Паулина Гейдж
Искушение фараона

ГЛАВА 1

Привет вам, боги Храма души,

Вы, что взвешиваете на своих весах небо и землю,

Вы, приносящие дары погребения.

Изнутри приятно веяло нежданной прохладой. Хаэмуас осторожно ступил за порог гробницы, сейчас, как и всегда, ясно осознавая, что ни одна человеческая нога не ступала на этот серый песок с тех самых пор, как много столетий назад плакальщики, и сами давно уже мертвые, поднялись по этим самым ступеням, оставив усопшего в его гробнице, с облегчением возвращаясь к животворному палящему солнцу и знойной пустыне. «А значит, – размышлял Хаэмуас, осторожно пробираясь по узкому проходу, – гробницу опечатали около пятнадцати хентис назад. Это тысяча лет. До меня целую тысячу лет ни одно живое существо не вдыхало воздух в этих стенах».

– Иб! – позвал он. – Принеси факелы! Ты что, заснул? Его управляющий пробормотал какие-то извинения. Сверху посыпался град мелких камешков, оцарапавших голые, припорошенные пылью лодыжки Хаэмуаса, и вот Иб уже соскользнул вниз и почтительно остановился рядом со своим господином, пока рабы с факелами в руках проходили вперед, не скрывая страха.

– Отец, все нормально? – Высокий тенор Гори эхом отзывался в этих мрачных стенах. – Наверх надо что-нибудь поднимать?

Хаэмуас окинул гробницу быстрым взглядом. Ответ был отрицательным. Охватившее его вдохновение быстро улетучивалось, уступая место привычному чувству разочарования. Он, оказывается, вовсе не первый, чья нога ступила на священную землю этой усыпальницы, ставшей последним прибежищем правителя древних времен. Миновав узкий проход и выпрямившись во весь рост, в мерцающем свете факелов он воочию увидел явные и отвратительные следы грабежа. Повсюду разбросаны опустошенные ящики, в которых раньше хранилось земное богатство усопшего. Сосуды, содержащие бесценные вина и масла, исчезли бесследно, от них остались лишь обломки хрупкого воска, каким заливали горлышко, да одна затычка. У самых ног Хаэмуас заметил груду сваленной мебели – были здесь табурет простой работы, резной деревянный стул, ножками которого служили пойманные в тенета утки, их поникшие головки с невидящими глазами, безжизненные шеи поддерживали изогнутое сиденье со спинкой, на которой, преклонив колена и улыбаясь, стоял Ху, язык Птаха. Были здесь и два низких обеденных стола, с которых кто-то грубо содрал украшавшую их прежде изысканную инкрустацию, и большая кровать, развалившаяся надвое при ударе о гипсовую стену. И лишь в углублениях вдоль стен стояли нетронутые фигурки ушебти, неподвижные и зловещие. Из крашенного в черный цвет дерева, в рост человека, они по-прежнему ждали волшебного часа, когда великие силы вдохнут в них жизнь, чтобы они служили своему господину в потустороннем мире. Все предметы, открывшиеся здесь его взгляду, были просты по своей форме, отличались строгой чистотой линий и давали изысканное наслаждение глазу. Хаэмуас со вздохом припомнил собственный дом, наполненный вульгарными блестящими украшениями и безделушками, которые он ненавидел всей душой, а его жена, наоборот, обожала – ведь они воплощали последние веяния моды. – Пенбу, – обратился он к писцу, робко замершему у локтя своего господина, держа наготове дощечку и баночку с перьями, – можешь приступать. Скопируй все, что видишь на стенах, но будь точен и аккуратен – не добавляй никаких иероглифов от себя. Так, а где раб с зеркалами? – «Все равно что пасти упрямую скотину, – думал он, направляясь к массивному гранитному саркофагу со сдвинутой на сторону крышкой. – Рабы всегда боятся гробниц, и даже мои слуги, хотя и не решаются возражать в открытую, навешивают на себя бесчисленное множество амулетов, не прекращая бормочут молитвы с той самой минуты, когда взламывается входная печать, и до последнего момента, когда мы уходим, оставив после себя еду в качестве примирительной жертвы. Что же, сегодня им не о чем беспокоиться, – размышлял он, склоняясь над гробом, чтобы в свете факела, который держал один из рабов, прочесть надпись на крышке. – Из таких дней каждый третий – удачный, во всяком случае, для них. Для меня же счастливый день придет тогда, когда я наконец найду нетронутую гробницу, до отказа набитую древними свитками». Улыбнувшись собственным мыслям, он поднялся.

– Иб, веди сюда плотников. Пусть починят мебель и расставят все по местам. Принесите также сосуды с маслами и благовониями. Здесь нет ничего интересного, так что на закате отправляемся домой.

Управляющий замер в поклоне и подождал, чтобы его господин первым прошел по узкому, тесному переходу назад, к небольшой лестнице, ведущей на поверхность. Хаэмуас вышел, щурясь на ярком свете; он ждал, пока глаза привыкнут к слепящей белизне полуденного солнца. У его ног высилась груда камней – это копатели разгребали грунт, стараясь добраться до входа в гробницу. Небо над головой поражало своей синевой, так резко контрастировавшей с ярким желтым цветом бескрайней первозданной пустыни, простиравшейся слева от того места, где он стоял. Если смотреть туда, казалось, будто песок начинал мерцать.

Направо расстилалась Саккара. Устремленные в никуда колонны, крошащиеся стены, рассыпающаяся каменная кладка города мертвых, разрушенного давно, в неведомых глубинах прошлого, – ныне все это обладало какой-то торжественной красотой, а искусно обточенные светлые камни, выгоревшие под солнцем, их острые края, длинные грани казались Хаэмуасу некими странными порождениями пустыни, чуждыми и нездешними, безжалостными, как и сам песок. Над этим пустынным одиночеством царила приземистая пирамида фараона Унаса с выщербленными стенами. Несколько лет назад Хаэмуас уже побывал там. Ему хотелось бы восстановить эту пирамиду, выровнять ее попорченные стены, вернуть им былую прямоту и непрерывность линий, одеть известняком их симметричное целое, вот только на исполнение такого замысла потребуется слишком много времени, огромное число рабов и завербованных крестьян, а также без счета золота на покупку хлеба, пива и овощей для работников. И все же, пусть и изъеденная временем, пирамида являла собой величественное зрелище. Хаэмуас тщательнейшим образом исследовал этот памятник великого фараона, но так и не обнаружил на стенах ни одного имени, поэтому он решил, воспользовавшись для этой цели умением своего собственного мастера, подарить Унасу новое могущество и новую жизнь.

Он, конечно же, не преминул добавить и вот что: «Его величество повелел объявить во всеуслышание, что по решению верховного главы всех мастеров и художников, жреца-сетема[1] Хаэмуаса, имя Унаса, правителя Верхнего и Нижнего Египта, было выбито на стене этой пирамиды, потому как Хаэмуас, жрец-сетем, очень любит восстанавливать памятники правителей Верхнего и Нижнего Египта, а на этой пирамиде никакого имени не оказалось». Хаэмуас уже стал покрываться потом от жары, и к нему поспешил носильщик с балдахином. Царевич размышлял о том, что его величество не имел ничего против необычного пристрастия своего четвертого сына, при условии только, что все положенные почести воздаются ему самому, дозволения и заслуги приходятся на его долю, Рамзеса Второго, Исполнителя Закона Маат и Ра, Воплощения Силы Сета, Того, Кто Повелел Всему Быть. Хаэмуас ощутил приятную прохладу, когда его закрыла тень от балдахина, и вместе с прислужником они отправились туда, где стояли красные шатры и были расстелены ковры. Стражники поднялись при виде своего господина и его кресло вскоре установили в тень. Пиво и свежий салат уже ждали его. Он тяжело опустился в тени украшенного кистями навеса и принялся жадно пить темное, утоляющее жажду пиво. Он увидел, как его сын Гори спускается в тот же темный проход, из которого он сам только что выбрался. Но вот Гори появился вновь и стал придирчивым взглядом осматривать выстроившихся в шеренгу потемневших от загара слуг, которые уже держали наготове инструменты и глиняные кувшины.

И не оглядываясь по сторонам, Хаэмуас знал, что взоры остальных тоже устремлены на Гори, без сомнения, самого красивого из всей семьи. Он был высокий и стройный, с легкой, уверенной походкой и гордой осанкой, не придававшей ему тем не менее выражения ни надменности, ни отстраненности. Его большие глаза в окаймлении черных ресниц были необычайно ясными, поэтому от восторга, веселья, вообще любого сильного переживания они начинали светиться. Нежная смуглая кожа туго обтягивала высокие скулы, и на ее фоне выразительные глаза казались бездонными синими озерами, глядя на которые можно было ошибочно предположить, что их обладатель – человек ранимый и слабый. Когда Гори был спокоен, он становился задумчивым и созерцательным, но когда он улыбался, то лицо его озарялось ничем не омраченным счастьем, девятнадцати лет как не бывало, и в такие минуты никто уже не мог с уверенностью сказать, сколько же ему лет на самом деле. У Гори были крупные, ловкие, но в то же время изящные руки. Ему нравилась механика, и в детстве он просто сводил с ума своих наставников и нянюшек бесчисленными вопросами, а также дурной привычкой разбирать на составные части любое более или менее сложное устройство, какое только попадалось ему под руку. Хаэмуас прекрасно понимал, что ему очень повезло, – ведь Гори, так же как и он, заинтересовался древними гробницами, памятниками и даже, пусть и в меньшей степени, расшифровкой надписей, выбитых в камне и начертанных на бесценных свитках, которые собирал его отец. Сын стал для него идеальным помощником, жадным до знаний, способным заниматься делами самостоятельно, всегда готовым освободить отца от множества трудностей, неизбежно связанных с подобными исследованиями.

Но вовсе не потому на молодого человека всегда были устремлены взгляды всех присутствующих. Гори совсем не понимал – и в этом его счастье, – какую сильнейшую чувственную притягательность излучает все его существо, притягательность, которой никто не мог противостоять. Множество раз Хаэмуас имел возможность наблюдать за ее проявлениями, и его сердце терзали невысказанные опасения, к которым подмешивалось сожаление. «Бедняжка Шеритра, – думал он уже в тысячный раз, допивая пиво и вдыхая свежий пряный запах салата. – Моя бедная, нескладная маленькая дочурка, твой вечный удел – оставаться в тени брата, неприметной и неоцененной. И как тебе удается так страстно любить его, так беззаветно и бескорыстно, безо всякой тени ревности и обиды?» Ответ, уже хорошо ему известный, возник сам собой. «Да потому что боги даровали тебе чистое и щедрое сердце, как даровали они Гори полную свободу от самовлюбленности, спасающую его от надменности и холодности, часто свойственных людям менее благородной души с такой же привлекательной внешностью».

Из усыпальницы выходили слуги, забирали следующую порцию груза и вновь спускались вниз. Гори опять скрылся в подземелье. Над головой в огненно-раскаленном воздухе парили два ястреба. Хаэмуас задремал.

Спустя несколько часов он проснулся в палатке. Хаэмуас поднялся, и его личный слуга Каса устроил ему водное обтирание, после чего Хаэмуас вышел, чтобы посмотреть на плоды трудов своих слуг. Гора земли, песка и камней, наваленная прежде у входа в гробницу, значительно уменьшилась, люди продолжали работать. В тени скалы на корточках сидел Гори, рядом – Антеф, его слуга и друг; время от времени они переговаривались, голоса звучали звонко, но слов было не разобрать. Иб и Каса беседовали о чем-то, склонившись над свитком, в котором описывалось, какие дары следует разместить в усыпальнице царевича, и Пенбу, увидев, что его господин откинул полог шатра, со всех ног бросился к нему, зажав под мышкой связку папирусов. Сразу же появилось свежее пиво и целое блюдо медовых лепешек, но Хаэмуас жестом показал, что не хочет есть.

– Пойди и скажи Ибу, что я готов совершить приношения для ка покоящегося здесь царевича, только сначала я еще раз взгляну на саму гробницу, – сказал он.

Пенбу почтительно семенил на некотором расстоянии от своего господина, а Хаэмуас снова приблизился к входу в погребальную пещеру, который стал теперь совсем небольшим. Небо начинало светиться мягким бронзовым светом. По безбрежному морю песка протянулись красные полосы, и вся пустыня окрасилась розовым. Лишь кое-где сгущались тени более темных тонов.

Когда Хаэмуас приблизился, рабочие отступили на шаг и поклонились господину. Он не удостоил их вниманием.

– Ты тоже спускайся со мной, вдруг мне потребуется сделать еще какие-нибудь записи, – бросил он через плечо своему писцу. Хаэмуас протиснулся через полузаложенную дверь и углубился в проход.

Его сопровождали последние лучи заходящего солнца, отбрасывавшие вокруг длинные языки расцвеченного пламени, такие яркие, что Хаэмуасу казалось: протяни только руку – И их можно погладить, почувствовать кожей. Эти лучи, однако, не достигали самого саркофага, установленного в глубине маленького помещения. Пенбу остановился у входа, там, где на его дощечку еще падал свет. Хаэмуас пересек эту границу, почти осязаемую, различимую на ощупь линию, что отделяла протянувшиеся сюда закатные лучи и вечный мрак покоя и безмолвия. Хаэмуас огляделся. Рабы отлично справились со своим делом. Стул, табурет, столы и кровать обрели первозданный вид и были возвращены на места, которые занимали на протяжении жизни многих поколений. Вдоль стен аккуратно расставили новые сосуды. Фигурки ушебти вымыли. Пол в усыпальнице очистили от мусора, который оставили здесь неизвестные разорители и воры.

Хаэмуас удовлетворенно кивнул и подошел к саркофагу. Крышка была чуть сдвинута, и он просунул туда палец. Хаэмуас почувствовал, что воздух внутри холоднее, чем в самой гробнице. Он быстро отдернул руку, царапнув кольцами по твердому граниту. «Ты сейчас смотришь на меня? – подумал он. – Может быть, твои глаза из своей далекой древности тщетно пытаются пронзить окружающий мрак, чтобы увидеть, разглядеть меня?» Он медленно провел рукой по крышке гроба, на которой за века образовалась тонкая пленочка пыли. Невидимой струйкой она просачивалась сверху, с потолка, и до самой этой минуты ее не касалась рука человека. Никого из слуг невозможно было заставить мыть саркофаг, а сам он сегодня забыл это сделать. «Как это, – неспешно размышлял Хаэмуас, – как это – превратиться в высохшую, сморщенную оболочку, сделаться сухими костями, затянутыми в свивальник, неподвижно лежать под невидящим взглядом собственных ушебти, ничего не слыша, ничего не видя?»

Хаэмуас долго стоял так, впитывая в себя эту атмосферу – возвышенную и одновременно чуждую, наполненную непостижимым смыслом прошедшего, которое всегда дразнило, влекло его неясными намеками на величественность, и в то же время простоту прошлых эпох, а солнечные лучи из красных уже превратились в густо-алые и постепенно стали терять яркость. Хаэмуас и сам не мог понять, что именно влечет его сюда, зачем он снова и снова приходит смотреть на эти немые обломки прошлого. Возможно, желание постичь смысл собственного существования – дыхания в груди, ударов сердца, обрести некое могущественное знание, превосходящее даже откровения богов, хотя богов Хаэмуас любил и почитал. Конечно же, им двигала какая-то безымянная жажда, преследовавшая его с самого детства; жажда, в более юные годы вызывавшая слезы у него на глазах – слезы, таившиеся где-то в самых глубинах его существа, охваченного одиночеством и тоской. «Но я ведь вовсе не одинокий и не несчастный человек, – говорил себе Хаэмуас, а Пенбу тем временем вежливо покашливал, стоя у него за спиной, предупреждая тем самым, что тени уже сгущаются, будто намекая, что им пора уходить. – Я люблю свою семью, люблю фараона, люблю прекрасный и благословенный Египет. Я богат, я добился успеха, я многое в жизни совершил. И не надо… нельзя никогда…» Он резко повернулся, стараясь тем самым спастись от нахлынувшего на него отчаяния.

– Отлично, Пенбу. Пора закрывать гробницу, – резко произнес он. – Что-то не нравится мне, как здесь пахнет, что скажешь?

Пенбу покачал головой и поспешил по коридору наружу, Хаэмуас последовал за ним, хотя и не столь стремительно. В душе у него остался неприятный осадок, чувство, что все его усилия напрасны. «Изучая древние свитки и роспись усыпальниц, я открываю для себя лишь мертвое знание», – размышлял он, выходя из гробницы. Он прошел мимо рабов, почтительно склонившихся перед господином, он слышал, как под их лопатами скрипят песок и камни. «Древние молитвы, заклинания, позабытые подробности былых времен, пополняющие знания об истории египетской знати. Но разве все это откроет мне тайны жизни, научит, как властвовать над всем сущим? Где хранится Свиток Тота? В какой темной пещере спрятано это сокровище?»

Солнце село. В мягком бархатистом небе уже проступили первые звезды; смех и болтовня среди его свиты зазвучали громче и уверенней, люди как будто приободрились при ярком свете факелов. Хаэмуасу внезапно захотелось остаться одному. Подав знак Ибу, он подошел к своему шатру. У входа уже повесили масляную лампу, ее неровное мерцающее пламя озаряло окрестность мягко-желтым светом. Хаэмуас ощутил запах благовоний. Иб сделал шаг вперед и поклонился.

– Скажи Гори, пусть облачается, – сказал Хаэмуас, – и мне тоже принеси жреческий наряд. Вели прислужникам залить масло в курильницы. Над подношениями отправлено благословение?

– Да, – ответил Иб, – царевич Гори уже прочел молитвы. Не прикажет ли царевич совершить еще одно омовение, прежде чем облачиться в жреческий наряд?

Хаэмуас, охваченный внезапной усталостью, покачал головой:

– Нет. Пошли ко мне прислужника, и я совершу ритуальное очищение. Этого достаточно.

Он молча ждал. Появился Каса, почтительно держа на вытянутых руках жреческое одеяние, украшенное черными и желтыми полосами. Он стоял молча, опустив глаза, пока прислужник подносил царевичу серебряный кувшин с притираниями и помогал ему раздеться. Хаэмуас торжественно приступил к ритуальному омовению, негромко произнося молитвы, мальчик тоже играл свою роль, подавая необходимые реплики, а под куполом шатра уже клубился сладковато-едкий дымок от ладана.

Наконец Хаэмуас был готов. Прислужник поклонился, подхватил кувшин и вышел; Хаэмуас протянул вперед руки, чтобы Каса надел на него через голову длинное облачение. После чего оба они вышли из шатра. Там их уже поджидал Гори, исполняющий роль жреца Птаха. В руке он держал длинную курильницу, над которой плыли серые завитки дыма, а на золотых блюдах уже были разложены ритуальные подношения для ка усопшего царевича, которую они потревожили своими раскопками.

Небольшая процессия, соблюдая торжественность церемонии, неспешно двинулась туда, где был вход в пещеру, теперь уже неразличимый в темноте. Рабы заняли свои места. Хаэмуас выступил вперед, взял курильницу из рук сына и начал читать молитвы, в которых говорилось о том, что усопший должен оставаться на своем месте, а его душа – ка – пусть снизойдет к тем, кто осмелился сегодня нарушить покой этого священного места. Уже совсем стемнело. Хаэмуас смотрел на свои длинные, унизанные мерцавшими в неровном свете факелов кольцами пальцы, на то, как они двигались, вторя древним словам молитвы, почтительной просьбы о примирении. Этот обряд он проводил уже добрую сотню раз, и никогда еще усопшие не проявляли недовольства его поступками. Хаэмуас был уверен, что аккуратность, какую он тщательно соблюдал при раскопках, а также ритуальные приношения – пища для ка – снискали благословение как ему, так и его близким, доброе расположение со стороны давно усопших и позабытых царственных правителей.

Церемония закончилась. В теплой темноте замерли последние слова. Хаэмуас опустился на колени рядом с Гори, чтобы с него сняли торжественное облачение, а потом Каса повязал вокруг его по-прежнему крепких бедер белую материю, а на шею повесил любимое украшение из лазурита и яшмы. У Хаэмуаса от усталости болели глаза.

– Ты поедешь домой? – спросил он Гори, когда Каса пошел звать рабов-носильщиков.

Гори покачал головой.

– Нет, отец, разве только если ты хочешь, чтобы я помог Пенбу разложить наши сегодняшние находки, – ответил он. – Ночь такая тихая, мы с Антефом, наверное, пойдем удить рыбу.

– Возьми телохранителя, – по привычке заметил Хаэмуас, а Гори с улыбкой отвернулся.

Долог путь в Мемфис с высокого плато Саккары, он лежит через величественные пальмовые рощи, мимо оросительного канала, в ночное время являвшего собой гладкую полосу самой густой темноты, в которой в ту же секунду отразились огни факелов свиты царевича. Хаэмуас, раскачиваясь в своих устланных подушками носилках под украшенным кистями пологом, смотрел вокруг, вглядываясь в бархатную черноту ночи и предаваясь своим обычным размышлениям о том, что же такого особенного в этом городе, так горячо им любимом. Мемфис – одно из древнейших и самых священных мест в Египте. Здесь уже две тысячи лет поклоняются богу Птаху, создателю всей вселенной. В этом городе прожили многие поколения богорожденных правителей, поэтому каждая улица, каждый камень здесь пропитаны духом достоинства и благородства.

Все еще можно видеть Белую стену Менеса[2], это сердце города. Раньше весь он располагался за ней, теперь же это был всего лишь небольшой оазис тишины и покоя, куда люди со всей страны, и богатые и бедные, могли прийти, чтобы подивиться и поклониться древности.

Знакомство с достопримечательностями сделалось национальной забавой, были бы средства. Губы Хаэмуаса скривились в саркастической усмешке. Его носильщики как раз входили на территорию пальмовых плантаций, и небо закрывали теперь плотные, похожие на перья пальмовые листья, приятно шелестевшие в темноте. История вошла в моду – не та история, в изучение которой так самозабвенно погружался Хаэмуас, а рассказы и байки о походах и полководцах, о чудесах и трагедиях далекого прошлого. Такие рассказчики-проводники наводняли все рыночные площади Мемфиса, готовые обобрать до нитки и богатых купцов, и благородных царедворцев в обмен на свои россказни, выдуманные на потребу толпе, уснащенные для пущей остроты еще и смачными подробностями дворцовых скандалов, которым уже сто, а то и тысяча лет. Обломками камней люди выдалбливали свои имена, а иногда и какие-нибудь мыслишки на Белой стене – внешней ограде храма Птаха – и даже на воротах храмов правителей в старом районе Анк.

Для охраны городских памятников Хаэмуас стал нанимать на службу мощных хурритов. Если нарушителя хватали на месте преступления, в наказание его несильно били, против чего отец Хаэмуаса, высокородный Рамзес, совсем не возражал. «Возможно, дело в том, что ему безразличны древние памятники, – размышлял Хаэмуас во время пути. Пальмы стали редеть, и вот уже над головой вновь показалось черное ночное небо. – Больше всего его занимают собственные монументы, которые останутся потомкам, а также захват, если на то есть хоть малейшая возможность, более древних памятников, которые тоже должны служить прославлению его персоны.

Милый отец, – думал Хаэмуас, усмехаясь про себя. – Безжалостный, надменный и вероломный, и все же при случае умеющий блеснуть царской щедростью и благородством. Со мной ты всегда был более чем щедр. Интересно, сколько же жалоб поступает тебе в мой адрес от чужаков – разрушителей наших святынь? Три четверти населения Мемфиса составляют чужестранцы, они преклоняются перед нашим умением вести хозяйство и перед нашей строгой иерархией. И за что только ты их так сильно любишь?» Хаэмуас почувствовал, что носильщики шли теперь по какой-то твердой поверхности, и ночная тьма чуть поредела в ярком свете городских огней. Они миновали тихий район Анк, где теснились бесчисленные храмы и где царили сейчас полная тишина и мрак, лишь время от времени прорезаемый одинокой вспышкой факела, которым раб освещал дорогу жрецу, спешащему на ночное богослужение. За высокими, едва различимыми в сумраке пилонами и стройными колоннами начинался район Птаха, в центре которого возвышался храм могущественного бога, а далее простирался район великого фараона, ограниченный двумя каналами, ведущими к Нилу. Дворец фараона то пребывал в полном забвении, то перестраивался многими поколениями правителей – так повелось с незапамятных времен. Вот и сейчас Рамзес многое изменил здесь, добавив пышности и богатства. В непосредственной близости от дворца, от царских кладовых и мастерских теснились убогие хижины самых последних бедняков.

Цитадель Белой стены простиралась теперь справа от Хаэмуаса: краем глаза он заметил ее высокий, серый в ночной мгле силуэт, а носильщики уже миновали это место и входили в район к северу от стены, где располагались имения Хаэмуаса и многих других знатных господ. Это был целый город, защищенный от шума и вони южной стороны, где обитали чужеземцы – ханаанеи, хурриты, кефты, хетты и прочие берберские племена. Они поклонялись Ваалу и Астарте, шумно и грубо вели свои дела с египтянами.

Хаэмуас нередко посещал имения знатных чужестранцев, дома которых являли собой как бы зеркальное отражение изысканных и тихих жилищ египетской знати северной стороны. Отец доверял ему вести многие государственные дела, в особенности если они касались Мемфиса – места, которое Хаэмуас избрал себе для жизни. Он был самым почитаемым лекарем во всей стране, и поэтому к нему за советом часто обращались семиты, хотя он их и недолюбливал. Они представлялись Хаэмуасу некоей мутной примесью, засоряющей чистый и прозрачный поток – общество, населяющее его страну. Они несли с собой разлагающее влияние неведомых богов, отнимающих почитание и любовь, предназначенные исключительно для праведных и могущественных божеств, коим поклонялись жители Египта, несли вредоносные веяния чужой культуры, иных устоев, низкой морали. Ваал и Астарта пользовались при дворе популярностью, и семитские имена можно было встретить даже в самых что ни на есть египетских домах, в любой общественной страте. Распространены были и смешанные браки. Ближайший друг фараона, пользовавшийся его безграничным доверием, тоже был из семитов, его звали Ашахебсед, он был молчалив и замкнут. Хаэмуас, знатный вельможа и по рождению и по воспитанию, отлично умел скрывать свои истинные чувства, что давалось ему без всяких усилий. С этим человеком, который с некоторых пор стал называть себя Рамзес-Ашахебсед, у Хаэмуаса было множество совместных дел, и Хаэмуас ничем его не оскорбил, даже малостью, разве что новым, двойным именем согласился называть только в письмах.

За спиной постепенно исчезал храм Нут; носильщики устали и шли теперь медленнее. Свет факелов здесь был ярче – обитатели северной стороны легко могли нанять факельщиков для освещения улицы в ночное время. Хаэмуас устроился поудобнее на подушках, прислушиваясь к перекличке между ночной стражей и своими телохранителями. Время от времени Рамоз, его глашатай, громко предупреждал о приближении царевича, и Хаэмуас видел, как прохожие склоняют колена, опускаясь прямо в дорожную пыль, и касаются лбом земли, оставаясь в такой позе, пока его носилки не скроются из глаз. Но прохожие попадались редко. Люди сейчас дома, ужинают или же собираются на встречи с друзьями. Ночная жизнь города пока не началась.

Вскоре Хаэмуас услышал голос собственного привратника; ворота скрипнули и распахнулись. Его приветствовали стражники, стоявшие на постах вдоль наружной стены, сложенной из земли и кирпича. Ворота за его носилками с лязгом захлопнулись.

– Опустите носилки, – приказал Хаэмуас. – Дальше я пойду пешком.

Носилки тотчас же опустились на землю, и Хаэмуас вышел, кивнув Рамозу и своим воинам. Он зашагал по дорожке, ведущей в сад. Отсюда можно было свернуть и на другие дорожки – одна вела в заросли кустарника, за которыми раскинулись пруды, где разводили рыбу. Сейчас, в темноте, в той стороне виднелись лишь неясные темные пятна. Еще одна дорожку вела к хозяйственным постройкам – кухням, амбарам и мастерским, в которых трудились слуги. Другая – к небольшому, со вкусом отделанному домику, где жили наложницы Хаэмуаса. Их было немного, и Хаэмуас нечасто навещал это уютное гнездышко или же приглашал кого-то из них к себе на ложе. О них заботилась его жена Нубнофрет, как заботилась она и обо всем прочем в своем домашнем хозяйстве, строго соблюдая требования разумного и практичного ведения хозяйственных дел. Хаэмуас в эти дела не вмешивался.

Дорожка бежала теперь вдоль стены господского дома, повернув на углу направо; она вывела его к центральному входу, украшенному белыми колоннами, расписанными яркими красными и синими птицами, которые в своих острых клювах несли пальмовые ветви и речную траву. Дальше тропинка вела через аккуратные, ухоженные лужайки, мимо сикомор, туда, где к неспешному потоку реки спускались ступени, выложенные из белого камня. На пересечении тропинок Хаэмуас остановился и прислушался, глядя в сторону Нила. Был конец акхета. Река все еще оставалась полноводной, сине-коричневые струи, дающие жизнь и плодородие, стремительно неслись вперед, но вода уже вернулась в свои берега, ежегодное половодье миновало, и крестьяне начали бросать семена в напитавшуюся соками землю. Развесистые пальмы, окаймлявшие оросительные каналы, колючие акации, сикоморы стояли покрытые блестящей свежей бледно-зеленой листвой, и в саду Хаэмуаса буйные заросли цветов притягивали глаз и услаждали обоняние. Самих цветов Хаэмуас в темноте не видел, но их благоухание наполняло все вокруг.

