.

– И мою тоже! – воскликнула Маргарита Вреден.

– Это пустяк, – заметила Жанна.

– Когда быстро соображаешь, да! – сказала Мари де Брезе.

Шум в передней возвестил о возвращении охотников. Все они пошли мыться в сопровождении слуг, которые должны были держать зеркало перед тем, кто причесывался, другому почистить одежду, третьему подать горячее полотенце. Цирюльник тоже стоял наготове – на случай, если кто ранен. А также белошвейка с узлом и набором ниток, чтобы починить порванную одежду.

Прошло довольно много времени, прежде чем в большую залу вошел король, явно пребывавший в отличном расположении духа. Женщины встали. Двое лакеев придвинули его кресло поближе к огню. Тут же появились и другие мужчины, в том числе и Этьен Шевалье, который не смог принять участия в охоте из-за приступа подагры.

– Ну, – со смехом сказал Карл, принимая стакан с вином из рук конюшего, который сначала отпил из него сам, – вот так сюрприз! Именно тот из нас, кто не желал охотиться, застрелил оленя!

– Я смущен, сир, – произнес Жак.

– Смущаться вам не пристало! Это был опасный матерый зверь. Он мог растоптать дам. В начале гона вы были последним, а на месте оказались первым. Я бы поступил так же. За меткий выстрел!

Все повернулись к улыбающемуся Жаку де л'Эстуалю, который внезапно стал пунцовым. Королевский тост за выстрел!

– За здоровье моего короля! – ответил он.

Карл задержал на нем лукавый взор. Врезе, Эстрад, Шабан, Шевийон и прочие пристально смотрели на молодого незнакомца, который по прихоти судьбы и несчастного оленя так отличился в глазах короля. Никто никогда не видел этого юношу и не слышал его имени. Откуда же он взялся и что здесь делает?

– Вы охотник, л'Эстуаль?

– Нет, сир. Я видел охоту на медведя, но участия в ней не принимал.

– На медведя?

– В Богемии, сир.

– Что вы делали в Богемии? – спросил Врезе.

– Улаживал дело о займе.

– Вы занимали деньги в Богемии? – удивился Врезе.

– Нет, монсеньер, я устраивал заем Подебраду, который только что взял Прагу и не мог выплатить жалованье войску.

– И вы раздобыли необходимую сумму?

– Да, монсеньер.

Интерес к человеку, способному уладить денежные затруднения не чьи-нибудь, а короля Богемии, заметно оживился. Но Карл прервал этот разговор, обратившись к Маргарите Вреден:

– А вы, друг мой, получили удовольствие от охоты?

– По правде говоря, сир, она скорее дала мне повод для волнений. И я не знаю, что бы со мною сталось, если бы не госпожа де Бовуа.

– Что же она сделала?

– Когда олень убегал, – объяснила Мари де Брезе, – он помчался прямо на этих двух дам, находившихся в арьергарде. Я видела, как лошади поднялись на дыбы, но госпожа де Бовуа, сохранив присутствие духа, сумела сама подать в сторону и отвести коня госпожи де Вреден. Зверь пронесся на волосок от них.

Никто из охотников, поглощенных преследованием оленя, этого происшествия не заметил. Все бросились превозносить Жанну.

– Она спасла мне жизнь!

– Жанна – наш ангел-хранитель, – промолвил король. – А теперь давайте ужинать.

– Вы должны поставить свечку святому Губерту, – сказал отец Эстрад Маргарите Вреден.

– А вторую – святой Жанне! – воскликнула фаворитка.

Жанне досталось место рядом с отцом Эстрадом. Пользуясь тем, что общество с увлечением внимало скрипке игравшего в глубине залы менестреля, священник тихонько спросил:

– С этим молодым человеком вы положите конец вашему вдовству?

– Хочу надеяться.

– Вы давно с ним знакомы?

– Несколько месяцев, – сказала она, солгав без малейших угрызений совести.

– Я не слыхал этой фамилии и, соответственно, не знаю эту семью. У него есть состояние?

– Мне кажется, да.

– Вам известно, как любит вас король. Я молю Небо, чтобы вас не ввела в соблазн красивая внешность совершенно неизвестного человека. Наш государь будет очень расстроен.

Она вновь осознала, какие опасности сулит близость к солнцу, и вспомнила сказание об Икаре. Сейчас все кинутся разузнавать что возможно о фамилии де л'Эстуаль и, не найдя ничего, насочиняют сотню бредовых басен.

Как только подали десерт – восточные финики, доставленные из Марселя, – король объявил, что охота его утомила, и почти сразу удалился в свои покои. Остальные, пожелав ему доброй ночи, тоже быстро разошлись.

Жаку и Жанне отвели две спальни в одном из крыльев замка, который фактически служил государственной резиденцией с 1422 года, иными словами – с той поры, когда тридцать пять лет назад в Труа был заключен договор, лишивший наследства младшего сына Изабеллы Баварской, с ее согласия объявленного незаконнорожденным. Карл был тогда всего лишь "королем Буржа", так его называли, хотя царствовал он в Турени, Берри, Пуату, Лангедоке и других провинциях юга.

– Мне кажется, что я переодетый агнец, затесавшийся в стаю волков, – шутливо сказал Жак, когда они закрыли за собой дверь. – Они не перестали бы выспрашивать меня, если бы король не положил предел их любопытству. Разумеется, я не хотел бы, чтобы меня считали новым фаворитом Карла.

Жанна сделала вид, будто не понимает опасений Жака.

– Возможно, ты не знаешь, – продолжал Жак, – но подобная привилегия весьма опасна. Мы, банкиры, очень хорошо об этом осведомлены. Около тридцати лет назад два самых влиятельных королевских фаворита, Пьер де Жиак и Ле Камю де Больё, были убиты по наущению Ришмона, брата Иоанна Бретонского, и, возможно, при пособничестве Иоланды Арагонской, тещи короля. Еще один его фаворит, Жорж де Тремуй, также был убит – опять по приказу Ришмона и Иоланды Арагонской. Зачем ты привезла меня сюда?

– Король хотел на тебя посмотреть, – испуганно ответила она.

Он кивнул и начал было раздеваться, как вдруг в дверь постучали. Удивленный Жак открыл: это оказался Жан де Шевийон.

– Его величество призывает вас, а также баронессу де Бовуа к себе в опочивальню. Соблаговолите следовать за мной.

Ошеломленные, они шли за главным конюшим по бесконечным коридорам замка, пока не оказались в крыле, где находились королевские покои, выходившие в сад. Шевийон кивнул двум стражам, охранявшим вход в коридор, постучался в королевскую дверь, дождался ответа и вошел.

– Сир, ваши гости.

– Очень хорошо, оставьте нас, – сказал Карл VII.

В длинном халате из зеленой шерстяной ткани и домашних фетровых туфлях, он сидел перед огнем, а рядом стоял кувшин с вином.

– Садитесь, – пригласил король. – Вы сильно заинтриговали двор, Жак. Манеры у вас куда более утонченные, чем у большинства наших мелких дворянчиков. Это удивляет, поскольку никто не знает вашего имени. Значит, вы банкир?

– Да, сир.

– А ваш отец?

– Тоже банкир.

– Штерн? Именно так? – спросил Карл.

– Да, сир.

Король на секунду задумался, а затем отхлебнул вина из бокала.

– Коннетабль де Ришмон, – сказал он, – Брезе, Этьен Шевалье и Шабан упорядочили наши финансовые дела. Иными словами, доказали нам, что в стране денег нет.

Он беспокойно зашевелился и устремил на Жака взор, в котором внезапно сверкнули искры. Впрочем, это могли быть отблески огня.

– У нас есть банкиры. У нас был Жак Кёр. Сейчас Жан де Бон. – Король сделал пренебрежительный жест рукой. – Они думают только о собственном обогащении! Чем вообще занимаются банкиры? Обогащаются. Возьмем Жака Кёра. Я поручил ему обогатить Францию. Он принял за Францию себя и обогатился сам. На соли, серебряных рудниках, пряностях. Но Франция сделана не из банков. Она заселена людьми, которые очень хорошо знают, что никогда не будут банкирами. Большей частью это крестьяне. Сегодня половина из них лишилась своего хозяйства. Все эти войны опустошили наши деревни. Вы говорили мне об этом, Жанна, когда приезжали в Боте-сюр-Марн. Кёр видел не дальше собственного носа. Следовало обогатить Францию земледелием и торговлей.

Жанна никогда не слышала от короля такого длинного монолога. Он словно изливал душу, делясь своим горьким знанием. Неужели он не обсуждал этого с министрами?

– Простите меня, сир, но мне показалось, что люди, которых вы приблизили к себе, служат вам прекрасно, – сказал Жак.

Карл обратил на него взгляд воспаленных глаз.

– Ну да, – сухо заметил он. – Это выдающиеся люди. Некоторые из них верны, как Шабан и Шевалье. Другие, как мне известно, думают о том дне, когда я умру…

– Сохрани нас от этого Господь! – вскричала Жанна.

– Когда-нибудь я все же умру, Жанна. Так вот, некоторые думают, что в этот день им придется несладко, поскольку они служили мне.

Горькая гримаса еще больше заострила его черты.

– Короче, – сказал он. – Вы богаты, л'Эстуаль?

– У меня совсем небольшое состояние, сир.

– Хорошо. Вам нет смысла обогащаться сверх разумного предела. Вы наживете завистников и, когда мой сын вступит на престол, рискуете потерять свое имущество, которое у вас конфискуют под тем или иным предлогом. У большого богатства почти всегда есть тайный изъян, в конце концов разъедающий его. Вот и Жак Кёр занимался опасными спекуляциями с прибылью от пожалованных ему в управление рудников. Я собираюсь просить вас о двух вещах.

Жанна слушала с тревогой и напряжением.

– Первое: занять под разумные проценты триста тысяч ливров у ваших иностранных коллег. Если вы сумеете это сделать, я дарую вам баронство.

– Какие проценты вы считаете разумными, сир?

– Я знаю, что в Лондоне и Неаполе просят почти сто. Это неразумно. Французское королевство не может пускаться в авантюру. Для подобной суммы я считаю достаточным двадцать процентов. Поскольку вы в Меэне, вам легко будет съездить в Бурж, чтобы повидаться с Жаном де Боном. Это его город. Вы сообщите ему о поручении, которое я вам дал.

Отхлебнув еще глоток, он предложил Жаку налить вина себе и Жанне.

– Каков будет срок? – спросил Жак.

– Два года, пока Шевалье не завершит продажу доменов, которые не приносят мне никакой пользы.

– Простите мне такой вопрос, но какие будут гарантии, сир?

Взгляд Карла потемнел. Сейчас он прикажет стражам, стоявшим за дверью, схватить и немедленно обезглавить дерзкого банкира. Жанна затаила дыхание. Однако ничего подобного не произошло. Карл VII лишь грустно рассмеялся. И все же опасность всегда таится в беседах с королем. С этим королем. И конечно, с другими тоже.

– Доходы от продажи соли за тот же срок, бумага за подписью главного казначея Этьена Шевалье. Достаточно ли таких гарантий?

– Конечно, сир. Будь заимодавцем я, вопрос даже бы не возник. Но иностранные банкиры питают к королям не больше уважения, чем к обычным людям.

– Проценты от займа будут выплачены вместе с основной суммой. Сто двадцать тысяч ливров за триста тысяч, на мой взгляд, лакомый кусок.

Король нагнулся и поворошил угли. Посыпались искры. Они словно добавили таинственности и без того непонятному для Жанны разговору. Дрова, которые еще несколько дней назад были зелеными деревьями, превращались в пылающие точки и поднимались вверх, чтобы опуститься вниз пеплом. Нет, они не о деньгах говорят, – подумала про себя Жанна, – а о какой-то загадочной потусторонней силе.

– Второе, о чем я прошу вас, д'Эстуаль, – это подумать, как вновь заселить наши земли. Нужно вернуть в наши деревни скотоводов. Нам не хватает скота. В Париже и в большинстве других городов цена на мясо достигла заоблачных высот. И на хлеб тоже. Настоящие хозяева земли – те, кто ее обрабатывает. Новые владельцы, которые пытаются занять место сеньоров, воображают, будто имеют право на хозяйскую долю[6]. Это вздор. Горожане ничего не понимают в земле, а плата за труд растет, потому что рабочих рук не хватает. Рабство умерло, и я рад этому. Мир изменился! Но земля без крестьян не стоит и полушки, это всем известно.

Жак и Жанна слушали с изумлением. Король, которого они считали погруженным исключительно в интриги двора, оказывается, знал прекрасно свою страну в ее прозаической повседневной действительности. Он рассуждал как земледелец!

Жак, взяв кувшин, сначала подлил вина королю, затем наполнил бокал и протянул Жанне.

– Надо, чтобы зажиточные горожане поняли, – продолжал Карл, – что в последнее время все обесценилось на треть. А земли, которые они скупили по бросовой цене в надежде извлечь из них баснословный доход, будут обесцениваться и дальше, если им не удастся вернуться к реальности! Спекуляция, д'Эстуаль, – это яд для страны!

Он заметно разгорячился.

– Вы получите в собственность два владения из королевских земель: Эгюранд и Бузон. Они находятся недалеко от Ла-Шатра. Шевалье вручит вам дарственные. Я возведу эти земли в баронство, когда вы обеспечите заем.

– Вы чрезмерно добры ко мне, сир.