Он смотрел, как в темной воде робко отражается первый свет народившегося месяца и река то сияет ярким серебром, то вновь погружается в непроглядную тьму. Ночной ветерок шевелил прибрежные кусты, приподнимал ветви больших деревьев. Ведущие к воде ступени манили спуститься, и Хаэмуас позавидовал Гори, который сейчас, должно быть, уже удобно устроился на дне своей лодки, рядом с ним верный Антеф, удочки уже закинуты, а сами они смотрят на звезды и болтают о том о сем. В ночи раздавалось журчание фонтана, а внизу, под каменным основанием, все еще хранившим дневное тепло, слышались вздохи и сопение обезьян, прячущихся в своем излюбленном уголке.

– Хорошо бы сейчас прокатиться по реке, – заметил Хаэмуас, обращаясь к своей терпеливой свите, – но следует, пожалуй, проверить, как обстоят дела дома.

Про себя он подумал, что еще один час на реке не принесет ему пользы – слишком он устал. В легких как будто скопился тяжелый воздух, осела вся пыль древней гробницы. Болели ноги. Самое лучшее сейчас – это массаж, а потом – хороший сон.

– Рамоз, – обратился он к глашатаю, – скажи жене, что я вернулся и проследовал в свои покои. Если уже прибыли носилки Пенбу, я просмотрю все письма из Дельты, какие доставили в мое отсутствие. Ибу скажи, что ужинать я буду немедленно, а Каса подождет с массажем, пока я не закончу всех дел с Пенбу. Амек здесь?

К нему с поклоном приблизился капитан телохранителей.

– Сегодня я уже никуда не пойду. Можешь снять с караула своих воинов. – И, не дожидаясь ответа, он прошел внутрь, мимо искусно украшенных колонн.

В просторном зале для приемов, где обычно собирались и развлекались гости, царила прохлада. Пол здесь был выложен однотонными плитами – черными и белыми; оштукатуренные стены расписаны сценами из жизни его семьи: вот они охотятся на болотах, вот удят рыбу или просто отдыхают в саду в тени деревьев. Хаэмуас потребовал, чтобы при украшении зала использовались только традиционные, известные с древних времен цвета – белый, черный, желтый, синий и красный. Немногие имевшиеся здесь предметы мебели, предназначенной для гостей, также отличались простотой и совершенством форм. Изготовлены они были из древесины ливанского кедра и инкрустированы золотом, слоновой костью и ляпис-лазурью.

Здесь Хаэмуасу удалось противостоять требованиям жены. Она-то совсем не хотела, чтобы их гости думали, будто у могущественного царевича и жреца Хаэмуаса, сына фараона и фактического правителя Египта, дурной вкус, но после ожесточенных споров ей пришлось уступить.

– Я – потомок царской семьи Египта, – Хаэмуас даже повысил голос, чего обычно не делал, – а Египет многие хентис подавал пример остальному миру во всем, что касается моды, управления страной, законов дипломатии! Мои слуги – чистокровные египтяне, мою семью охраняют египетские воины, а не грязные наемники-чужеземцы! И мой дом – это святое убежище для египтянина!

– Твой дом – настоящий мавзолей, – холодно ответила тогда Нубнофрет, ничуть не обескураженная тем, что ее супруг внезапно вышел из себя. – И я не желаю, чтобы меня называли женой Хаэмуаса-мумии. На знатных иностранцев мы производим весьма странное впечатление. – Она подтянула повыше платье на широком плече, поправила на шее массивное золотое украшение с желтыми эмалевыми цветами.

– А я не желаю идти на поводу у того скопища разношерстного сброда, в которое ныне превратился Египет! – отрезал Хаэмуас – Нубнофрет, ты только взгляни на себя! Ты – урожденная царевна чистейших кровей, а ходишь разряженная в иноземные одежды! Ты напоминаешь мне эти отвратительные цветы, маки, которые все так жаждут посадить у себя в саду только потому, что их завезли из Сирии! А что за цвет! Пурпур! Просто возмутительно!

– Я буду одеваться как мне нравится. Кто-то же должен соблюдать этикет. И пока ты не напомнил мне, что мы принадлежим к царскому роду и должны стоять выше всей этой мелкой возни, позволь заметить тебе, что развлекать жен хеттов, сирийцев и ливанцев приходится мне, пока ты обсуждаешь дела с их мужьями. Египет – мировая держава, а не какое-то провинциальное захолустье. И жены этих вельмож, уходя из моего дома, прекрасно понимают, что в твоем лице они столкнулись с силой, с которой вынуждены считаться.

– Они и так это прекрасно знают, – парировал Хаэмуас, уже начиная успокаиваться. – И они способны на верные поступки только в том случае, если я неустанно стою у них над душой.

– А ты способен на поступки только благодаря моим непрестанным усилиям.

Последнее слово, как всегда, осталось за Нубнофрет. И она выплыла из комнаты, с царским достоинством покачивая роскошными бедрами, высоко неся великолепную грудь, а Хаэмуас остался в полном замешательстве, слушая, как шуршат складки ее наряда и стучат по полу золоченые сандалии. И теперь, выходя из полумрака большого зала и поворачивая направо, туда, где начинались его личные покои, Хаэмуас размышлял о том, что его жена – ужасная, самая упрямая из женщин, которых ему доводилось встречать в жизни, и что она любит его. Она дала свое молчаливое согласие на украшение зала для приемов в его вкусе, но с лихвой отыгралась на убранстве всего остального дома, и иногда Хаэмуасу казалось, что он живет в лавке торговца. Украшения, безделушки и совершенно уж странные диковины неизвестного предназначения наводняли комнаты; конечно же, все было расставлено со вкусом, ведь Нубнофрет воспитывалась в одном из лучших домов Египта, но Хаэмуасу они просто не давали вздохнуть, ведь сам он ценил в доме прежде всего тишину и свободное пространство, лишь кое-где украшенное дорогостоящими и ценными творениями прошлого.

И лишь до его личных покоев жене добраться не удалось. У него в комнате царил особый, им самим созданный беспорядок, хотя в примыкавшей к ней библиотеке рукописей и свитков стараниями Пенбу все было строго расставлено по местам. Именно библиотека и была убежищем Хаэмуаса, где он восстанавливал душевное спокойствие.

Миновав закрытые двери опочивальни, у которых дремал на низком стульчике слуга, Хаэмуас прошел к себе в кабинет. Внутри великолепные лампы из алебастра, по цвету напоминавшего мед, разливали золотистый свет. У стола стоял неплотно придвинутый стул, будто поджидавший хозяина, и Хаэмуас, с облегчением вздохнув, хотел было уже опуститься на него, когда раздался стук в дверь и в комнату с поклоном вошел Иб. Он поставил на стол поднос и снял полотняную салфетку, под которой оказались блюда с фаршированным гусем, жареной рыбой инет, свежими огурцами, а также плоская бутыль с вином – в собственных виноградниках Хазмуаса в предместьях Мемфиса это вино изготавливал его личный винодел. Хаэмуас знаком приказал Ибу уладиться и с удовольствием принялся за еду. Он почти закончил трапезу, когда слуга объявил, что к нему пришел Пенбу. С замирающим сердцем Хаэмуас смотрел, как писец раскладывает на столе свитки.

– Только не говори, – произнес он со стоном, – что переговоры о браке опять закончились ничем.

Пенбу отвесил поклон и одновременно кивнул. Он быстро опустился на пол, сел, скрестив ноги, и положил дощечку на колени.

– Боюсь, царевич, это именно так. Могу ли я прочесть эти свитки, пока ты оканчиваешь свою трапезу?

Вместо ответа Хаэмуас подал ему один из свитков, лежавших на столе, а сам принялся за теплые лепешки.

– Начинай, – приказал он.

Пенбу развернул свиток.

– «Рамзес, Могучий Бык Маат, сын Сета, Исполнитель Закона Маат и Ра, Воплощение Силы Сета, приветствует любимого сына своего Хаэмуаса. Незамедлительно требуется твое присутствие во дворце Пи-Рамзес. Нами получено письмо от Гая, нашего посланника, ныне находящегося при дворе Хаттусилли, и тебе без промедления следует заняться вопросом получения дани с хеттов, включая и выдачу их невесты, предназначенной для Могучего Быка. Поспеши на север на крыльях Шу». – Пенбу поднял глаза на господина. – Запечатано царской печатью, – добавил он, отпуская край свитка, который тотчас же с легким шелестом свернулся в трубочку. Он отложил свиток и взялся за перо. – Царевич желает написать ответ?

Хаэмуас смочил пальцы водой из специальной чаши и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. Война между хеттами и Египтом окончилась двадцать восемь лет назад, а двенадцать лет назад был подписан и официальный договор о мире. Решающая битва при Кадете практически означала конец существования Египта как независимой державы. Эта битва стала очередным звеном в длинной цепочке не очень существенных, но досадных неудач, причиной которых послужили ошибочные сведения, добытые лазутчиками, неверная расстановка воинских сил, несведущие военачальники. И все же Рамзес без стеснения продолжал изображать сцены этой битвы на всех своих памятниках, на всех возводившихся в его честь храмах, желая показать, что она стала величайшим успехом для Египта и позорным поражением хеттов. Тогда как на самом деле хетты разработали блестящую операцию и заманили в ловушку всю мощную армию Египта, разгромив ее почти полностью. Ни та ни другая сторона не продвинулась ни на дюйм.

Когда четырнадцать лет спустя страсти немного поутихли, был наконец подписан Великий договор, его скрепили печатью и выставили в Карнаке. Но Рамзес все равно по-прежнему настаивал, что Кадеш стал для Египта блестящей победой, а для хеттов – полным поражением, а договор явился лишь актом отчаяния со стороны Муватталли.

И вот сын Муватталли, Хаттусилли, желая скрепить дружеские узы между двумя великими державами, предлагает Рамзесу одну из своих дочерей, но высокомерный Рамзес, не желая проявить ни малейшего намека на слабость, недопустимую для правителя, который считает себя также и божеством, усматривает в этом дружеском жесте исключительно стремление к примирению и подчинению. Хетты недавно пережили ужасную засуху. Силы их подорваны. Они боятся, что Египет воспользуется их временными сложностями и египетские войска примутся разорять их страну. Вот почему они так стремились скрепить подписанный договор еще и дипломатическим браком.

«Что еще хуже, – размышлял Хаэмуас, составляя в уме ответ отцу, – это то, что Хаттусилли в своем неуемном стремлении раскрыть объятия царственному брату наобещал Рамзесу огромное приданое из золота, серебра, разнообразных руд, коней без счета, десятков тысяч коз и овец». При дворе с усмешкой поговаривали – и Хаэмуас разделял это мнение, – что Хаттусилли вместе со своей красавицей дочерью собрался перевезти в Египет и все царство хеттов. Рамзес не возражал. Такова была дань за поражение отца в битве при Кадеше.

– Царевич, – тихо позвал его Пенбу.

Хаэмуас очнулся от своих мыслей и пробормотал извинения.

– Прости меня, Пенбу. Можешь начинать. Приветствие как обычно, я не в силах правильно перечислить все титулы моего отца. А дальше так: «Подчиняясь призывам моего господина, я приеду в Пи-Рамзес со всей возможной поспешностью, дабы исполнить пожелания Твоего Величества касательно брачных переговоров. Коль скоро Твоему Величеству угодно поручить изъявление взаимного доверия и обсуждение приданого мне, твоему недостойному сыну, вместо того чтобы самому подливать масла в огонь твоих священных, но чрезмерно страстных суждений, вполне возможно, что в конце концов мы достигнем вполне сносного результата. С любовью и преданностью тебе, Сыну Сета, посылаю этот свиток». – Хаэмуас откинулся на спинку стула. – Отдай теперь свиток Рамозу, пусть передаст посыльному. Желательно, не самому ловкому и расторопному.

Пенбу сдержанно улыбнулся, продолжая водить пером по папирусу.

– Царевич, ты полагаешь, следует ли вести себя так… так…

– Откровенно? – закончил за него Хаэмуас. – Тебе платят не за то, чтобы ты рассуждал о тоне моих писем. Твое дело – грамотно и верно все записать. Дай, я поставлю печать.

Пенбу поднялся, церемонно поклонился и положил свиток на стол.

Хаэмуас как раз занес над папирусом кольцо, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату быстро вошла Нубнофрет. Пенбу, так и не распрямив спину, согнутую в поклоне господину, в то же мгновение скрылся за дверью. Нубнофрет не удостоила его даже взглядом, она подошла к мужу и с выражением некоторой небрежности и отстраненности поцеловала его в щеку. Чуть поодаль, смиренно склонив голову, стояла ее личная служанка Вернуро. Хаэмуас поднялся с места и, скрывая улыбку, подумал, что Нубнофрет отлично знает, как держать прислугу в полнейшем повиновении.

– Вижу, ты уже отужинал, – заметила жена.

На ней сегодня был один из тех свободных нарядов, которые она так любила надевать по вечерам, когда они не принимали гостей, – алое полотно с искусно заложенными складками, перехваченное поясом с золотыми кистями, подчеркивало ее великолепные формы. Она подняла к Хаэмуасу тщательно накрашенное лицо, и в мочке правого уха качнулся тяжелый золотой анк[3] с красной яшмой. Она не надела парик, и ее каштановые волосы, доходившие до подбородка, служили идеальным обрамлением для лица с четко очерченным, оранжевым от хны ртом и глазами, подведенными зелеными тенями.

Ей исполнилось тридцать пять, и она была прекрасна той особой, зрелой красотой, которую не портили ни мелкие морщинки, собиравшиеся – Хаэмуас знал – у нее на висках под слоем черной сурьмы, ни легкие складки около уголков роскошных губ. Однако Нубнофрет бы не понравилось, если бы она знала, что обладает сильнейшей чувственной привлекательностью. Нубнофрет, никогда не теряющая здравый смысл, умело вела семейный корабль через рифы и мели быстро сменяющих друг друга проблем – обучение прислуги, уход за мужем, воспитание детей. При этом она проявляла совершенное спокойствие и уверенность человека, до глубины души преданного своему долгу. Она хранила верность Хаэмуасу, и он был ей за это благодарен. Он знал, что, несмотря на ее острый язычок и желание постоянно руководить им в семейном спектакле, автором которого была она сама, Нубнофрет всем сердцем любила его. Они были женаты уже двадцать один год, и этот брак оказался счастливым и спокойным.

– Удалось ли тебе сегодня найти что-нибудь стоящее, Хаэмуас?

Он покачал головой, понимая, что ее вопрос вызван соображениями вежливости, а не подлинным интересом. Увлечение мужа казалось ей занятием, недостойным особы царской крови.

– Вообще ничего, – сказал он, дотрагиваясь рукой до того места на щеке, куда она его поцеловала. Оно было влажным от хны. – Гробница древняя, но она сильно пострадала и от воды, и от набегов грабителей. К тому же невозможно определить, сколько времени прошло с тех пор, как на нее обрушились эти напасти. Пенбу уже просмотрел кое-какие свитки и, без сомнения, поместил их в библиотеку, но мой запас знаний от этого не пополнился.

Очень жаль, – произнесла она с выражением искреннего сожаления. Ее взгляд упал на свитки на столе у Хаэмуаса. – Есть какие-нибудь новости из Дельты? Новые тревоги в брачном гнездышке? – Они улыбнулись друг другу. – Возможно, нам следует отправиться в Пи-Рамзес, пока фараон не успел еще привести свои планы в исполнение. После твоих поездок наша баржа пришла в полную негодность.

Хаэмуаса переполняла нежность. От него не ускользнула едва заметная нотка заинтересованности, прозвучавшая в словах Нубнофрет.

– Ты бы хотела туда поехать, правда? – мягко спросил он. – Почему бы тебе не отправиться на север на пару месяцев вместе с Гори и Шеритрой? Отец не нуждается в моем постоянном присутствии. Никаких важных дипломатических дел, если не считать брачных переговоров, сейчас не ведется, и я могу поэтому закончить кое-что здесь, в Саккаре. – Он жестом пригласил ее сесть. Она опустилась в кресло и принялась подбирать с тарелок остатки пищи. На ее лице проступило хорошо знакомое ему выражение упрямства. – Я со своими архитекторами работаю сейчас над новыми планами для захоронений быков Аписа, – продолжал он. – Кроме того, одновременно в двух местах ведутся восстановительные работы – в пирамиде Озириса Сахуры и в храме солнца Неусера-Ра. Я…

Держа в пальцах кусок уже остывшего гуся, она, прежде чем отправить мясо в рот, сделала рукой протестующий жест.

– Я давно уже перестала обижаться на то, что для тебя мертвые камни во много раз важнее, нежели собственная живая семья, – произнесла она холодно. – Если ты не хочешь ехать в Пи-Рамзес, значит, мы тоже остаемся здесь. Тебе ведь будет очень одиноко, если мы оставим тебя на попечение прислуги.

И это было правдой. Скрестив руки на груди, Хаэмуас присел на краешек стола.

– Тогда распорядись – пусть слуги побыстрее собирают все самое необходимое, и завтра поедем вместе. Отцу не повредит еще один дипломат – надо расхлебывать кашу, которую он заварил. Он наверняка захочет, чтобы я осмотрел его и прописал необходимое лечение, а также оказал врачебные услуги всем, кому он сочтет нужным. Кроме того, я был бы рад увидеться с матерью.

Нубнофрет задумчиво жевала мясо.

– Отлично, – сказала она наконец. – Гори тоже захочет поехать, но Шеритра наверняка откажется, она боится дворцовой суеты. Что нам с ней делать, Хаэмуас?

– Она просто застенчива, – ответил муж. – С возрастом это пройдет. Надо дать ей время и быть с ней помягче.

– Помягче! – фыркнула Нубнофрет. – Ее и так все балуют, и Гори, и ты. Вот и сейчас она ждет, чтобы прийти и пожелать тебе спокойной ночи, хотя я сказала ей, что ты вернешься только завтра. – Она облизала пальцы и прищелкнула. Вернуро встрепенулась, плавно подошла к столу, окунула полотняную салфетку в чашу с водой и принялась аккуратно протирать жирную руку своей госпожи.

– Почему это?

– Потому что пришло письмо из гарема фараона. В нем говорится, что заболела одна из наложниц и ей необходима твоя помощь. – Она поднялась с кресла и подошла к двери. – Доброй ночи, супруг мой.

– Доброй ночи, Нубнофрет. Сладких снов.

Повинуясь ее приказу, дверь распахнулась, прислужник замер в поклоне, и она вышла из комнаты. В трех шагах позади нее смиренно следовала Вернуро. Хаэмуас остался один.

С большой неохотой он вышел из комнаты и направился в библиотеку. Там он подошел к большому ящику, снял с пояса ключ и отпер замок. Он приподнял крышку, и комнату наполнили ароматы сушеных трав. Хаэмуас достал из ящика небольшую шкатулку и вернулся к себе. Он позвал Касу и Пенбу.

– Рамоз, – на его зов явился старший глашатай, – если Амек уже удалился на покой, я приношу ему свои извинения, но мне прямо сейчас необходимы два воина. Я должен отправиться в город.

Час спустя его с церемонными поклонами вводили в гарем фараона. Это было большое здание, содержавшееся тем не менее в полном порядке; здесь, в просторных высоких покоях обитало множество женщин, которыми Рамзес когда-то заинтересовался, приобрел для себя, а потом о многих из них просто забыл. В основном они вели праздное существование, ждали, когда их позовут, сплетничали, ссорились, холили и лелеяли свои великолепные тела, судачили о своем таком далеком господине. Некоторым, правда, даже удавалось вести собственные дела в городе и прилежащих окрестностях. Им дозволялось покидать гарем в сопровождении слуг, и они могли самостоятельно следить за тем, как идет работа в их крестьянских хозяйствах или в небольших мастерских. У некоторых это было льняное ткачество, другие владели виноградниками или землей, а были и такие, кто вел активную и успешную торговлю заморскими диковинами, доставляемыми в Мемфис на судах и караванах.

Хаэмуаса эти женщины занимали только с точки зрения здоровья. Он составил целый сборник – описание болезней, которыми страдают исключительно женщины. Этот сборник стал своего рода настольной книгой и для других лекарей. Однако женщины как чувственные удовольствия оставляли его глубоко равнодушным. Прошлое с его страстями, а также жизнь духовная волновали его значительно сильнее.

Привратника гарема Хаэмуас приветствовал, неожиданно для самого себя, несколько резко, и стражник в тот же миг распростерся на полу, прижавшись лбом к сандалии Хаэмуаса. Это был веками отработанный жест глубочайшего повиновения, сопровождаемый пространными извинениями за доставленные царевичу неудобства. Хаэмуас нетерпеливым жестом велел ему подняться.

– Фараон не хочет, чтобы его женщин осматривал кто-то из учеников, – сказал прислужник, когда они шли по коридору, в котором на равном расстоянии друг от друга находились изящно украшенные деревянные двери. Все они были плотно закрыты.

– Где больная?

Привратник остановился перед самой последней дверью. Остановился и Хаэмуас, за спиной у него замерли Каса и Пенбу. Два посланных Амеком воина несли вахту в противоположных концах длинного коридора.

– Это юная танцовщица из хурритов. Могучий Бык около года назад впервые увидел, как она танцует, и пригласил ее пожить здесь. Она совсем крошечная, очень красивая. Она учит и других женщин своему искусству. – Без стука он распахнул дверь и почтительно отступил в сторону. – Это им и развлечение, и польза. Ведь многие такие ленивые.

Хаэмуас отпустил привратника и вошел в комнату. Здесь царила уютная, не слишком строгая атмосфера: стояло ложе, несколько стульев с разбросанными по ним подушками, имелся ковчежец – сейчас он стоял закрытый, – еще несколько коробок, в которых явно хранились пестрые наряды плясуньи. Дверь с противоположной стороны комнаты выходила, должно быть, в садик. На низком стуле у кровати сидела рабыня и рассказывала девушке сказку на каком-то иностранном языке – наверное, на хурритском, решил Хаэмуас. Ее тонкий, высокий голос звучал монотонно и заунывно, но юная танцовщица, накрытая полотняной простыней, внимала рассказу затаив дыхание, и в ее черных глазах отражался свет масляной лампы.

Когда Хаэмуас приблизился, она что-то резко сказала рабыне и сделала попытку приподняться на постели. Хаэмуас сделал ей знак не шевелиться.

– В комнате больного церемонии уместны только в том случае, если возносятся мольбы богам, – произнес он мягко. Рабыня тем временем тихонько присела в уголке, а Каса и Пенбу заняли свои места рядом с Хаэмуасом. – Что же с тобой случилось?

Девушка какое-то время молча смотрела на него, будто не понимая вопроса, и Хаэмуас стал думать, что, возможно, она не понимает египетский язык, но через некоторое время она, бросив смущенный взгляд на его спутников, откинула простыню. Все ее нежное маленькое тело, от шеи до самых лодыжек, покрывала красная сыпь. Внимательно осмотрев ее, Хаэмуас вздохнул, и в его вздохе были одновременно и облегчение, и разочарование. Облегчение – оттого, что ему не придется долго здесь задерживаться в такой поздний час, а разочарование было вызвано тем, что в ее болезни не было ничего необычного и интересного. Кивком головы Хаэмуас подозвал привратника.

– У других женщин есть такая же сыпь?

– Нет, царевич. – Привратник покачал головой. Значит, эта болезнь не заразная.

– Что она ест? То же самое, что и все остальные?

– Многие женщины требуют, чтобы им готовили отдельно, по собственному вкусу, – ответил привратник. – Уверяю тебя, царевич, еда эта свежайшая и наилучшего качества.

Хаэмуас сделал знак Пенбу, что записывать их беседу необязательно.

– Ну разумеется, – произнес он. Его слова прозвучали довольно резко, и Хаэмуас почувствовал, что вовсе не намерен смягчать каким-нибудь замечанием это впечатление. – Сыпь лечится просто. Приготовьте мазь из равных частей киперуса лугового, луковой шелухи, ладана и сока диких фиников. Рабыня должна втирать эту мазь в ее тело дважды в день, и через неделю все пройдет. Если нет, пошлите за мной. – Он уже собирался уходить, как вдруг почувствовал, как рука девушки вцепилась в его одежду. Он взглянул на нее.

– А как же заклинание, великий царевич? – раздался тонкий голосок, в котором слышался сильный акцент. – Ты разве не будешь надо мной колдовать?

Хаэмуас посмотрел в ее черные глаза, полные тревоги, и улыбнулся. Он взял в руку ее мягкие пальцы и присел к ней на постель.

– Нет, милая, колдовство ни к чему, – заверил он девушку. – Нет никаких признаков, что твою болезнь наслали злые духи. Может быть, ты слишком много времени провела на солнце или искупалась в грязной воде, или твоей коже не понравилось какое-нибудь здешнее растение. Не волнуйся. Рецепт снадобья, которое будут для тебя готовить, был найден много лет назад в храме Озириса в Абидосе. Это очень надежное средство, и оно тебе обязательно поможет.

Вместо ответа она внезапно прижала его руку к губам, чего он никак не ожидал. Хаэмуас быстро высвободил руку и встал с кровати.

– Первый раз нужно натереть ее этим бальзамом прямо сейчас, чтобы больная смогла уснуть, – распорядился Хаэмуас и быстро вышел из комнаты. Он поспешил обратно по коридору, через сад, к своим носилкам, не в состоянии думать ни о чем, кроме массажа и долгожданного сна.

Хаэмуас отпустил Пенбу и воинов и остался наконец в одиночестве за закрытыми дверьми своих личных покоев, перед которым была выставлена ночная охрана. Каса принялся снимать с него черный парик, спадающий Хаэмуасу на плечи, вынимать из ушей любимые бирюзовые серьги, снимать многочисленные кольца и браслеты, украшавшие руки. Сняли и отложили в сторону набедренную повязку. С глубоким вздохом усталости и удовлетворения Хаэмуас опустился на ложе, уткнул лицо в гору подушек и почувствовал, как Каса роняет ему на спину капли благоуханного оливкового масла. Хаэмуас закрыл глаза и на долгое время полностью отдался в сильные руки Касы. Тот разминал напряженные после долгого дня узлы мускулов, твердой рукой скользил по его бедрам и ягодицам. Потом Каса сказал:

– Прошу меня простить, царевич, но ты неважно выглядишь, и самочувствие у тебя плохое. Твоя кожа сегодня будто козий сыр. Мышцы, что должны ее поддерживать, сделались дряблыми. Ты позволишь дать тебе совет?

Хаэмуас усмехнулся, не поднимая головы от подушек.

– Лекарь сам должен следовать своим советам? – спросил он. – Ну что же, давай, а потом уж я решу, стоит ли мне тратить время и силы на то, чтобы тебя слушать. Мне ведь, как ты знаешь, уже тридцать семь. Нубнофрет тоже все время повторяет, что тело у меня стареет, но пока оно исправно служит мне для исполнения обязанностей и не препятствует в получении удовольствий, я не хочу причинять ему никаких ненужных неудобств.

Крепкие пальцы Касы вонзились в его спину, и Хаэмуас понял, что слуга не одобряет его слов.

– Твое высочество проводит время, раскапывая древние гробницы и карабкаясь вверх и вниз по пирамидам, а для этого занятия требуются недюжинная крепость и ловкость, которыми ты скоро не сможешь похвастаться, – произнес он нравоучительно. – Я, любящий тебя раб, прошу: прикажи Амеку, пусть устраивает борцовские поединки, упражнения в стрельбе из лука, а также купания в реке. Твое высочество должно знать, что прекрасное тело требует непрестанного ухода.

Хаэмуас собирался было уже ответить что-нибудь резкое, как вдруг его внутреннему взору предстала юная танцовщица. Он тогда не рассматривал внимательно ее тело, занимался исключительно ее нездоровьем, но теперь вдруг ему ясно припомнились ее плоский живот, стройные бедра, изящный изгиб талии – ничего лишнего, никакого намека на жир. От этого видения ему сделалось грустно, он почувствовал себя старым и опустошенным. «Я просто устал», – уговаривал себя Хаэмуас.

– Спасибо, Каса, – произнес он наконец. – Убери масло. Смой мне краску с лица и рук и принеси ночную лампу. И прошу тебя: скажи Ибу, чтобы никакие звуки меня не тревожили, когда слуги завтра утром будут заниматься сборами.

Он предался в умные, заботливые и опытные руки Касы, и вот наконец дверь закрылась и он остался один. Только крошечный огонек пламени, заключенного в алебастровый сосуд, тихо мерцал, озаряя комнату, наполнявшуюся густыми, медленно колышащимися тенями.

Отбросив на пол подушку, Хаэмуас взял подголовник из черного дерева – фигурка Шу, поддерживающего небо, – и подложил под шею. Он закрыл глаза и уже засыпал, по-прежнему охваченный непонятной тоской, которая вдруг навалилась на него при воспоминании о безупречном теле юной наложницы отца. «Почему я не могу забыть ее?» – размышлял Хаэмуас сквозь сон. Почему вдруг эта девушка, на короткий миг промелькнувшая у него перед глазами, вдруг разбудила в душе целый океан тоски?

И тут он понял. Сна как не бывало. Ну конечно. Эта девушка напомнила ему ту, что стала первой в его жизни женщиной. Она была совсем юной, почти девочкой, не старше тринадцати лет, у нее были длинные быстрые ноги, твердые, едва начавшие набухать груди с темными кругами сосков, которые так непонятно напрягались, когда он касался их языком. Он и теперь чувствовал ее вкус, будто не прошло и часа с тех пор, как он познал эту девушку. Она состояла в многочисленной армии рабов, прислуживавших по мелочам более знатным и высокопоставленным слугам фараона. Хаэмуас – ему и самому едва исполнилось тогда пятнадцать лет – вошел в большой зал для приемов, где должен был обедать в тот день в обществе трех сотен друзей своего отца. Он прекрасно помнил жгучий, едкий запах тающих благовоний, стекавших по головным уборам гостей, ароматы огромных, расставленных повсюду связок лотоса, громкий смех, заглушавший звуки музыкальных инструментов.

Девушка подошла к нему с поклоном и надела на голову венок из васильков. Чтобы дотянуться, она приподнялась на цыпочки, и Хаэмуас почувствовал, как ее маленькие груди уперлись в его грудь, ощутил ее свежее дыхание. Она опустилась на ноги, отступила и снова поклонилась. Потом, уже опьяненный жаром ночи и особым вниманием, которое оказывал ему отец, Хаэмуас видел, как она порхает среди гостей, разнося на подносе золотые украшения. Он подошел к ней, взял из рук поднос, не глядя отдал его пробегавшему мимо мальчику-слуге и, сгорая от нетерпения, вывел ее в сад.

Ночь окутала их своим покрывалом, черная, как ее глаза, как жесткий треугольник волос под легкой юбчонкой, до которого его дрожащие пальцы так жаждали поскорее добраться. Они совокуплялись за кустом, где уже не слышны были грозные окрики ночного часового-шарданца. Потом она с хихиканьем поправила одежду и бросилась от него прочь.

Они не произнесли тогда ни единого слова, вспоминал Хаэмуас, рассматривая беззвучные тени на потолке опочивальни и тихо вздыхая, охваченный вдруг нахлынувшими на него яркими воспоминаниями. Конечно же, она знала, кто он такой, а он никогда даже и не задумывался об этой девушке. В ту ночь главным для него было новое, неизведанное ощущение, и теперь память услужливо рисовала яркие картины: ее тело под его пальцами и губами, терпкий вкус ее языка во рту, черные как ночь глаза, слегка прикрытые в минуты страсти, смотрящие прямо на него, когда он отдался власти собственного желания.

До этой минуты он о ней не думал. Были и другие девушки, с которыми он встречался вечерами у реки, за амбарами во время жарких, сводящих с ума летних дней, в своей комнате, поддавшись внезапному порыву. А потом, в шестнадцать лет, он взял в жены Нубнофрет, а через четыре года сделался верховным жрецом Птаха в Мемфисе. Он приступил к делу всей своей жизни, на место юношеских страстей пришли более серьезные и захватывающие увлечения. «Грусть о прошедшем, да, это я понимаю, – размышлял Хаэмуас, вновь закрывая глаза, чтобы заснуть. – Но откуда это чувство опустошенности? Потери? Что это значит? Единственное, чего мне не хватает в жизни, – это Свиток Тота, и если такова будет воля богов, мое желание исполнится и я подчиню себе силу, которая скрыта в этом свитке. Бедная хурритская плясунья. Сколько раз мой отец пробуждал желание в твоем безупречном теле? Ждешь ли ты его день ото дня или тебе приходится гасить огонь страсти?» Он провалился в сон, и воспоминания оставили его в покое.

ГЛАВА 2

Всем сердцем мы почитаем нашего победоносного правителя!

Велика слава нашего Царя среди богов!

Да будет он благословен, господин, правящий нами!

На следующее утро он проснулся поздно. Строго исполняя приказание своего господина, Иб сделал все, чтобы шум и суета предстоящего отъезда не доносились до дверей опочивальни, и поэтому никакие звуки не потревожили покоя Хаэмуаса. Он встал, съел свой обычный легкий завтрак, состоявший из фруктов, хлеба и пива, и не спеша прошел в умывальню. И сразу же, не успел он выйти из каменного зала для омовений и протянуть мокрые руки Касе, уже стоявшему наготове, его душу охватила неприятная досада. Ему не хотелось ехать на север, не хотелось вникать и разбираться в тонкой и запутанной интриге переговоров, требующих постоянной настороженности и соблюдения строжайшего этикета, не хотелось встречаться с отцом. Тем не менее он твердо сказал себе, что мать, во всяком случае, будет искренне рада его приезду, а после всех дел у него еще останется время, чтобы осмотреть великолепную библиотеку Рамзеса.

Хаэмуас вернулся в свои покои, где под бдительным присмотром Касы косметолог покрыл хной подошвы его ног и ладони, и, дожидаясь, чтобы высохла оранжевая краска, царевич слушал доклад Пенбу о последних новостях. Их оказалось немного. Пришло письмо от скотовода в Дельте, сообщающего, что в его стадах родилось двадцать телят, их уже успели переписать. В почте оказался также один объемистый свиток, при взгляде на который у Хаэмуаса от радостного предвкушения учащенно забилось сердце. Пенбу почтительно положил свиток на маленький столик рядом с ложем господина.

– Планы захоронений священных быков Аписа. Они уже готовы, царевич, и дожидаются твоего одобрения, – сказал он с улыбкой, понимая, как обрадован Хаэмуас. Но царевич, едва коснувшись рукой нагретого солнцем папируса, с сожалением отвернулся. Он оставит этот свиток на потом, раскроет его по возвращении из поездки, чтобы от души насладиться чтением в более спокойной обстановке.

Хна высохла, и косметолог принялся накладывать вокруг глаз черную сурьму. Ювелир тем временем раскрыл ларец, в котором хранились ожерелья Хаэмуаса. Он придирчиво рассматривал в медном зеркале свое отражение – плод трудов косметолога. Его глаза пристально вглядывались в черты собственного лица. Открывшаяся взору картина вселила в него уверенность. «Возможно, кожа слегка обвисла, – думал он, – и, пожалуй, по зрелом размышлении, следует прислушаться к совету Касы, но я все еще красивый мужчина. – В задумчивости он провел пальцем внизу щеки, там, где кожа натягивалась на нижней челюсти, и косметолог досадливо крякнул. – Нос у меня такой же, как у отца, тонкий и прямой. Нубнофрет он нравится по-прежнему. Рот, пожалуй, чуть излишне твердый и бескомпромиссный, но губы полные, спасибо матушке. Открытый, ясный взгляд. Да, пожалуй, я вполне еще могу сойти за интересного мужчину…»

Смутившись собственных размышлений, он со стуком опустил зеркало. Что за странные мысли! Он улыбнулся: «Знаешь, Хаэмуас, великий царевич Египта, мальчишка, сидящий в твоей душе, что-то расшалился. Уже давно его не видно и не слышно». Но тут к нему подошел ювелир, и Хаэмуасу пришлось отвлечься. Из ларца с драгоценностями он выбрал браслеты из электрума[4], нагрудное украшение из драгоценного серебра, отделанное голубым фаянсом, и несколько золотых колец. Ювелир уже заканчивал свою работу, когда глашатай Рамоз зычно провозгласил:

– Царевна Шеритра.

Дочь вбежала к нему, и Хаэмуас смотрел на нее с улыбкой.

– Я так по тебе соскучилась вчера, папа, – проговорила она, быстро и неловко обнимая отца. Тотчас же вспыхнув, она спрятала руки за спину. – Мама сказала, что ты, наверное, не успеешь прийти пожелать мне спокойной ночи, но я все равно немножко ждала. Как дела у наложницы?

Хаэмуас обнял дочь, ощутив легкий укол тревоги – обычное чувство, охватывавшее его, если он пару дней не видел Шеритру. Она, его пятнадцатилетнее сокровище, вся, казалось, состоит из одних лишь костей да ломаных линий. Для ее небольшого роста у нее слишком длинные ноги, а о собственные неуклюжие ступни она, бывает, и запинается. Когда она была ребенком, слуги часто посмеивались над ее ужимками и гримасами, теперь же перестали смеяться, не желая ранить ее чувства. Узкие прямые платья, откровенно и безжалостно очерчивающие фигуру, не могли скрыть резко выпирающих костей таза, начисто лишенных плоти. Девушка упрямо продолжала одеваться по своему вкусу, хотя Нубнофрет много раз заставляла ее выбрать более модный стиль одежды, украшать себя складками и оборками, которые могли бы скрыть излишнюю худобу. Осознавая свое физическое несовершенство, она, можно подумать, решила из гордости отказаться от любых попыток соперничать с другими женщинами, поскольку это было бы ее недостойно.

Нубнофрет без устали повторяла дочери, что спину следует держать прямо, но плечи у девушки все время сгибались, нависая над грудью, почти такой же плоской, как и живот. Она старалась двигаться изящно и с достоинством, чтобы не слышать лишний раз язвительных замечаний матери, но ее старания не приносили ощутимых результатов. У нее был приятный овал лица, выразительный полный рот и большие ясные глаза, но всю картину портил крупный, унаследованный от Рамзеса нос.

Более дерзкая и смелая девушка сумела бы превратить свои недостатки в достоинства, но Шеритра была скромна, застенчива и легко ранима. Люди, хорошо ее знавшие, – отец, Гори, Бакмут, ее служанка и подруга, остальные слуги, несколько давних друзей семьи – любили ее всем сердцем. Ведь она обладала умом и благородством, добротой и мягкостью. «Но ради Амона! Она же краснеет по каждому пустяку, милая моя дурнушка, – думал Хаэмуас, нежно целуя дочь в лоб, туда, где проходила граница волнистых каштановых волос. – Где же тот принц, которого она покорит?»

– Не знаю, как чувствует она себя сегодня, но поскольку привратник из гарема за мной не посылал, значит, наверное, ей лучше. Ты хочешь поехать со мной навестить дедушку, а заодно и обследовать рынки Пи-Рамзеса?

Шеритра резко покачала головой. Ответ отрицательный.

– Нет, отец. Мы с Бакмут рады остаться здесь за хозяев. Я буду поздно вставать, а за завтраком прикажу читать мои самые любимые папирусы из библиотеки, еще буду купаться в бассейне и копаться с садовниками в цветочных клумбах. – Она говорила быстро, отводя взгляд. Хаэмуас взял дочь за подбородок и повернул ее лицо к себе, желая заглянуть в беспокойные карие глаза.

– Несколько часов при дворе не причинят тебе вреда, – мягко произнес он. – Стоит только прямо взглянуть в лицо тем, дорогая, кто внушает тебе страх, и твоя застенчивость растает как дым. Уже совсем скоро твоя мать перестанет довольствоваться одними только разговорами о помолвке и перейдет к решительным действиям, и тебе следует хотя бы взглянуть на тех, чьи имена скоро предложат тебе на выбор.

Она отстранилась, освобождаясь из его теплых рук.

– В этом нет необходимости, – твердо заявила она. – Ты ведь знаешь, царевич: тебе придется заплатить огромное приданое, чтобы от меня избавиться, и мне совершенно безразлично, выйду ли я вообще замуж. Никто никогда меня не полюбит, и мне все равно, в чью именно постель мне придется когда-нибудь лечь.

Отцу тяжко было слышать эти горькие откровенные слова.

– А Гори поедет, – продолжал он настаивать, не желая заканчивать разговор на такой грустной ноте.

Она улыбнулась:

– Конечно, поедет! Женщины вокруг него так и вьются, а он будто не замечает. Юноши будут перешептываться у него за спиной, а он и глазом не моргнет. Вместе с Антефом они станут бродить по рынкам в поисках новинок и хитроумных диковинок, придуманных в чужих странах, затем только, чтобы разобрать их на части. Он поболтает немного с дедушкой, который души в нем не чает, после чего поспешит в Обитель Жизни, а ты в это время глубоко погрузишься в Обитель Книг и вынырнешь только затем, чтобы купить мне какой-нибудь дорогой подарок. – Глаза ее сияли, но в их глубине Хаэмуас научился различать скрытое недовольство и разочарование собственной жизнью. Он снова поцеловал дочь.

– Прости меня, Солнышко, – произнес он. – Не хочу заставлять тебя ничего делать, если это тебе не по нраву.

Она скорчила смешную рожицу.

– Мама справляется за вас обоих. Желаю тебе, отец, хорошо провести время в волшебном городе фараона. Гори, я полагаю, уже ждет тебя на борту «Амона-повелителя», поэтому поторопись. – Она выпрямилась и вышла из комнаты, а Хаэмуас с тяжелым сердцем раскрыл ковчежец Тота, наполнил кадильницу и приступил к утренним молитвам.

Царская флотилия отчалила от берега примерно через час после полудня. На борту «Амона-повелителя» находились Хаэмуас, Нубнофрет и Гори; судно впереди предназначалось для телохранителей, а следовавшее сзади – для домашней прислуги. Во дворце Рамзеса – величайшего победителя – для них всегда были готовы лучшие апартаменты и, конечно же, полный штат рабов, но Хаэмуас предпочитал, чтобы за ним ухаживали его собственные люди.

День был ясным и жарким. Хаэмуас стоял на палубе и, опираясь о борт, с сожалением смотрел, как скрываются вдали пальмовые рощи, выступающие на фоне яркого желтого песка, и четко очерченные силуэты пирамид в Саккаре. Нубнофрет уже устроилась в тени навеса, оборудованного в средней части судна. Она сидела, опершись на гору подушек, и держала в одной руке чашку с водой и веер – в другой. Рядом с отцом стоял Гори, касаясь локтем его руки и небрежно сложив ладони.

– Отсюда открывается прекрасный вид на Мемфис, не правда ли? – спросил он. – Иногда мне кажется, что зря дедушка перевез столицу на север. Я понимаю, конечно, в том, что правительство располагается вблизи наших восточных границ, на берегу реки, впадающей в Великое море, есть свои стратегические преимущества, да и для торговли полезно, вот только Мемфис обладает достоинством и красотой, в которой знали толк правители древности.

Хаэмуас не сводил взгляда с проплывавших мимо речных берегов, покрытых буйной весенней зеленью. Жизнь здесь била ключом, плодородная почва вскармливала прибрежную растительность, в которой вили гнезда резвые звонкоголосые птицы, жужжали насекомые, а изредка попадался и сонный крокодил. Чуть поодаль, за рекой, на жирной, черной земле работали феллахи: стоя по колено в воде, они сеяли новые семена. В оросительных каналах высоко стояла недвижная вода, отражающая на открытых местах яркую голубизну неба и чуть подернутая легкой рябью тени там, где к ней склонялись росшие по берегам пальмовые деревья. Город уже скрылся из глаз, и теперь по берегам проплывали небольшие деревеньки, скорее похожие на плод сонного воображения – белые стены и илистая грязь вокруг, – в раскаленном, знойном воздухе полудня казалось, будто дома колышутся. Деревни пусты, разве что пара ослов стоят, отгоняя хвостом мух, да какой-нибудь ребенок бежит с хворостиной за стаей белых гусей или плещется в луже.

– Но в таком случае весь Нил от Дельты до самого Мемфиса будет запружен судами и лодками, перевозящими купцов и дипломатов, – ответил Хаэмуас сыну. – А сам город станет грязным, шумным, начнет беспорядочно разрастаться в разные стороны, как это произошло с величественными Фивами во время правления последних потомков Тутмоса. Нет, Гори, пусть лучше Мемфис остается последним прибежищем покоя, который так щедро питает мое воображение. – И они улыбнулись друг другу.

Весь остаток дня они благополучно шли в сильном течении, характерном для поздней весны; мимо проплыл город Он, обитель бога Ра, где Хаэмуас время от времени совершал службы. Вскоре они свернули в восточный рукав реки.

Чуть ниже города Он единый мощный поток разделился, превратившись в несколько извилистых рукавов – три большие реки и два или три притока поменьше, направляющиеся к Великому морю. За восточным рукавом начиналась пустыня. В областях, расположенных далеко на севере, эта река питала знаменитые египетские виноградники, именно здесь бродило страстно всеми любимое вино с Западной Реки. В погребах Хаэмуаса хранились богатые запасы этого вина, и хотя его соотечественники часто поддавались соблазну испробовать экзотические напитки, купленные за огромные деньги где-нибудь в Кефтиу или Алашии, сам он всегда оставался верен темно-рубиновому сокровищу щедрой Дельты.

Здесь протекала великая река, путь ее лежал мимо Буто, древнейшей столицы, от которой ныне остался лишь храм да небольшой поселок, потом – в Тджеб-нутер и дальше, к Великому морю. Хаэмуас со своими судами направлялся на северо-восток, к водам Ра, которые должны были доставить их к цели.

На ночь они пристали к берегу канала Сладкой Воды, прорытого в восточном направлении и соединяющего реку с водами Горьких Озер. Лишь иногда ветер доносил сюда горячее дыхание пустыни, пробивающееся сквозь наполненный густыми, тяжелыми запахами воздух возделанной пахотной земли. Слышался шелест зарослей папируса, его зеленые стебли и светлые метелки постепенно утрачивали цвет, по мере того как солнце – Ра – склонялось к западному горизонту. Издалека доносился нежный аромат орхидей, хотя самих цветов еще не было видно. Насколько хватало глаз, повсюду раскинулось царство буйной растительности, как дикой, так и взращенной человеческим трудом.

Весь следующий день они неспешно двигались вдоль берегов, поражающих разнообразием растительной жизни и гнездящихся вдоль реки птиц. На обед, устроенный в полдень, Гори выловил рыбу инет, после чего они продолжили путь, лениво скользя по волнам, пока Ра не превратился из белого в золотой, потом в розовый и красный. Когда на землю вновь опустилась ночь, судно уже плыло по водам Авариса. Они миновали храм Бает – храм богини-кошки – в Бубастисе. Судоходство в этих местах было более оживленным.

В ту ночь они плохо спали. Мимо то и дело проходили суда, и над тихими водами Нила через равные промежутки времени раздавались громкие окрики. Хаэмуасу удалось забыться на несколько часов беспокойным сном, с яркими и весьма неприятными видениями, для того только, чтобы проснуться от очередного громкого вопроса и не менее резкого ответа. Немного болела голова. Тихонько, стараясь не разбудить Нубнофрет, он подозвал Касу, тот помог ему умыться и одеться, и Хаэмуас отдал приказ трогаться в путь за час до восхода солнца.

Незадолго до полудня на правом берегу показался город Пи-Рамзес – сначала убогие хижины бедняков, обитавших там, где и располагался когда-то настоящий Аварис. Их домишки тесно лепились вокруг темных пилонов и круто вздымавшихся стен храма Сета. Далее следовала груда камней – все, что осталось от города Двенадцатой династии. Гори и Нубнофрет смотрели, как вдоль берега медленно тянется караван ослов. Погонщиков, их животных, самих купцов – всех покрывала пыль пустыни, песок въелся и в яркие покрывала, защищавшие грузы. Товары из Синая, решил Хаэмуас, возможно даже, золото из рудников отца, и теперь его везут в Пи-Рамзес, где оно послужит дальнейшему украшению и прославлению царствования.

Он обернулся назад и стал смотреть на развалины, на глубокий канал, опоясывающий город, вырытый когда-то отцом. Теперь канал был запружен судами всевозможных форм и размеров, и кормчие смачно ругались, стараясь занять место получше. Хаэмуас подал знак своей семье, и жена с сыном неохотно отправились в каюту, чтобы укрыться от посторонних глаз. Судно чуть замедлило ход, и Хаэмуас понял, что капитан поднимает на мачте флаги царских цветов – белого и синего. Через секунду судно двинулось быстрее, грохот и шум стали постепенно стихать вдали. Остальные лодки расступались перед великим сыном фараона, и судно Хаэмуаса двигалось в водах Авариса в ореоле почтительного благоговения. Нубнофрет ворчала.

– С каждым разом они становятся все более агрессивны и нахальны, – жаловалась она. – Надо, чтобы Рамзес поставил здесь стражников. Они бы навели порядок. Гори, приподними немного штору, я хочу видеть, что там происходит.

Гори выполнил ее просьбу, а Хаэмуас про себя улыбнулся – Нубнофрет всегда хотела видеть, что происходит вокруг.

Громким голосом капитан отдал приказ своим гребцам, и «Амон-повелитель» стал медленно забирать вправо. Вскоре развалины и храм Сета скрылись из виду, а их место заняли отдельно стоящие мощные деревья, в тени которых стремились укрыться местные жители, ищущие прохлады или же удобного места для беседы. На левом берегу никакой растительности не было – здесь кипела и бурлила полуденная жизнь множества мастерских, складов, лавчонок и амбаров – лишенная порядка и гармонии, не радующая взгляд. Дальше, как было известно Хаэмуасу, располагались мастерские по обжигу фаянса, которым так славился Пи-Рамзес, а вдоль канала тянулись теперь ряды скромных, выкрашенных в белое купеческих домиков и поместий небогатой знати. Их окружали сады, в которых росли цветы и фруктовые деревья. Стояла пора цветения яблонь, и повсюду разливался дурманящий аромат; казалось, его можно даже потрогать рукой. Белые лепестки мелькали в искрящихся волнах реки и окутывали берега светлым покрывалом.

Канал тем временем привел их судно в просторную бухту. Здесь, в порту, стояло под загрузкой множество судов, оснащенных веслами всевозможных размеров и форм. На Причалах собирались матросы, играли в кости, а мальчишки весело перекликались или ныряли в бурлящую воду, стараясь достать какую-нибудь безделушку, брошенную ради забавы.

Но вскоре «Амон-повелитель» миновал самое бойкое место и начал медленно приближаться к Царскому заливу, личному владению фараона. Несущий вахту караул допросил слуг Хаэмуаса. Вскоре они миновали узкий пролив, охраняемый бдительной вооруженной стражей, и направились уже к южной стене, опоясывающей покой Рамзеса, и далее, мимо зарослей трепещущих орхидей, к гладким мраморным ступеням, у которых покачивалась баржа фараона, сверкающая золотом и электрумом. Там же были пришвартованы и другие лодки. Капитан отдал несколько резких команд, и «Амон-повелитель» аккуратно причалил в отведенном для него месте.

Нубнофрет вздохнула с облегчением. Городской шум едва доносился сюда, и священный покой нарушало только мелодичное пение птиц.

– Надеюсь, носилки нас уже ждут, – сказала Нубнофрет, с привычным изяществом поднимаясь с места, подбирая свой роскошный наряд и выходя из каюты. Гори и Хаэмуас последовали за ней. К этому времени пришвартовались две лодки со свитой, и стража Хаэмуаса уже выстроилась вдоль ступеней, ведущих к воде. На самом верху гостей поджидала небольшая делегация, и когда Хаэмуас со своей семьей стал подниматься по специально установленному пологому спуску, придворные пали перед ними ниц. Низко поклонился Сети, визирь южных земель, человек с чувством собственного достоинства, прекрасно сочетавшегося с изящной утонченностью. Края его доходящей до икр белой юбки, уложенной в жесткие складки, коснулись горячего камня под ногами.

– Вновь приветствуя тебя, твое высочество, добро пожаловать в дом Рамзеса, величайшего победителя, – произнес он с улыбкой. В руке визирь сжимал золотой жезл. Он встал, и на запястьях зазвенели золотые браслеты, а на руках, сильных, но гладких и холеных, блеснули украшения из золота и сердолика. Хаэмуас прямо посмотрел в его карие глаза и улыбнулся в ответ.

– Я рад снова видеть тебя, Сети, – сказал он. Свита визиря – писцы, глашатаи и посыльные – выражала в это время свое почтение Гори и Нубнофрет. Спуск, по которому они поднялись наверх, уже убрали.

– Надеюсь, у Царя всех царей все в порядке?

– Твой отец здоров и жаждет поскорее увидеть тебя. – Сети склонил черную кудрявую голову. – В царских покоях все подготовлено к вашему приезду. Я полагаю, вы устали с дороги. – Он махнул рукой, и вперед выступили носильщики с тремя носилками. – Завтрашнее утро фараон отвел для обсуждения брачного договора, а сегодня он не настаивает, чтобы ты присутствовал за обедом, хотя, конечно же, тебе не возбраняется отобедать вместе с ним, если такова будет твоя воля. Если не пожелаешь разделить с ним трапезу нынче вечером и если твоя усталость не слишком велика, фараон просит, чтобы ты дал свою оценку налоговых расходов на предстоящий год, которые мы только что получили, а также определил долю пожертвований для Амона и Сета.

Хаэмуас кивнул, скрывая раздражение. Отец и так давно передал в его руки все государственные дела. Почему он не оставит его в покое, не даст самому решать, чем и когда заниматься, вместо того чтобы обращаться с ним, словно с несмышленым ребенком, который все еще нуждается в присмотре и воспитании? Хаэмуас взмахнул рукой, носильщики опустили его носилки, и он устроился на шелковых подушках.

– Отлично, – произнес он. – Через час после обеда пришли ко мне Сути, Пазера – верховного жреца Амона, и Пиая. Писец не нужен, у меня есть Пенбу. Передай моему отцу слова приветствия и скажи, что сегодня я буду обедать в одиночестве. – После этого он отдал краткие распоряжения Ибу, смиренно ожидавшему поодаль вместе с остальными слугами. – Как можно скорее приготовь нам завтрак, – сказал он. – После завтрака я буду отдыхать.

Сети и остальные отступили назад. Воины сомкнулись вокруг трех носилок, впереди выступал Рамоз, громко объявляя всем, кто попадался на пути:

– Идет Хаэмуас, великий царевич из Мемфиса. Все – ниц!

Хаэмуас сидел, откинувшись на мягких подушках. Он старался смирить свое раздражение против отца и его хитрых манипуляций, подавить собственное эгоистическое желание оказаться вновь дома, в Мемфисе, сдержать нетерпение, из-за которого все дела теряют в его глазах важность, если только они мешают его неторопливым и тщательным научным изысканиям. «Я становлюсь нетерпимым и раздражительным, – говорил он себе, а издалека доносился топот ног, слышались резкие окрики – там, с северной стороны, за оградой, тянулись длинные ряды казарм и огромные плацы, спускающиеся к самому Царскому заливу. – Были времена, когда первейшую важность для меня представляли дела двора и храма, когда я с радостью во главу угла ставил свой долг по отношению к отцу, теперь же все эти занятия кажутся мне скучными и утомительными, и хочу я лишь одного – чтобы мне дали спокойно работать, изучать наследие Египта, крипту священных Аписовых быков, и заниматься самым главным моим делом – восстанавливать гробницы. И чтобы этот старый плут мне не мешал. Что же случилось?» Он беспокойно ерзал в носилках, не замечая праздные группки разодетых в белое придворных, склонившихся перед ним. В своих тонких полотняных одеяниях они походили на цветы, сорванные ветром с деревьев, и солнце на их спинах играло бликами, разбрасывая тень густой зеленой листвы, в изобилии окружавшей жилище могущественного фараона. Ответа на мучившие его вопросы он не находил, и от этого нервное напряжение только возрастало. В голове опять, полные горькой усмешки, возникли слова: «приближается старость».

Они остановились. Нубнофрет пристально посмотрела на него.

– Хаэмуас, ты что, уже уснул? – спросила она, и он, отвлекаясь от собственных мыслей, взглянул в ее красивое, искусно разрисованное лицо, заметив, стоило только ей наклониться, и ложбинку между грудей, закрытых желтым платьем. Он с ворчанием сошел с носилок, Нубнофрет шла рядом, Гори – чуть позади. Поднявшись по высоким ступеням, они вскоре попали в приятную прохладу – в тень, отбрасываемую высокими пальмами.

Дворец Рамзеса, не менее сложный и запутанный, чем и сам город, выстроил отец фараона Сети Первый. Сын расширил, перестроил дворец, превратив его в наглядное воплощение идеи богатства и роскоши, от которых захватывало дух. Фасад здания, украшенный величественными пилонами и выложенный плитками из бирюзы и ляпис-лазури, переливался на солнце темно-синим и голубым. Пол и стены во дворце были также выложены плиткой с образчиками прихотливой растительной и животной жизни Дельты. Были здесь и изразцы ослепительно белого гипса, тут и там расцвеченные яркими всплесками красок. От дверей, открыть которые могли только два человека одновременно, по всему дворцу, на многие сотни покоев, разливался томный аромат дорогостоящего ливанского кедра. Двери украшала чеканка из электрума и серебра, покрывали пластины кованого золота.

Повсюду были цветы – их бросали под ноги, развешивали по стенам, цветочные гирлянды украшали и колонны, и людей. Здесь царила вечная весна. В этом безграничном великолепии человек мог блуждать долгие дни, и Рамзес позаботился, чтобы у него были специальные рабы, чья обязанность заключалась в том, чтобы показывать гостям дорогу, направлять по верному пути в огромном лабиринте множества комнат и покоев. Всему миру были известны дворцовые библиотеки – их называли Обитель Жизни, – где хранились географические карты, официальные своды мер и весов, карты звездного неба и толкования снов. Здесь же проводились все научные исследования. Еще одна библиотека была известна под названием Обители Книг – хранилище архивов. Ученые со всего света постоянно собирались в этих сокровищницах для своих исследований. Дворец славился и пирами – немыслимым многообразием и изобилием экзотических кушаний, непревзойденным искусством музыкантов и красотой и изяществом танцовщиц.