– Сначала взгляните на эти земли. Я знаю, о чем говорю. Что до чрезмерной доброты, то я действительно отдаю предпочтение не знати, а людям из народа, д'Эстуаль. Чем богаче наши сеньоры, тем больше они склонны к интригам! Они жаждут власти, все больше и больше власти, тогда как имеют ее все меньше и меньше! И по какому праву? Какие у них заслуги, кроме того, что они дали себе труд родиться и носят прославленные имена? Что хорошего сделали они для страны? А бюргеры, ошалевшие от тщеславия, начинают подражать им. Что до простолюдинов, они счастливы уже тем, что могут не бояться завтрашнего дня. – Он усмехнулся. – Вы не из народа, я это знаю, д'Эстуаль. Евреи далеки от земли, потому что мы запретили им владеть ею. В результате они живут торговлей и банками, оттого руки у них белые. В сущности, они тоже буржуа. Теперь, когда крещение и моя добрая воля сделали из вас француза, постарайтесь понять мои слова. Что ж, вам повезло, что вас любит Жанна. Жак улыбнулся.

– Это мне повезло, что он любит меня, сир, – с улыбкой заметила Жанна.

– Когда вы обвенчаетесь? – спросил Карл. – Мне бы хотелось, д'Эстуаль, чтобы это произошло, когда вы получите баронский титул. Тогда и наша Жанна не будет внакладе. Ведь она уже баронесса, вы это знаете?

Откровенно лукавый взгляд короля изумил Жака. В конце концов он расхохотался. Король тоже. В дверь постучали.

– Откройте, прошу вас, – сказал Карл. Это была Маргарита Вреден.

– Что ж, спокойной ночи, дети мои. Входите, Маргарита.

– Спокойной ночи, сир.

4 Волки лесные и городские

Жанна никогда не путешествовала зимой. И страх мучил ее тем сильнее, что сама она осталась дома, в тепле, на улице Бюшри. Ей рисовались опрокинувшиеся повозки, затаившиеся в лесу разбойники, медведи, голодные волки. Жак виделся ей зарезанным, израненным, растерзанным дикими зверями. Она почти перестала спать.

– Где Жак? – спросил Франсуа в первый же вечер после его отъезда.

– Он уехал.

– Зачем?

– Чтобы найти деньги.

Ответ погрузил мальчика в глубокие раздумья.

– А где можно найти деньги?

– У тех, кто их имеет.

– А у них откуда?

– Они их скопили.

– А ты скопила?

Она начала терять терпение.

– Нет. Вернее, да, но немного. Совсем немного.

Вопросы сына смущали ее: с какой суммы можно говорить, что у тебя "есть деньги"? Ее сорок тысяч ливров – это уже небольшое состояние или обычные накопления зажиточной горожанки? После беседы с королем в Меэне она стала смотреть на деньги по-иному, ей открылось существование целого незримого мира. Как истинная крестьянка, она откладывала монеты на черный день, чтобы выжить в неурожайный год, обеспечить хозяйство и потомство. Но цифра, названная королем, – триста тысяч ливров! – доказывала, что деньги есть нечто большее: орудие власти, огромной, королевской.

Она попыталась представить себе, что сделала бы с суммой в триста тысяч ливров, но так ничего и не придумала. Построить замок? Но зачем? Естественно, все эти размышления заставляли вновь задуматься о том, как пустить в оборот имеющийся капитал. Теперь, когда три ее кондитерские лавки работали словно сами собой, она томилась от безделья.

Ей вспомнились слова суконщика Контривеля: "Никогда вы не сколотите состояние, торгуя пирожками на рынке. Скоропортящийся продукт".

Но хотела ли она сколотить состояние? И для чего?

Короче, она запуталась. Мысли ее метались, словно мухи, накрытые стаканом. Она умела справляться с реальными проблемами, но тут проблема казалась какой-то неосязаемой. Мир словно расширился, стал слишком велик для ее понимания.

Ей захотелось, чтобы Жак был рядом, он ответил бы на все эти вопросы. Но Жак во Флоренции.

Когда он вернется? Через несколько недель, сказал он. После Флоренции поедет в Милан, затем, возможно, в Рим или даже в Неаполь, пока не соберет сумму, которую назвал король.

Через неделю после их возвращения из Меэна на улицу Бюшри пришел посланец с дарственными на пожалованные Жаку владения Эгюранд и Бузон. Адрес был указан следующим образом: "Жаку де л'Эстуалю, проживающему в доме госпожи Жанны, баронессы де Бовуа, на улице Бюшри". Это само по себе уже было документом, закреплявшим его имя и место жительства, ибо других у него не было.

Сорвав печати, она проглядела королевскую дарственную. Поразмыслив, надела подбитый мехом плащ и отправилась к Жаку Сибуле, управляющему ее кондитерской на Главном городском рынке. Сибуле, как ей было известно, имел друзей в городской страже и даже среди тайных осведомителей прево.

– Жак, мне нужны на несколько дней два верных вооруженных человека, которые сопровождали бы меня в путешествии.

Он кивнул:

– Найдем.

– Это должны быть верные люди, – настойчиво повторила она.

– Я вам других и не дам, хозяйка. Это будут стражники, которые сейчас в отпуску.

– Сколько им надо заплатить?

– Жалованье у них – пятнадцать солей в день. Положите двадцать, и они будут драться за право сопровождать вас, поскольку питание и ночлег вы им, понятное дело, обеспечите. Могу ли я спросить, куда вы направляетесь?

– В окрестности Ла-Шатра, в Берри. Он взглянул на нее вопросительно.

– Поеду смотреть земли моего будущего мужа в Эгюранде и Бузоне.

– Там ведется хозяйство?

– Надеюсь. Если земли освоены, прикину, что надо сделать еще, чтобы увеличить доход. Если нет, придется их осваивать заново и найти для них арендаторов. Весной будет слишком поздно.

– Это сеньориальное владение?

– Не знаю, каким оно было раньше. Это не так уж важно. Главное, чтобы земли приносили доход.

Он помолчал, затем пошел к покупателям, ожидавшим у окошка. Положил три пирожка с сыром на деревянную лопатку, протянул их клиентам, потом наполнил два стакана красным вином и один белым. Получив деньги, вернулся к Жанне.

– Посмотрим, может, я смогу найти вам сопровождающих из уроженцев тех мест. Они вам и там пригодятся. Вы правы: если земли заброшены, именно сейчас их и нужно поднимать.

Через два дня Сибуле привел на улицу Бюшри двоих: Итье Боржо и Матьяса Сампера. Оба когда-то были крестьянами, Итье – в окрестностях Ле-Мана, Матьяс – под Буржем. Тощему Итье, смахивавшему на виноградную лозу, было двадцать шесть лет, и на ноге у него отсутствовал большой палец. В юные годы он был пастухом, потом завербовался в королевскую армию, поскольку жалованье там в два, а то и в три раза превышало его прежний заработок. Потом, за неимением лучшего, стал «живодером»[7], но сумел поступить на службу в городскую стражу и мечтал лишь об одном – вернуться в деревню.

– Парижская мостовая пахнет вчерашним навозом, – заявил он. – Я предпочитаю запах навоза свежего.

Матьясу было около сорока. Арендатор, сильно задолжавший сеньору, он бросил хозяйство и подался в Париж, где у его жены были знакомые среди мясников на Главном рынке.

Сибуле не поленился прийти, чтобы представить стражников хозяйке.

– Они обязуются вернуть вас в Париж целой и невредимой, в чем отчитаются передо мной и своим начальником.

Доверив Франсуа заботам кормилицы, которая превратилась теперь в няньку, и повторив привычные наказы – на ночь запирать двери на засов, никого не впускать и закрывать ставни на четвертом этаже, – Жанна надела удобную для верховой езды одежду и ранним утром, захватив небольшой узелок с пожитками, двинулась в путь на наемной лошади в сопровождении Итье и Матьяса.

Как только всадники миновали ворота Сен-Жак, они пустили лошадей рысью, иногда переходя на галоп. Нечистую сырость города сменил ветреный холод деревни, и езда согревала их, не вызывая усталости, которая делает человека уязвимым для простуды. Путешествие предстояло долгое: Жанна и Матьяс сошлись на том, что им надо преодолеть около четырехсот лье. Делая семь лье в час, они не могли проехать более шестидесяти в день, поскольку Жанна твердо решила с наступлением темноты останавливаться на ночлег в надежном месте.

Она вдыхала горьковатый запах земли, оцепеневшей от холода. Если не считать поездки в Боте-сюр-Марн и, позже, в Меэн-сюр-Йевр, Жанна не дышала свежим деревенским воздухом уже много лет. Она вдруг почувствовала себя в своей стихии, хотя погода была не слишком к ним милостива.

За весь день солнце лишь несколько раз пробилось сквозь низкие облака. Около полудня путники остановились в Этампе перекусить. Трапеза была скромной. Они не успевали добраться до Орлеана засветло, как надеялась Жанна, и пришлось ночевать в Артене, в амбаре, предоставленном в их распоряжение хозяином постоялого двора, где они ужинали.

– Вы ведь не из мещанского сословия, – сказал ей Матьяс за вечерней трапезой.

– Почему вы так решили?

– Вижу, как вы держитесь в седле. Жанна улыбнулась.

– Породу не скроешь, – ответила она.

– Что вы собираетесь делать в Эгюранде? Возродить хозяйство, как сказал мне Сибуле? Стало быть, вы понимаете, что такое хозяйство?

Она кивнула. На лице его появилось равнодушное выражение, присущее людям, которые привыкли скрывать свои мысли.

– Значит, вы знаете, что ферма принесет вам немного, да и то не раньше, чем года через два, если она заброшена и нужно все восстанавливать. Разве что займетесь скотоводством. Но только с большим размахом.

– Я получу доход уже с первого урожая, если сама закуплю его для своих кондитерских, – ответила она. – При ценах на суржу[8] в Париже это мне выйдет вдвое дешевле. Да и на продаже излишков тоже заработаю.

Слушая собственные слова, она вновь открывала в себе Жанну Пэрриш. Крестьянская жилка не умерла в ней, оказывается, за восемь лет! В сущности, она решилась на поездку, потому что ее все это время неодолимо тянуло к земле.

Напрасно они понадеялись на свои географические расчеты: вечер второго дня застал их в чистом поле, а они-то думали, что успеют добраться до Шатору. Холод пронизывал до костей. Вокруг ни постоялого двора, ни даже огонька. Сощурив глаза, Итье показал на какие-то строения за лесом. Они поскакали напрямик через поле, тщетно пытаясь углядеть поднимающийся над крышей дымок. Это была ферма, некогда очень большая, теперь заброшенная. Но все же там можно будет укрыться от холода и развести огонь.

Вдали послышался волчий вой. Путники подхлестнули лошадей.

И очень вовремя. Из леса появилась стая волков. Жанна испугалась.

– Слева хлев! – крикнула она.

Они помчались во весь опор и захлопнули ворота буквально перед носом хищников. Потом спешились. Голодные волки злобно рычали. Зубастые морды пытались просунуться в просвет между дверью и землей. Матьяс схватил свалившуюся с крыши жердь и с размаху нанес удар. Раздался жуткий вой.

– Их не меньше пятнадцати, – сказал он. – А ворота не очень-то прочные.

Лошади ржали от страха.

– Сзади есть другой выход, – сказала Жанна.

Но, направившись туда, она услышала яростный скрежет когтей. Волки явно не собирались отказываться от добычи. Они быстро расправятся с тремя путниками и их лошадьми.

Хладнокровие странным образом сохранил один Итье. Жанна увидела, как он вынул из седельной сумки огниво и запасную рубашку, оторвал от нее кусок, обернул им солому, привязал к жерди, которой только что воспользовался Матьяс, и поджег. В руках у него оказался факел в три локтя длиной.

– Что вы делаете? – в ужасе воскликнула Жанна, когда он подошел к большим воротам и распахнул их.

Он не ответил и выскочил наружу с факелом в руках. Волки попятились от огня, злобно ворча. Они образовали полукруг. Один кинулся вперед. Итье ударил его пылающим факелом, и шерсть на спине мгновенно вспыхнула. Волк взвыл от боли, начал кататься по земле, потом стремительно умчался все с тем же страшным воем. Стая выглядела озадаченной. Возможно, она потеряла вожака. Волки не разбежались, но круг расширился. Однако факел не может горечь вечно.

Матьяс, схватив охапку соломы, поспешил на выручку. Он разбросал ее по земле, Итье понял и тут же ее поджег. В темноте заиграло пламя. Волки отступили еще дальше. Матьяс схватил большой камень и швырнул в ближайшего из них. Попал в голову. Хищник взвыл и зашатался. Тем временем Итье ударил факелом еще одного волка, тот отпрыгнул, но шерсть уже загорелась. Зверь стал кататься по земле и потом удрал, а Итье уже надвигался на другого обезумевшего от ужаса хищника с разинутой пастью и свирепым блеском в глазах. Ощерив громадные клыки, волк изогнулся для прыжка, но Итье ткнул факел прямо ему в глотку. Раздался пронзительный вопль, от которого стыла душа. Стая отступила. Жанна металась по хлеву, лихорадочно соображая, что может сделать. Она залезла на кормушку и, обдирая себе руки, вырвала еще одну жердь и тоже выскочила наружу.

Ей показалось, что идет сражение с демонами.

Она напала на первого попавшегося волка и ударом жерди перебила ему хребет. Стая снова попятилась. От нее осталось уже не больше семи или восьми самых матерых зверей. На Жанну прыгнул молодой волк. Она ударила его жердью на лету, словно мяч. Волк перевернулся в воздухе, попытался снова прыгнуть, но Итье его подпалил. Хищник издал предсмертный рев. Трое волков обратились в бегство. Итье двинулся к трем оставшимся. Жанна оглушила одного из них жердью и продолжала наносить удары, внутренне содрогаясь от жалобных стонов зверя, которого убивала. Другой прыгнул на Матьяса и ухватил его за левую руку. Этот хищник не уступал по силе человеку. Но он не знал, что человек вооружен. Зажав кинжал в правой руке, Матьяс вспорол нападавшему брюхо. Зверь разжал зубы и рухнул на землю с вываливающимися кишками. Лапы у него задергались в предсмертной судороге. Итье подпалил последнего из волков.