В самом сердце всего этого великолепия восседал Рамзес, Царь всех царей, Сын Амона, Сын Сета, истинных размеров богатства которого не мог представить себе ни один из его подданных, всемогущий и великий, воплощенное божество несравненного Египта. Хаэмуас, шагая вслед за Рамозом, громко выкрикивавшим о приближении царевича, в очередной раз, не без некоторого раздражения, поразился великолепию царских покоев. Он прекрасно ориентировался во дворце, ведь здесь он вырос, но теперь он утратил детское ощущение свершающегося на глазах чуда, поскольку Хаэмуас отлично понимал, насколько сложна существующая здесь иерархия, как идеально отточена вся организация работы, благодаря которой цветы всегда свежие, еда – в избытке, а слуги под рукой. Однако сам грандиозный замысел, воплощением которого служил царский дворец, никогда не переставал вызывать его удивление и восхищение.

Наконец Рамоз остановился перед серебряными дверями, по обе стороны которых восседали огромные божества, доходящие почти до самой притолоки. Амон задумчиво взирал из-под своих перьев на простирающийся впереди блестящий пол коридора, а с левой стороны на вновь пришедших строго смотрел гранитный Сет, высоко подняв свой хищный длинный нос. Хаэмуас сделал знак рукой, и двери распахнулись, открывая взору огромный зал со множеством колонн. Пол здесь был выложен бирюзой, отчего весь зал казался залитым мягким голубым светом. Вся семья ступила за порог, и двери за ними с почтением затворили.

Нубнофрет не стала терять ни минуты.

– Я приведу себя в порядок, а потом нанесу визит императрице, Верховной царской жене, – сообщила она Хаэмуасу. – Так что, если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, они не стали, как в прошлый раз, добавлять в воду цветочное масло. Терпеть не могу этот запах, я так и сказала, но они ведь могли забыть… – Она, не переставая говорить, запечатлела на шее Хаэмуаса поцелуй и в сопровождении свиты удалилась в свои покои. Каса и Иб ждали указаний своего господина.

– А ты что будешь делать? – обратился Хаэмуас к Гори.

Молодой человек улыбнулся, и его лицо покрылось мелкими лучиками, при виде которых женщины теряли головы. Его подведенные темной сурьмой глаза прищурились.

– Я пойду в конюшни, посмотрю на лошадей, – ответил он отцу, – а потом мы с Антефом посмотрим, найдется ли нам компания, чтобы выпить несколько чаш вина. Могу я сегодня пообедать с дедушкой?

– Конечно. Только смотри, если будешь много пить, пусть тебя проводят домой по меньшей мере двое моих воинов. Увидимся, Гори.

Некоторое время он смотрел вслед сыну, бросившемуся бегом через зал. На его сильных загорелых ногах, на белой юбке играли синеватые отсветы бирюзы. Хаэмуас повернулся к Ибу:

– Еда уже готова? Слуга кивнул.

– Пойдем, я хочу поесть, а потом поскорее прилечь отдохнуть.

Двери широко распахнулись, и он вошел туда, где многие, многие годы – сколько, он и не пытался вспомнить – был его второй дом.

Первой располагалась небольшая комната, где он работал, проводил деловые встречи и беседы. Раньше, когда он сам был гораздо моложе, эта комната служила для увеселений и развлечений, теперь же здесь царила атмосфера серьезной работы и безупречной чистоты. Далее находилась его опочивальня с огромным ложем, покоящемся на львиных лапах. У святилища Амона стояли золотые курильницы. Еще здесь были стулья из черного дерева, и стол со столешницей из слоновой кости. Немного пахло свежим пчелиным воском, но этот запах заглушали ароматы горячей пищи.

Хаэмуасу в общем нравились эти покои, с одной только оговоркой – здесь голоса отдавались легким эхом, и иногда ему казалось, что он ночует в храме. «Но ведь и весь Пи-Рамзес не что иное, как храм, – размышлял Хаэмуас, опускаясь на разбросанные на полу подушки, а Иб уже придвигал к нему маленький столик. – Храм, посвященный божеству моего отца, яркий пример, превозносящий его воинскую доблесть, его несокрушимость». Хлеб из фараоновых пекарен был еще теплым.

– Все уже опробовано, – заверил его Иб.

Хаэмуас с аппетитом принялся за еду. Потом он устроился поудобнее на своем ложе, натянул до самого подбородка гладкое покрывало и быстро заснул без сновидений.

Через четыре часа, умывшись и облачившись в длинное одеяние визиря, он уже приветствовал главного царского казначея, Верховного жреца Амона и главу всех храмовых писцов, терпеливо выслушивая их однообразное перечисление цифр – суммы налогов, причитающиеся богам, как местным, так и иноземным. Вскоре высокие сановники вступили в ярые пререкания о том, какой из храмов заслуживает богатых пожертвований, и Хаэмуас, вздохнув про себя и осторожно бросив взгляд на водяные часы, принялся разбирать их притязания со всем возможным тактом, на какой только был способен. Это было серьезным делом, ведь если какому-нибудь иноземному божеству не оказывалось должного почтения, мог вспыхнуть дипломатический конфликт, поэтому Хаэмуас старался не упустить из виду ни одной важной детали. Но когда наконец все споры разрешились и можно было отослать людей, напоследок обменявшись с ними парой слов на общие темы и выпив по глотку вина, он наконец вздохнул с облегчением.

Направляясь в опочивальню, Хаэмуас взял пригоршню ладана, зажег уголь в высокой курильнице и брызнул в темноту несколько капель мирры. Острый сладковатый дым серого цвета мгновенно взвился к потолку. Хаэмуас раскрыл ковчежец, простерся ниц перед милостиво улыбающимся Амоном и начал молиться, не поднимаясь с прохладных плит.

Вначале он прочел заученные фразы обычного молебна, который каждый вечер возносили в Фивах, где в самом сердце Карнакского храма правил Амон, уже многие века царящий в этом городе. Вскоре торжественный ритм молитвы прервался, и Хаэмуас срывающимся голосом произнес несколько просьб от себя. Потом наступила тишина. Хаэмуас лежал с плотно закрытыми глазами, коленями, бедрами, локтями ясно ощущая твердость пола, вдыхая мельчайшую пыль и запах воска.

«Амон, со мной что-то происходит. – Хаэмуас перестал понимать, молитва это или обычный разговор. – Я и сам не могу понять, что это такое, какие-то всплески беспричинного недовольства, что-то неясное, что-то инородное и беспокойное. Оно так глубоко коренится в самых отдаленных уголках моей ка, что иногда кажется, будто все это мне почудилось. Или я заболел? Может быть, мне необходим обряд очищения? Недельный пост? Какое-нибудь снадобье? Или я мало тренирую свое тело?» Хаэмуас лежал без движения, прислушиваясь к себе. Плохо скрываемое недовольство отцом, дворец, напыщенность и чванство всего Пи-Рамзеса, шелестящие бумагами величественные министры – их образы разрастались на глазах, заполняя собой все вокруг, совсем как красная воспаленная сыпь, покрывавшая тело юной танцовщицы. Хаэмуас наблюдал. «Я величайший маг и врачеватель во всем Египте, – с горькой самоиронией думал он, – и все же меня объял страх оттого только, что мне приходится время от времени брать в свои руки бразды правления государством. Эти руки, что так любят раскапывать и искать, что с радостью отдали бы эту сухую, лишенную жизни работу государственного управления ради одного только Свитка Тота, который есть ключ к несравненному могуществу. Иногда мне даже кажется, что я пожертвовал бы своей душой – ка – ради того, чтобы обрести этот свиток и его, как говорят, волшебную силу. Эта сила двояка: тому, кто по праву произнесет заклинание, будет дарована способность телесного воскресения, а еще он научится понимать язык всего сущего, что только есть под солнцем. Кроме отца, я могу править всеми, кто живет в этом царстве, однако мне неподвластны птицы, звери, а еще… мертвые. Я старею, жизнь катится по проторенной колее, и мне страшно. Мое время истекает, а где-то, возможно глубоко в земле, или в самом сердце каменной гробницы, вырубленной в скале, или же на груди мага, более великого и одаренного, хранятся слова, узнав которые, я смог бы стать самым могущественным человеком во всем Египте».

Хаэмуас застонал и встал с пола. Он сел, скрестив под собой ноги, не сводя глаз с золотых сандалий Амона. Когда-то поиски этого свитка казались ему не более чем игрой, забавой молодости, дающей радость, интерес в жизни и приоткрывающей завесу возможного. «Я забавлялся этими мыслями, пока был занят изучением медицины, пока создавал собственную семью, работал на благо отца. Я был счастливейшим и самым удачливым человеком в мире и думал тогда, что Свиток рано или поздно сам упадет к моим ногам – как дар от восхищенных богов. Потом я приступил к своей главной работе – восстановлению и изучению древних памятников, но внутренним, скрытым побуждением всех моих действий по-прежнему оставалась эта начатая в молодости игра. Она преследовала меня неугасающим желанием. По мере того как слабели надежды, отчаяние возрастало, и вот игра перестала быть просто игрой. Поиски мои длятся уже семнадцать лет. Я обогатил свои знания, но Свитка так и не отыскал».

У него начала болеть спина, он с трудом поднялся на ноги, потянулся и снова наклонился вниз, чтобы закрыть ковчежец. «Тот, бог мудрости, молю тебя: не отказывай мне в моем желании! Я – единственный, кто достоин владеть твоим Свитком, а ты по-прежнему прячешь от меня это сокровище, будто от простого крестьянина, который способен только испортить святыню».

Ему показалось, что в комнате похолодало. Хаэмуас подошел к водяным часам, пригляделся, как медленно падают капли, и убедился, что время уже позднее. И все же лечь спать он не мог. Подхватив шерстяной плащ, он вышел за порог и, приказав стражникам следовать за собой, отправился по утихшему дворцу туда, где находилась Обитель Книг. Прямо у огромных двустворчатых дверей дремал библиотекарь. Он проснулся и, увидев, кто перед ним, почтительно склонился, приглашая войти.

Следующие два часа Хаэмуас был занят тем, что бродил вдоль рядов аккуратных свитков, расставленных в строгом порядке, брал наугад то один, то другой да обменивался иногда парой фраз с учеными, которые сну предпочитали научные изыскания. Однако тонкий папирус не вселял в него бодрость и надежду, как это бывало всегда, да и содержание того, что он читал, казалось почему-то сухим и затхлым, лишенным жизни, как и сам воздух в книгохранилище.

Хаэмуас ушел, намереваясь лечь и отдохнуть, ведь завтра предстоял долгий день. Но у дверей в свои покои он резко остановился. Ему послышался голос Гори где-то невдалеке, мелькнула полоса желтого света, потом раздался голос Антефа. Повинуясь внезапному порыву, Хаэмуас свернул налево и пошел к покоям жены. Стражники на вахте приветствовали его и постучали в дверь. Вскоре появилась заспанная и растрепанная Вернуро. Она поклонилась Хаэмуасу.

– Твоя хозяйка еще не ложилась? – спросил он коротко.

– Нет, что ты, царевич, уже больше часа как она легла почивать, – ответила рабыня, подавляя зевок.

Мгновение Хаэмуас колебался, потом вошел в приемную Нубнофрет. На столике в углу горела одна-единственная лампа, но ее света оказалось достаточно, чтобы Хаэмуас разглядел разбросанные повсюду груды подушек, коробочки с косметикой и притираниями, поникшие цветы и пустые чаши из-под вина. Он понял, что жена провела вечер в приятном обществе подруг и даже позволила уставшим к вечеру слугам – что вообще-то было не в ее правилах – отложить уборку на утро.

– Спасибо, Вернуро, – сказал он. – Спи пока здесь. Я разбужу тебя, когда буду уходить.

Вернуро согласно кивнула, но он этого уже не видел, потому что быстро прошел к дальней двери. Служанка прикрыла ее неплотно. Там, в большой комнате, на ложе, лежала Нубнофрет, закутавшись в целую гору покрывал. Хаэмуас видел, как при дыхании чуть вздымается ее грудь. Воздух наполнял сладкий аромат цветов яблони, которые стояли в вазе у изголовья. Этот дурманящий запах подействовал на него странно; Хаэмуас тихонько подошел к кровати и осторожно присел на краешек. Ему вдруг припомнились все, подобные этой, весенние поездки в город фараона, а вместе с ними его охватил и целый вихрь прежних, старых переживаний, долгое время дремавших в душе, переживаний отрочества и юности, относящихся к той поре, когда он и сам жил в этом дворце.

– Нубнофрет, – позвал он шепотом, – ты спишь?

Она что-то пробормотала в ответ. Нубнофрет повернулась, и покрывало соскользнуло вниз, до самой талии. На ней была совсем тонкая ночная сорочка, и взгляд Хаэмуаса в тот же миг приковали к себе ее груди, большие и мягкие, с темными ореолами посередине и всегда твердыми сосками. До него доносилось тепло и легкий аромат ее тела, а сам он, дрожа, поплотнее запахнул плащ. Ее спутанные волосы, в которых тут и там блестели пряди седины, разметались по подушке, лицо во сне было спокойным и гладким.

Хаэмуасу вспомнились первые дни их супружества, когда они предавались любви очень часто, иногда ради желания лучше узнать друг друга, а не просто подчиняясь зову страсти. И все же им было хорошо вместе. «Ни ее, ни меня нельзя назвать людьми импульсивными, – размышлял Хаэмуас, – но иногда на нас нападало такое озорство и игривость, что мы вели себя совсем как расшалившиеся дети. Интересно, помнит ли она те дни, скучает ли по времени, когда мы были так близки? Или, с наслаждением предаваясь исполнению своих многих обязанностей, она думает теперь, что те времена не более чем глупая юность, которая наконец-то миновала? Она знает, что я редко тревожу покой своих наложниц. Бывает ли так, чтобы она ждала меня на своем ложе? Мы по-прежнему иногда предаемся любви, но скорее следуя условностям и заведенному порядку, машинально исполняя лишь одну из многих своих обязанностей. О Нубнофрет, желанная и суровая, куда ушло наше прошлое?» Порыв прошел. Он поднялся, и она пробормотала что-то сквозь сон, но когда он обернулся, она опять крепко спала. Хаэмуас отослал Вернуро в ее уголок и вернулся в свои покои.

Утром, с особым тщанием одевшись, наложив краску и выбрав украшения, Хаэмуас в сопровождении Амека, Рамоза и Иба отправился с визитом к матери. Астноферт по-прежнему сохраняла за собой титул императрицы, дарованный ей Рамзесом, когда умерла великолепная Нефертари, та, кого он любил на протяжении долгих двадцати лет. Нефертари была родной сестрой Рамзеса, следовательно, тетушкой Хаэмуаса, тогда как Астноферт была сводной сестрой царя. Теперь, в возрасте пятидесяти девяти лет, она больше не занимала место рядом с мужем, как подобает правящей царице, поскольку болезнь приковала ее к постели. Рамзес взял также в жены свою дочь, рожденную в браке с Астноферт, младшую сестру Хаэмуаса, Бинт-Анат, и вот уже десять лет как она была Верховной царской женой. Ей было тридцать шесть, и внешностью она удивительно напоминала покойную Нефертари. Ложе своего отца делила и еще одна царица, Мериет-Амон, дочь Нефертари, но истинную привязанность Рамзес питал только к Бинт-Анат. Хаэмуасу ужасно не нравилось ее семитское имя, но к ней самой он относился с теплом и любовью – она была умна, подвижна, да к тому же очень красива. Он нечасто с ней виделся, и они не писали друг другу писем, но эти редкие встречи всякий раз доставляли ему большое удовольствие.

Хаэмуас смотрел, не покажется ли она, когда он со своей свитой величественно ступал по дворцовым покоям. Рамоз, как обычно, выкрикивал о приближении царевича. Они направлялись в женскую часть дворца, где в одиночестве и царственном великолепии возлежала Астноферт. Вдалеке он заметил гордый профиль Мериет-Амон, она торжественно проплывала в окружении стражи и неумолчно болтающих придворных дам, но его сестры нигде не было видно. У входа на женскую половину он оставил Амека и Рамоза ждать, а с собой взял только Иба.

Комнаты его матери располагались недалеко от входа в гарем. Обычные двери, каких множество тянулось по стенам коридора, открывались в великолепные покои, состоящие из четырех комнат, огромных и изысканно декорированных. Из самой последней комнаты, размером поменьше и не столь роскошно убранной, можно было по крытому переходу попасть прямо в сады гарема. Астноферт любила, чтобы в дневное время ее ложе выносили в сад. Она лежала и смотрела, как ветер колышет деревья, как, сидя в траве, чем-то занимаются женщины – болтают и сплетничают, коротая томительно долгие дни, или же предаются обильным возлияниям душными летними ночами.

Именно в маленькой комнате Хаэмуас и нашел ее. Она полулежала высоко на подушках, маленькая, совершенно седая женщина, обратив к яркому потоку солнечного света свое пожелтевшее от старости ненакрашенное лицо. В углу перебирала струны арфистка, и лилась медленная задумчивая мелодия. При виде Хаэмуаса служанка принялась собирать фишки и катушки для игры в сеннет, в которую она только что играла с царицей. Астноферт повернула к нему голову, и в этом жесте, несмотря на ее физическую немощь, по-прежнему были грациозность и царственность, благодаря которым в дни своей юности она слыла первейшей красавицей. Она с усилием улыбнулась, и Хаэмуас склонился к матери, чтобы поцеловать сначала ее морщинистую руку, а потом губы.

– Итак, Хаэмуас, – начала она, тщательно и с трудом выговаривая каждое слово, стараясь сохранить правильную артикуляцию, – я слышала, тебя вновь призвали на помощь Рамзесу, чтобы вытащить его из очередных брачных тенет. Но, похоже, он находит удовольствие в том, чтобы попадаться в сети.

Другая служанка принесла Хаэмуасу стул, и он сел, наклонившись вперед и пристально вглядываясь в лицо матери. От его внимания не ускользнула дрожь ее пальцев, а также некоторая затуманенность взгляда.

– Мне кажется, мама, он специально ввязывается в неприятности ради того, чтобы сполна насладиться дипломатическими интригами и хитросплетениями, которые неизбежно затем последуют, – ответил он с усмешкой. – Как твои дела? Боли тебя больше не мучают?

– Нет, но тебе следует переговорить с моим лекарем по поводу макового настоя, что ты посоветовал мне принимать. – Плавным жестом она отпустила служанку, и та ушла, захватив доску для сеннета. Царица вновь посмотрела на сына. – Это питье теперь не так хорошо снимает приступы боли, и к тому же мне кажется, лекарь потерял твой рецепт.

Сначала Хаэмуасу хотелось сказать ей неправду, но он удержал себя. Она медленно умирает, вполне отдавая себе отчет в том, что происходит.

– Дело тут не в рецепте, и твой врач тоже не виноват, – произнес он твердым голосом. – Если принимать маковую настойку изо дня в день, постепенно мак начинает терять свою действенность, потому что человеческое тело привыкает к нему, и тогда для достижения того же результата требуется значительно большая порция. – Она кивала, не сводя с него слезящихся, но по-прежнему выразительных глаз. – Многие товары, что везут к нам из Сирии, не вызывают у меня ничего, кроме отвращения, но мак – это истинная ценность. Если бы ты страдала от временного недуга или же над тобой тяготело проклятие, снять которое было бы в моих силах, я не стал бы прописывать тебе новые дозы… – На этих словах он запнулся, но в ее бесцветных глазах с желтыми от болезни белками не было и капли сомнения или неуверенности, поэтому он продолжал: – Но ты умираешь, милая мама. Я распоряжусь, чтобы твой лекарь давал тебе столько маковой настойки, сколько ты пожелаешь.

– Спасибо, – проговорила она, и ее рот скривился в некоем подобии улыбки. – Мы с тобой всегда говорили друг другу правду, мой дорогой. Теперь, когда мы покончили с разговорами о моем здоровье, расскажи мне, почему у тебя такой измученный вид.

Он смотрел на нее, не зная, что сказать. За дверями раздался внезапный взрыв звонкого девичьего смеха – мимо проходили юные наложницы с тремя только что выкупанными обезьянками, которые тщетно пытались устроиться где-нибудь в уголке и почистить шерстку. Хаэмуас уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг в комнату впорхнула пара синих птичек; они пролетели вдоль стен, мелькнули яркой молнией у окна и скрылись в листве деревьев. Внезапно Хаэмуаса охватило острое щемящее чувство – ему захотелось превратиться вот в такую беспечную пичужку, парить, ни о чем не тревожась, высоко в бескрайнем жарком небе, улететь подальше отсюда, от этой комнаты, где, невидимая, притаилась смерть и ждет только своего часа, чтобы захватить женщину, давшую ему жизнь.

– Не знаю, – произнес он наконец. – Дома все в порядке…

– Да. Нубнофрет вчера вечером составила мне компанию.

– Имения мои процветают. Отец ожидает от меня того, что и обычно…

Она засмеялась – раздался сухой резкий смешок, в котором тем не менее слышалось искреннее веселье.

– Проще говоря, всего без остатка!

– Пусть так! – Хаэмуас улыбнулся, потом вновь стал серьезным. – Однако… – У него не было сил закончить, и в конце концов он только пожал плечами.

– Ты должен серьезно заняться поисками мужа для малышки Шеритры, – посоветовала она. – Тебе необходимо какое-то новое дело, и оно – вот, прямо перед тобой.

Он не заглотил этой наживки. С матерью они в основном сходились во мнениях, исключение составлял лишь вопрос о судьбе дочери, в котором мать активно поддерживала позицию Нубнофрет.

– Есть у меня одно новое дело, оно ждет меня дома, на плато Саккары, – ответил он печально. – Если только у меня достанет сил когда-нибудь все довести до конца. Ты давно видела отца?

Тему замужества Шеритры она оставила.

– Он навещает меня раз в неделю, – ответила она на его вопрос. – И мы говорим о всяких пустяках. Он рассказывает, что в каменоломнях Силсилеха закончена вырубка стелы, на которой выбиты ты и я, Бинт-Анат и он, а также Рамзес в качестве наследника. Хотелось бы мне посмотреть на торжественное открытие.

«Можешь не сомневаться, Рамзес, мой любезный братец, непременно придет на открытие», – хотелось сказать Хаэмуасу, но он сдержался. Из немногих радостей, что еще оставались доступны его матери, мысль о том, что на троне Египта будет восседать ее сын, а не отпрыск Нефертари, доставляла ей наибольшее счастье.

– А мой брат Мернептах сейчас при дворе? – поинтересовался он.

– Нет, мне кажется, нет. Он путешествует где-то на юге, присматривает за своим строительством. Он, вероятно, навестит тебя в Мемфисе по дороге домой.

– Наверное.

Больше им нечего было сказать друг другу. Хаэмуас еще несколько минут продолжал эту беседу ни о чем, потом поднялся, поцеловал мать и вышел. Он на мгновение сжал ее руку в своей, и на ощупь она оказалась холодной и шершавой. Ему в ту же секунду захотелось очутиться под палящими лучами солнца, поднять лицо к небу и закрыть глаза при виде ослепляющего величия бога Ра.

Покинув гарем, он короткой дорогой прошел в закрытый садик, примыкавший к покоям его семьи. Там никого не было. Приближался полдень, и тени от сикомор стали совсем короткими и тонкими. Рыбный пруд блестел как стекло, отливая синевой бирюзовых плиток, выстилавших дно; в фонтанах монотонно журчала вода. Хаэмуас опустил пальцы в сверкающий поток, теплая вода на ощупь показалась ему гладкой, как шелк. Он чувствовал, как огненные солнечные лучи медленно нагревают его полотняный головной убор, заложенный жесткими складками, и это тепло доставляло ему радость. Его охватило странное, необъяснимое ощущение – он чувствовал себя, как заключенный, которому милостиво даровали отсрочку исполнения приговора, как ребенок, которого отпустили поиграть. И вот его чувства обострены до предела, жадно впитывают любое яркое, свежее впечатление, на которые так щедра жизнь вокруг. И в то же время его не оставляло некое ощущение нечистоты, казалось, будто его кожу запятнало сухое несвежее дыхание матери. Он до сих пор ощущал ледяной холод ее прикосновений. Он погрузил обе руки под струи фонтана, потом склонился вперед еще сильнее, и вот вода уже плещется у самых его плеч. «Я люблю ее, – думал он. – Дело не в этом. Я не хочу умирать, осознавая, что все мечты не более чем иллюзии». Он долго стоял так, глядя на свои руки в потоках воды, но ощущение чистоты не приходило.

Он съел легкий завтрак в обществе Гори и Нубнофрет. Гори встал сегодня поздно. Он собирался вместе с Антефом отправиться в Обитель Жизни, а оттуда взять носилки и поехать в город, на рынок. Нубнофрет получила приглашение от царской жены Мериет-Амон после полудня покататься с ней под парусом в одном из спокойных притоков Нила. Хаэмуас вполуха слушал рассказы об их планах, не переставая думать о предстоящей встрече с отцом. Он едва притронулся к пище, потом Каса поменял ему одежду, и он с должным сопровождением отправился в покои отца.

Чем ближе он подходил к средоточию дворцовой власти и могущества, тем больше становилось людей, собиравшихся в залах и приемных, которые он миновал на своем пути. Ему часто приходилось замедлять шаг, а Рамозу – выкрикивать его имя и титулы чуть громче, дожидаясь, чтобы мелкие чиновники, вельможи, рабы, слуги и чужеземцы пали ниц, выражая свое почтение царевичу. В конце концов он оказался у входа в оазис тишины и покоя – именно здесь, в небольшом помещении позади величественного тронного зала, Рамзес и вершил свои дела, здесь он сидел, принимая изъявления низкопоклонства и раболепия равно как от своих подданных, так и от чужеземных послов.

Хаэмуас ждал, пока о нем доложит верховный глашатай. Его впустили незамедлительно, и, подходя к большому, заваленному бумагами столу, из-за которого ему навстречу уже поднимался отец, Хаэмуас отметил про себя, кто еще находился в кабинете. Здесь был Техути-Эмхеб, царский писец, человек немногословный и сдержанный, но обладавший огромным влиянием и властью, больше, чем кто-либо другой, знавший о настроениях своего господина и об истинном положении дел в Египте. Он уже простерся ниц, выражая царевичу свое глубочайшее почтение. Его дощечка лежала поодаль на полу, выложенном темно-синей лазуритовой плиткой, изукрашенной яркими всплесками золота. В белых лучах солнечного света, проникавших сквозь потолочное окно, стоял, почтительно склонившись, посол хеттов Урхи-Тешуб. Его властное выразительное лицо обрамляла курчавая черная борода, на голове – заостренная красная шапка. Ашахебсед тоже распростерся ниц перед царевичем; на его лице играла холодная улыбка.

Жестом, не произнося ни слова, Хаэмуас позволил им подняться. Он приблизился к Рамзесу, склонился и поцеловал его украшенную кольцами и браслетами стопу и длинные изящные пальцы, потом поднялся и обнял отца. Слуги, до этой минуты неподвижно стоявшие вдоль стен, встрепенулись, и на короткое время вокруг царского стола закипела тихая, но оживленная работа – открыли вино и, после того как Ашахебсед снял пробу, разлили по чашам. На краю стола возникла стопка полотняных салфеток первозданной белизны. Аккуратно, чтобы не повредить многочисленные свитки, разложенные на столе фараона, расставляли чаши с благоухающей теплой розовой водой, предназначенной для ополаскивания пальцев. Изысканные закуски щекотали обоняние ароматами корицы и кардамона. Слуги, согнувшись в низком поклоне, отступили. Рамзес не удостоил их и взглядом.

– Хаэмуас, ты неважно выглядишь, – прямо высказался фараон, произнося слова четким, хорошо поставленным голосом. – Врачеватель не торопится назначить лечение самому себе, не так ли? Выпей вина, царевич, пусть оно освежит твой ум. Я рад тебя видеть.

Скрывался ли упрек в его медоточивых речах? Хаэмуас с нежностью посмотрел в его ясные, горящие глаза, окаймленные густым слоем сурьмы. В ушах у фараона покачивались длинные золотые серьги, украшенные яшмой; они задевали его тонкую, высохшую шею и свисали почти до самых плеч, тоже убранных в золото. Золотую повязку, удерживавшую на голове убор из красного полотна, украшали изображения кобры и хищной птицы – символы верховной царской власти. Глядя на его тонкий, изогнутый крючком нос и твердую линию рта, Хаэмуас в который раз подумал, что отец напоминает ему Гора, бога-ястреба. Внешне он был безупречен, воплощение совершенства от унизанных кольцами рук, покрытых краской хны, до кончиков ногтей на ногах. Хаэмуас с искренним восхищением наблюдал за каждым точно рассчитанным, отточенным и выверенным движением отца, пока тот садился, поправлял свое одеяние и укладывал на столе руки. Рамзесу было шестьдесят четыре года, и он по-прежнему сохранял особую магнетическую власть над людьми, доставлявшую ему удовольствие. Он был тщеславен и невозмутим.