В ночи послышался удаляющийся вой.

В холодном воздухе остро ощущался тошнотворный запах крови.

– Вы ранены! – вскричала Жанна, обращаясь к Матьясу.

Она знала, что укусы волков часто потом воспаляются. Он показал руку: на куртке были видны следы зубов, но кожа не порвалась.

Мерцающее пламя окрашивало сцену в цвета преисподней.

– Ладно, – сказал Итье, – теперь нужно сжечь трупы, иначе выжившие вернутся, чтобы сожрать падаль.

Он снова пошел в хлев за соломой, выломал все деревянные перегородки и соорудил костер. Потом с помощью Матьяса свалил туда волков – некоторые еще агонизировали.

Лошади рвались с привязи от страха. Жанна с трудом успокоила их. Она задыхалась, ее тошнило от запаха крови, смешавшегося с вонью паленого мяса.

– Ушли, – сказал Матьяс, вернувшись в хлев.

Факел потихоньку угасал. Итье зажег две сухие ветки и направился к главной постройке фермы.

– Возможно, здесь есть более надежное место, где мы могли бы развести огонь и переждать ночь, – сказал Матьяс.

– Неужели мы оставим лошадей одних в хлеву? – спросила Жанна.

– Волки уже не вернутся.

Ей хотелось в это верить. Она дрожала, сама не зная – от холода или от волнения. Зубы у нее стучали. Она вошла в хлев, порылась в своей седельной сумке, достала флягу с вином и сделала большой глоток. Потом закусила ломтем хлеба, который лежал под фляжкой. Стоя в темноте, она прислушивалась к далеким завываниям волков. Да, Матьяс был прав: они, конечно, не вернутся. Во всяком случае, не сразу. Но двери хлева не выглядели особенно прочными. Снаружи послышался зов Матьяса:

– Мадам! Мадам!

– Я здесь, – ответила она срывающимся голосом. Он вошел в хлев – черная тень из кошмарного сна.

– Итье сейчас разводит огонь в очаге на кухне. Вам там будет лучше. Пойдемте.

– Тогда возьмем и лошадей, – сказала она. – Без них погибнем.

Он повел двух лошадей к выходу, пытаясь успокоить их ласковыми словами. Волки поджаривались на костре в клубах вонючего дыма. Жанна отломила большую ветку и запалила ее, потом вернулась за своей лошадью и тоже повела ее к дому. Странная процессия из человеческих теней и животных в пляшущем свете импровизированных факелов удалялась от костра. Ночь обещала быть морозной.

Силы Жанны почти иссякли. Войдя в большую кухню, где Итье развел огонь из всего, что попало под руку, она споткнулась и едва не свалилась в квашню. Матьяс удержал ее. Итье поспешно соорудил возле очага соломенное ложе. Она легла и тут же уснула.

Только и успела услышать, как Итье сказал Матьясу:

– Пойдем проверим дверь.

И провалилась в сон, словно в бездонный колодец.

Жанна приоткрыла глаза. В очаге краснели угли. Она села. Ветер намел сухие листья и пыль под одну из дверей. Полоски грязноватого цвета просачивались сквозь щели в окне. Лошади спали. Матьяс тоже спал как убитый. Открылась дверь, и вошел Итье.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе утро, – ответила она и встала, чувствуя себя совершенно разбитой.

Потом разбудили Матьяса.

Жанна рассматривала тощую фигуру Итье, пока тот с жадностью жевал хлеб. Итье вполне мог бы выступать на ярмарке с акробатическими трюками.

– Воды совсем нет, – объявил он. – Я все обошел. И еще надо покормить лошадей. Вы правильно сделали, когда велели нам привести их сюда. Сейчас от них мало бы что осталось.

Она не поняла.

– Пойдемте покажу.

Он открыл дверь. Жанна увидела давешний костер и вскрикнула от ужаса. Остывшее пепелище шевелилось. Крысы. Огромные серые крысы. И новая битва. Волки ночью опять вышли из лесу, привлеченные запахом живности. Один уже пожирал серого грызуна, громко щелкая и скрежеща зубами. Второй с яростным рыком сражался с крысой, которая, наоборот, его атаковала. Вороны хлопали крыльями над схваткой, присматриваясь к жареной волчатине.

– Едем отсюда прочь, – сказала Жанна.

Когда они, отдав дань природе, вновь оказались в седле, Матьяс иронически заметил:

– Вот что такое сегодня крестьянское хозяйство, мадам.

К счастью, до Ла-Шатра было всего пять лье. Для лошадей там нашлись вода и фураж, а сами путники разжились молоком, хлебом, горячим вином и сыром.

Жанна спросила у хозяина постоялого двора, где живет городской старшина.

– В замке. Он еще и командир лучников.

Звали его Бертран Гонтар, на вид ему было лет сорок. От трехдневной щетины его морщинистое лицо казалось серым. Он вопросительно взглянул на посетителей. Жанна назвала себя. Он кивнул.

– Вы приехали посмотреть свои земли, – сказал он.

Заметив ее удивление, он добавил:

– Я получил письмо от парижского эшевена.

Шмыгнув носом, он повернулся к этажерке, стоявшей в маленькой комнатке, которая служила ему также и спальней. Порывшись в свитках, вытащил один из них и развернул на столе.

– Вот, – сказал он, ведя пальцем по границам владения. – Эгюранд и Бузон находятся рядом, их разделяет только дорога. Почти полторы тысячи арпанов[9].

– Порядочно, – заметила она.

Ее родители обрабатывали двадцать пять аров.

– Не то чтоб очень, – произнес он, бросив на Жанну насмешливый взгляд. – Семь хозяйств. Мертвых. Заброшенных.

– Все до одного?

– Может, от Гран-Палю кое-что еще и осталось.

Она на минутку задумалась. Эти земли были не подарком – скорее уж вызовом.

– А где крестьяне?

Гонтар пожал плечами:

– Чума. Войны. Нищета. Многие ушли в города. Другие подались кто в "живодеры", кто в стражники.

Итье и Матьяс шумно сглотнули слюну и стали переминаться с ноги на ногу. Гонтар смерил Жанну взглядом.

– Хлеб достается здесь тяжким трудом.

– Я крестьянка, – сказала она.

– Мне так и показалось.

– Что?

– Это комплимент, мадам. Вновь наступила пауза.

– Давно эти хозяйства в запустении?

– Некоторые еще с царствования покойного короля. Значит, лет тридцать.

– И все это время земли стояли под паром? Значит, их можно сразу обрабатывать?

– Конечно, если вырубить кустарник, который разросся почти везде.

– Как их заселить? – спросила она.

– Сейчас? – воскликнул Гонтар, вскинув брови.

– Сами знаете, весной будет поздно. Он задумался.

– Вы богаты? Пауза.

– Чтобы заселить вновь эти фермы, их надо сначала отстроить. Выкопать колодцы. Уничтожить бурьян. Купить плуги. Тягловых быков. Коров. Лошадей. Зерно для посева. И платить арендаторам в течение года, пока не появится первый теленок и первый колосок ржи. В общем тысяч по пять ливров на каждую ферму.

Жанна прекрасно все это знала. Он принимал ее за белоручку из замка. Она произвела быстрый подсчет. Семью пять – тридцать пять. Тридцать пять тысяч ливров, подумала она. Это ей по силам.

– А люди?

– Я могу вывесить объявления об аренде. Но чтобы получить ответ, вам надо пробыть здесь несколько дней.

Она задумалась, а он добавил:

– Не советую вам останавливаться в замке Ла-Дульсад.

– Здесь есть замок?

– Да, но сейчас там живут только совы.

– И конечно, появляются волки.

– Волки тоже…

– Вчера они напали на нас, – сказал Матьяс. – Было настоящее сражение.

– Где вы оказались?

– В пяти лье отсюда. На заброшенной ферме.

– Гран-Бюссар, – сказал Гонтар, кивая. – Напротив леса Шантелуб и Чертова болота.

– Чертова болота?

– Так называется большой пруд, который люди считают проклятым или заколдованным, сам не знаю. А лес кишит волками. В этом краю волков больше, чем людей. Зимой на дорогах страшатся не разбойников, а волков.

– Хорошо, – сказала Жанна, – надо сначала посмотреть эти фермы.

– Если хотите, я поеду с вами, – предложил Гонтар. – И возьму с собой двух человек с пиками. Когда сидишь в седле, пика – единственное оружие, которым можно проткнуть волка. Там их, естественно, тоже хватает.

Видимо, излишней работой он себя не обременял, и ему было куда приятнее сопровождать красивую женщину, желающую посмотреть свои владения, чем скучать у себя дома. Поскольку Итье и Матьяс числились стражниками, на оружейном складе им тоже выдали пики.

Примерно за час они добрались до первой фермы, которая называлась Гран-Палю, по соседству с болотом.

– Люди видели, как волки с голоду пытались тут ловить рыбу, – со смехом сказал Гонтар.

Ферма была пуста. Два новых креста возвышались на маленьком кладбище в нескольких метрах от дороги – рядом с четырьмя более старыми. Груды камней свидетельствовали о том, что живые позаботились, чтобы волки не разрыли могилы с целью поживиться мертвецами.

– Здесь жили двое стариков и трое молодых, – объяснил Гонтар. – Должно быть, молодые ушли после смерти родителей. В Лимож, в Брив или еще дальше на юг. Там не так голодно.

Жанна порадовалась, что приехала без Жака: он покачал бы головой и отказался от королевского подарка.

Сам дом оказался в хорошем состоянии: было видно, что еще несколько недель назад здесь жили люди. Хлев был просторный. Жанну удивил большой винный склад, где стояли полусгнившие бочки.

– Здесь был виноградник? – спросила она.

– О да! – ответил Гонтар. – Когда-то был, задолго до того, как я занял свой пост! Я никогда не пробовал местного вина.

Окрестные поля не так уж сильно заросли кустарником, как они ожидали. Хорошая корчевка покончит с ним навсегда. Она рискнула пройти чуть дальше: на ветру белел бараний скелет. Кругом виднелись и другие кости. Вороны или сойки кричали в рощах. Но лес был далеко: если там затаились волки, их можно будет вовремя увидеть. До сих пор они не показывались. За старым сараем она нашла колодец. Конечно, его придется чистить.

– Посмотрим все остальное! – сказала Жанна.

Волки появились внезапно, на повороте тропинки между двумя участками леса. Они напали сзади. Один из людей Гонтара вздел на пику хищника, который прыгнул на лошадь Матьяса.

– Скачите вперед! – крикнул Гонтар Жанне.

Не имея оружия, чтобы защищаться, она последовала этому совету и издали наблюдала за схваткой. Лошади испуганно ржали. Один из зверей ухватил Гонтара за ногу и стащил с седла. Итье проткнул волка насквозь. Тот медленно выпустил добычу, захлебываясь кровавой пеной. Второй стражник Гонтара нанес хищнику удар в морду. Еще один волк бросился на Гонтара, тот выхватил кинжал и с большим трудом отбивался, стараясь попасть в голову. Наконец окровавленный зверь упал. Люди тоже были все в крови. Гонтар побежал за своей лошадью, ухватил ее за повод и тяжело влез в седло. Штаны у него были разорваны, щиколотка исполосована когтями.

Сражение продолжалось около двадцати минут. Пять волков валялись на дороге. Над ними уже кружили вороны.

Жанна с трудом обрела дар речи:

– Да тут нельзя из дому выйти!

– Я же говорил вам, что здесь волков больше, чем людей, – ответил Гонтар, переводя дух и наклоняясь, чтобы лоскутом штанины стереть кровь с ноги. – Если бы народу было побольше, они бы так не расплодились. Конечно, мы могли бы нанять охотников, но к чему, если им никто не поможет.

Тут показалась группа из шестерых всадников, закутавшихся в широкие плащи. Они были вооружены луками, следовательно, выехали на охоту. Перед ними россыпью бежала стая гончих, принюхиваясь к следам.

– Желаю здравствовать, капитан Гонтар, – сказал ехавший во главе отряда маленький плотный человек с отрывистой речью; рядом с ним держался светловолосый юноша.

Они поравнялись с Жанной и капитаном.

– Я также желаю вам здравствовать, сир д'Окье, – ответил Гонтар. – На кого вы охотитесь?

– Мы с графом д'Аржанси решили разнообразить наше меню дичью.

Жанна окаменела. Д'Аржанси? Она впилась взглядом в лицо молодого человека. Дени. Тот перевел дерзкий взгляд на всадницу, и выражение его лица изменилось.

– Но что делает моя сестричка в этих местах? Да еще верхом, словно мужчина! Паламед, позвольте представить вам мою сестру, баронессу де Бовуа. Жанна, познакомься с моим превосходным другом и хозяином, бароном Паламедом д'Окье.

Всадник поклонился и окинул Жанну долгим взором.

– Мне кажется, вы охотитесь на королевских землях, – заметил Гонтар любезным тоном.

– Возможно, мы и в самом деле слегка уклонились в сторону, – ответил д'Окье. – Но, согласитесь, эти королевские земли превратились в угодья для волков, и не будет большой беды, если кто-то вырвет у них ту дичь, что еще осталась.

– Мы только что убили нескольких, – сказал Гонтар. – Быть может, вскоре их станет меньше, потому что отныне эти земли принадлежат баронессе де Бовуа, которую я имею честь сопровождать.

Паламед д'Окье и Дени одновременно повернулись к Жанне.

– Эгюранд теперь ваш? – спросил д'Окье, вытянув шею.

– И Бузон тоже, – ответила Жанна.

– Значит, мы соседи, – заключил д'Окье. – Простите нас за то, что мы невольно вторглись в ваши владения.

– Ничего страшного, – сказала Жанна, столь же встревоженная этой встречей, как прежде нападением волков. – Желаю здравствовать, господа.

Она пришпорила лошадь и пустила ее рысью под ошеломленным взором так называемого графа д'Аржанси. Гонтар со своими людьми немедленно последовал за ней.

Капитан молча ехал рядом с ней до следующей фермы. Несомненно, он был удивлен ее неприязненным отношением к брату: она не обменялась с ним ни единым словом.

Ферма – если, конечно, она заслуживала такого названия – была брошена несколько лет назад. Она именовалась Ла-Шантре, и Гонтар сказал, что здесь выращивали овец с тонкой и очень дорогой шерстью. Мельница на холме потеряла три из четырех своих лопастей. От этого места веяло запустением. Одно хорошо: здесь брала начало река Эндр – в виде ручейка, вившегося меж камней. Значит, с водой все в порядке.

Жанна осмотрела службы. Крыши обвалились, все вокруг заросло травой, в углах скелетики мышей и крыс. Прямо у Жанны над головой захлопали крылья, и она перепугалась. Это улетел потревоженный ею огромный филин. В овчарне могла поместиться сотня овец, в хлеву – десятка два коров. Везде под ногами хрустела серая гнилая солома. Здесь жило когда-то не меньше пятнадцати человек. Безумие власти, о котором так сокрушался Карл VII, и черная смерть сообща истребили все и рассеяли по стране уцелевших землепашцев, скотников, пастухов. В отдельной постройке большой каменный резервуар был усеян медвежьим пометом и зарос буйной травой.

– Должно быть, это давильня для винограда, – сказал Матьяс, взяв в руки заржавленный железный пест.

Она подумала, что крошечная ферма ее родителей, конечно, находится в таком же состоянии. Как-нибудь она съездит посмотреть. Но прежде, в самое ближайшее время, обещала она себе, привезет сюда сына Франсуа, чтобы тот познакомился с деревней.

– Мы уже два дня толком не ели, – сказала она.

– Постоялых дворов нет до самого Лиможа, – сказал Гонтар. – Я покажу вам третье хозяйство, и мы вернемся в Ла-Шатр, где вы найдете приличное жилье и ужин. Завтра поедем смотреть остальные. А я тем временем прикажу вывесить объявления об аренде.

Она вдруг поняла, что ни разу еще не слышала здесь колокольного звона. И определила по солнцу, что время – около полудня.

– В этом краю нет церквей?

– Нет, – со смехом ответил Гонтар. – Туда ходили бы одни волки!

Третья ферма, Ла-Гландьер, была меньше других и находилась в столь же плачевном состоянии. Но зато там была часовня, хоть и полуразрушенная. В ней могло поместиться около пятидесяти человек. Колоколенка без колокола служила насестом для грачей. Несомненно, именно здесь деревенский кюре служил мессы по случаю больших праздников.

– На сегодня хватит, – сказала Жанна. – Я вот думаю: интересно, остались ли еще во Франции возделанные земли?

– Не печальтесь, я думаю, просто это самый обездоленный край нашего королевства, – сказал Гонтар.

Хорошенький же подарок преподнес им Карл VII!

В Ла-Шатре жена одного из стражников вызвалась починить Гонтару штаны, а сам он промыл царапины уксусом и наложил целебную мазь. Жанна пригласила его и обоих стражников поужинать на единственном постоялом дворе городка. Им подали наваристый суп с салом и морковью и насадили на вертел трех пулярок.

– Кто такой Паламед д'Окье? – в упор спросила Жанна Гонтара.

– Ваш сосед, – с кривой улыбкой ответил капитан, после того как почти опустошил свой стакан. – Богатый человек, полагаю, даже очень богатый. Он торговец зерном, из Буржа, связан с Рауле Тустеном. Но, как и Тустен, он сколотил состояние не на зерне, а на соли. Говоря "сколотил", я имею в виду, что он продолжает этим заниматься и сейчас. Однако ваш брат ошибается: Паламед Докье – его фамилия пишется без апострофа – не барон.

Гонтар сощурился, словно сказал нечто очень забавное.

– Он живет в здешних краях?

– Он купил замок Ла-Гийон, лежавший в руинах. И заново отстроил его. Он также возродил ближайшую ферму, которая поставляет ему кур, молоко и овощи. Охотится он со сворой и держится заносчиво. Только вот баронство его заканчивается за пределами владения.

Иначе говоря, никто его за сеньора не признавал. Суп был съеден в мгновение ока, и Жанна попросила добавки, поскольку пулярки еще не прожарились.

– Он женат? – спросила она.

– Да, в Бурже, – ответил Гонтар все с той же ухмылкой.

– Только в Бурже?

Тут Гонтар расхохотался, стражники, с любопытством следившие за беседой, тоже засмеялись.

– Мой брат давно гостит в замке Ла-Гийон?

– С весны.

Жанна теперь хорошо знала, что такое Дени: разумеется, не ради дружбы поселился он вместе с богатым торговцем солью. Догадаться было нетрудно: он продолжал свою охоту за чужими состояниями. Она-то надеялась, что навсегда прогнала его от себя, а он оказался так близко от ее земель! Это ее пугало.

Тем не менее аппетит она не потеряла, и вскоре от трех пулярок остались одни кости. Ужин завершился сырами и салатом из лука-порея. Жанна с Гонтаром условились, что встретятся завтра на рассвете и отправятся на фермы; к этому времени на дверях церкви уже будет висеть объявление об аренде. Итье и Матьяс разместились в казарме с двумя другими стражниками, лошадей же отвели подлечить в конюшни при резиденции прево.

За шесть солей ей растопили камин. Когда спальня достаточно прогрелась, она умылась из тазика и легла, размышляя о причудах судьбы, которая вела ее одновременно и к крестьянским корням, и к брату. Она снова подумала о волках – тех, что рыскали по полям и лесам, – потом о Дени, который тоже был волком, но цивилизованным, городским. Тот факт, что сестра владеет столь обширными землями, разожжет его аппетит, в этом сомневаться не приходилось. Какую подлость он измыслит?

И что сейчас делает Жак? Где он? Хранит ли ей верность?

Внезапно она осознала, что он обладал ею всего один раз.

5 Пробуждение

Четыре фермы в Бузоне оказались ничем не лучше двух последних в Эгюранде – с той разницей, что три из них располагались на берегу реки Крёз. Это означало, что вода будет в изобилии. Внимание Жанны привлек замок Ла-Дульсад. Он возвышался на холме и с четырех сторон был окружен рвами с единственным подъемным мостом. Рвы пересохли; невзирая на грозный вид, они служили скорее для того, чтобы отпугивать волков, оленей и кабанов. Жанне понравилась простая архитектура: к главному трехэтажному строению примыкали два двухэтажных крыла, и все было покрыто черепицей. Замок выглядел солидно, но не чванливо. Она вообразила сад на площадке перед входом и Франсуа, бегающего среди цветов. Внутри предстояла большая работа: надо было заменить все полы и половину крыши.

– Он уже давно заброшен, – пояснил Гонтар. – Владелец и его единственный сын погибли в битве при Кастийоне.

Вернувшись в Ла-Шатр, она, как и накануне, села ужинать с капитаном и четырьмя стражниками, как вдруг на постоялый двор вошел мужчина лет тридцати и попросил разрешения переговорить с Гонтаром по поводу аренды. Гонтар страшно удивился: он не ожидал столь быстрого отклика.

– Присаживайтесь, – сказала Жанна и велела налить пришедшему вина.

Было видно, что он не привык подчиняться женщинам. Его выпуклый лоб свидетельствовал об упрямстве. Звался он Никола Журде и работал прежде на одной из ферм Бузона. По его словам, сейчас у него было хорошее место у мясника в Ла-Шатре, но он родился в деревне и вернулся бы туда на хороших условиях.

– Вы женаты? – спросила его Жанна.

Он кивнул.

– В вашей семье есть мужчины и женщины, готовые поднять ферму неподалеку отсюда? Потому что туда нужно человек десять.

– Я попрошу пять солей в день. Другие попросят столько же. Мы оставляем себе треть урожая и получаем процент с продажи.

Она быстро прикинула в уме: пятьдесят солей в день составляли девятьсот ливров за год – еще до того, как появится первый урожай. Она взглянула вопросительно на Матьяса, поскольку тот когда-то был арендатором, затем на Гонтара.

– Если вы оставляете себе треть урожая, то засеваете сами, – сказал Матьяс.

– Еще ведь и скот будет, – вмешался Гонтар. – Обычно просят четверть. Вы это знаете.

Никола Журде знал еще и то, что Бертран Гонтар – городской старшина и капитан лучников, так что со словами его следовало считаться.

– Какой скот?

– Коровы, овцы и свиньи, – сказала Жанна.

Он кивнул.

– Но у вас найдется десять человек? – повторила Жанна.

– Найдется. Платите вы?

– Да.

– А хозяйство? В каком оно состоянии? Вы же знаете, здешние фермы…

– Речь идет о Гран-Палю. Где вы раньше работали?

– В Жерфо.

– Это одно из хозяйств в Бузоне, – пояснил Гонтар.

– В Бузоне хозяйств больше нет, – сказал Журде.

– Есть земли, и есть постройки, – твердо возразил Гонтар.

Никола Журде все так же кивал. Жанна ждала.

– Я отвечу вам завтра, – проговорил он. – А если будет одиннадцать человек?

– Согласна и на одиннадцать.

"Такова жизнь, – подумала она. – С одной стороны, божественная любовь Жака, с другой – торговля с крестьянами".

– Вы сможете поселиться уже сейчас, – сказала Жанна.

– Сейчас? – возмутился он. – Да ведь сначала нужно сделать корчевку и прополку!

– Только не в Гран-Палю. И вам не надо оставлять часть земли под паром. Там все пустовало много лет. Весной получите пшеницу. А уж в следующем году оставите под паром треть.

Он взглянул на нее исподлобья:

– Откуда вы все это знаете?

– Я крестьянка, – ответила она, выдержав его взгляд.

– Вы разве не баронесса де Бовуа?

– Можно быть одновременно и крестьянкой и баронессой.

Итье и один из стражников Гонтара дружно прыснули.

– Ладно, – сказал со смехом Журде. – Но такое не часто встретишь.

Он поднял стакан. Тот был пуст. Жанна сама наполнила его.

В ожидании ответа Журде она на следующий день вновь отправилась в Гран-Палю и Ла-Шантре, прихватив с собой плотника из Ла-Шатра. Первая ферма многого не требовала: двери укрепить да крышу подлатать. Зато вторую нужно перестраивать почти целиком. А с мельницей возни не меньше, чем со всей фермой. Поскольку плотник был местный уроженец, она спросила, знает ли он Ла-Дульсад. Он знал, и она стала расспрашивать его, сколько времени и денег уйдет на ремонт.

– Мне нужны пятеро обученных подмастерьев и кровельщик, – ответил он. – Через три месяца в замке можно будет жить.

Она выплатила ему задаток за работу на ферме.

По возвращении их ожидала небольшая группа людей, топтавшихся перед постоялым двором. Журде не стал мешкать и собрал будущих обитателей Гран-Палю: пятеро мужчин, считая самого Журде, и шесть женщин в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Жанна пригласила их войти. Они смотрели на нее во все глаза: вот эта молодая баронесса собирается возродить Гран-Палю? А другие фермы? А плата? А муж ее где?

– Вы уже работали вместе? – спросила она.

Журде ответил, что все они родичи по крови или по свойству. Значит, будут стоять друг за друга, отметила она про себя.

– Кто возглавит ферму? – задала она важный вопрос.

Все повернулись к Журде. Она кивнула и затем объявила, что отдает им Гран-Палю. Через неделю туда уже можно будет вселяться, и она надеется, что они не станут тянуть с переездом. Она купит двух тягловых быков, плуг, топор, тесло и два серпа. И скот: двух коров, четырех овец и барана, трех свиней и хряка. Но первым делом нужно выкорчевать кусты и сразу засеять свободные участки. Она выдаст задаток за месяц и пятьдесят ливров на семена.

– Вы умеете писать? – спросила она Журде. Тот заметно смутился.

– Я умею, – сказал самый молодой в группе.

– Будете вести счета.

Они были изумлены: эта женщина оказалась настоящим командиром!

– Согласны? – спросила она.

Они кивнули. Она велела хозяину постоялого двора поставить им выпивку.

Крестьяне знали и Гран-Палю и плотника, который держался возле Жанны: Журде поговорил с ним. Они решили, что ремонтные работы не помеха и вселяться лучше прямо сейчас, чтобы протопить жилье и привезти мебель. И к корчевке тогда можно приступить быстрее. Жанна сочла, что это вполне разумно.

– Как вас зовут? – спросила она парня, умевшего писать.

– Бенуа.

Она попросила у хозяина перо, чернила и бумагу. Какое-то время пришлось подождать, пока все это принесут. Будущие фермеры неотрывно смотрели на Жанну.

– Пишите, Бенуа, что я даю здесь и сейчас, в лето Господне 1457, восемьдесят два ливра и десять солей Никола Журде, арендатору фермы Гран-Палю, принадлежащей Жанне, вдове де Бовуа, в супружестве де л'Эстуаль, – она продиктовала, как пишется это имя, – в качестве задатка ему и десятерым работникам, которые будут трудиться на ферме.