– Хотя ты и не отобедал со мной прошлым вечером, – продолжал фараон, поочередно складывая вместе пальцы обеих рук, – я знаю, что ты уже выполнил то небольшое поручение, о котором я тебя просил. Сет в этом году сполна получит все, что ему причитается. Я прикажу совершить подношение от твоего имени, и тогда он обратит свой взор исключительно на твои поступки, а не на те мятежные мысли, что, без сомнения, терзали твое сердце, когда ты скреплял приказ о пожертвовании.

При этих словах Хаэмуас рассмеялся, вслед за ним послушно рассмеялись и все придворные. Это был вежливый и короткий смех.

– Я отобедаю с тобой сегодня, Могучий Бык, – пообещал он, усаживаясь в кресло, на которое указал ему Рамзес. – Что же до могущественного Сета, у него нет никаких причин изливать на меня свой гнев. Разве мы не делаем с ним одно дело, когда я читаю свои заклинания?

Рамзес склонил голову, и хрустальные глаза кобры сверкнули.

– В самом деле. А теперь пора за работу.

Из-за спины Хаэмуаса, кашлянув, вышел Урхи-Тешуб. Техути-Эмхеб зашелестел писчими перьями.

– Отец, как обстоят дела с твоими переговорами? – обратился к нему Хаэмуас.

Рамзес сначала закатил глаза к небесам, потом уставил свой ледяной взор на несчастного хеттского посла и сделал знак своему писцу. Хаэмуас повернулся к нему.

– Хаттусилли, царь хеттов, просит о том, чтобы приданое доставили тогда же, когда приедет царевна, никак не раньше, – сказал Техути-Эмхеб. – У него в последнее время сильно разболелись ноги, вот почему сбор приданого проходит медленнее, чем ожидалось. И засуха, опустошившая его земли, тоже явилась помехой для исполнения его добрых намерений.

– Добрых намерений, – повторил Рамзес с холодной иронией. – Сначала он, стремясь заключить союз с самым могущественным в мире царским домом, сулит мне богатейшее приданое. Но проходит месяц за месяцем, и я ничего не вижу. Потом я получаю письмо от царицы Пудухепы – не от самого Хаттусилли, заметьте, – в котором без единого слова извинения говорится, что дворец сильно пострадал от пожара… – при этих словах он негромко засопел, – и поэтому с выплатой приданого придется подождать.

– Твое величество, – запротестовал Урхи-Тешуб, – я своими глазами видел, как разразился этот пожар. Он принес жесточайшие разрушения! Для моей царицы это явилось тяжелым испытанием, ведь царя тогда не было, он совершал торжественные обряды, посвященные богам, но у нее достало сил, чтобы написать тебе письмо. О Египте не забыли! – В его гортанной речи слышалась тревога, волнение исказило лицо.

– Возможно, и не забыли, – заговорил Рамзес, – но этот пожар послужил подходящей уловкой, чтобы пересмотреть условия договора. И вот теперь мой любезный хеттский брат плачет и жалуется на боль в ногах, будто для сбора приданого ему необходимо оставить свою башню и собственноручно отлавливать каждую козу и каждую лошадь. В его стране что, нет ни одного визиря? Ни одного сведущего управляющего? Или все дела приходится вести его жене?

Хеттский посол, несомненно, привык к подобной едкой критике. Спрятав руки в своем парчовом одеянии, он спокойно ждал, пока Рамзес закончит речь. Потом произнес:

– Возможно, твое величество сомневается в честности своего хеттского брата? Или он старается возвести хулу на правителя, строго исполняющего все требования Кадетского договора, заключенного его прославленным отцом? И это несмотря на многие предложения, поступающие от вавилонского царя Кадашмана-Энлила, который надеется втянуть его в новые соглашения?

– Кадашман-Энлил – мерзкая скользкая ящерица, – пробормотал Рамзес. – Пусть мы и заключили с ними дипломатические отношения. А еще мне известно, что твой повелитель, Урхи-Тешуб, продолжает ссориться с вавилонянами. – Он откусил кусочек медовой лепешки с миндалем, задумчиво прожевал, потом изящно опустил пальцы в чашу с водой. – Почему я должен верить Хаттусилли? – спросил он сердито. – Он отказал мне в просьбе пересмотреть условия договора и уступить мне большую часть Сирии. А потом мне сообщают, что он сам как раз и претендует на те земли, о которых я его просил.

– Это всегда были хеттские земли, Божественный, – твердо ответил посол. – Согласно старинному договору, заключенному хеттами с твоим отцом, Осирисом Сети Первым, в котором вполне ясно изложено…

Хаэмуас подавил вздох досады. Упомянув Сети, Урхи-Тешуб допустил тактическую ошибку. Отец Рамзеса все еще оставался для него камнем преткновения. Сети был человеком, наделенным тонким вкусом и даром предвидения. Воздвигнутые им памятники, а также главное свершение его жизни – храм Осириса в Абидосе – являлись яркими образцами непревзойденного художественного вкуса, красоты и великолепия, при взгляде на которые просто захватывало дух. И, что еще хуже, Сети сопутствовал успех в военных делах, в которых Рамзес, несмотря на его самодовольные заявления, терпел самое позорное поражение. Потягивая вино, Хаэмуас задумчиво слушал, как они продолжают перебранку. Собравшись с мыслями, он заговорил, выждав момент, когда его вступление прервет речь хеттского посла, а не фараона.

– Я не вижу смысла в этом обсуждении, – твердо заявил он. – Мы собрались здесь, чтобы привести брачные переговоры к успешному завершению. При всем моем уважении, Урхи-Тешуб, если тебе угодно поговорить о ценности древних договоров, ты можешь выбрать для этого другое время. – Посол поклонился царевичу с выражением облегчения. Тогда Хаэмуас обратился к Рамзесу, который сидел, несколько раздраженно, но тем не менее грациозно поигрывая чашей для вина: – В Хаттусасе находится наш посол Гай, – напомнил он фараону. – Напиши ему, что мы желаем получить приданое одновременно с приездом царевны. И пусть Гай сам проследит за тем, чтобы были отправлены все обещанные дары. Хаттусилли не виноват в том, что у него случился пожар, а сам он болезнью прикован к постели. Его вина – в медлительности и нерасторопности.

– Слишком долго и слишком громко он похвалялся, – заметил Рамзес. – Я полагаю, мы должны потребовать пять сотых сверх того, что он обещал заплатить. Пусть возместит наше чересчур долгое ожидание. В конце концов, нам все равно полагается с него дань. – Он бросил на Хаэмуаса быстрый лукавый взгляд. – И вообще я не уверен, что царевна достойна тех неимоверных усилий, какие мне приходится прилагать для ведения этих переговоров. Возможно, я совсем откажусь от своих намерений и женюсь не на ней, а на какой-нибудь вавилонской царевне.

– То же самое может сделать и Хаттусилли, если мы станем оказывать на него слишком сильное давление, – возразил Хаэмуас. – Сейчас, отец, мы говорим о приданом, а не о дани, и это тебе хорошо известно. Зарони в сердце хеттского правителя зерна сомнения, но дай ему ясно понять: мы ждем, чтобы он полностью выполнил свои обещания. Ты ведь не хочешь прослыть жадным и корыстным?

– Я хочу получить то, что мне причитается, – с жаром произнес Рамзес. Он откинулся на спинку кресла, при этом его и без того сутулые плечи еще сильнее согнулись под тяжестью золотых и серебряных нагрудных украшений. Унизанные браслетами руки безвольно свисали вдоль резных львиных спин. – Что же, отлично. Техути-Эмхеб, тебе следует написать Гаю это дурацкое письмо, и еще одно – Хаттусилли, с выражением моего недовольства по поводу отсрочки, а также моих подозрений: мне кажется, он просто слишком беден и не в состоянии исполнить обещанное. Скажи ему также, что я согласен проявить великодушие и дождаться плодов этих чрезвычайно утомительных для меня переговоров.

– Его величество говорил в раздражении, – заметил Хаэмуас, обращаясь к писцу. – Не стоит писать о подозрениях его величества.

Писец кивнул и склонился над своей дощечкой. Рамзес кашлянул.

– Встреча окончена, – провозгласил он. – Всем выйти. Хаэмуас, останься.

Посол почтительно поклонился, и вместе с писцом они вышли из зала. Не дожидаясь, пока за ними закроются двери, Рамзес поднялся с места и сделал знак Хаэмуасу.

– Позови управляющего, пусть принесет твои врачебные инструменты, – приказал он. – Ашахебсед, распорядись. А ты, Хаэмуас, пройди сюда, во внутренние покои, и осмотри меня. Иногда мне становится больно дышать, а иногда вдруг перехватывает дыхание. Еще мне нужно какое-нибудь средство против усталости.

И, не дожидаясь, что скажет сын, он направился в смежную комнату. Хаэмуас последовал за ним. Его отцу уже ничем нельзя было помочь, но Хаэмуас никогда не решился бы в открытую заявить об этом Рамзесу, даже несмотря на то что фараон все равно беспечно отмахнулся бы от его слов. Он был глубоко убежден, что будет жить вечно.

ГЛАВА 3

Славен будет Тот…

Прекрасна луна, восходящая по его повелению…

Он, проясняющий истину,

И всякое зло его волей всегда обернется против злодея,

Он – судья всех живущих.

Уже наступал вечер, когда Хаэмуас осмотрел отца и, не обнаружив в его состоянии сколько-нибудь существенных изменений, прописал ему безобидный эликсир. Хаэмуас и сам чувствовал усталость, вызванную не столько физическими нагрузками, сколько напряженными переговорами. Он был астрологом и поэтому в начале каждого месяца составлял гороскоп для себя и для всей своей семьи. И если верить этому гороскопу, последняя треть сегодняшнего дня была наделена особым значением – она могла принести ему либо огромную удачу, либо, наоборот, большое несчастье, в зависимости от того, как поступит сам Хаэмуас. Двусмысленность этого предсказания вызывала досаду, и, направляясь в свои покои, чтобы отдохнуть перед обедом, Хаэмуас не мог думать ни о чем ином. Пышные празднества, которые фараон устраивал у себя во дворце, часто доставляли царевичу подлинную радость. Сюда неизменно приглашались гости со всех концов света, были здесь и его коллеги-ученые, врачеватели и чародеи – подходящая компания для бесед и споров. Но нынче вечером за любым, даже за самым случайным, малозначительным разговором он не сможет забыть о странном предсказании гороскопа.

В его покоях никого не было. Хаэмуас не стал звать Касу, чтобы раздеться. Он сам сбросил с себя одежду, с жадностью выпил воды из большого кувшина, всегда стоявшего наготове в просторном зале, и с чувством явного облегчения опустился на ложе.

Зашло солнце, и через час в огромном зале, отведенном Рамзесом для приемов, уже объявляли о приходе Хаэмуаса, Нубнофрет и Гори. Они вошли, сопровождаемые свитой.

Когда верховный глашатай стукнул посохом по полу, все разговоры прекратились, гости молчали, с почтением выслушивая все титулы Хаэмуаса, но когда они с семьей уже входили в зал, гомон поднялся снова, и Хаэмуасу казалось, будто он плывет в волнах людского моря.

Сотни гостей в ярких одеждах стояли небольшими группками или прогуливались по залу, держа в руках чаши с вином; они беседовали и смеялись; мощная волна их голосов шумным эхом отдавалась от расписанных колонн и потолка, разукрашенного мелкой россыпью серебряных звезд.

К ним подошла девочка-рабыня, совершенно нагая, лишь ее талия была перехвачена бело-синей лентой. Она поклонилась и возложила им на головы гирлянды из розовых лотосов и синих васильков. Другая рабыня поднесла восковые палочки, уснащенные благовониями, которые полагалось прикреплять к парику. Хаэмуас послушно склонил голову, чувствуя, как мягкие ручки касаются его головы, повязывая ленту. При этом не переставал всматриваться в толпу гостей.

К ним приближалась Бинт-Анат. Длинный алый наряд в мелкую складку плотно облегал фигуру, летящая накидка не скрывала изящных плеч, а длинные черные пряди ее парика уже блестели от подтеков тающего воска. Девушка-рабыня отошла, и Хаэмуас склонился перед Верховной женой правителя Египта.

– Приветствую тебя, брат, – весело произнесла Бинт-Анат. – Я бы с удовольствием побеседовала с тобой, но прежде мне надо поболтать с Нубнофрет. Я так давно ее не видела. Прошу меня простить.

Подобно богине, подобно самой Хатхор, она легко двигалась в ореоле почтения и благоговения, охватывавшего всех, кто ее видел; рядом всегда высились два дюжих шарданца-телохранителя, а следом за ней шествовала изысканно убранная свита.

– С каждым разом, Бинт-Анат, ты становишься все красивее и красивее, – серьезно произнес Хаэмуас. – Конечно, я прощаю тебя. Но тогда ты должна написать мне письмо.

Улыбнувшись ему ослепительной улыбкой, она повернулась к Нубнофрет. Сопровождавшие ее дамы прекратили веселую болтовню. Они теперь бросали робкие взгляды на Гори, отворачивались затем только, чтобы через мгновение снова посмотреть в его сторону, еще раз увидеть его прекрасное лицо и загорелое сильное тело. Он дружески улыбался, глядя на них, и Хаэмуас, перехватив взгляд Антефа, подмигнул ему. Самая смелая из дам подошла к ним и, поклонившись Хаэмуасу, обратилась прямо к Гори.

– Возможно, царевич, тебе потребуется пара, чтобы пройти в обеденный зал, ведь ты всего два дня в Пи-Рамзесе и еще не приобрел здесь друзей, – начала она. – Меня зовут Неферткай, я – дочь Мея, царского архитектора. Я буду рада составить тебе компанию во время обеда, а потом, если пожелаешь, я могла бы для тебя спеть.

Хаэмуас с интересом наблюдал, как озадаченное недоверие, поначалу охватившее Гори, медленно сменяется интересом, стоило только ему рассмотреть высокую грудь Неферт-кай, ее стройную талию, обтянутую желтым облегающим платьем, ее глаза с поволокой, обведенные сурьмой, и выразительный влажный рот. Гори склонил голову.

– Поскольку ты дочь Мея, значит, можешь среди прочих избранных наслаждаться изысканным обществом в самом первом ряду от царского возвышения, – сказал он. – Так отведи и меня туда, Неферт-кай, и я буду рад отобедать в твоем обществе, как только объявят о прибытии фараона. Я страшно голоден.

И они ушли, ловко лавируя среди толпы. Хаэмуас смотрел им вслед. Антеф скромно растворился среди гостей, но Хаэмуас знал, что хотя Гори может весело провести время за обедом в компании девушки, может с ней изрядно выпить, целоваться, говорить комплименты, а может быть, и перейдет к более страстным ласкам в тиши и уединении садов, раскинувшихся вокруг дворца, к ночи он все равно будет бесцельно бродить вдоль реки или же вернется в свою комнату в компании верного Антефа.

Хаэмуас знал, что мужчины не интересуют его сына, хотя не раз бывало, что некоторые из них начинали испытывать к нему сексуальное влечение. Гори нравились молодые девушки, что так за ним и увивались, но его чувств по-настоящему пока не затронула ни одна из них, а значит, и тело его тоже не принадлежало никому. Для Гори душа и тело были нераздельны.

На мгновение Хаэмуаса охватило сочувствие и жалость к смелой дочке Мея, потом он направился к своему столу на царском возвышении, где уже начали собираться ближайшие родственники Рамзеса. Усаживаясь поудобнее на подушках, он обменялся парой прохладных любезностей со своим братом, принцем крови Рамзесом, уже всецело поглощенным содержимым винной чаши, а также с его Второй женой и царицей Мериет-Амон. В это время верховный глашатай трижды с силой ударил посохом об пол, и гул сотен голосов быстро стих.

– Великий правитель Фив, Сын Сета, Сын Амона, Сын Птаха-Татенена, Животворец обеих земель, Могущественная сила, Доблестный воин, Победитель злостных азиатов… – монотонно звучал голос глашатая, и при этих словах Хаэмуас мрачно усмехнулся. – … Повелитель празднеств, Царь всех царей, Великий Бык… – Хаэмуас перестал слушать. Все присутствующие в зале уткнулись лбами в пол, а сам он уперся головой в подушки, на которых только что сидел.

Наконец глашатай замолчал. Хаэмуас слышал, как у самого уха прошелестели сандалии отца, затем раздались более легкие шаги – это шла сестра. Изящно выгнувшись, Бинт-Атан со вздохом уселась на место, а Рамзес повелел гостям подняться с пола. Хаэмуас опять уселся на свои подушки и придвинул поближе маленький столик для угощений.

Фараон прошествовал следом за своей женой-дочерью. Его ослепительный головной убор в бело-синюю полоску венчали золотая кобра и гриф, глаза были подведены черной краской, веки блестели яркой зеленью. На каждом пальце мерцали кольца, на впалой груди позвякивали кресты-анки и изображения Ока Гора.

– Я уже принял твое снадобье, Хаэмуас, – сказал фараон. – На вкус отвратительное, и пользы от него, кажется, никакой, разве что аппетит разыгрался.

У основания царского помоста хранитель устанавливал в специальные подставки символы божественной царской власти – крюк, цеп и кривую саблю, а толпу гостей от помоста царской семьи отделял целый отряд стражников-шарданцев. По знаку Ашахебседа, скромно стоявшего у царского стола, из своих укрытий стали появляться слуги, нагруженные блюдами с кушаньями, и изысканные ароматы яств быстро заглушили запахи воска, цветов и благовоний. Ашахебсед прислуживал Рамзесу.

– От всех, кто тебя окружает, включая и меня, ты ожидаешь быстрых чудес, – произнес Хаэмуас с теплотой. – Дай время, отец, чтобы лекарство подействовало. И неплохо было бы пораньше лечь спать.

Ашахебсед снимал пробы с кушаний. Рамзес с нетерпением наблюдал за ним.

– Я и в постели постоянно занят, – сказал он лукаво. – От женщин нет ни минуты покоя, Хаэмуас. Их так много, и все требуют удовлетворения! И что я должен делать?

– Не набирай себе так много, – со смехом произнесла Бинт-Анат. – Прислушайся к Сути, когда он пытается сообщить, сколько золота из царской казны ежедневно расходуется на содержание твоих гаремов. И тогда, возможно, ты предпочтешь воздерживаться от новых соглашений и брачных договоров.

– Хм-м, – только и произнес фараон. Он с аппетитом приступил к еде, сохраняя при этом изящество движений.

Прислужник за столом Хаэмуаса наполнил и его тарелку, и царевич отдал должное мастерству и таланту отцовских поваров. Он увидел, что совсем рядом с царским возвышением сидит Нубнофрет в компании нескольких подруг из числа знати, а невдалеке – Гори и Неферт-кай. Гори ужинал, а девушка скрестила обе руки на его обнаженном плече и терлась лицом о его ухо. Хаэмуас с грустью подумал о своей Шеритре. Чем-то она сейчас занята? Молится, а может быть, прогуливается по саду при свете факелов в компании верной Бакмут? Или, может быть, сидит у себя в комнате, подтянув колени к подбородку, и думает о нем? Задает себе вопрос, чем он занят в эту минуту? Упрекает себя за излишнюю застенчивость, за то, что не смогла заставить себя окунуться в водоворот жизни? Хорошо было бы видеть ее здесь, чтобы глазки у нее блестели от вина и веселья, пальчики обхватили бы плечо какого-нибудь молодого вельможи, а губы прижимались к его уху. Фараон опять высказывал в его адрес какие-то замечания. Его брат Рамзес, склонившись над тарелкой, фальшиво насвистывал себе под нос веселую мелодию. Хаэмуас всей душой отдался развлечениям вечера.

Через несколько часов, насытившись фаршированным гусем, салатом из огурцов и всевозможными сладостями, слегка опьяненный, Хаэмуас стоял у северных дверей в компании своего друга Веннуфера, верховного жреца Осириса из Абидоса. Шум в зале не стихал. Голоса гостей звучали более раскованно и громко по мере того, как опустошались кувшины с вином и начинались развлечения. Тут и там слышались восклицания, обрывки песен – так гости выражали свое одобрение и восторг, глядя на трюки пожирателей огня, жонглеров и акробатов, на изящных обнаженных танцовщиц с волосами, спадающими до земли. Их блестящие от пота бедра манили немым призывом, золотые цимбалы в руках выбивали завораживающий ритм.

Хаэмуас и Веннуфер нашли относительно тихое место, где можно было побеседовать без помех. Сквозь приоткрытые двери из сада сюда долетал приятный ночной ветерок. Фараон к этому времени уже покинул праздник. Гори нигде не было видно, и Нубнофрет чуть раньше предупредила Хаэмуаса, что оставшуюся часть вечера она проведет в компании Бинт-Анат в ее апартаментах. Он машинально поцеловал жену и тотчас же вернулся к столь интересному для него разговору с Веннуфером – они беседовали об истинном происхождении праздника «хеб-сед», и царящие вокруг шум и гвалт огромного сборища людей их совершенно не беспокоили.

Хаэмуас был всецело поглощен изложением оппоненту своей точки зрения, его лицо оказалось вплотную придвинуто к Веннуферу, рука с чашей чуть отведена в сторону, чтобы раб мог без труда подливать ему вина, как вдруг внезапно он почувствовал на коже чье-то прикосновение. Сначала он не обратил внимания, решив, что кто-то по ошибке просто случайно задел его, но прикосновение повторилось. Он обернулся, раздраженный.

Перед ним стоял какой-то старик, изо всех сил стараясь сдержать кашель. Именно такой кашель, как было известно Хаэмуасу, характерен для больных, страдающих от хронических болезней легких. Старик стоял чуть согнувшись, а его рука, которая только что отвлекла Хаэмуаса от беседы, уже сжимала амулет Тота, висевший на его сморщенной груди. Этот амулет был его единственным украшением. На выбритой голове старика не было головного убора, босыми были и выкрашенные желтой краской ноги. Несколько нездоровое, одутловатое лицо, плотно сжатые губы – его внешность могла бы произвести отталкивающее впечатление, если бы не глаза. Яркие и живые, они были устремлены на Хаэмуаса. Над широкой полосой ткани – старомодной юбкой, доходящей до середины бедра, – складками нависал живот, за поясом торчал какой-то свиток.

Хаэмуас взглянул на старика с нетерпением, которое быстро сменилось изумлением. Эти глаза он уже где-то видел. Перед ним – жрец? Они встречались в Оне или в Мемфисе? Тогда почему он так бедно одет? Выглядит точно крестьянин. Или перед ним – кто-то из слуг, которых не допускают прислуживать господам лично, и они редко попадаются на глаза? Но что в таком случае он делает в Пи-Рамзесе и, вообще, почему его отпустили из дома и как он пробрался сюда? «Если это действительно так и передо мной слуга, которого я не знаю в лицо, надо поговорить с Нубнофрет о том, что пора бы ему отойти от дел. У бедняги такой вид, словно одной ногой он уже стоит в зале Последнего Суда». Хаэмуас подавил внезапный порыв обнять незнакомца за плечи, потом вдруг его охватила ледяная дрожь, очень схожая с отвращением. Веннуфер, видя, что его собеседник утратил всякий интерес к разговору, замолчал и стоял, потягивая вино, всматриваясь в пеструю толпу гостей и не обращая ни малейшего внимания на просителя, – а у Хаэмуаса не было никаких сомнений, что этот человек собирается о чем-то его попросить. Наверное, о каком-нибудь снадобье, решил он.

Под твердым взглядом незнакомца опьянение Хаэмуаса улетучивалось. Он стоял, не в силах отвести взгляд, и постепенно в глубине этих глаз он стал различать нечто ужасное, тщательно скрываемый глубокий страх.

– Царевич Хаэмуас? – наконец заговорил незнакомец. Вопрос этот, подумал Хаэмуас, был не более чем формальность. Он заставил себя кивнуть.

– Я не могу сейчас осмотреть тебя и назначить лечение, – проговорил он, сам удивляясь тому, что говорит шепотом. – Обратись к моему глашатаю и договорись о времени, когда я тебя приму.

– Мне не нужно никакого лечения, царевич, – ответил незнакомец. – Я умираю, и у меня осталось мало времени. Я пришел просить тебя об одном одолжении.

Одолжении? Хаэмуас видел, что его полные губы дрожат.

– Так проси, – сказал он.

– Это очень важный вопрос, – продолжал старик. – Прошу тебя, отнесись к нему со всей серьезностью. Речь идет о судьбе моей ка.

Значит, дело касается волшебства. Хаэмуас расслабился. Старик хочет, чтобы над ним прочли или записали для него какое-нибудь заклинание. Однако едва только он подумал об этом, как незнакомец покачал головой.

– Нет, царевич, – произнес он хриплым голосом, – меня волнует вот что. – Опустив глаза, он стал что-то вытаскивать из-за пояса – какой-то свиток. На лысой голове блестели отсветы пламени. Старик осторожно протянул свиток Хаэмуасу. Царевич, заинтригованный и заинтересованный, привычным движением взял папирус и повертел в руках.

Папирус был, несомненно, очень старым. Ощущая под пальцами его хрупкость, Хаэмуас не мог сдержать дрожь. Свиток небольшой, папирус свернут всего три раза, но Хаэмуасу он почему-то казался слишком тяжелым.

Вокруг бушевал праздник. Музыканты что было сил били в барабаны, раздавались громкие звуки арфы и лютни, их гармоничные ритмы разносились по залу, отражаясь от каменных плит пола. Пирующие танцевали, повсюду слышались громкие выкрики. И только вокруг них двоих, тех, на кого снаружи падали темные тени, казалось, воцарилась сама вечность.

– Что это? – спросил Хаэмуас.

Старик опять закашлялся.

– Эта вещь несет в себе опасность, царевич, – сказал он. – Опасность для моей ка, опасность и для тебя. Ты любишь мудрость, ты – великий и уважаемый человек, преданный Тоту, богу мудрости и знания. Я прошу тебя сделать то, что я в своей глупости и невежестве выполнить не в силах. – Глаза старика потемнели, и Хаэмуас читал в них отчаянную мольбу и невыносимое страдание. – Мое время истекает, – продолжал старик. – Прошу тебя, уничтожь свиток, сделай это вместо меня, и в ином мире я паду ниц перед могущественным Тотом, стану тысячи и тысячи раз молить его даровать тебе многие и многие тысячи лет. Прошу тебя, Хаэмуас! Сожги свиток! Сожги ради себя и ради меня! Больше я ничего не могу сказать.

Хаэмуас перевел взгляд с его искаженного мукой лица на свернутый папирус, который держал в руках. Когда он снова поднял глаза, старика уже не было. Охваченный одновременно и легкой досадой, и странным волнением, он стал глазами искать в толпе этого человека, но нигде не видел ни лысого, покрытого старческими пятнами черепа, ни впалой груди. К нему подошел Веннуфер.

– Что ты здесь делаешь, Хаэмуас? – спросил он с легким раздражением в голосе. – Или ты слишком пьян, чтобы продолжать нормальный человеческий разговор?

Но Хаэмуас только пробормотал в ответ какие-то невнятные извинения и поспешил прочь, на улицу, мимо недоумевающих стражей, дежуривших у дверей, на мягкую и влажную от росы лужайку, окутанную ночной тьмой.

Шум праздника постепенно стихал у него за спиной, и вскоре он оказался в полной тишине. Он шел по серевшей во тьме дорожке, идущей вдоль северной стены дворца. Это был самый короткий путь в его личные покои. Хаэмуас осторожно сжимал в руке свиток, опасаясь, как бы папирус не раскрошился.

«Какая все это ерунда, – размышлял он на ходу. – Старик чувствует приближение смерти и хочет напоследок хоть на несколько минут ощутить собственную важность и значительность. Эту дурацкую игру он затеял со мной потому только, что я, хотя и царской крови, всегда открыт для разговоров с любым. В этом свитке наверняка перечислены имена его слуг да сколько им платят. Пошутить решил? Может быть, это проделки Гори? Нет. Тогда Веннуфера? Разумеется нет. Или это мой отец решил таким способом испытать меня?» Несколько мгновений, вглядываясь в смутно различимую дорожку, Хаэмуас обдумывал такую возможность. У Рамзеса была привычка проверять лояльность и верность своих подданных самым неожиданным способом и в любое, угодное для него время. Это началось с тех пор, как передовые отряды его армии потерпели сокрушительное поражение при Кадеше. Хаэмуас, однако, ни разу еще не подвергался подобным испытаниям. Как и никто другой из царской семьи.

«Но откуда нам знать? – размышлял Хаэмуас, сворачивая за угол, туда, где ярко горела дюжина факелов, освещая подход к восточным воротам дворца. – Может быть, он испытывает нас все время, но, успешно миновав все ловушки, мы остаемся в полном неведении относительно истинного механизма этой тонкой игры? Но если нынче на мою долю выпало испытание, то в чем меня испытывают? И с какой целью? Должен ли я предать свиток огню не читая, доказав тем самым верность своему господину, которая превосходит мою любовь к новым знаниям? А если сначала прочитать, а потом избавиться от него? Никто и не узнает, что сперва я разворачивал свиток. – Хаэмуас быстро оглянулся, но вокруг в полном безмолвии простирались благоухающие сады, погруженные в ночную тьму, да на фоне стены неясными пятнами выделялись темные кусты. Неподвижные деревья, раскинувшие свои черные руки, стояли непроницаемой стеной. – Нет, что за глупость, – подумал Хаэмуас. – Отец не стал бы выслеживать меня. Это просто смешно. Но тогда… Что это?»