Паренек писал неплохо. Жанна вытащила кошель. Фермеры смотрели, как она выкладывает монеты на деревянный стол.

– Хорошо, теперь подпишитесь: за Никола Журде – Бенуа…

– Клутье, – сказал он.

Она выждала, чтобы просохли чернила, свернула расписку и сунула ее в карман.

– Никола, не уходите. Сейчас отправимся покупать быков.

Эти люди не были совсем нищими: у них имелись ослик и тележка, вилы, луки, ножи, кухонные принадлежности, квашня и, разумеется, кровати с постельным бельем и сундуки. Они ушли, чтобы заняться переездом. Перед постоялым двором собралась новая небольшая толпа: новость о возрождении Гран-Палю пронеслась по городу. И все уже знали, что отныне управлять фермой будет Никола Журде.

– Никола, – крикнул кто-то, – если тебе нужен еще один мужик, я готов.

Журде кивнул. Жанна окинула толпу взглядом. С восстановлением Ла-Шантре трудностей, похоже, не возникнет. С другими фермами тоже. Да и с усадьбой. Король будет доволен. Но она делала это не для того, чтобы угодить королю. Просто ею руководил инстинкт, которому она противиться не могла.

Мысль, что земля проснется, оживет, приводила ее в восторг. Это будет ее реванш за ужасную судьбу родителей.

Она еще раз взглянула на толпу и объявила:

– Кроме Гран-Палю, есть и другие фермы, которые я намерена восстановить.

На колокольне, словно в подтверждение ее слов, пробил первый час пополудни.

– И мне понадобятся рабочие руки!

Безмолвное согласие установилось между толпой и молодой светловолосой женщиной.

– Будьте наготове, скоро появятся новые объявления.

Засим она удалилась вместе с Журде, Итье и Матьясом.

Прошла неделя, как она уехала из Парижа. Если бы не желание поскорее увидеться с Франсуа и получить весточку от Жака, она осталась бы в Ла-Шатре надолго. Но на один лишний день она все же задержалась – посмотреть на ферму Гран-Палю, заселенную людьми.

Две собаки встретили ее и стражников громким лаем.

Главное же – из труб, а их было три, поднимался дымок.

Она бросила взгляд на поля: двое мужчин и одна женщина занимались расчисткой земли. Помогали им двое ребятишек. Они уже навалили большую груду травы и сучьев.

Журде вышел ей навстречу. После обычного обмена приветствиями он сказал:

– Прекрасная ферма!

– Все фермы прекрасны, Никола, когда они живые.

Он пригласил ее в дом. У дверей лежали дрова. Петли были подтянуты и смазаны. Большой стол свидетельствовал о том, что здесь люди обедают и ужинают. В очаге весело пылал огонь, и на крюке подогревался котел. Журде предложил подать вина. Какая-то женщина отмывала каменные плиты, которыми был выложен пол. Она подняла глаза на Жанну и стала обтирать руки, не зная, как себя вести.

– Моя жена Марьетта.

Плоское улыбающееся лицо, девичий торс и женские бедра. Жанна протянула руку. Марьетта вспыхнула от удовольствия и присела в поклоне.

– Я крестьянка, как вы, Марьетта, а не королева Франции.

– Но если посмотреть на вас… – сказала Марьетта.

– На холме были виноградники, – вмешался Журде. В тоне его звучало легкое удивление. – Даже сохранилось несколько лоз.

– Я в этом мало что понимаю, – сказала Жанна. – Мы обратимся за помощью к виноградарю.

– Здесь их уже не осталось.

– Что ж, поищем в другом месте. Тем более стоит возродить виноградники, раз их тут нет.

Он повел ее в хлев, который совершенно преобразился: полы вымыты, стойла вычищены. Гнилая солома исчезла: ее сменили на свежую. Два быка и коровы были с одной стороны, овцы и баран – с другой. Низкая загородка с дверцей отделяла их от свиней. Тем временем плотник уже навешивал дверь в курятнике.

– Осел не простаивал без дела, – сказал Журде. – Вообще-то с колодцем нам пришлось повозиться. Пришлось чистить его дважды. – Взгляд его омрачился. – Два дня мы ездили за водой в город.

Она поняла.

– Что там было?

– Скелет. Мы его достали и похоронили.

Одному Богу ведомо, какое зловещее сведение счетов привело к тому, что человеческое существо закончило свой земной путь в колодце.

– Мы вычерпывали воду до тех пор, пока она не стала прозрачной. Использовали для поливки капусты, которую мы посеяли.

– А волки? Не нападали они на вас?

– В первую же ночь явились и стали рыскать вокруг. Жозеф с женой вышли и отогнали их вилами. Надо будет построить забор. Собаки годятся, чтобы нагнать страху на лис, но с волками они справиться не могут.

– Я видела двоих ребятишек, – заметила Жанна.

– В поле? Это Бертен и Колина, мои дети. Есть и другие. Всего нас – с детьми – девятнадцать человек.

Жанна покинула Гран-Палю чуть ли не с сожалением, зашла проститься со старшиной Гонтаром и на следующий день в сопровождении Итье и Матьяса направилась в Париж.

Она подвела итог: израсходовано две тысячи сто ливров. Но никогда еще она не была так счастлива, тратя деньги.

6 Морозы и оттепель

С тех пор как уехал Жак, прошло две недели. И от него по-прежнему не было вестей. Жанна рассказала Франсуа о своем путешествии. Он дрожал, слушая о сражении с волками, и временами даже вскрикивал. Описание Ла-Дульсада привело его в восторг.

– Когда мы туда поедем? – с нетерпением воскликнул он.

– Когда замок будет отстроен и когда станет потеплее.

– Деревня пойдет ему на пользу, – одобрила кормилица. – Единственная зелень, которую ребенок видит, это кладбище Сен-Северен! Оттого он такой и бледненький.

Начались снегопады, и мир стал черно-белым. А затем появился Монкорбье.

Она спустилась, чтобы помочь Гийоме, который потерял голос на холоде, и вдруг увидела в окне лавки это веселое и хищное волчье лицо.

Взгляды их скрестились.

Как можно вот так напрочь разлюбить? – спросила она себя. И сама же себе ответила: любишь ведь не только самого мужчину, но и весь его мир. Опьяненная деревней, она еще острее почувствовала отвращение к миру обманчивых наслаждений, добытых мошенничеством, кинжалом, отмычкой или предательством. А Монкорбье вдобавок еще разыскивается за грабеж и убийство.

Все это пронеслось в ее мозгу за одно мгновение.

– Желаете пышку с яблоками или с сыром? – спросила она.

Гийоме, конечно, узнал посетителя, но словно потерял память.

– Любую, какую соблаговолите мне дать, – отозвался Монкорбье, не сводя глаз с Жанны.

Она положила пышку с сыром на поднос и протянула ему. Затем наполнила стакан вином.

– Тебе не следовало возвращаться в Париж, – сказала она. – Прево про тебя не забыл.

– Я был в Бур-ла-Рен и в Анжере. Приехал, чтобы повидаться с тобой.

– Со мной, и не только, – ответила она, раздраженная этими речами, которые считала пустыми. – Приютить тебя не могу. Этот дом будет первым, куда придут тебя искать.

Следующий вопрос она угадала прежде, чем он раскрыл рот, и ответила сразу:

– Экю. Не больше.

Словно озаренная свыше, она увидела, чем были деньги для него и чем для нее. Он свои воровал, а она зарабатывала и обращала в земли, в скот, благодаря им могли жить другие люди. Он стонал от любви – по крайней мере, на бумаге, – но из леса его выгонял голод.

– Ты же богата!

Ответ Жанны прозвучал как пощечина:

– Последний раз, когда я тебя видела, тебе нужны были деньги. Я отдала тебе все, что имела. Твою долю из пятисот экю Наваррского коллежа, Франсуа, я и за месяц не заработаю в моих трех лавках. И не истрачу за шесть.

У Монкорбье вытянулось лицо. Взгляд стал тревожным. Гийоме делал вид, что ничего не замечает. Но явно кое-что слышал.

– Откуда ты знаешь? – пробормотал он.

– Тебе что, назвать имена твоих сообщников? Колен Экайе, Малыш Жан, Ги Табари, дом Никола…

Она обрадовалась, что может осадить его благодаря рассказам Сибуле. Монкорбье побледнел еще больше. Она стояла перед ним, как статуя Правосудия. Он поставил стакан на стойку перед окном, запахнул плащ и ушел не сказав ни слова.

И даже экю не взял.

Что ж, экономия, подумала Жанна.

Но сердцу ее эта короткая встреча стоила дорого. Что такое любовь? – подумала она. И вспомнила первую – Исаака, на постоялом дворе в Аржантане. Матье. Филибера. Бартелеми. Любовь озаряла жизнь. Дарила веру и молодость душе и телу. В ней таились все очарование и вся красота мира.

В стихах Франсуа Монкорбье говорилось о том, чего сам он никогда не знал.

Эти размышления породили в ней жалость. Бедняга, вздохнула она.

В этом году декабрь превратил Париж в ледяной корабль. Сена замерзла. В лавках покупателей стало намного меньше.

– У меня вся душа вымерзла! – вскричал как-то утром Гийоме, который пришел совершенно окоченевший.

Он топал ногами под встревоженным взглядом Жанны, и она сама пошла за дровами, чтобы протопить лавку. Хорошо хоть, что он не простыл: весь Париж сотрясался от приступов жуткого кашля.

Очаги на всех этажах топились непрерывно. Однако на четвертом, под крышей, было невыносимо холодно. Опасаясь за здоровье Франсуа, Жанна отправилась к швее и заказала для него теплую куртку с меховой подкладкой. Спать он ложился в чулках и в рубашке из тонкой шерсти, и три раза в день ел горячий суп.

И вот в этом ледяном аду однажды утром возник посыльный с письмом от Жака де л'Эстуаля.

– Я четвертый в цепочке, мадам, – сказал посыльный, весь синий от холода [10].

Она впустила его в дом, подала ему горячего вина с двумя пирожками и вручила ливр за труды.

Моя нежная Жанна, я в Кобленце, во льдах герцогства Вестфальского. Миссия моя завершилась успешно. С помощью Всевышнего я вернусь в Париж в первых числах декабря. Только твой образ способен разогреть мне кровь.

Жак, 22 ноября 1457 года.

Послание это обласкало Жанну, словно мягкое и теплое ангельское крыло.

Но вскоре рядом с ней раскрылось другое крыло, холодное, жесткое и черное.

В тот же день одетая в черное девушка пришла на улицу Бюшри. Нет, то была не покупательница. Жанна поняла это сразу, едва взглянув ей в глаза. Черные и покрасневшие.

– Вы Жанна де Бовуа? – с трудом выговорила посетительница, стуча зубами.

– Входите быстрее, – сказала Жанна.

Девушка заколебалась. Жанна поняла.

– Входите же, вы простудитесь, – повторила она. – Вы родственница Исаака?

Она назвала его Исааком, уважая чувства гостьи. Девушка кивнула и переступила порог.

– Я его сестра. Абигейл.

– Идите за мной.

Она повела ее наверх, усадила в кресло, погрузила черпак в корытце, где с некоторых пор постоянно разогревалось вино с корицей, наполнила бокал и протянула его Абигейл. Та колебалась, не смея взять.

– Господь наш, единый для всех, повелел хранить свою жизнь, – сказала Жанна.

Девушка зарыдала. И Жанна поняла: Исидор Штерн умер.

– Где Исаак? – пробормотала Абигейл, отхлебнув вина.

– Он в отъезде вот уже несколько недель. Скоро должен вернуться. Когда умер ваш отец?

– Вчера утром.

– Я глубоко скорблю. Что я могу для вас сделать?

– Не знаю… Правда не знаю… Погребальная служба состоится завтра утром. Я хотела только оповестить Исаака.

Жанна положила руку на плечо Абигейл. Та снова зарыдала.

– Исаак… он глава… он был главой семьи после моего отца… Я не знаю, я просто не знаю, что с нами будет! Мой брат Йозеф слишком юн…

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать.

– Абигейл, Исаак в любом случае остается вашим братом. Он позаботится о вас обоих. Я тоже рядом. Я с вами незнакома, но вы для меня как младшая сестра.

Абигейл долго смотрела на нее.

– Я понимаю… – сказала она.

– Что вы понимаете?

– Что Исаак…

– … обратился в христианство, – договорила за нее Жанна.

– Вы очень добры.

– Вам надо успокоиться. Как только ваш брат вернется, я скажу ему. Он навестит вас.

Абигейл встала. Жанна обняла ее и погладила по голове. Девушка прижалась к ней. Любовь к Исааку сплотила их.

– Теперь его зовут Жак, да?

– Да. Сколько вам лет? – спросила Жанна.

– Девятнадцать. Она вздохнула.

– Теперь все захотят взять меня в жены.

– А вы не любите никого из тех, кто претендует на вашу руку?

Она покачала головой:

– За меня должен был решить отец. Теперь решать будет Жак… Я не знаю…

– Возвращайтесь и успокойте брата.

Абигейл исчезла в снежном буране. Черная тень, которую хлестали белые демоны.

Это как будто символ, сказала себе Жанна.

– Хозяйка, в погребе замерзло вино!

В голосе Гийоме звучало отчаяние.

В прошлые годы Жанна слышала, будто в некоторых погребах действительно замерзало вино, однако сама этого никогда не видела. Впрочем, нынешняя зима оказалась самой лютой из всех, что ей довелось пережить: за несколько дней все нищие, пренебрегшие осторожностью ради выгоды и продолжавшие просить милостыню на улице, замерзли насмерть. Они продолжали сидеть и на повозках, куда сваливали трупы, потому что, когда их пытались выпрямить и положить, они просто разламывались на куски, как щепки. Благотворительное заведение для обогрева и прокорма бездомных бродяг, созданное Жанной при городском совете и принесшее ей большую славу, простаивало без дела. Морозы покончили и с обездоленными и с лодырями. Несколько сотен выживших спасались в церквах, но участь их тоже была незавидной: на последней воскресной мессе в Сен-Северен прихожане – все до единого тепло одетые – посинели от холода.

– Придется колоть его топором! – воскликнул Гийоме.

– Это означает, что мы расколем и бочки, – заметила Жанна. – А когда наступит оттепель, будем плавать в вине.

Она спустилась в погреб: стоило выдохнуть в этом ледяном воздухе, от которого трескались легкие, и тебя окутывало облаком пара. Она подумала, что вино оттает, если погреб чуть-чуть обогреть. Конечно, вкус будет уже не тот. Но лучше так, чем потерять три бочки.

– Гийоме, – сказала она, поднявшись наверх, – ступай к кузнецу на площадь Мобер. Узнай, есть ли у него жаровни, знаешь, такие железные ведерки с дырочками, в которых жгут уголь. Если их больше не осталось, закажи штуки три-четыре. И сразу заплати. Если хоть одну возьмешь, купи на обратном пути уголь. А лавкой займусь я.

Покупателей было так же мало, как и накануне.

Гийоме вернулся в четвертом часу пополудни. Он был весь красный с белыми пятнами. Одной рукой он держал две связанные вместе жаровни, в другой тащил мешок с углем. Жанна поспешила открыть ему дверь. Он рухнул на табурет.

– Поднимись наверх, отдохни часок-другой, – сказала ему Жанна.

На помощь она позвала кормилицу. Потом набросала щепок в одну из жаровен, запалила, открыла мешок с углем и заполнила им ведерко. Спустившись в погреб, поставила жаровню в самом центре, подальше от всего, что могло бы загореться. С удивлением обнаружила на полу два крохотных трупика: мыши. Тоже замерзли.

Когда она опять поднялась наверх, кормилица заметила:

– У вас руки черные. И нос тоже.

Жанна пошла к колодцу: вода замерзла. Она разбила на куски ту, что оставалась в ведре, и ссыпала в котел, который подвесила на крюк над очагом. Наконец-то ей удалось вымыть руки и сполоснуть лицо.

В сумерках, наступавших очень рано и почти таких же темных, как ночь, приехал мельник с суржей, которую ждали уже десять дней. Гийоме спустился и помог втащить мешки в дом.

– Баржа вмерзла в лед! – вскричал мельник. – Пришлось выгружать товар и везти по берегу. А в довершение всех наших бед у ворот Сен-Жак стражники ведут настоящую войну с волками! Похоже, у других ворот происходит то же самое! Монмартр! Сен-Дени! Сен-Мартен! Тампль! Так они нас всех сожрут, если раньше мы попросту не обратимся в ледышки!

Но и это было еще не все: у Нельской башни, в самом центре Парижа, два волка напали на мужчину. Еще одного серого хищника прикончили на Главном рынке. Действительно, в поисках пищи хищники пробирались в город по берегам Сены, надеясь поживиться если не человечиной или бараниной, то хоть крысами. Грызуны на морозе становились неповоротливы.

Когда суржу сгрузили, Жанна велела Гийоме отнести вторую жаровню Сидони, чтобы и та прогрела свой погреб. Она спросила, заказал ли он жаровню для лавки на Главном рынке.

– Она будет готова через два-три дня, – ответил Гийоме. – Все хотят греться. Все церкви. И все коллежи, потому что чернила замерзают. Школярам нечем писать!

Он расхохотался. Потом при помощи длинного багра с железным крюком расколол верхний слой льда в колодце и натаскал в дом воды.

– А Боженька как греется? – спросил Франсуа.

На следующее утро Жанну разбудили пронзительные вопли. Она выбежала на лестницу и крикнула:

– Гийоме! Что происходит?

– Хозяйка! Вино оттаяло!

Она не смогла удержаться от смеха.

Звон колоколов странным образом отдавался в ледяном воздухе. Бронза позвякивала, как хрусталь.

Когда пробило восемь, на улице поднялась суматоха. Жанна, сидевшая у окна, встревожилась и стала прислушиваться.

В замке повернулся ключ. Сердце ее подпрыгнуло. Она бросилась вниз по лестнице. Из распахнутой двери клубами шел ледяной воздух. Она перепугалась. Медведь! Но медведь был в сапогах. В шубе и шапке, каких она в жизни не видела, перед ней предстал Жак, который с помощью какого-то человека втаскивал в дом сундук.

Он повернулся к Жанне и улыбнулся. Она словно приросла к месту.

Перед входом стояла повозка. Жак расплатился с кучером и закрыл дверь. И тогда Жанна бросилась к нему. Он обхватил ладонями ее лицо и приник к губам долгим поцелуем.

– Сладкая моя, – прошептал он.

Она помогла ему поднять сундук на второй этаж.

– На четвертом жить нельзя, – сказала она. – Там геенна, только не огненная, а ледяная.

Он был усталый, замерзший и голодный. Она разогрела суп, нарезала ветчину и отнесла наверх вместе с куском масла и хлебом.

– Я раздобыл-таки триста тысяч ливров, – сказал он. – Но каких усилий мне это стоило! Все бумаги у меня.

Она уже знала, что существуют такие передаточные письма. Банкиры имели своих агентов во всех больших городах. Деньги окажутся в королевских сундуках, хотя ни одного экю Жак с собой не привез. Сколько же всего денег в сундуках Франции? – спросила она себя.

– Я привез тебе шубу, – сказал он, вытягивая ноги. – Из меха серебристой лисы, который добывают охотники в Польше. Она защищает от самого лютого холода.

Он скрестил руки на животе. Взгляд у него был сонный, вид почти благостный. Ей стало больно от мысли, что сейчас придется причинить боль ему.

– Жак… – сказала она.

Он повернул голову, и напряженное выражение на лице Жанны вывело его из дремоты. Он ждал продолжения; его не последовало. Жанна прикусила нижнюю губу: это его испугало.

– Дурная новость? – вскрикнул он, выпрямившись. Она склонила голову.

– Что-то с моими?

– Исидор.

Он вскочил и встал перед ней.

– Когда?

– Вчера похоронили.

Грудь Жака содрогнулась от рыдания. Он рыдал стоя. Плачущий мужчина всегда приводит в смятение тех, кто рядом, ведь мир отказывает ему в праве на слезы. Она обняла его.

– Я разбил ему сердце, – сказал Жак.

Он прижал Жанну к себе. Она боролась с чувством вины. Из-за нее он ушел из семьи. Но разве семья должна быть темницей? Теперь он тихо плакал. Она гладила его по голове.

– Как ты узнала? – спросил он, обнимая Жанну.

– Пришла Абигейл. Она чувствует себя потерянной без тебя. Я сказала, что извещу тебя, как только ты вернешься.

– Мне нужно пойти туда! – воскликнул он.

– Сейчас десять вечера, Жак. Конечно же, они оба спят, и она и Йозеф…

– Ты знаешь имя моего брата?

– Я сказала Абигейл, что считаю ее своей младшей сестрой. Ты сходишь туда завтра.

Он пошатнулся, словно оглушенный.

– Жанна…

– Иди спать.

Он рухнул на кровать без сил, держа Жанну за руку.

На рассвете он ушел и вернулся только вечером, совершенно измученный. Он повидался с сестрой и братом прежде, чем отнести кредитные документы Шевалье. Когда при виде его Франсуа запрыгал от радости, он залился слезами.

– Почему ты плачешь? – спросил Франсуа.

Вместо ответа он прижал мальчика к себе. Жанна и кормилица смотрели на них. Они думали об одном и том же. Оба – и Жак и Франсуа – были сиротами. А они были их матерями.

Когда кормилица увела Франсуа спать, Жак повернулся к Жанне:

– Ты не рассердишься, если я попрошу тебя…

Он не договорил.

– Ты хорошо знаешь, – сказала она, – что я буду рада им от всего сердца. Мне тоже нужна семья, Жак. У меня никогда не было сестры, и я в некотором смысле потеряла брата. И я люблю тебя.

– Без отца их дом стал каким-то зловещим, – объяснил Жак.

Улицы были почти пустынны, и никто не заметил двух молодых евреев в плащах с нашивкой.

Кроме кормилицы. Жанна отвела ее в сторонку, когда дрожащие молодые люди вошли в дом. Но не только Жанна умела обрывать на полуслове.

– Кормилица…

– Хозяйка, вы добрая христианка, вот и все, что мне нужно знать. Я говорю понятно?

Они обнялись.

Никогда еще на улице Бюшри не было столько народу за столом: шесть человек.

Жанна наблюдала за Йозефом: никогда она не видела такого серьезного юношу. И такого красивого. Он казался ей чуть ли не ангелом. Его тонкое бледное лицо выглядело бесплотным. Он бесконечно долго медлил с первой ложкой супа. Все поняли: пища была некошерной. Напряжение стало невыносимым. В конце концов Абигейл приказала ему есть. Он взглянул на Жанну. И быть может, прочел в ее глазах тревогу и нежную заботу. Жак держался крайне напряженно.

– Значит, я тоже? – спросил Йозеф.

За столом установилась необыкновенная тишина. Жанна, Жак, кормилица и Абигейл замерли, словно завороженные. Йозеф зачерпнул ложкой суп с салом и поднес ко рту. Потом обежал всех взглядом, который никто не смог бы описать: ирония смешивалась в нем со смирением и одновременно веселым вызовом.

Франсуа ничего не понимал.

Перед тем как попрощаться и подняться наверх вместе с сестрой, Йозеф подошел к Жанне и взял ее за руку.

– Отныне это ваш дом, Йозеф.

Вместо ответа он поцеловал ей руку. Потом повернулся к Жаку, обнял его и заплакал. Жанна оставила их одних.

7 Апрель в голубом наряде

«Мы, Карл Седьмой, король Франции…" Королевская печать на веленевой бумаге сверкала в пламени свечей.

Жак положил на стол документ, который делал его бароном де л'Эстуалем, обладателем земель в Эгюранде и Бузоне. Это была награда за деньги, взятые взаймы у иностранных банкиров.

Абигейл и Йозеф склонились над дарственной. Жак взял в ладони лицо Жанны и поцеловал ее в присутствии брата и сестры.

Потом пришлось обсудить ситуацию – она была сложной, это понимали все.

Исидор Штерн завещал своей дочери Абигейл и сыну Йозефу двести сорок пять тысяч ливров, а также все выплаты по долговым обязательствам с соответствующими процентами, что в целом составляло сто шестьдесят семь тысяч ливров, не считая трех принадлежавших ему домов на улице Фран-Буржуа. С учетом недвижимости наследство равнялось сумме в четыреста двенадцать тысяч триста пятьдесят ливров. Исидор Штерн был богатым человеком. Очень богатым.

В завещании не был упомянут старший сын Исаак: пустой гроб, выставленный в синагоге, служил доказательством его смерти. Согласно воле покойного, до вступления наследников в брак распоряжаться капиталом должен был его брат Илия – с целью пустить деньги в оборот.

Между тем Абигейл решительно отвергла обе партии, предложенные ей Илией, который тоже считал, что Исаак, старший сын Исидора, умер. Что до Йозефа, то он не желать жить у Илии: своими родичами он признавал только Жака и Абигейл.

Именно Абигейл первой начала распутывать узлы.

– Если я подчинюсь воле моего возлюбленного отца, мне придется принести себя в жертву. Я должна буду сочетаться браком с человеком, за которого выходить замуж не хочу. Я должна буду расстаться с моим любимым братом Исааком. Я уже вынесла ужасную церемонию погребального обряда над живым. Уже познала горе, оттого что никогда его больше не увижу. Теперь он снова со мной, и я не хочу его терять.

Значит, не я одна люблю его, подумала Жанна. Его сестра тоже не может без него жить. И ее любовь к Жаку вспыхнула с новой силой.

– Чему, кому и зачем должна я приносить себя в жертву? – яростно продолжала Абигейл. – Покойному отцу? Его родичам? Моему народу?

Сидевшие за столом на втором этаже, над лавкой, Жак, Жанна и Йозеф в молчании слушали эти мятежные речи.

– Я знаю, тут деньги, – сказала Абигейл. – Огромная сумма. Но какой бы ни была она огромной, это всего лишь деньги. И если я подчинюсь воле моего отца, это будет означать, что я не только лишусь навсегда возможности жить в любви, но и что я себя продаю.

Жак вскинул голову, удивленный силой и уверенностью, звучавшими в этих словах.

– Я не продаюсь, – сказала Абигейл, окинув слушателей решительным взглядом черных глаз.

Она протянула руку к стакану с вином.

– Я отказываюсь от своей части наследства в пользу Йозефа. Сегодня вечером я скажу об этом дяде. Я остаюсь с Исааком. Прощу прощения, с Жаком. Он достаточно богат, чтобы позаботиться обо мне. Я хочу стать христианкой. Это будет мой выкуп.

Наступившую тишину разорвал, другого слова не подберешь, Йозеф.

– Никто не спрашивал моего мнения, – сказал он. – Итак, я богат. Или, по крайней мере, буду богат через несколько лет. Только я один из троих. Это совершенно бессмысленно! – воскликнул он.