Он уже подошел совсем близко к первому факелу, вдруг его шаги замедлились. Хаэмуас остановился. Он стоял прямо под огнем. Стоит лишь поднять руку, и он коснется мерцающих оранжевых язычков, что пляшут в ночной тьме. Осторожно держа свиток кончиками пальцев, Хаэмуас поднес его к свету, охваченный странной надеждой, что ему удастся прочесть содержание, не разворачивая папирус, но свиток, конечно же, не сделался прозрачным, а лишь слегка посветлел в свете факела. «Это безумие, – размышлял Хаэмуас. – Вся эта история отдает сумасшествием». Кожей лица, охваченной дрожью рукой он ощущал тепло огня. Папирус начал чуть темнеть, и Хаэмуас чувствовал пальцами, как он съеживается и морщится в руке. «Свиток очень старый, – думал Хаэмуас. – Существует вероятность, что он на самом деле представляет определенную ценность». Он поспешно отдернул руку от пламени факела и стал разглядывать папирус. Один уголок обгорел, и Хаэмуас заметил, что маленький клочок папируса оторвался и медленно спланировал на землю.

Чрезвычайная удача или ужасное несчастье, в зависимости от моих действий, – тихо произнес он, вспомнив предсказание гороскопа. Но какое именно действие – сжечь свиток или оставить себе – принесет ему удачу и счастье? Потому что теперь он точно знал, что в гороскопе говорилось именно об этом событии, об этом свитке, и какой бы путь он сейчас ни избрал, последствия будут иметь для него первостепенную важность.

Долгое время Хаэмуас стоял в нерешительности, вспоминая старика, его молящие глаза, его слова, волнение. Хаэмуасу хотелось поскорее освободиться, сбросить этот груз, навязанный ему помимо воли. В то же время он пытался уверить себя, что его нынешнее состояние объясняется в первую очередь воздействием вина да поздним часом, пытался утвердиться во мнении, что напрасно старается усмотреть некий зловещий смысл, судьбоносную важность в эпизоде совершенно бессмысленном. С тихим стоном он спрятал свиток среди многочисленных складок своего наряда и медленно двинулся через круг света в широкую полосу темной тени и дальше, туда, где у входа во дворец стояли двое стражников. Поприветствовав воинов, несущих вахту, Хаэмуас прошел в покои, отведенные во дворце для его семьи. Навстречу ему поспешили Иб и Каса.

– Где ты пропадал, царевич? – спросил Иб. На лице у него было написано нетерпение и одновременно облегчение. – Вот ты беседуешь с верховным жрецом – а в следующую минуту тебя и след простыл. Амек сразу же бросился тебя искать, и вероятно, он все еще продолжает поиски. Ты делаешь нашу работу очень трудной.

– Иб, я не узник у своих слуг, – раздраженно проговорил Хаэмуас. – Я прошел через сады и вошел во дворец через восточные ворота. И мне кажется, это дело телохранителей – следить за тем, куда я направляюсь. – «Что на самом деле не совсем верно», – подумал он. Иб вспыхнул, а Хаэмуаса внезапно охватила такая сильная усталость, что он едва мог устоять на ногах. – Каса, принеси горячей воды, чтобы смыть краску с рук и ног, – приказал он. – И прошу тебя, поторопись. Я хочу лечь спать. Здесь больше никого нет? – Каса поклонился и вышел, вместо него ответил Иб:

– Ее высочество еще не возвращалась, царевич Гори тоже. И из их свиты никого нет.

«Мне мягко дают понять, что я не прав, – думал Хаэмуас, улыбаясь самому себе. – И правильно делают». Жестом примирения он положил руку Ибу на плечо.

– Спасибо, Иб, – сказал он. – Ты можешь идти. Поклонившись, слуга удалился, а Хаэмуас направился к себе в опочивальню.

Во всех четырех углах комнаты в вазах стояли свежие цветы. Горели две лампы: одна на высокой золотой подставке посреди комнаты, другая – у изголовья его ложа, с которого уже предусмотрительно были сдернуты покрывала. Здесь царил дух тишины, ничем не потревоженного покоя. Со вздохом Хаэмуас опустился в кресло и проверил, на месте ли свиток. На поясе его не оказалось. Он перебрал все складки одежды, посмотрел на полу, но свитка нигде не было. Постучав, вошел Каса, за ним следовал мальчик с кувшином горячей воды, от которой поднимался густой пар. Хаэмуас поднялся им навстречу.

– Вы не видели свитка на полу у двери или в большом зале? – спросил он.

Юноша, не поднимая глаз, покачал головой, поспешно поставил кувшин на специальную полку и вышел из комнаты. Каса тоже отрицательно покачал головой.

– Нет, царевич, – сказал он.

– Ну так поди и поищи, – приказал Хаэмуас. Усталости у него как не бывало. – Смотри внимательнее.

Его слуга вернулся через несколько минут.

– Свитка нигде не видно.

Хаэмуас уже надевал на ноги сандалии, которые только что снял.

– Пойдем со мной, – сказал он и бросился назад в большой зал, внимательно осматривая каждую плитку пола. И в самом деле, ничего. В сопровождении Касы он вышел из своих комнат, со всем возможным тщанием обследовал соседние помещения, но в тусклых лучах догорающих факелов мерцающие во тьме покои фараона лежали перед ним совершенно пустые.

Хаэмуас вышел на дорожку в саду. Те же двое стражников дремали, опершись на копья. При звуке шагов оба встрепенулись и вытянулись.

– Вы не заметили свитка у меня за поясом, когда я входил во дворец? – спросил он.

Стражники ответили отрицательно.

– Но может быть, вы не заметили? – настаивал он. – Вы уверены?

Заговорил один из воинов, тот, что был выше ростом.

– Царевич, нас специально обучают наблюдательности, – сказал он. – Ни один человек не может ступить во дворец, если при нем есть какие-нибудь подозрительные предметы. Конечно же, мы не можем ни в чем заподозрить тебя, но мы по привычке внимательно осматриваем каждого входящего, и заверяю, когда ты проходил, а мы приветствовали тебя, никакого свитка у тебя не было.

«И это правда, – подумал Хаэмуас с досадой. – У шарданцев зоркий глаз, и они остановят всякого, если заподозрят, что у входящего спрятано оружие».

Кивнув стражникам в знак благодарности, он вынул из подставки факел и, согнувшись, тщательнейшим образом обследовал каждый дюйм, пройденный им недавно, – от дворцовых садов до самых ворот. Он ничего не нашел. Встав на колени, он принялся искать на каменных плитах маленький обгоревший клочок папируса, но и его нигде не было видно. Ругаясь вполголоса, он внимательно обследовал траву по обе стороны от дорожки, аккуратно раздвигая зеленые стебли. Каса наблюдал за его действиями с явным недоумением. Поиски не принесли результата.

В конце концов Хаэмуас вернулся к себе. Сердце его стучало.

– Разбуди Рамоза, – приказал он Касе. – Пусть немедленно явится ко мне.

Каса открыл было рот, чтобы возразить, но ничего не сказал и быстро вышел.

Хаэмуас мерил шагами комнату. «Это невозможно, – думал он. – Я никого не встретил на своем пути. Я засунул свиток за пояс, сделал пять шагов до двери и прошел прямо к себе комнату. Так не бывает. – Его начал охватывать страх, но Хаэмуас старался подавить волнение. „В нем таится опасность, – так сказал старик. – Он опасен и мне, и тебе». – Значит, я совершил ошибку? Или все-таки это некое таинственное испытание?» Поднеся руку к груди, Хаэмуас почувствовал, как бешено колотится у него сердце. По спине ручьем стекал пот. Он чувствовал, как влага затекает ему за пояс юбки.

Когда перед ним предстал Рамоз, заспанный и слегка взъерошенный, Хаэмуас бросился к нему почти бегом.

– Я потерял весьма ценный свиток, – сказал он. – Обронил где-то во дворце или в саду. Тому, кто найдет свиток и принесет мне, я дам три золотых слитка. Объяви об этом, глашатай, расскажи всем, кто еще остался во дворце.

В глазах Рамоза не осталось и следа сонливости. Он поклонился, молча выражая, что понимает всю важность возложенной на него миссии, и поспешил исполнять поручение, поправляя на ходу одежду. Не успела закрыться за ним дверь, как в комнату вошла Нубнофрет. Ее появлению предшествовал запах вина и скомканных, раздавленных цветов лотоса.

– Хаэмуас, что здесь происходит? – спросила она. – Рамоз просто налетел на меня, так стремительно он выбегал из твоей комнаты. – Ты что, заболел? – Она подошла ближе и стала пристально всматриваться в его лицо. – Да, вид у тебя нездоровый. О боги, ты бледен как полотно. Сядь, прошу тебя.

Хаэмуас дал усадить себя в кресло. Он чувствовал на лбу прохладную руку жены.

– Хаэмуас, у тебя жар, – объявила она. – Да, я вижу, ты питаешь к Пи-Рамзесу настоящую ненависть, и город платит тебе тем же, потому что его демоны всякий раз насылают на тебя болезни и немочи. Я пошлю за жрецом. Надо, чтобы он прочел заклинание, изгоняющее демонов.

Хаэмуас схватил ее за руку. Лихорадку и в самом деле следовало лечить заклинаниями, поскольку вызывали ее злобные демоны, но он-то прекрасно знал, что свой недуг навлек на себя сам и никакие демоны сейчас не гнездятся в его теле. «Или гнездятся? – внезапно подумал он, ощутив некоторое смущение. – Может быть, решив оставить свиток у себя, я тем самым совершил непоправимую ошибку, которая и дала демонам силы проникнуть в мое тело? И теперь я стал носителем некоей разрушительной и злой силы?» Нубнофрет с выражением недоумения ждала, что он скажет. Он все еще крепко сжимал ее руку в своей. Сильная дрожь сотрясала все его тело.

– Хаэмуас, ты меня пугаешь. – Голос Нубнофрет донесся до него словно издалека. – Прошу тебя, пусти.

Он пришел в себя и сквозь зубы пробормотал какие-то слова извинения. Затем отпустил ее руку. Нубнофрет потерла больное место.

– Каса! – громко позвала она. – Уложи царевича в постель. Посмотри на него!

В комнату вбежал Каса и, бросив быстрый взгляд на Нубнофрет, помог Хаэмуасу подняться с кресла и лечь на ложе.

– Только не надо жреца, – тихо произнес Хаэмуас. Он лежал в постели, дрожа по-прежнему и подтянув колени к подбородку. – Прости меня, Нубнофрет. Ложись спать и не тревожься. Мне просто надо как следует выспаться. Я потерял сегодня один важный свиток, только и всего.

При этих словах Нубнофрет вздохнула с облегчением.

– В таком случае мне все ясно, – произнесла она с упреком. – Другие испытывают такие страдания, если только потеряют любимое дитя, ты же, дорогой брат, можешь обливаться слезами и дрожать над жалким клочком папируса.

– Я знаю, – ответил он, сжимая зубы и стараясь унять дрожь. – Я глупец. Спокойной ночи, Нубнофрет.

– Спокойной ночи, царевич. – И она выплыла из комнаты, не произнеся больше ни слова.

– Царевич, чем еще я могу тебе помочь? – обратился к нему Каса.

Хаэмуас приподнял голову с подушки и пристально посмотрел в полное тревоги лицо своего слуги. Такое напряжение оказалось ему не по силам. На него навалилась невыносимая тяжесть, и веки сами собой, без его воли, опустились.

– Ничего не нужно, – выговорил он шепотом. – Не буди меня рано, Каса.

Слуга поклонился и тихонько вышел. Хаэмуас наконец-то остался один, во всяком случае, он очень на это надеялся. Объяви сейчас Птах о конце света, Хаэмуас не смог бы заставить себя открыть глаза. Все звуки доносились до него издалека, будто с другого конца города, из другого мира. Он мгновенно погрузился в забытье. Так человек, теряющий опору под ногами, быстро сползает по краю темной бездны. Хаэмуасу снился сон.

Стоял полдень, жаркий летний полдень, безжалостная жара обжигала дыхание. От яркого света он почти ослеп. Понуро опустив голову, Хаэмуас шел по дороге, покрытой белой пылью, которая тоже дышала на него отраженным жаром жестокого солнца. Немного впереди шла какая-то женщина. Хаэмуас видел только ее голые лодыжки, чуть припорошенные мельчайшим белым песком – облачка его поднимались при ходьбе, – да ритмично открывались загорелые икры женщины, когда во время движения отлетало в сторону ее алое одеяние.

Некоторое время он, не обращая внимания на бесконечную усталость, на пот, ручьем стекавший ему на глаза, с удовольствием наблюдал за ее ритмичными движениями, смотрел, как поочередно напрягаются и расслабляются мышцы, как пальцы ног сгибаются, распрямляются и вновь погружаются в мягкий песок, рассеивая вокруг тусклые облачка. Вскоре, однако, ему захотелось посмотреть этой женщине в лицо. Хаэмуас попытался поднять голову, но ему это не удалось. Он приложил огромное усилие, напряг шею, стараясь заставить ее распрямиться, а голову – подняться. Но взгляд его все равно оставался прикован к дороге, монотонно скользившей вперед под легкой поступью незнакомой женщины.

Хаэмуасу хотелось, чтобы женщина остановилась. Он уже задыхался от жары, да и усталость одолевала все сильнее. Он позвал ее, но слова слетели с губ беззвучным дуновением раскаленного воздуха. «Стой! – в отчаянии молил он мысленно. – Прошу тебя, остановись!» Но женщина по-прежнему продолжала свой путь. Хаэмуасом овладела некая гипнотическая завороженность. Ему смутно казалось, что по краям дороги должна расти зеленая трава, там стоят деревья, отбрасывающие живительную тень, за которую он отдал бы сейчас все на свете, но его попытка свернуть с пути не принесла успеха – он по-прежнему все шагал и шагал вперед, как зачарованный следуя за уверенной поступью женщины, не замечавшей его.

Наконец, с первым неясным светом зари и ранним щебетанием птиц, Хаэмуас проснулся. В комнате царил полумрак. Было тихо. Ночная лампа давно погасла, и он чувствовал слабый запах прогоревшего фитиля, смешивающийся с испарениями своего тела. Он все еще дрожал, не в силах освободиться от кошмара. Простыни были влажными от пота. «Такие сны снятся в лихорадку, – размышлял Хаэмуас, пытаясь приподняться на постели. – В этом все дело». Он посмотрел на ночной столик, на свою кровать, ощупал руками лицо – словно еще раз желая убедиться, что теперь его окружает обычная реальность, жизнь, строящаяся по законам разума и материи. Вдруг он ощутил сильнейшее возбуждение, его охватило чувственное желание такой силы, какого он не помнил уже многие годы.

Хаэмуас некоторое время лежал неподвижно, стараясь восстановить дыхание, успокоить разум. Потом он тихо позвал Касу и приказал приготовить утреннюю ванну и подать завтрак. Дворец уже начинал постепенно просыпаться, но сюда доносились лишь отдаленные звуки. В покоях Хаэмуаса всегда было тише, чем в других частях Пи-Рамзеса.

Каса завязывал сандалии на ногах Хаэмуаса, когда появился Рамоз. Сердце у Хаэмуаса затрепетало, и он приказал глашатаю говорить. Но Рамозу нечего было сказать своему господину.

– Помощники сообщают, царевич, что никто из тех, кого они опросили, не видел свитка и ничего о нем не слышал, – признался он. – Все же мы продолжаем поиски и всем сообщаем об обещанной тобой награде. Мне очень жаль.

Ты не виноват, Рамоз. – Хаэмуас встал и сделал знак рукой – глашатай может идти. Он послал за Амеком. Дожидаясь, пока придет телохранитель, Хаэмуас не мог удержаться от того, чтобы еще раз обыскать и свою опочивальню, и приемную, и зал, ведущий в его личные покои, но все усилия оказались напрасными. Вскоре его уже приветствовал Амек.

– Приготовь мне носилки, – приказал Хаэмуас. – Нынче утром я отправляюсь в храм бога Ра, чтобы вместе с другими жрецами вознести молитвы. – Он и сам не знал, что скажет именно эти слова, как не знал, откуда взялось это непреодолимое желание поехать в храм, вдохнуть аромат ладана, ощутить атмосферу власти и покоя. И все же Хаэмуас остро чувствовал, что, отказавшись от своего намерения, он немедленно об этом пожалеет.

Оставшиеся дни, проведенные в Пи-Рамзесе, были посвящены встречам и беседам с правителями северных и южных земель, с иностранными посланниками, с настоятелями храмов и с отцом. Хаэмуас еще раз навестил мать. Однажды днем в сопровождении надежной охраны он отправился побродить по пестрым городским базарам в поисках подходящего подарка для Шеритры. Съездил поохотиться на болотах в компании хеттского посланника, и оперение незадачливых уток, сбитых хеттом с помощью палки, не шло ни в какое сравнение с роскошным убором из перьев у него на голове.

Нубнофрет, конечно же, позабыла о своем недовольстве. Хаэмуас редко видел ее и Гори, пока наконец не настал день, когда им пора было возвращаться домой в Мемфис. Сам он, казалось, полностью оправился от приступа непонятной болезни, одолевшей его в тот вечер, когда он потерял свиток. К его вящему огорчению, свитка так и не нашли. Он, впрочем, и не надеялся. Глубоко в его душе зрело твердое убеждение, что здесь не обошлось без вмешательства духов, что по какой-то, понятной лишь им одним причине на мгновение стерлась граница между миром живых и мертвых, и он сам стал именно той точкой, в которой дрогнула разделявшая их стена. Тот старик был или великим чародеем, владеющим тайнами общения с невидимыми силами, – Хаэмуас, однако, в этом сомневался, – или же воплощением некоего духа, а свиток его – не более чем струйка дыма, небесное облачко, растаявшее без следа при первых признаках зари.

Предсказания гороскопа, ясно виденный им обрывок свитка, сморщенный и почерневший от пламени факела, настойчивые мольбы старика – все это Хаэмуас постарался упрятать в самые отдаленные уголки памяти. Теперь он вернется домой, займется планами захоронений священного быка Аписа, продолжит раскопки и изыскания в Саккаре и вновь обретет чувство уверенности в себе и собственной правоты. И лишь сон преследовал его с прежней силой. Он ясно помнил каждую мельчайшую деталь, и долго еще обнаженные женские ноги в песке вызывали в его душе острый приступ внезапной опустошенности и сильнейшего желания.

С семьей они отплыли домой, тяжело нагруженные разными хозяйственными покупками, а также подарками для Шеритры и друзей, оставшихся в Мемфисе. За то время, что они гостили у фараона, река разлилась еще сильнее, совсем разбухла и несла свои воды заметно медленнее. Обратная дорога заняла больше времени, несмотря на попутный ветерок, дувший с севера, поскольку судно двигалось против течения и пришлось налечь на весла.

Хаэмуас, охваченный, как всегда, нетерпением поскорее увидеть недвижный лес пальм на фоне пустыни и пирамид, который всегда служил ему знаком приближения родных мест, сидел под навесом на палубе «Амона-повелителя», всецело поглощенный мыслями о предстоящих делах. Нубнофрет проводила время в уединении, дремала, наложив на лицо слой питательного крема, предохраняющего кожу от сухого воздуха пустыни, или играла в настольные игры с Вернуро. Гори и Антеф разбросали по выжженным солнцем доскам палубы свои новые игрушки и головоломки, предназначавшиеся для потрошения, которые им удалось отыскать на городских рынках. «Не может быть никаких сомнений, – думал Хаэмуас, вслушиваясь в плеск весел и хлопанье навеса на ветру, – что нет во всем Египте семьи, столь же удачливой, счастливой и благословенной, как наша».

ГЛАВА 4

Смерть приводит к нему всякого,

И является человек с дрожью в сердце,

И объята душа его ужасом.

Вскоре после завтрака они пришвартовались у пристани в имении Хаэмуаса, слуги тотчас же бросились исполнять свои многочисленные обязанности. Услышав шум, им навстречу выбежала Шеритра. Последовали возгласы приветствий и восторга, поцелуи и объятия. Наконец все удалились в сад. Лодки уже разгружали, и Хаэмуас знал, что вскоре их вытащат на берег, чтобы проверить, в каком они состоянии. Наслаждаясь тем, что он наконец дома, Хаэмуас опустился на траву в тени своих сикомор, рядом присела Шеритра. Фонтан по-прежнему разбрасывал хрустальные струи, разбивавшиеся о каменную чашу. Обезьяны с обычным своим высокомерием наблюдали за его прибытием, потом снова уселись, развалившись в траве рядом с дорожкой. Удобный старый дом, его высушенные солнцем стены, великолепные цветы – все радовалось возвращению хозяина. До его слуха изнутри дома доносились голоса и шум: это слуги занимались своей работой. Вскоре Иб обратится к нему с вопросом, где подавать обед – на открытом воздухе или же в прохладной столовой, а Пенбу, освежившись с дороги, уже будет ждать его в кабинете. Хаэмуас смотрел, как дочка радуется подаркам, как светится счастьем ее неприметное личико, а Нубнофрет в кои-то веки не высказывает своих бесконечных замечаний и советов при виде того, что дочка ссутулилась, склонившись над грудой ярких украшений, скатанными в рулоны тканями и разными безделушками.

Вскоре из дома появился Иб, он приблизился своей полной достоинства, неторопливой походкой. С ним был и Пенбу, и даже на расстоянии Хаэмуас почувствовал, что он еле сдерживает переполняющие его эмоции. Даже Нубнофрет, не замечавшая обычно таких вещей, подняла голову, а Гори вскочил на ноги.

– Царевич желает отобедать здесь или в столовой? – спросил Иб.

Хаэмуас не отвечал, он вообще едва слышал, что к нему обратились с вопросом. Его внимание было целиком приковано к писцу. Пенбу весь дрожал, глаза его горели.

– Говори! – приказал Хаэмуас. Никакие дополнительные распоряжения Пенбу не потребовались.

– Царевич, в Саккаре обнаружена еще одна неизвестная гробница! – выпалил он. – Повинуясь твоим приказам о восстановлении храма солнца Осириса Неусера-Ра, рабочие стали расчищать это место. И глядь – вдруг появляется огромный камень. Целых три дня ушло только на то, чтобы сдвинуть его с места, а под камнем управляющий работами обнаружил ведущую вниз лестницу.

Хаэмуас, сдерживая собственное волнение, улыбнулся столь необычному поведению Пенбу – тот никогда не терял достоинства.

– Ступени расчистили? – спросил он.

– Да. И в самом низу… – Он сделал паузу для пущей важности, и Гори не удержался:

– Да говори же, Пенбу! Мы и так дождаться не можем новостей. Мы все в твоей власти!

– В самом низу обнаружилась запертая и опечатанная дверь! – победоносно закончил Пенбу.

– Вряд ли можно надеяться, что печать эта старинная, – заметил Гори с сомнением в голосе. Он взглянул на отца. Хаэмуас поднялся.

– Каково твое мнение? – обратился он к писцу. Пенбу пожал плечами. Ему уже удалось восстановить привычное душевное равновесие.

– На первый взгляд кажется, что печать старинная, – ответил он, – но нам ведь и прежде попадались весьма искусные подделки. Я поддался минутному волнению. Прошу меня простить. Управляющий работами на самом деле считает, что это нетронутая старинная гробница.

Нубнофрет шумно вздохнула.

– Иб, тебе, пожалуй, стоит собрать для царевича походный обед и передать слугам, которых он возьмет с собой, – сказала она, и Хаэмуас бросил на нее веселый взгляд, исполненный благодарности.

– Прошу прощения, дорогая сестра, – сказал он. – Я должен по крайне мере осмотреть сегодня эту находку. Иб, распорядись, чтобы подготовили носилки. Гори, ты поедешь со мной?

Молодой человек кивнул.

– Но прошу тебя, отец, внутрь заходить мы сегодня не будем. Я даже не успел привести себя в порядок!

– Посмотрим, что там такое. – Хаэмуас уже погрузился в собственные мысли, и его голос звучал несколько отстранение. Новая, не известная ранее гробница, новые надписи, новые знания, свитки, новые свитки… Не следует ожидать ничего особенного, твердо заявил он себе. Слишком малы шансы, что ему удастся обнаружить что-нибудь выдающееся. Гороскоп не предсказывает ничего хорошего на конец нынешнего дня. Как, собственно, и гороскоп всех остальных членов семьи, поэтому вряд ли можно ожидать от этой находки чего-то исключительно ценного. Он совсем уже собирался приказать Пенбу забросать вход в гробницу песком и землей, потому что сейчас главное – работа по восстановлению храма Осириса Неусера-Ра. Однако любопытство и охватившее его возбуждение взяло верх. Неусер-Ра подождет. Он уже ждал многие сотни хентис, поэтому пара лишних дней не причинит ему большого вреда. К Хаэмуасу уже приближался Амек в сопровождении носильщиков.

– Поступили ли в мое отсутствие какие-нибудь срочные сообщения? – обратился он к Пенбу. Тот отрицательно покачал головой. – Хорошо. Шеритра, оставляю все на тебя, – продолжал он, обращаясь к дочери.

Она улыбнулась. Девушка любовалась тончайшим голубым полотном, которое он привез ей в подарок.

– Я уже привыкла, – ответила она со смехом. – Удачи тебе, отец. Желаю найти что-нибудь интересное и стоящее.

Что-нибудь стоящее. Юношеское волнение охватило Хаэмуаса. Махнув рукой Гори, поцеловав Нубнофрет в прохладную щеку, он уселся в носилки и скоро уже мерно раскачивался в такт движениям несущих его рабов, направляясь к храму Нейт в округе Анк-Той. В животе урчало от голода, переодеться он не успел, но эти мелочи совсем его не тревожили. Вновь началась охота.

Когда Хаэмуас сошел с носилок посреди выжженной Саккары, залитой послеполуденным солнцем, его сильно мучила жажда. Слуги поспешили заняться делами: некоторые ставили небольшой шатер, который Хаэмуас всегда брал с собой в пустыню, другие разводили огонь, чтобы готовить ужин, а многострадальный Иб уже отдавал распоряжения, как устанавливать стол, за которым Хаэмуасу предстояло вкусить свой запоздалый обед. К отцу, с трудом ступая по песку, подошел Гори.

– Уф! – выдохнул он. – В Саккаре стоит жара в любое время года! Отец, прошу тебя, умерь свой пыл хотя бы на час, сжалься надо мной! Я не могу больше без еды, но не могу и отпустить тебя одного, когда ты пойдешь осматривать печати на дверях. Вход в гробницу, наверное, там.

Он махнул рукой туда, где за широкой полосой безжизненной земли лежал в руинах храм Осириса Неусера-Ра. Прямо перед ним, у самой наружной стены, полуразвалившейся и неровной, возвышался огромный камень и была навалена груда темного песка и камней. Сделав над собой усилие, Хаэмуас оторвался от этого захватывающего зрелища и подошел к шатру, к столу, уже укрытому навесом и заставленному блюдами. Иб стоял за царским стулом, скрестив на груди руки.

Хаэмуас и Гори с радостью принялись за еду, они ели и пили за приятной беседой, которая, впрочем, вскоре оборвалась. Гори овладела задумчивость. Подперев рукой подбородок и опустив глаза, он вычерчивал ножом узоры на скатерти. Воодушевление, охватившее Хаэмуаса, сменилось теперь беспокойством, которое продолжало нарастать. Он сидел, откинувшись на спинке стула и устремив взгляд на зияющую в песке темную дыру, которая, казалось, одновременно и звала его, и предостерегала. Стараясь стряхнуть с себя подобные мысли, Хаэмуас отвернулся, допил остатки пива, ополоснул пальцы, но очень скоро его взгляд вновь оказался прикован к этому зловещему провалу среди солнечной глади пустыни, в котором, помимо своего желания, Хаэмуас стал теперь видеть некий вход, дверь, открывающуюся из этого мира в иной, неизвестный. Дверь, из которой тянуло холодом.

Иногда, когда приходилось вскрывать древние гробницы, Хаэмуаса охватывала необъяснимая тревога. Мертвые не любят, чтобы нарушали их покой. Хаэмуас всегда заботился о том, чтобы для ка усопших готовились специальные подношения, которые раскладывались рядом с гробом, чтобы сломанные и попорченные вещи восстанавливались, ремонтировались, чтобы усопшие получали причитающиеся им по праву дары. И когда над местом погребения вновь насыпали землю, он знал, что с ним теперь пребудет благодарность Осириса.

В этот раз все было иначе. Чувство страха не оставляло его; этот страх, подобно змею-демону Эпапу, казалось, подползал к нему все ближе и ближе, неслышно скользя по переливающемуся на солнце песку. И снова Хаэмуасу захотелось отдать приказ своим людям отойти, не трогать гробницу. Но вместо этого он поднялся из-за стола, тронул за плечо Гори и вышел из приятной прохлады навеса.