– Что ты хочешь делать? – спросил Жак.

– Я хочу остаться с тобой и Абигейл. И с Жанной. Не понимаю, почему Абигейл отказывается от своей части наследства. В любом случае я нахожу такой дележ несправедливым. Я вынужден был присутствовать на твоем погребении, Жак, хотя знал, что ты жив. Не могу передать тебе, что я чувствовал. Мне хотелось кричать!

И он действительно издал горестный крик.

– Наследство принадлежит нам всем, – произнес он, успокоившись.

– Есть завещание, – тихо и спокойно сказал Жак. – Его нельзя изменить. Нельзя, даже если бы ты тоже обратился в христианство. И вы оба просто все потеряете.

– Ну, – сказала Жанна, – в этом я не так уж уверена. Скажу больше, почти уверена в обратном.

Это были ее первые слова с начала разговора.

– Я член городского совета. Нам пришлось недавно решать сходную проблему. Завещание отца-еврея, который лишил наследства дочь за то, что она вышла замуж за торговца-христианина, было изменено.

Абигейл и Йозеф подняли голову.

– Изменить завещание отца… – прошептал Жак, потрясенный этим последним ударом, нанесенным покойнику.

– Жак, – сказала Абигейл, – мое решение принято.

Она впервые назвала брата этим именем.

– Всего десять лет назад никто бы не посмел… – начал он.

Мир, иными словами Париж, изменился, и Жанна действительно чувствовала это. Похоже, что после дела Пет-о-Диабль[11] люди осмелели.

– Ты не хочешь взять меня к себе? – спросила Абигейл. Он накрыл ладонью ее руку.

– Не говори таких вещей.

– Ты не хочешь взять Йозефа?

– Когда я уходил из дому, мне хотелось похитить вас обоих.

– Что ж, я перейду в христианство… – сказала она.

– И я тоже, – заявил Йозеф. Жак вскрикнул.

– Ты хочешь, чтобы наследство досталось дяде? – спросила Абигейл.

– Нет! Но такой процесс вызовет скандал! – воскликнул Жак. – Все узнают, что…

– Скандала не будет, – вмешалась Жанна. – Я сделаю так, чтобы никто ничего не узнал. И прошение будешь подавать не ты, а Абигейл.

Три головы повернулись к ней. И Жак вспомнил, что у нее имеются особые связи во дворце Турнель.

– Но чтобы процесс мог состояться, вам, Абигейл и Йозеф, необходимо креститься.

Она встала.

– Мертвецы не должны тащить за собой живых, – сказала она, прежде чем спуститься в лавку.

Через день после своего прихода в дом на улице Бюшри Абигейл и Йозеф были окрещены. За это время Жанна успела побывать у короля и добилась, чтобы новообращенные также носили фамилию де л'Эстуаль и чтобы суд рассмотрел их дело при закрытых дверях.

В церкви Сен-Северен отцу Мартино пришлось подогревать лед, чтобы получить воду для обряда.

– Дочь моя, – с улыбкой сказал он, – я вижу в этом символ: вы растапливаете лед сердец.

В тот же вечер, когда Франсуа ушел спать, Жанна подарила Абигейл и Йозефу меховые шубы и попросила принести плащи, в которых они пришли. Те с некоторым удивлением поднялись за ними. Когда брат с сестрой вернулись, Жанна энергично мешала поленья под задумчивым взором Жака. Она взяла у них плащи.

– Я сожгу эту одежду, – сказала она им. – На ней знаки рабства, в которое ввергли вас христиане. Мне оно так же ненавистно, как и вам. Все мы дети Господа. Как мне вы брат и сестра, потому что вы брат и сестра Жака, так и Господу вы дети, а Господь один.

Они выслушали ее в молчании. Она бросила в огонь плащи один за другим. Они смотрели, как горит их одежда, почти безучастно. Когда с этим было покончено, Жак налил всем вина.

– Теперь, – объявила в заключение Жанна, – вы можете везде ходить свободно.

Вскоре они нанесли визит адвокату, которого Жанна знала по своей работе в городском совете.

Судебное решение было вынесено за десять дней до Рождества.

Жанна только что отпраздновала свой двадцать второй день рождения.

Итак, Илию Штерна уведомляли, что по решению суда он должен передать своей племяннице Абигейл и своему племяннику Йозефу наличные, долговые обязательства и проценты, оговоренные в завещании его брата Исидора. Опекуном Йозефа будет барон Жак де л'Эстуаль, проживающий на улице Бюшри. Все трое отправились к дяде, чтобы забрать наследство. Это было мужественным поступком, поскольку Илия не скрывал своего осуждения и горечи, но также и данью уважения дяде, ибо бесчеловечно было бы поручить такое дело судебному исполнителю.

На улицу Бюшри они вернулись с грустными лицами; можно было подумать, что в сундуке, привезенном ими на тележке, были не деньги, а останки Исидора Штерна.

Они пересказали то, что произошло во время этой короткой встречи.

– Стало быть, род моего брата пресекся, – сказал Илия.

Он упрекнул их в слабости натуры, не устоявшей перед деньгами. Жак прервал его:

– Деньги тут ни при чем. Есть человеческие чувства.

– Что ж, печальны времена, когда чувства берут верх над честью и долгом.

– А Жак ответил ему, что честь без счастья не более чем рабство, – подхватил Йозеф.

– Мы подарили ему три дома, – сказал Жак.

Затем они приступили к разделу наследства.

– Я буду действовать по справедливости, а не по праву старшинства, – провозгласил Жак.

Это означало, что он отказывается от значительной части своей доли, ибо как старший сын имел право на половину имущества отца.

– Я не хочу никаких письменных соглашений между нами, Жак, – заявила Абигейл.

Она вопросительно взглянула на Йозефа. Тот склонил голову:

– Я тоже.

– Очень хорошо, – сказал Жак. – Итак, каждому из нас полагается по сто тридцать семь тысяч четыреста пятьдесят ливров. Я включил в свою долю долговые обязательства и проценты, поскольку они всегда ненадежны. По решению суда я являюсь опекуном Йозефа и управляющим его долей, которую пущу в оборот и передам ему, когда он достигнет восемнадцати лет. До тех пор буду обеспечивать его всем необходимым. Если вы не против, мы прямо сейчас разложим деньги на три кучки, чтобы каждая доля хранилась отдельно из соображений безопасности.

Он попросил у Жанны три куска полотна и разделил деньги. Потом, связав концы каждого из них, уложил деньги Абигейл и Йозефа в принесенный ими сундук, а свою долю – в собственный сундук.

После этого Жанна рассказала им о путешествии в Эгюранд и Бузон.

Никогда еще с таким нетерпением не ждали весны.

Прежде всего, именно весной Жак и Жанна собирались обвенчаться. Кроме того, рассказы Жанны о поездке в их владения привели всех в восторг и воспламенили воображение: Жак, Абигейл, Йозеф и, конечно, Франсуа жаждали увидеть свое царство.

По желанию будущих супругов свадьбу отпраздновали в узком кругу: кроме обитателей дома на улице Бюшри, приглашены были только Гийоме с невестой, его сестра Сидони с мужем, их мать-птичница, Жак Сибуле, управляющий лавки да Главном рынке, жена суконщика госпожа Контривель и швея. Единственными почетными гостями, не входившими в круг близких друзей, оказались отец Эстрад и отец Мартино.

Поведение Франсуа изумило всех: можно было подумать, что это он женится. Счастливый уже тем, что в доме теперь жили Абигейл и Йозеф, он сходил с ума от радости при мысли, что у него будет такой отец, как Жак, покоривший его своей добротой. Он и раньше считал Жака не отчимом, а отцом. О Бартелеми де Бовуа он не горевал, поскольку совсем его не помнил.

В день Входа Господня в Иерусалим будущие супруги на лошадях выехали шагом с улицы Бюшри. На свою вторую свадьбу Жанна надела длинное голубое платье с клинчатыми складками на груди и расшитую серебром вуаль того же цвета. Из-за холода она накинула подбитый мехом плащ. Ничто, даже кольцо, не напоминало ее предыдущий свадебный наряд. Жак был одет в короткий камзол, затянутый широким серебряным поясом с бирюзовой пряжкой, и в широкие штаны до колен. Весь его костюм тоже был голубого цвета. Лишь берет был красным, что создавало контраст с черными волосами. За женихом и невестой ехала на лошади Абигейл в своем первом ярком платье – зеленом, с кораллового цвета вышивками и серебряным пояском. За ней следовал на коне Йозеф, державший перед собой Франсуа. Все остальные шли пешком.

Войдя в церковь Сен-Северен баронессой де Бовуа, Жанна вышла оттуда баронессой де л'Эстуаль.

Собралась толпа зевак. Светлые волосы Жанны и смуглая бледность Жака создавали ослепительный контраст. Прошел короткий апрельский ливень со снегом, небо засияло голубизной. Богато одетый вестник ожидал выхода молодой четы. Он вручил Жанне кожаный футляр.

– От нашего государя, – сказал он, поклонившись.

Она развязала тесемки футляра: в него был вложен свернутый рулончик, в котором находилось кольцо с камнем. Камня такого она никогда не видела.

– Тапробанский[12] сапфир, – сказал Жак.

Жанна едва не вскрикнула: в нем сверкала звезда.

Жанна, мои пожелания счастья Вам и Вашему супругу сопровождают звезду, скрытую в голубом оке.

Карл.

– Но это же волшебный камень! – воскликнула Жанна.

– Истинное волшебство в твоих глазах, – сказал Жак, подсаживая ее на лошадь.

Свадебное пиршество устроили на постоялом дворе. Отец Эстрад произнес речь. Слегка захмелевшая Жанна не поняла ни слова. Как, впрочем, и речь отца Мартино. Госпожа Контривель сказала:

– Я счастлива, что дожила до этого дня. Гийоме расхрабрился:

– Хозяйка, мы словно все женимся сегодня!

Она протянула ему руки, он поднялся, и они со смехом расцеловались. На свое место он вернулся красный как рак.

Сидони подарила Жанне шерстяной плащ, расшитый васильками.

Гийоме – фарфоровую пышечку, вызвавшую общее восхищение.

Сибуле – серебряный подсвечник.

Госпожа Контривель, птичница и швея тоже преподнесли подарки. Птичница сказала:

– Жанна – фея, которую послал нам Господь!

Жанна вспомнила о своих родителях. Глаза ее наполнились слезами. Она повернула голову к Жаку:

– Ты помнишь зеркало…

Он поцеловал ей руку.

Йозеф и Франсуа танцевали джигу вокруг стола. Абигейл выглядела задумчивой.

– О чем вы думаете? – спросила Жанна.

– О цене, заплаченной за эти мгновения. Жак мне все рассказал. Он достоин вас.

Они протянули друг другу руки, и пальцы их сплелись.

Колокола отзвонили пять часов, и новобрачные решили вернуться домой. Отец Эстрад и отец Мартино простились с ними. Абигейл, Йозеф и Франсуа поднялись из-за стола.

Гийоме, Сидони, ее муж, птичница, швея и госпожа Контривель встали с песней. Голоса фальшивили, но исполнение было залихватским. Жанна, хохоча, разобрала только первый куплет:

Моя голубка,
Пусти под юбку
Резвого плутишку,
Веселого мальчишку…

Апрель наконец-то решил взяться за ум. Коль скоро люди оделись в голубое, он сделал то же самое.

8 Ласточки и вороны

Только на повозке, запряженной парой лошадей, можно было увезти столько народа: в путь отправились Жанна, Жак, Абигейл, Йозеф, Франсуа и кормилица. Много места занимали корзины с провизией: жареные цыплята, сыр, колбаса, хлеб, вино, да еще лоток с пирожками.

Франсуа, впервые покинувший парижский дом, пришел в такое возбуждение, что Жанна в конце концов встревожилась. Он хотел сидеть рядом с возчиком, приподнимал навес, чтобы посмотреть назад, постоянно сновал туда-сюда по тесному пространству повозки. Наконец Йозеф сжалился над ним и усадил мальчика рядом с собой.

Умудренная опытом, Жанна заказала в Париже две пики из кипариса с острыми наконечниками, прокаленными на огне, по длине они были равны копьям. В сущности, она тем самым нарушала закон, ибо подданным короля запрещалось вооружаться: во время дела Пет-о-Диабль стражники арестовали женщину за то, что она шинковала капусту большим ножом. Но лучше совершить беззаконие, чем погибнуть от волчьих клыков.

Дороги оказались ужасными: размытые оттепелью, с глубокими колеями. Повозка много раз грозила перевернуться, и испуганные пассажиры только успевали вскрикивать. Жанна даже не помышляла повторить путь, завершившийся схваткой в Гран-Бюссаре: она решила, что первую ночь они проведут в Орлеане, а вторую – в Шатору; утром следующего дня за час доберутся до Ла-Шатра, где можно будет нанять лошадей, чтобы ехать дальше.

Поскольку дорога пролегала через лес, Жанна не теряла бдительности и все время высматривала волков.

Они появились перед Этампом. Возчик закричал, лошади заржали и встали на дыбы, повозка со скрипом накренилась направо, затем налево. Дорогу преграждали семь или восемь хищников. Жанна схватила одну из пик, другую протянула Жаку. Затем вспрыгнула на место рядом с возчиком и оттуда, с отвагой истинного воина, стала колоть зверей, подбиравшихся к лошадям. Одного она пробила насквозь, второму, которого оглушил Жак, вонзила в горло наконечник пики. Воодушевившись ее примером, Жак проткнул третьего волка. Стая попятилась.

– Вперед! Гони! – крикнула Жанна возчику.