Гори шел впереди, Иб и Пенбу следовали за Хаэмуасом, и вскоре все они уже приблизились к ведущим вниз ступеням. Через сандалии ноги ощущали нагретый солнцем камень, покрытый местами очень темными пятнами, оставленными здесь долгими прошедшими веками. Ступеней было пять. Хаэмуас остановился в нерешительности перед небольшой квадратной дверью в скале, гладкой и когда-то давно выбеленной. Слева в двери торчал металлический крюк, точно такой же был глубоко вделан в камень рядом. Их соединяла прогнившая веревка, завязанная хитрыми узлами.

Большой узел находился в самом центре высохшей печати – сухого, крошащегося шара, скатанного из земли и воска. Хаэмуас наклонился над ней, ощущая на шее легкое дыхание Гори. Молодой человек присвистнул.

– Шакал и девять пленников! – воскликнул он. – Смотри, отец, когда разорители гробниц навешивают после своего разбоя новую, поддельную печать, им никогда не удается с такой точностью воспроизвести знак Обители мертвых, а иногда они и просто замазывают узел грязью. А взгляни на веревку – она такая старая, что тронь – и рассыплется в прах.

Хаэмуас кивнул, внимательно осматривая дверь. Никаких следов взлома, хотя побелка кое-где отслоилась, древесина потемнела. Конечно, если дверь в целости и сохранности, это еще не означает, что гробница не разорена. Грабители и разбойники шли на любые хитрости и уловки, лишь бы только добраться до сокровищ, погребенных вместе с усопшим. Вдруг Хаэмуас осознал, что думает о грабителях почти с надеждой, он был бы рад, если бы оказалось, что до него здесь уже успели побывать более бесчестные, рискованные и безрассудные люди, что они уже приняли на себя гнев и ярость, оживили старинные заклинания, призванные защитить того, кто скрывался во мгле, царящей за этой таинственной дверью.

– Царевич, мне страшно, – сказал Иб. – Не нравится мне это место. Никогда прежде нам не доводилось видеть нетронутую печать. Я не хочу, чтобы первый грех пал на наши души.

– Мы не воры и не осквернители гробниц, – ответил Хаэмуас, не отрывая взгляда от грубой поверхности двери. – Я никогда не совершал святотатства по отношению к мертвым. Ты ведь знаешь – мы наложим на дверь новую печать, принесем положенные приношения для ка усопшего, заплатим жрецам, чтобы они молились об этом человеке. Мы всегда так делаем. – Хаэмуас развернулся и смотрел своему помощнику в глаза. Иб опустил взгляд, лицо его было мрачным. – Иб, я никогда тебя прежде таким не видел. Что с тобой?

«Неладное творится не только с Ибом», – заметил Хаэмуас. Пенбу прижимал к голой груди свою дощечку и в замешательстве покусывал губу.

– В этот раз все иначе, царевич, – быстро проговорил Иб. – Прошлой ночью, когда мы возвращались домой на нашем корабле, мне приснился сон – будто я пью теплое пиво. Это дурное предзнаменование. Нам суждено страдание.

Хаэмуасу хотелось прикрикнуть на него, чтобы не болтал ерунды, но к таким снам нельзя относиться пренебрежительно. Рассказ Иба подхлестнул и его страхи, и Хаэмуас старался не выдать своих чувств.

– Прошу простить меня, царевич, – заговорил Пенбу, – но и меня не покидают сомнения. Сегодня утром, когда я хотел вознести свои обычные моления Тоту, я никак не мог поджечь ладан. Тогда я заменил зерна, полагая, что старые оказались попорченными, но что бы я ни делал, все было напрасно. Потом вдруг меня охватил такой страшный приступ лихорадки, что несколько минут я не мог даже пошевелиться. – Он шагнул вперед, лицо его было напряжено. – Давай оставим эту гробницу, прошу тебя. Их будет еще много!

Беспокойство Хаэмуаса возрастало.

– Гори, – позвал он.

Гори улыбнулся.

– Я спал прекрасно, а утром помолился без всяких проблем, – ответил он. – Никоим образом, друзья, я не хочу умалить значимость увиденных вами предзнаменований, но ведь день еще не окончился, и, вероятно, эти знамения относятся вовсе не к гробнице. Разве можем мы оставить без внимания такую редкую находку? – убеждал он отца. – Только не говори мне, что ты тоже видел вещие сны!

Перед мысленным взором Хаэмуаса предстал старик, дрожащими руками держащий свиток, хруст папируса, почерневшего под пламенем факела… «Не просто вещий сон, – подумал он тогда, – но предзнаменование, предчувствие, дрожь, объявшая всю мою душу».

– Нет, – медленно ответил он, – и конечно же, я не стану отказываться от такого подарка богов. Я – честный человек. В Египте я творю только добро. Той ка, что обитает в этой усыпальнице, я предложу множество драгоценных даров в обмен на те крохи, что мы, возможно, здесь найдем.

Он выпрямился и коснулся рукой веревки. На ощупь она оказалась неровной и жесткой, как мелкие камешки.

– Иб, позови сюда каменщика и прикажи вырезать в этой двери проход. – Хаэмуас потянул за веревку, она легко поддалась. Печать с тихим треском развалилась на две половинки, и они упали на землю к его ногам. Хаэмуас, вздрогнув, попятился. Иб молча поклонился и стал подниматься по ступеням наверх, Гори же просто прилип к двери, пристально вглядываясь в щель, отделявшую дверь от каменной скалы. Хаэмуас с Пенбу сидели на ступенях, дожидаясь, пока прибудут каменщик и его помощники.

– Не часто нам доводилось обнаружить в скале настоящую дверь, а не просто ход, заваленный камнями, – заметил Пенбу, но Хаэмуас ничего не ответил. Он старался побороть свой страх.

Пришел каменщик с помощниками, и все прочие поднялись наверх, удалившись в тень навесов. Хаэмуас сидел в тени, разморенный дневным солнцем. Ему было хорошо видно, как под действием резцов в камне все более отчетливо прорисовываются очертания двери. Прошел час, и к нему приблизился каменщик. Он встал перед Хаэмуасом на колени. Его влажная от пота обнаженная грудь, ноги, его грубые рабочие руки – все было покрыто тонким налетом белой пыли.

– Царевич, можно вскрывать дверь, – сказал он. – Прикажешь это сделать мне?

Хаэмуас кивнул, и каменщик ушел. Вскоре послышался скрежет тяжелых ломов по камню.

К отцу подошел Гори и присел рядом с ним на корточки. Они в молчании смотрели, как тяжелая каменная преграда постепенно поддается усилиям, а за ней открывается мрачная неизвестность. Наконец Гори поднялся.

– Ну что, пошли, – сказал он тихо, и Хаэмуас весь напрягся.

Из открывшегося отверстия наружу прорвалась тонкая струйка воздуха, она устремилась наверх, к прозрачному небу. Эта струйка была чуть окрашена серым. Хаэмуас смотрел, как на фоне этого серого цвета дрожала линия горизонта, и ему казалось, что он даже чувствует легкий, едва различимый запах – запах спертого, застоявшегося воздуха гробницы, сырого и отдающего тленом. Он отлично знал этот запах, помнил по множеству предыдущих находок, но в этот раз он казался Хаэмуасу особенно вредоносным.

– Посмотри-ка туда! – Гори кивнул в сторону входа в гробницу. – Струя воздуха будто бы поднимается вверх правильной спиралью!

И в самом деле, серая пыль поднималась все выше, и казалось, что она складывается в воздухе в какие-то немыслимые очертания. Хаэмуас подумал, что мог бы даже рассмотреть в этой игре некие изображения, картины, если бы они не рассеялись слишком быстро. Мгновение упущено. Столбец отравленного воздуха гробницы растворился в солнечном свете, и Хаэмуас быстро поднялся с места. Гори не отставал от него.

– Отец, берегись ловушек, – напомнил он Хаэмуасу. Тот быстро кивнул. Иногда в гробницах устраивали искусно скрытые от глаз длинные шахты, обрывающиеся вниз на всю глубину, или фальшивые двери, заманивающие неискушенных в черные ямы.

Хаэмуас подошел к лестнице, остановился, глубоко вздохнул и быстро пошел вниз, туда, где рабочие проделали в камне большой проем. Слуги с факелами в руках поспешили следом за ним, и Хаэмуас остановился перед темным проходом, ведущим внутрь, чтобы дать им возможность осветить открывшееся пространство. Слугам явно не хотелось заглядывать внутрь. «Но, с другой стороны, – размышлял Хаэмуас, пока они выстраивались полукругом перед входом, – слуги все время боятся. А на этот раз боюсь и я». Яркие языки пламени колыхались, отбрасывая в дальние углы удлиненные мрачные тени. Громыхая дощечкой, Пенбу вытащил перо. Гори чуть задыхался. Не осознавая, что делает, Хаэмуас взял сына за руку, и вместе они двинулись дальше.

Воздух древности, томившийся в гробнице, вырвался наружу, но внутри было сыро и пахло гнилью. Пенбу закашлялся, а Гори поморщил нос. Хаэмуас не обращал на запах ни малейшего внимания. Первая комната, хотя и небольшая, была искусно и богато убрана, все вещи в полном порядке. Грабители и расхитители не бывали здесь. Охваченный радостью и восхищением, Хаэмуас смотрел на аккуратно сложенные ящики с одеждой, на мебель, расставленную по местам и не поврежденную ни малейшей царапиной, на огромные глиняные кувшины с их драгоценным содержанием – маслом, вином и благовониями, – печати на которых были нетронуты. В нишах по стенам стояли фигурки ушебти с серьезными лицами, ожидая, пока хозяин призовет их к работе на полях или у ткацкого станка, и сами стены вокруг них, казалось, дышали жизнью. Белый алебастр украшали яркие картины.

Медленно проходя вдоль стен, Хаэмуас с изумлением смотрел, какой точности и живости изображения удалось достичь древним художникам. Вот усопший и его супруга сидят за обеденным столом, в одной руке у каждого – цветок лотоса, в другой – чаша с вином. С улыбкой на устах они склонились друг к другу. Вот молодой человек, возможно сын, в короткой белой юбке и со множеством ожерелий на красной груди, предлагает какой-то плод бабуину, усевшемуся у его ног. Вообще бабуины были повсюду – они скакали в нарисованном саду, где небольшое семейство расположилось отдохнуть у пруда, бежали следом за отцом, когда тот с копьем в руке догонял льва во время охоты в пустыне, просто сидели, обернув хвост вокруг пушистых лап, а трое людей тем временем медленно, отталкиваясь шестами, плыли на лодке по заросшему яркой зеленью болоту в поисках уток. Один бабуин даже распростерся неподалеку от ложа, над которым поднималось зловещее солнце, и его рассветные лучи будили двоих, спавших на этом ложе. Великолепные картины, повествующие о радостях земного существования этой семьи, перемежались с рядами черных иероглифов, призывающих богов открыть для своих почитателей дорогу в рай, даровать им в следующей жизни все возможные почести и благословения, охранять и защищать их земную гробницу. Гори беседовал с Пенбу, который уже начал копировать открывшиеся на стенах надписи. Потом он подошел к отцу.

– Тебе ничего не кажется странным на этих изображениях? – спросил он.

Хаэмуас взглянул на сына:

– Ты говоришь о бабуинах?

– Нет, не о них. – Гори покачал головой. – Хотя они тоже необычные. Усопший, что покоится в соседнем зале, был, наверное, великим почитателем бога Тота. Нет, не бабуины. Я говорю о воде. Всмотрись внимательнее.

Хаэмуас пригляделся к настенным картинам и действительно обнаружил кое-что удивительное. На любой из них ноги изображенных людей – отца, матери и сына – всегда находились в воде. На некоторых были изображены маленькие белые волны. Иногда в этой воде резвились рыбы разных пород, а на одной из картин у ног изображенных на ней людей располагались наполненные водой сосуды. Всегда, чем бы ни занимались люди на картинах, они непременно стояли в воде или поблизости от воды.

– Эти люди, должно быть, страстно любили Нил, если повсюду украсили свою усыпальницу его священными изображениями, – прошептал Хаэмуас, и его голос свистящим эхом разлетелся по всему залу. – И вот что, Гори, я еще заметил. Этот человек скорее всего лекарь, как и я. Вот, смотри, – И он показал туда, где рядом с длинной чередой иероглифов был нарисован целый набор врачебных инструментов. – Это описание, как изготовить не знающий поражения бич, а рядом – список чудодейственных заклинаний, избавляющих от болезней.

Вместе они ходили по залу, следом за ними медленно шел Пенбу, занятый своими записями. Вдруг Хаэмуас радостно вскрикнул и остановился. В высокой нише, совсем рядом с зияющим проходом, ведущим в погребальный зал, стояли две статуи. Одна из них изображала высокую изящную женщину, она улыбалась Хаэмуасу из-под старомодного парика, выбитого из гранита и украшенного выкрашенной в синюю краску головной повязкой. Одну руку она держала на боку, а второй обхватила запястье своего мужа – высокого человека с широким и спокойным лицом. На нем были лишь короткая набедренная повязка и сандалии. Как и женщина, он улыбался. Одна нога у мужчины была вынесена вперед, как будто он сделал шаг, а в руке этот человек сжимал каменный свиток. Как и все прочие украшения в этой гробнице, скульптуры представляли собой произведения искусства такого выдающегося мастерства, какое Хаэмуасу редко доводилось видеть.

Глаза обеих статуй сияли темным огнем. Для ожерелья на шее у женщины были выбраны камни красного и синего цветов, кисти на ее узкой одежде сверкали золотом. Хаэмуас склонился к изножью статуй.

– Вот, – произнес он через минуту, – мы нашли царевну и, вероятно, царевича, хотя я не могу прочесть его имени. Там, где оно должно быть, камень весь в зазубринах.

Гори ощупал пальцами каменный срез.

– Разбойники здесь ни при чем, – заметил он через некоторое время. – Я думаю, основание статуи повредили, когда ее сюда устанавливали, а потом у рабочих просто не было времени, чтобы привести все в надлежащий вид. – Он выпрямился. – В любом случае его имя должно быть написано на саркофаге.

– Согласен, – сказал Хаэмуас. – А у нее, у царевны, имя просто удивительное – Агура. Очень необычное. А скажи, Гори, можем ли мы определить время этого захоронения?

Гори рассмеялся. Его смех эхом раскатился под каменными сводами, а статуи, казалось, поморщились при этих резких звуках. Кто-то из слуг даже вскрикнул от страха, а Хаэмуас, мгновенно позабыв свою недавнюю задумчивость, чуть не бросился к сыну, чтобы закрыть ему рот рукой.

– Почему ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Гори. – Я всего лишь твой жалкий помощник, о мудрейший. Полагаю, что точную дату установить практически невозможно. Мебель самая простая, скромная, относится, вероятно, к эпохе Великих пирамид, а общее убранство наводит на мысль о тех временах, когда отдавали дань богатству украшений, – это времена правления моего прадеда Сети. Возможно, мы узнаем кое-что еще, когда посмотрим на гробы.

Хаэмуасу не хотелось идти в следующий зал. Не хотелось этого и слугам. Они стояли, сбившись в тесную кучку.

– У статуи принца в руке какой-то свиток, – сказал Хаэмуас, обращаясь к Гори. – На вид можно сказать, что это – символ власти фараона. Само по себе это очень странно и могло бы посчитаться святотатством, ведь только правителей разрешалось изображать с атрибутами земной власти.

Гори в ответ лишь кивнул и сделал знак слугам проследовать в погребальный зал. Они дружно отпрянули, глядя на него широко раскрытыми глазами. В неверном свете факелов было заметно, как они бледны. Хаэмуас подошел к ним, подумав на ходу, что у него, должно быть, на лице написан точно такой же испуг и нервное напряжение.

– Все в порядке, – сказал он мягко. – Разве я не самый могущественный чародей во всем Египте? И разве я не сильнее тех, что уже умерли? Дайте факел. – Он вырвал факел у охваченного дрожью слуги и, собрав всю силу воли, сделал следующий шаг. Он оказался в погребальном зале.

Хаэмуас чуть не выронил факел. Он сделал над собой неимоверное усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Прямо перед ним, освещаемый огненным светом, огромный, стоял сам Тот, его исполненные мудрости птичьи глаза переливались пламенем, а острый изогнутый клюв ибиса был, казалось, направлен прямо на Хэмуаса. В правой руке он держал писчее перо, а в левой – дощечку писца. От статуи размером в человеческий рост исходило некое живое сияние, и Хаэмуас, немного успокоившись и придя в себя, заметил, что вся она покрыта пластинами из чистого золота.

– Тот, – прошептал он и, сделав шаг вперед, распростерся ниц перед божеством, припав к его блистающим стопам. За его спиной Гори также выражал богу свое почтение, а слуги, охваченные восхищением, на время позабыв свои страхи, толпились в дверном проходе.

Хаэмуас поднялся, все еще охваченный благоговейной дрожью, и только теперь заметил снятые с саркофагов крышки. Две мощные глыбы полированного кварцита, они стояли, прислоненные к алебастровой стене, и Хаэмуас уставился на них в недоумении.

– Но это невозможно! – наконец произнес он. – Сюда ведь не врывались грабители. Почему же царевич пожелал покоиться в открытом гробу?

– Возможно, царевича и вовсе здесь нет. – Голос Гори глухо прозвучал в небольшом пространстве зала. Повинуясь общему порыву, отец и сын резко обернулись, и в это мгновение Хаэмуас ощутил новый прилив ужаса, впервые охватившего его, когда он только увидел гору земли и песка, наваленную рабочими, и открывавшуюся за ней зловещую черную дыру. Ладони его стали влажными, и Хаэмуас поудобнее перехватил древко факела.

– Нет, – ответил он шепотом. – Он здесь. Они оба здесь.

На каменном основании рядом покоились два гроба. На них играли яркие отблески, в глубине собирались мрачные тени. Гори утратил свою веселую беспечность. Он старался держаться поближе к отцу. И снова Хаэмуасу пришлось заставлять себя сдвинуться с места. «Что со мной происходит? – думал он с раздражением. – Я многие сотни раз смотрел на умерших. Я, в конце концов, жрец – сем, я – лекарь. Нет, в этом месте царствуют некие враждебные магические силы, вот отчего кровь стынет у меня в жилах. Почему, во имя Амона, почему гробы в усыпальнице открыты?»

Перед ним лежало завернутое в ткань тело. Одна рука была вытянута вдоль туловища, другая покоилась на груди. Это женщина, царевна Агура. Хаэмуас долго смотрел на нее. Под древней тканью, потемневшей от впитавшихся бальзамических солей, призванных вобрать в себя все жидкости человеческого тела, он ясно различил очертания многочисленных амулетов. Хаэмуас мысленно их пересчитал. Некоторые амулеты надевают прямо на тело. Хаэмуас распознал пряжку пояса Исиды, защищающую усопших от любого посягательства, а также амулет Тота на шее – стержень Осириса, благодаря которому мертвому, когда он попадет в мир иной, даровалась способность восстановить свое физическое и духовное обличье. Чуть ниже этих привычных очертаний Хаэмуас разглядел амулет-оплечье – широкую пластину из золота и бирюзы. Она целиком покрывала высохшую грудь женщины и отбрасывала на Хаэмуаса дразнящие отсветы. Хаэмуас вздрогнул. Если умершему надевали амулет-оплечье, он получал возможность освободиться от всех пут, что связывают и обездвиживают мертвое тело.

– Какая красивая, – прошептал Гори.

Хаэмуас кивнул, поджав губы.

Он с осторожностью приблизился ко второму гробу. Его страх несколько рассеялся, ведь в этой гробнице им уже удалось совершить столько таинственных открытий. Царевич лежал, как и подобает мужчинам, опустив руки по сторонам. Так же как и тело жены, его тело было обернуто обычными погребальными тканями. На нем был такой же амулет-оплечье из золота и бирюзы, и в первую минуту Хаэмуас не заметил, что в правой руке он что-то держит. Но вдруг он удивленно вскрикнул и наклонился пониже, чтобы получше рассмотреть находку.

– Гори! Здесь какой-то свиток, – сказал он. Хаэмуас наклонился над краем саркофага и с осторожностью коснулся свитка. Он был совершенно сухим и довольно твердым, прочным на ощупь. Тогда Хаэмуас надавил сильнее, так, что даже шевельнулась рука мертвого царевича.

– Царевич на самом деле не держит его в руках, – заметил Гори. – Тело забинтовано по всем правилам.

– Я вижу, – согласился Хаэмуас. – Похоже, свиток впоследствии пришили к бинтам, покрывающим руку. Смотри, я тяну, и рука начинает шевелиться.

Они выпрямились и в удивлении уставились друг на друга.

– Вот вопрос, – медленно начал Гори. – Одно дело – забрать свиток из гробницы, переписать, а потом вернуть на законное место, но совсем другое, если придется срезать находку с его руки, так ведь, отец? Мы никогда прежде не забирали ничего, что лежало в гробу, а только вещи из первого зала.

– Я знаю, – раздраженно перебил Хаэмуас. Его уже одолевала так хорошо знакомая страсть, и он с вожделением взирал на кусок папируса и на руку, словно обвившуюся вокруг свитка. – Если гробы были убраны и украшены подобающим образом, со всеми надписями и заклинаниями, что обычно наносятся на саркофаги, нам бы, я полагаю, удалось получить какие-нибудь разъяснения. Но здесь нет ни единого слова. Нет даже Ока, чтобы усопшие могли смотреть, что делается вокруг. Что же такого важного в этом свитке, что царевич распорядился прикрепить его к своему мертвому телу?

– Вопрос серьезный. – К ним подошел Пенбу. Не выпуская из рук перо и дощечку, он стал рассматривать лежащие в гробах мертвые тела. – Из этих надписей мне ничего не удалось узнать ни о бабуинах, ни о воде, изображенной на всех без исключениях картинах. А где, царевич, их сын? Может быть, он умер в другом месте и поэтому похоронен не здесь? – Он сделал паузу, но ответа не последовало, и Пенбу продолжал: – Смиренно, царевич, я выражаю тебе свои опасения. Молю, закрой гробницу, не нарушай покоя усопших. Не трогай свитка. Не нравится мне это место.

Хаэмуас понимал, что его писцу досаждает вовсе не затхлый воздух и не духота подземелья. Он и сам чувствовал себя неуютно, но в глубине души, спрятанное под гнетом беспокойства и неуверенности, жило страстное желание продолжить путь. Перед ним – драгоценный свиток, столь важный, что царевич приказал во что бы то ни стало похоронить его в гробнице вместе с собой. Вот главная тайна, окруженная целым сонмом менее существенных загадок. Во время своих экспедиций Хаэмуас находил огромное множество свитков, в основном тех, что выбросили за ненадобностью грабители, ведь такие свитки представляют интерес только для ученых. В них содержались, как правило, какие-нибудь рассказы или стихи, которыми усопший наслаждался при жизни и не пожелал расстаться с любимыми творениями после смерти, когда предстанет у трона Осириса. Иногда в этих свитках были обычные ученические задания, отлично выполненные в годы учебы, гордо хранимые всю жизнь. Или же хвастливые описания ценностей, собранных вельможей при жизни, подарков, кои он сделал фараону по случаю празднования нового года, списки рабов, привезенных из воинских походов.

Но это… Хаэмуас задумчиво провел рукой по свитку. Этот папирус символизировал некий неведомый священный мир, бесценный, безмерно важный для усопшего царевича, чьи хрупкие истлевшие руки с такой страстью сжимают свиток. «Я заслуживаю по меньшей мере права взглянуть на это сокровище, – думал Хаэмуас, внезапно охваченный мятежным духом, совершенно не свойственным его благородной природе. – Я восстанавливаю гробницы, тем самым воздаю усопшим почести, причитающиеся им по праву. Так пусть же этот человек на сей раз окажет и мне небольшую услугу, поможет моим стремлениям к новому знанию».

– Храм Осириса Неусера-Ра с нетерпением ожидает тебя, – с надеждой проговорил Пенбу. – Ты ведь не хочешь прогневить бога?

Хаэмуас оставил без внимания жалкую попытку своего писца воззвать к благоразумию господина.

– Гори, дай мне нож, – приказал он.

С той стороны, где в дверном проеме кучкой жались слуги, послышался недовольный ропот. Гори вынул из-за пояса короткий медный меч и передал отцу. Хаэмуас наклонился над гробом. Секунду он колебался, устремив глаза на лицо мертвого царевича и разглядывая его амулеты – висевшее на шее Око Гора, дарующее владельцу счастье и силу, а также пряжку Исиды, которая призвана охранять человека от демонов, нападающих сзади. Но вот, собравшись с духом, он склонился еще ниже, аккуратно взял свиток, туго натянув ткань, чтобы как следует проступили стежки, которыми он был пришит к бинтам на руке. Медный нож оказался очень острым. Хаэмуас перерезал все нити, удивляясь их прочности. При каждом движении рука мертвого царевича вздрагивала. Пенбу отошел в сторону, но Гори не отрываясь смотрел на то, что делает отец.

Хаэмуас удовлетворенно вздохнул и поднял вверх свое сокровище. Свиток был не слишком большим. Хаэмуас передал его Пенбу.

– Аккуратно заверни его в чистое полотно, Пенбу, – приказал он, – и сам отнеси домой. Не доверяй никому. Положи его ко мне на стол в кабинете и прикажи страже у дверей ни под каким видом ни одного человека и близко не подпускать к моей комнате. Я прочту свиток, потом ты его перепишешь, и мы вернем его на место. – «Если только он не представляет какой-нибудь особой ценности, – мысленно добавил он. – И тогда он останется у меня навсегда, будет храниться в моей библиотеке, а может быть, я передам его в Обитель Книг в Пи-Рамзесе. Царевичу он больше не нужен».

– Не нравится мне это, – откровенно заявил Пенбу, недоверчиво глядя на свиток, и Хаэмуас гневно обрушился на писца.

– Твои вкусы и предпочтения мне совершенно не интересны! – заявил он. – Ты – мой слуга. Запомни это, Пенбу, иначе придется тебе убираться из моего дома!

Пенбу побледнел, поклонился и вышел из погребального зала, не произнеся ни слова. У Гори был серьезный вид.

– По-моему, ты слишком суров с ним, отец, – заговорил он.

Хаэмуас бросил на сына раздраженный взгляд:

– Это тебя не касается, Гори. – Больше он ничего не сказал.

После прохлады подземелья красные лучи закатного солнца обжигали. Хаэмуас и Гори стояли наверху, с удовольствием и благодарностью вдыхая чистый воздух пустыни. Поднялся легкий вечерний ветерок, теплый и бодрящий, он шевелил их грязную одежду, осушил холодный пот, покрывающий тела. Гори заговорил, словно озвучивая мысли, одолевавшие в ту минуту и отца, и сына:

– Как прекрасна жизнь! Я пока не готов лежать в гробнице, отец, в холоде и во мгле. Египет так великолепен и восхитителен!

– К смерти никто никогда не готов, – медленно проговорил Хаэмуас. Его охватила непонятная легкость, казалось, он плохо понимал, где находится и что происходит вокруг, будто бы в гробнице он провел не полдня, а целую вечность. – Давай доедим и допьем, что там еще осталось, Гори, пока собирают шатры, а потом пора будет возвращаться домой и принести свои извинения твоей маме и Шеритре.

Они все дальше отходили от мрачной и темной дыры гробницы.

– Иб! – позвал Хаэмуас своего слугу. – За работой здесь пусть присматривает помощник управляющего, а ты должен ехать домой и передать Амеку, чтобы он прислал сюда двух воинов для охраны. Я их здесь дождусь.

Гори с любопытством взглянул на отца.

– Прислал двух воинов? – переспросил он, когда они уже усаживались за накрытый стол. – Что-то я не припомню, чтобы ты выставлял охрану у гробницы.

– Но в этой гробнице до нас никого не было, – возразил Хаэмуас. – Мы не смотрели, что хранится в ее сокровищницах. И кто знает, какие богатства там скрыты? Если все оставить как есть и люди узнают о нашей новой находке, это место привлечет всякого рода разбойников и грабителей. Поэтому неплохо было бы выставить здесь для охраны парочку храбрецов.

Но боялся Хаэмуас на самом деле не грабителей. Нет, вовсе нет. Он пил поданное пиво, смотрел, как в пустыне уже начинают сгущаться вечерние тени, и думал, что скоро должны появиться воины, за которыми он послал.

Когда Хаэмуас и Гори сошли с носилок и ступили на порог дома, уже настала ночь. Вернувшись домой, Хаэмуас испытал огромное облегчение. Разговоры слуг, топот ног по лестницам, ароматы кушаний, поданных к ужину, мягкое мерцание света загорающихся ламп – все это возвращало ему чувство безопасности и обыденности. Гори удалился в свои покои, Хаэмуас только что вошел в маленькую гостиную, где его уже поджидала Нубнофрет, когда появились Шеритра и Бакмут. Служанка встала у стены и ждала, когда госпоже потребуются ее услуги. Шеритра обняла отца.

– Ты вернулся сегодня как раз вовремя, чтобы рассказать мне перед сном сказку, – сказала она. – Расскажешь? Какой ты грязный!