Тот хлестнул лошадей. Она на ходу ударила последнего волка и поволокла его за собой на пике, которую затем не без труда вырвала из тела воющего зверя. Волки вскоре оказались у них за спиной: они быстро отставали, поскольку лошади мчались галопом.

В повозке все сидели смертельно бледные.

– Хозяйка! Какой из вас вышел бы солдат! – хриплым голосом объявила кормилица.

Зато Жак не удивился: он уже видел Жанну в бою.

– Это не баронесса, – возгласил он, – это барон!

Все нервно рассмеялись. Однако, как только они выехали на открытое место, пришлось остановиться: от волнения и страха у всех прослабило кишечник. В Орлеане путники сошли с повозки озябшие, измученные, на подгибающихся ногах. На следующий день по дороге от Орлеана в Шатору они ждали появления волков и были почти разочарованы, что те так и не показались. Быть может, все втайне надеялись увидеть новые подвиги Жанны.

Наемные лошади быстро домчали их до Гран-Палю.

Увидев подъезжающую повозку, жена Журде побежала в поле за мужем.

После обычных приветствий – более церемонных, чем Жак ожидал от крестьян, – Журде сказал Жанне:

– Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Он повел ее в поле и, склонившись над бороздой, ткнул пальцем в зеленые ростки.

– Наша первая пшеница.

Он выпрямился. Глаза его сверкали гордостью.

– Коровы отелились, свиньи забрюхатели и овцы тоже, – объявил он.

Они медленным шагом вернулись в дом. Журде предложил гостям вина.

Жак, Абигейл, Йозеф и Франсуа внимательно рассматривали большую комнату фермы, развешанные на стенах сковородки, свисавшие с балок связки лука и чеснока. Впервые в жизни они оказались в настоящем крестьянском доме. Франсуа безудержно смеялся: собаки, которых он гладил, на радостях сбили его с ног.

Жанна вытащила кошель, чтобы расплатиться с арендаторами.

– Если вы хотите завести виноградник, я мог бы это сделать, – сказал затем Журде. – Дайте мне только денег на закупку лозы и ремонт винного склада. И еще: участок придется огородить. Волки доставили нам зимой много хлопот.

Они произвели быстрый подсчет, и Жанна выложила требуемую сумму.

– Вы нашли еще людей? – спросила она.

– Значит, вы не виделись с Гонтаром?

– Пока нет.

– Народу набралось достаточно, чтобы восстановить все ваши фермы.

Она задумалась.

– Скоро я снова навещу вас, – сказала она.

Путники отправились перекусить в Ла-Шатр. Жак отвел Жанну в сторону.

– Это единственная ферма, которую ты вернула к жизни? – спросил он.

Она кивнула, и он продолжил:

– А остальные?

– Я начала кое-что делать в Ла-Шантре. Но рабочих рук не хватало…

– Я видел тебя на ферме, Жанна. Это твое царство. Эти земли твои. Если тебе нужны деньги, у нас их теперь предостаточно. У меня был собственный капитал и до того, как умер отец. А сейчас мы имеем больше двухсот пятидесяти тысяч ливров.

– Мы имеем?

Он улыбнулся:

– Жанна, я принадлежу тебе. Все, что у меня есть, принадлежит тебе. Даже мое имя, – иронически добавил он. – Ты приняла моих так, словно они твоя ближайшая родня. Разве ты не заметила, что они тебя любят не меньше, чем меня? Сколько стоит поднять ферму?

– На Гран-Палю я истратила около двух тысяч трехсот ливров.

– Жанна! Продолжай! Ни секунды не сомневайся, если тебе понадобятся еще деньги.

Она сжала его руку.

– Хорошо. Я боялась, что ты почувствуешь себя здесь чужаком… – сказала она.

– Чушь какая! Если ты решишь пустить в оборот и долю Йозефа, я доверю его деньги тебе.

– Посмотрим. Я только начала, Жак, и это я вложила деньги в две фермы, которые король подарил тебе. Ты доверяешь мне. Сердце мое радуется.

Он стиснул ее в объятиях. После смерти Бартелеми она никогда с такой силой не ощущала мужскую поддержку.

– Поедем сначала в Ла-Дульсад, а потом уже в Ла-Шантре, – сказала она. – Боюсь, как бы замок не произвел слишком сильное впечатление на Франсуа…

Но восторг, избытка которого она опасалась, испытали все.

Они ходили вокруг этого строения, довольно скромного и заброшенного, с таким видом, словно перед ними заколдованный замок из сказки. Небо подыгрывало, украсив окрестный пейзаж самыми прекрасными нарядами: верхушки холмов голубели, склоны зеленели, первые листочки сверкали серебром, миндальные деревья в цвету тихонько покачивались. Вдобавок небо выпустило ласточек и повелело дроздам петь.

– Жанна… – сказал Жак.

– Хозяйка… – сказала кормилица.

– Матушка… – сказал Франсуа.

И все хором: чего она ждет, почему не восстанавливает Ла-Дульсад?

– Я боялась, что никто не захочет сюда ехать, – призналась Жанна.

Три дня в Ла-Шатре обратились в целую неделю, полную напряженного труда.

Гонтар собрал тех, кто изъявил желание возрождать ферму Ла-Шантре, наполовину перестроенную нанятым Жанной плотником. Рабочих рук было столько, что хватило бы на два хозяйства. Опасаясь потерять или разочаровать людей, Жанна решила взять всех, хотя еще даже не осмотрела другие фермы. Видя, как занята Жанна, Жак решил сам найти еще одного плотника в Орлеане, поскольку мастер из Ла-Шатра в одиночку справиться со всей намеченной работой не мог. А ведь в Ла-Шантре надо было восстанавливать и мельницу.

Жанна вместе с Гонтаром осмотрела две фермы, которые еще не видела и где намеревалась использовать часть нанятых людей: Ле-Пальстель и Ла-Миранд. Оставалось осмотреть еще три, но и сам Господь сотворил мир не за один день.

Как и в прошлый раз, Гонтар взял для охраны двоих вооруженных пиками стражников. Бурная деятельность супругов де л'Эстуаль приводила его в полный восторг.

– Все только и говорят что о вас и о вашем муже! – воскликнул он на обратном пути. – Значит, вы решили оставить Париж?

– Нет, капитан, мы решили вдохнуть жизнь в эти владения.

– Ваш брат приезжал ко мне с расспросами в ваше отсутствие.

Она помрачнела. Воспоминание о Дени отравило радость от путешествия. Воронье карканье заглушает пение синиц.

– Что он хотел узнать?

– Источник вашего богатства, по его словам появившегося внезапно.

– И что вы ответили?

– Что объясняю его вашим замужеством. Я не сказал, что это подарок короля.

– Вы правильно поступили.

– Большой моей заслуги тут нет, мадам. Простите за откровенность, но в вашем брате я не обнаружил тех достоинств, которые внушили мне уважение к вам.

– Выскажитесь яснее, капитан.

– Я боюсь оскорбить вас.

– Только ложь может меня оскорбить.

– Вы с гордостью говорили Журде о своих крестьянских корнях. Вы стали баронессой благодаря замужеству. Но я не понимаю, каким образом ваш брат стал графом д'Аржанси.

Жанна не ответила. Если Гонтар знал, ответ не имел смысла. Если нет, не стоило затрагивать неприятную тему. Довольно и того, что ей еще придется рассказать об этом Жаку.

– Я считаю его дамским угодником. Не мне судить, но боюсь, он уже использует в своих целях ту любовь, которую вы завоевали в здешних местах.

– Что я могу поделать?

– Очевидно, ничего. Вы меня спросили, я ответил. Однако есть и еще кое-что.

– Я слушаю.

– Он и его гостеприимный хозяин Докье в сентябре с большой пышностью принимали Жоффруа де Лонгейля. Это брат кардинала Ришара Оливье де Лонгейля, который является одним из приспешников дофина. Боюсь, ваш брат в конце концов начнет злоумышлять не только против местных, но и против монарха.

– Вы известили короля?

– Это мой долг, мадам.

– И вновь скажу: вы правильно поступили, капитан.

– Погодите, – продолжал Гонтар, который выказывал явное доверие к ней, поскольку к ней благоволил король, – это еще не все. Жоффруа де Лонгейль приезжал просить денег для дофина Людовика.

Жанна на мгновение удивилась, каким образом Гонтар узнал все это, но потом догадалась, что слуг в замке, где гостил ее брат, наверняка подкупили, чтобы они шпионили в пользу Гонтара и короля.

– Докье, который связывает свое будущее с тем днем, когда дофин наследует отцу, естественно, раскошелился. Не знаю точно, какую сумму он дал, но не меньше двух тысяч экю. Между тем ваш брат, который, судя по всему, сам очень нуждается в деньгах, смог выложить лишь несколько лиардов. Нетрудно себе представить, как он жаждет отличиться в глазах дофина и как бесится из-за нехватки средств.

– Вы хотите сказать, что деньги, которые у него на глазах вкладываются в соседние фермы, могут разжечь его аппетит?

Отныне она чувствовала себя связанной с Гонтаром и радовалась этому: если Дени попытается вызвать ее на ссору, капитан окажет ей вооруженную поддержку.

– Я хочу сказать, мадам, что отделаться от него будет трудно. Этот человек предпринимает отчаянные усилия, чтобы добиться благосклонности дофина.

– Благодарю вас за предостережение, капитан.

Они подъехали к первой ферме, Ла-Миранд. Большая часть ее была в лучшем состоянии, чем предполагала Жанна, однако хлев и соседние постройки, назначение которых она не смогла определить, сгорели от удара молнии. Здесь нужны были не только плотники, но и каменщики, да еще десяток работников.

Ле-Пальстель же, напротив, большой работы не требовал: судя по внешнему виду, здесь можно было селиться чуть ли не сразу. Плотник мог бы укрепить крышу и двери в присутствии жильцов.

Жанна, Гонтар и оба стражника вернулись в Ла-Шатр. Жак уже приехал и познакомился с Гонтаром. Видимо, городской старшина и капитан лучников внушил ему уважение, поскольку он тут же пригласил его вместе поужинать.

– За столом познакомитесь со всей нашей семьей, – сказал ему Жак.

Он сообщил Жанне, что плотник из Орлеана приедет завтра и сразу примется за работу в Ла-Дульсаде. Похоже, Жаку больше всех не терпелось восстановить замок.

Следующий день был просто сумасшедший: нанимали людей, решали, как перестраивать каждую ферму.

Жанна жаждала обрести покой улицы Бюшри. Опьянев от свежего воздуха и новых впечатлений, Франсуа осмелел и громко требовал лошадь и собаку. Абигейл и Йозеф узнавали мир и пытались решить, какое место могут занять в нем, ибо, став христианами, получили право владеть землей. Они с восхищением срывали первые стебельки и блаженствовали в полях, словно в раю. И Жак, главное – Жак, который дышал только спертым воздухом меняльных контор и никогда не пачкал тонких рук землей, сразу же проникся любовью к новому владению. Жанна была поражена всем этим.

Она давно смирилась с презрением горожан к вилланам[13], грязнулям, земляным кротам, об этом вскользь упомянул даже король, рассуждая о необходимости вновь заселить деревню. Внезапно она обнаружила, что теперь, когда прежние сервы[14] исчезли, а сеньоры обеднели за годы войны, жители городов почувствовали свою зависимость от крестьян. Мука стала редкостью, говядина дорожала вдвое каждый год – вот все и изменилось: по сути, горожане стали сервами вилланов.

Жанна решила наконец рассказать Жаку о своем брате. Он выслушал ее с озабоченным видом.

– Этот человек тебе не брат. Во всяком случае, как я это понимаю. Его присутствие в здешних местах создает у меня ощущение, что мы возводим нашу хижину рядом с волчьим логовом, – сказал он.

За ужином Гонтар дал понять супругам де л'Эстуаль, что им будет трудно все время ездить из Парижа в Берри и, даже живи они здесь, регулярно наведываться на все фермы.

– Вам нужен управляющий, – сказал он.

– Вы знаете кого-нибудь? – спросил Жак.

– Ремесло это исчезает. Но среди моих людей немало таких, кто восхищается вашими славными начинаниями. К вашему следующему приезду я подберу для вас подходящего человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Монкорбье – настоящая фамилия Франсуа Вийона. См. роман «Роза и лилия». (Прим. автора.)

Вернуться

2

Денье – старинная французская медная монета (1/12 су). (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – прим. перев.)

Вернуться

3

От старофранц. estoille – звезда.

Вернуться

4

Соль – старинная французская монета, с XVIII в. – су.

Вернуться

5

Эшевен – городской советник.

Вернуться

6

Хозяйская доля – земли, доход с которых принадлежал сеньору. (Прим. автора.)

Вернуться

7

«Живодеры» – так называли вооруженных бандитов, грабивших крестьян во время и сразу после Столетней войны. (Прим.а втора.)

Вернуться

8

Суржа – смесь пшеницы и ржи.

Вернуться

9

Один арпан был равен примерно пятидесяти арам. (Прим. автора.)

Вернуться

10

Почтовая служба была основана преемником Карла VII, Людовиком XI. Тем не менее существовала система доставки писем по всей территории Европы с помощью сменных курьеров. (Прим. автора.)

Вернуться

11

См. роман «Роза и лилия».

Вернуться

12

Тапробана – так античные географы называли остров к юго-востоку от Индии, скорее всего, остров Шри-Ланка.

Вернуться

13

Вилланы – в средневековой Западной Европе крестьяне, лично свободные, но зависевшие от феодала как держателя земли.

Вернуться

14

Сервы – категория феодальнозависимых крестьян, наиболее ограниченных в правах.

Вернуться