Хаэмуас радостно обнял дочь, поцеловал Нубнофрет и, уже направляясь к низенькому столику, приказал подать воды, чтобы вымыть руки.

– Я не успел переодеться, – извинился он перед женой. – Не хотел терять время и задерживать тебя.

Нубнофрет не возражала.

– Пока тебя не было, у меня нашлось много дел. – И больше этой темы она не касалась. – Видел что-нибудь интересное, Хаэмуас?

В эту минуту в комнату вошел Гори, Хаэмуас подал знак подавать ужин, и началась общая беседа. Неспешный разговор о том о сем шел под аккомпанемент домашних музыкантов – они играли на арфе, на лютне и на барабане. Нубнофрет на самом деле не стремилась получить ответ на свой вопрос, и Хаэмуас был рад, что она не стала развивать эту тему. Сначала он опасался, что Гори вздумается заговорить о находке, но он был всецело поглощен оживленной беседой с сестрой. Их столики стояли рядом.

Несмотря на голод, Хаэмуас заметил, что есть он не в состоянии. Ночь сгущалась, и сквозь льняные занавеси внутрь проникал прохладный ветерок. Все мысли Хаэмуаса были поглощены свитком, который теперь, конечно, уже поджидал его на столе в кабинете. Хаэмуасу пришлось сделать над собой усилие, чтобы вникнуть в слова Нубнофрет.

– Пока тебя не было, к нам заходил твой брат Си-Монту, – говорила она, положив на стол полные руки и скрестив пальцы, унизанные кольцами, вокруг чаши с вином. – Он расстроился, что не застал тебя дома. Я угостила его пивом и медовыми лепешками, и вскоре он ушел.

Хаэмуас подавил вздох. Он знал, что она не очень-то жалует Си-Монту: он кажется ей слишком грубым, неотесанным, однако истинная причина ее недовольства крылась в том, что Си-Монту женился на простолюдинке.

– Зачем он приходил? – мягко спросил Хаэмуас. – Надеюсь, Нубнофрет, ты встретила его достойно.

Некоторое время Нубнофрет молчала. Она сняла кольца, рассматривала их, вертела в пальцах, потом снова надела. Гори подал знак, чтобы принесли еще хлеба.

– Я знаю, как себя вести, Хаэмуас, – упрекнула она его. – Твоему братцу просто хотелось выпить в твоей компании, вот и все.

Хаэмуас почувствовал, как в душе у него – редкий случай – разгорается пламя гнева.

– Да, он женился на дочери капитана-сирийца, тем самым закрыв себе путь к трону, – ровным голосом произнес он, – но брат – добрый и честный человек, которого я люблю. Мне было бы приятно провести с ним день.

– Я люблю дядю Си-Монту, – раздался тонкий голосок Шеритры, в котором звучала непривычная твердость. Она смотрела прямо в лицо матери, щеки у нее раскраснелись, ручки теребили платье на коленях. – Когда он приезжает к нам, то всегда дарит мне что-нибудь необычное, а говорит он со мной как со взрослым человеком, способным понимать серьезные вещи. Бен-Анат такая же застенчивая, как я, и она настоящая красавица! А чего стоит история их знакомства, как они полюбили друг друга и поженились против воли дедушки! Это же настоящая сказка!

– Знаешь, моя деточка, если хочешь встретить подходящего мужчину, который полюбит тебя, то придется поработать над собой! – заявила Нубнофрет, жестко и безжалостно облекая в слова верное по сути предположение о том, чем вызвано волнение дочери. – Мужчин не интересуют некрасивые женщины, какими бы умными они ни были.

Шеритра покраснела еще больше. Она тихонько вложила ладонь в руку Гори и сидела, опустив взгляд. Хаэмуас подал знак слугам, и они принялись убирать со столов.

– Пошли ко мне Бакмут, когда соберешься спать, – сказал он дочери. – Я приду к тебе, и мы поговорим. А теперь почему бы вам с Гори не прогуляться по саду?

– Спасибо, отец, – ответила она и поднялась. Не выпуская руку Гори, она повернулась к Нубнофрет. – Приношу свои извинения, мама, за то, что снова тебя расстроила, – произнесла она серьезным тоном. – Если хочешь, завтра я буду обедать у себя в комнатах, чтобы не тревожить вас и не мешать. – И они с Гори ушли, не успела Нубнофрет и рта раскрыть.

Хаэмуас жалел дочь, но вместе с тем он не мог сдержать улыбки. Шеритра была упряма и последнее слово все равно оставила за собой. Он тем не менее не преминул высказать Нубнофрет свое недовольство.

– Если ты не можешь принимать Шеритру такой, какая она есть, – холодно начал он, – я, возможно, решу, что ей следует пожить какое-то время в нашем имении в Нинсу. Ты наносишь ей серьезные душевные раны, пусть сама она в этом и не признается. В Фаюме, там, где гарем фараона, ее будут окружать женщины, обладающие большим запасом сочувствия и терпения, нежели ее родная мать. Сунеро мне предан, и его семья почтет за счастье принять Шеритру.

Нубнофрет сидела, опустив плечи.

– Прошу прощения, брат, – сказала она. – Ее поведение порой раздражает меня, и как бы я ни старалась, не могу сдержать гнев. Я хочу, чтобы она была красивой, чтобы ее общества искали… – Хлопнув ладонями по столу, она поднялась, поправляя свое желтое одеяние. – Си-Монту я не люблю за его грубость и неотесанность, но кое в чем я согласна с дочерью. История его любви к Бен-Анат задела меня за живое. И почему я никогда не могу просто признать, что правда не на моей стороне? – Она стояла в нерешительности, и Хаэмуасу показалось, что ей хочется опуститься перед ним на колени и обвить его руками. Однако жена только чуть улыбнулась, прищелкнула пальцами, подзывая служанку, которая тотчас же кинулась к ней, стряхнув с колен крошки, и гордо выплыла из комнаты.

Некоторое время Хаэмуас молча сидел, забыв о времени, не осознавая, что музыканты перестали играть и ждут, когда им разрешат идти. «Сначала я навещу Шеритру, – думал он, – и только потом примусь за свиток. Я не могу браться за серьезное и важное дело, зная, что скоро мне придется прерваться. Возможно, сейчас неплохо было бы прогуляться у фонтана, а потом разобрать почту из Дельты. Принимать ванну не стоит». Хаэмуас поднялся, и арфист тихонько покашлял. Хаэмуас вздрогнул от неожиданности, отпустил музыкантов, вышел из комнаты, намереваясь пройти через большой зал для приемов и оттуда выйти в сад. Но вместо этого ноги почему-то сами вынесли его к боковому выходу, ведущему в опочивальни кружным путем, огибающим центральные покои, а оттуда – прямо в его личные апартаменты.

Свиток одиноко покоился на гладкой блестящей поверхности стола, на безопасном расстоянии от алебастровой лампы, при свете которой Хаэмуас имел привычку читать в ночное время. Пенбу выполнил свою работу тщательно и аккуратно. По его знаку часовой на страже закрыл двери, и Хаэмуас остался наедине со своей находкой.

Скрестив на груди руки, Хаэмуас приблизился к столу, постоял минуту, обошел вокруг. При этом он ни на секунду не выпускал из виду свое хрупкое сокровище, лежащее посреди стола, завернутое в чистую белую тряпицу. Интересно, когда он станет его разворачивать, легко ли поддастся папирус или он может треснуть? Пальцы у него так и чесались, но вместе с тем Хаэмуаса охватило непонятное смущение, желание отсрочить момент, когда он наконец сядет за стол, развернет свиток и узнает, что же в нем скрывается. Стояла тихая ночь. Из соседнего сада до Хаэмуаса время от времени доносились приглушенные взрывы смеха. Там, видимо, принимали гостей. В масло, которым была заправлена стоявшая в дальнем углу большая лампа, попала какая-то примесь, и ровный луч света исказился, дрогнул, разломился надвое. Потом все успокоилось, и темноту вновь прорезал ровный конус света. «Если я буду здесь так стоять, это может продолжаться до самой зари, – с досадой подумал Хаэмуас. – Сядь же, глупец!» Но еще несколько секунд он колебался, стараясь побороть в душе страх разочарования – вдруг свиток окажется обычным светским документом – и в то же время опасаясь чего-то еще, чего-то такого, чему он не мог даже подобрать названия. Но вот Хаэмуас отодвинул стул и развернул тряпицу.

И вновь его поразила первозданная чистота свитка. На нем не было видно никаких следов времени или грязи. Со свитком, несомненно, обращались удивительно бережно – и сам царевич, и его бальзамировщики. Хаэмуас взял его в руки с подобающим почтением. Он стал медленно разворачивать свиток. Упругий папирус легко поддался, не проявляя никаких признаков хрупкости. Хаэмуас, не ожидая, что свиток окажется таким коротким, не удержал другой конец и, затаив дыхание, в страхе, что эта оплошность обойдется ему слишком дорого, смотрел, как свиток с тихим шелестом принял свою первоначальную форму. Папирус, однако, невредимо лежал перед ним на столе.

«Какой он короткий, – думал Хаэмуас, – а иероглифы такие яркие. – Он придвинул лампу. – Надо позвать Пенбу, чтобы он записывал за мной, когда я буду читать. Нет, Пенбу может подождать и до завтра. Сегодня я просто прочту, что здесь написано».

Он принялся опять разворачивать свиток, аккуратно придерживая его руками и вглядываясь в черные письмена. Вскоре его охватило недоумение. Подобных иероглифов Хаэмуас никогда прежде не видел. Своей формой они напоминали старинных предшественников современного египетского письма, но были такими древними, что любое сходство со знакомыми значками оказывалось обманчивым. Вся надпись состояла из двух частей, и, просмотрев первую половину, Хаэмуас решил вернуться к началу, сходив предварительно к себе в библиотеку, чтобы принести дощечку, перо и чернила. С огромными усилиями он перерисовал каждый иероглиф, а внизу подписал возможный перевод. Работа была сложной и кропотливой, и Хаэмуас так глубоко сосредоточился, что вскоре перестал замечать, что происходит вокруг, перестал осознавать, что сидит нахмурившись, вообще не чувствовал больше своего тела. Перед ним стояла сложная, интересная загадка, и предвкушение охватило Хаэмуаса подобно сладкому опьянению.

В дверь постучали. Хаэмуас не услышал. Стук повторился, и тогда он, не поднимая головы, крикнул:

– Входите!

С поклоном в комнату вошла Бакмут.

– Приношу свои извинения, царевич, – сказала она, – но принцесса уже отходит ко сну и просит, чтобы ты пришел пожелать ей спокойной ночи.

Хаэмуас с удивлением взглянул на водяные часы, установленные рядом с его письменным столом. Если им верить, с того времени, когда он принялся за работу, прошло целых два часа.

– Бакмут, я не могу прийти к ней прямо сейчас, – ответил он. – Я буду у нее через полчаса. Скажи Шеритре, пусть подождет.

Бакмут снова поклонилась и ушла. Дверь щелкнула и закрылась, но Хаэмуас этого уже не слышал. Он сидел, низко склонившись над папирусом.

Вскоре несколько фраз было переписано, но их смысл по-прежнему ускользал от Хаэмуаса. Иероглифический символ может обозначать как слог, так и слово целиком, или даже законченную мысль, скрытую в одном-единственном значке, да и сами символы, пусть и смутно знакомые на вид, можно было объяснить по-разному. Хаэмуас и так и этак играл словами, покрывая папирус на своей дощечке тонкими изящными записями, но вскоре возможных вариантов уже не осталось, а у Хаэмуаса так и не появилось никаких догадок.

Он начал шепотом произносить написанные слова, кончиком пера отслеживая слово за словом, размышляя при этом, что чем-то они напоминают древнеассирийский язык. Но некие характерные модуляции, определенная тональность звучания ставили его в тупик. Он начал читать сначала, на этот раз растягивая слова, как в песне. В тексте явно присутствовал определенный внутренний ритм. Больше он ничего не мог сделать с первой половиной текста. Дальше в свитке шел пробел, потом черные строчки начинались опять.

Хаэмуас замолчал. Внезапно ему пришло на ум, что эти слова – составные части какого-то заклинания, именно поэтому размер показался ему знакомым. А каждому чародею известно, что, когда произносишь нараспев слова заклинания, звучат они несколько по-иному, чем обычные стихи, в них есть определенный, только им присущий ритм. «Получается, я только что прочел какое-то заклинание, – подумал Хаэмуас, вздрогнув от неожиданности. – Непростительная неосторожность – прочесть заклинание, смысла которого я даже не понимаю. Ведь при чтении заклинание приобретает силу. Я и представления не имею, какие именно слова только что слетели с моих губ».

Некоторое время он ждал, постепенно приходя в себя, окидывая взглядом погруженную в тишину комнату. На столе догорала маленькая лампа, масло в ней почти закончилось. Лампа побольше по-прежнему посылала к потолку ровный свет, но и она не протянет долго, если не подрезать фитиль. Дом погрузился в глубокую, мирную ночную тишину, и Хаэмуас еще раз взглянул на часы. Его ожидало новое потрясение. Через три часа наступит рассвет.

Быстро завернув свиток в чистую полотняную ткань, Хаэмуас бросился вон из комнаты и побежал к Шеритре. Дверь в ее покои была приоткрыта, внутри все еще горела лампа, отбрасывая в коридор слабый свет. Хаэмуас открыл дверь пошире. Бакмут уже уснула на подушке прямо у порога, поджидая, пока он придет навестить дочь. Переступив через нее, Хаэмуас осторожно приблизился к двери в спальню. Шеритра лежала, свернувшись среди множества простынь, слышалось ее легкое дыхание. Поджидая отца, она читала какой-то свиток, который теперь валялся на полу у кровати. Хаэмуас стоял над ней, сгорая от стыда. «Уже второй раз за последнее время я не выполнил данного тебе обещания, Солнышко, – печально подумал он. – Несмотря на все свои уверения, я мало чем отличаюсь от твоей матери. Прости меня».

Он вернулся к себе в кабинет. Свиток лежал на прежнем месте, невинное светлое пятнышко среди груды исписанных папирусов – бесплодных попыток разобраться в тексте. В комнате ничего не изменилось. «Значит, заклинания, которые я прочел по неосмотрительности, все-таки не оказали влияния на мою жизнь, – подумал он с облегчением. – Возможно, это всего лишь рецепт снадобья от запора, и усопший, страдавший этим недугом при жизни, побоялся, что в мире ином не сможет обойтись без своей драгоценной панацеи, поэтому и приказал положить свиток к себе в могилу».

Хаэмуас улыбнулся собственным мыслям, но шутка не помогла снять чувство подавленности и вины, камнем лежащее у него на сердце. «Я величайший историк во всем Египте, – размышлял он трезво. – Если мне не удастся перевести этот свиток, то и никому другому это окажется не под силу. Поэтому нет смысла показывать его коллегам, ведь их знания не столь обширны, как мои. Кроме того… – Взяв в руки свиток и прихватив лампу, Хаэмуас отправился в библиотеку. – Кроме того, они станут спрашивать, откуда я его взял. Пенбу прав. Я совершил кражу, пусть и руководствуясь при этом благими намерениями. Надо, чтобы он как можно быстрее переписал эти иероглифы, а потом мы вернем свиток на место – в усыпальницу царевича. Пусть Пенбу изготовит копию, а после я начну работу над второй частью текста. Теперь же я слишком устал, совсем разбит и не в силах продолжать. И, кажется, чем-то напуган? – Эта мысль неожиданно пришла на ум Хаэмуасу, когда он убирал свиток в особый ящичек и закрывал крышку. – Мне еще повезло – я прочел заклинание, смысла которого не знал, и ничего страшного не произошло. А если во второй половине содержится заклинание, способное вызывать демонов или же смерть близких? Нельзя быть таким глупцом».

Хаэмуасу отчаянно хотелось спать, но ему предстояло еще одно дело, прежде чем он мог бы упасть на постель и найти успокоение, погрузившись в сон. Его по-прежнему преследовала мысль о прочитанном неизвестном заклинании, о его невообразимых последствиях, и Хаэмуас понимал, что должен оградить себя от любой опасности, какую по незнанию мог навлечь на себя. Заперев за собой дверь, ведущую в библиотеку, он открыл шкатулку, в которой хранились разные снадобья. В ней было множество баночек и коробочек с надписями о содержимом. Хаэмуас вынул одну такую коробочку и достал из нее высушенного жука-скарабея. Темные скарабеи применялись при некоторых обычных, широко распространенных недугах, и у Хаэмуаса был их целый запас, но сейчас ему понадобился другой, переливчатый, радужный золотистый скарабей. Жук лежал у него на раскрытой ладони, и свет преломлялся на его мерцающем панцире.

Хаэмуас взял нож и аккуратным движением отрезал ему голову, отделил крылья, после чего тельце поместил в небольшую медную чашку. Неловкими, неумелыми движениями – ведь обычно эту работу выполнял его помощник – Хаэмуас разжег под переносной решеткой кусочек угля, залил высушенное тельце жука водой из кувшина, стараниями Иба всегда стоявшего наготове, и, дожидаясь, пока вода закипит, раскрыл еще одну шкатулку, откуда достал маленькую, опечатанную воском баночку. Хаэмуас неохотно разломил красный воск – масло змея-апнента было редким и очень дорогим средством.

В алебастровую чашу он поместил голову и крылышки жука и, произнося полагающиеся заклинания, капнул туда масла. Вода уже закипела. Несколько секунд Хаэмуас смотрел, как крошечное тельце насекомого подпрыгивает и вращается в бурлящем потоке, потом подхватил его при помощи пары специальных щипцов и, не переставая произносить заклинания, уложил в склянку с оливковым маслом. Хаэмуас осторожно капнул водой на горящий уголь, с шипением в воздух поднялся пар. Утром он доведет до конца свое чародейство, призванное изгнать силы враждебной магии, злое волшебство. Для этого он должен будет перемешать масло змеи с оливковым и выпить получившуюся смесь. Хаэмуас готов был исполнить ритуал незамедлительно, так велики были его тревога и опасения, но масло со скарабеем должно сначала настояться в течение нескольких часов, чтобы его защитные свойства усилились.

Хаэмуас просто падал с ног от усталости. Он запер ящички, в каком-то тумане закрыл дверь в библиотеку и двинулся к себе в опочивальню. Там царила тьма. Хаэмуас знал, что у самой двери, на своей подстилке из соломы спит раб – ночной прислужник, но у него не было сил даже на то, чтобы разбудить раба. Ощупью определяя дорогу, Хаэмуас добрался наконец до постели, сорвал с бедер повязку, скинул сандалии и упал на простыни, едва заметно пахнущие лотосовой водой, в какой полощут белье. Он мгновенно заснул.

Утром, совершив привычные омовения, сотворив молитвы и позавтракав в приятном, ничем не потревоженном одиночестве, Хаэмуас отправился в библиотеку. С помощью еще одного уголька он снова зажег огонь и, по памяти произнося заклинания обряда, который начал накануне вечером, Хаэмуас перелил оливковое масло с тельцем жука в чашку, где лежали голова и крылышки. Страх и все опасения оставили его. Хаэмуас поместил чашу над огнем и ждал, пока смесь закипит. Чтобы усилить действие защитной магии, ему придется в течение семи дней воздерживаться от близости с женщиной. Чародейство часто требовало подобных ограничений, и многим из соратников Хаэмуаса они представлялись досадной неприятностью, но для Хаэмуаса неделя воздержания ничего особенного не означала.

Смесь масел закипела, и комнату заполнил горьковатый запах змеиного яда. Хаэмуас щипцами сдвинул чашку на край, чтобы она немного остыла. Уголь догорал. Чудодейственную смесь полагалось выпить горячей, и Хаэмуас тщательно следил, чтобы не упустить момент.

И вот, прочитав последние слова заклинания, Хаэмуас быстро выпил содержимое чаши. Он почувствовал, как разбухшее тело жука скользнуло в потоке масла ему в желудок. «Ну вот, теперь я исправил оплошность, по незнанию допущенную вчера вечером, – с облегчением думал Хаэмуас, направляясь к себе в кабинет и собирая на столе листы папируса, исписанные иероглифами. – Пенбу должен собрать вместе эти записи, а также собственную копию свитка, но я все равно не оставлю попыток перевести этот текст. Пока еще не было ни одной древней записи, которая оказалась бы мне не по зубам, и этот свиток не станет исключением».

– Пенбу! – позвал Хаэмуас. Он знал, что в эту минуту писец уже дежурит у дверей его кабинета, ожидая распоряжений господина. – Входи. Есть почта из Дельты?

Закончив диктовать ответы на письма, Хаэмуас вспомнил, что ему следует объясниться с дочерью и попросить у нее прощения. Он отправился искать Шеритру. Хаэмуас нашел ее в маленьком вестибюле у заднего входа в дом. Она смотрела, как домашняя змея пьет молоко, выставлявшееся для нее каждое утро. Шеритра улыбнулась отцу.

– Мне кажется, она способна испытывать благодарность, – заметила она. – Если рядом кто-то есть, то она, допив молоко, на секунду задерживается и оглядывается вокруг. Если же никого нет – просто уползает. Я знаю, я пряталась и наблюдала за ней из укрытия.

Хаэмуас поцеловал дочку в гладкий лобик.

– Я должен извиниться перед тобой, Шеритра, за вчерашний вечер, – произнес он покаянным тоном. – Я занимался кое-какой работой и совсем позабыл о своем обещании.

– Я тебя прощаю, – произнесла она в шутливо-торжественном тоне, – но за это ты должен будешь почитать мне сегодня в два раза дольше обычного. Ах, отец, – продолжала она, я ведь уже не ребенок и не буду плакать в подушку или беситься от ярости, если про меня вдруг забыли. Я все прекрасно понимаю.

«Но все же иногда ты плачешь в подушку, – думал Хаэмуас, глядя на дочь, которая опять занялась змеей, по-прежнему лежавшей неподвижно, погрузив мордочку в белую молочную пену. – Об этом мне как-то поведала Бакмут, когда я попросил ее рассказать, как у тебя дела. Ты плачешь над собственной неуклюжестью, плачешь от злобы на себя. Я тоже все прекрасно понимаю».

– Сегодня я собираюсь потихоньку улизнуть из дому, – сказал он. – Хочу побродить несколько часов и вернуться не раньше чем к обеду, к первой перемене блюд. Пойдешь со мной?

Она заговорщицки подмигнула отцу.

– Меня будет ждать мама, чтобы проверить мои успехи в игре на лютне, – ответила она. – Если меня не найдут, то завтра придется выслушивать бесконечные замечания. – Она поджала губы. – Что ж, мне не привыкать. Я с удовольствием пойду с тобой, отец.

– Отлично. Я буду ждать тебя в конце сада после полуденного отдыха.

Она кивнула и присела на корточки. Змея уже подняла голову и лениво осматривалась по сторонам, обводя вокруг черными немигающими глазами. Хаэмуас ушел.

Вскоре после того, как закончился дневной отдых, Хаэмуас и Шеритра встретились в саду, сели в свои носилки и, сопровождаемые Амеком и четырьмя его воинами, отправились к гробнице. Проезжая по северным частям города, они весело болтали о пустяках, наслаждаясь обществом друг друга. Они смущенно и виновато улыбались, посмеивались, и Хаэмуас думал, что Шеритра становится почти хорошенькой, красивой, когда сердоликовые браслеты тихо позвякивают на тонких подвижных руках, покрытых загаром, а черные косы парика слегка вздрагивают, когда она говорит, и при этом чуть открывается ее изящная шея.

Прошло совсем немного времени, когда они опустились на землю в серой тени финиковых пальм, на которых едва-едва стали появляться зеленые крошечные плоды, и перед ними во всем величии открылась Саккара, простиравшаяся далеко за пределы короткой горной гряды, создававшей для древних развалин столь изысканное уединение.

Они подошли к гробнице, когда их заметил Гори. Он помахал рукой. Хаэмуас приказал носильщикам ждать в тени навесов, а сам с детьми спустился вниз по ступенькам и оказался в приятной и уже знакомой прохладе первого зала усыпальницы. Пенбу, закончив работу в доме, занимался копированием надписей в гробнице. Живописцы Хаэмуаса принесли свои мольберты и копировали теперь прекрасную роспись, покрывавшую каждый дюйм каменных стен. Люди сидели на песчаном полу пещеры, перед открытыми ящиками с сокровищами, и кропотливо переписывали все, что там хранилось. В дверном проеме стояли трое человек, они терпеливо ждали и коротали время, пуская солнечных зайчиков при помощи медных зеркал.

У Шеритры перехватило дыхание.

– Как здесь красиво! – воскликнула она. – Какое великолепие! Сюда надо привести дедушку!

– При виде этой росписи он лишь еще раз убедится в бездарности собственных живописцев, – справедливо заметил Гори. – Отец, ты ведь пошлешь ему списки?

– Я всегда посылаю ему копии. – Хаэмуас взял Шеритру под локоть. – Ну как, дорогая, хочешь взглянуть на усопшего?

Шеритра не стала кричать от страха. Она серьезно кивнула, и они – отец с одной стороны, Гори с другой – прошли, наклонив головы под низкой притолокой, в погребальный зал усыпальницы.

Свет внутри был более мягким и рассеянным. В глубине просматривались темные громоздкие очертания двух capкофагов, надо всем царила властная фигура Тота. Трое людей подошли к усопшим. Шеритра молчала. Она по очереди склонилась над мертвыми телами и пристально их рассматривала.

– Это царевна Агура, – объяснил ей Хаэмуас. – А имя царевича нам не известно. Их сын, по-видимому, похоронен где-то в другом месте. Возможно, когда работа здесь закончится, нам удастся выяснить что-нибудь еще.

– Мне жаль их, – тихо произнесла Шеритра. – Конечно же, замечательно в благословенном царстве мертвых восседать в тени священного дерева сикоморы, но все же, отец, должна признаться, что меня охватывает бурная радость при одной только мысли о том, что скоро мы все усядемся в носилки и отправимся домой, где нас уже поджидает настоящий пир, устроенный мамиными стараниями.

– Шеритра, какая же ты обжора! – стал дразнить ее Гори. Она что-то ответила ему со смехом, и Хаэмуас уже не вслушивался в слова их шутливой перебранки. Теперь он сам внимательно рассматривал мертвые тела. Ничего не изменилось. Точно так же, как и вчера, выглядели даже обрывки нитей, до недавнего времени скреплявших свиток с рукой царевича. Хаэмуас почувствовал огромное облегчение, причину которого он был не в состоянии объяснить. Он чувствовал прилив счастья, его охватило безудержное, ребяческое веселье.

– Сколько потребуется времени на то, чтобы закончить работу и опечатать гробницу? – спросил он у Гори.

Молодой человек задумался.

– Трудно сказать, – ответил он. – Все зависит от работы живописцев. Но поскольку ремонта не требуется, совсем скоро можно будет совершать ритуальные подношения.

– Я полагаю, нам следует закрыть гробы крышками, – медленно проговорил Хаэмуас. – Нехорошо, если они останутся лежать так. Кроме того, если все же когда-нибудь сюда заберутся грабители, они не станут трогать с места крышки, чтобы снять амулеты.

Гори бросил на него любопытный взгляд, и Хаэмуас подумал, что, может быть, в его словах, в выражении лица было нечто странное. Или же он выдал себя звуком голоса.

– Очень хорошо, – сказал Гори. – Возьмем на себя этот риск. Мы ведь не знаем, почему крышки с гробов оказались сняты, но наши намерения чисты, и это непременно оградит нас от гнева усопших.

Радость, охватившая было Хаэмуаса, вдруг померкла.

– Мы не будем больше тебе мешать, – сказал он сыну. – Напомни, пожалуйста, Амеку, что стражники должны оставаться на посту до тех пор, пока гробница не будет вновь опечатана. Не забудешь об этом, Гори? И следи за тем, чтобы у феллахов было вдоволь пива и еды. На их долю выпадает самая тяжелая работа. – С этими словами он ушел туда, где виднелся более яркий свет – свет первого зала усыпальницы, и дальше, к живым белым лучам солнца, заливавшего пустыню и каменные ступени, ведущие в гробницу. – Шеритра, – позвал он, не оборачиваясь, – домой возвращаться еще рано. Не хочешь ли прокатиться по городу? Можно посмотреть, что новенького появилось на базарах.

– Семь бед – один ответ, – отозвалась Шеритра, и они вместе отправились к носилкам.

Вместо того чтобы повернуть на север и обогнуть храмы царей в долине, Хаэмуас приказал носильщикам развернуться к югу, срезать небольшой угол, минуя южный край города, где обычно селились простолюдины-чужеземцы, и перейти канал, прокопанный от Нила и соединяющий храм Хатхор на юге с храмом Птаха на севере. Хаэмуас не позаботился о том, чтобы включить в свою свиту Рамоза, поэтому выкрикивать предостережения о приближении царевича приходилось на этот раз могучему Амеку. По мере того как они продвигались вперед, толпа становилась плотнее, все больше людей падали ниц, выражая сыну фараона свое почтение.

Вскоре до их слуха донеслись звуки и шум округа Перунефер, и они оказались среди узких, примыкающих к реке улочек Мемфиса, застроенных двух – и трехэтажными глиняными домиками и лавчонками. Были здесь и просто открытые стойки, защищенные навесами от солнца, за которыми стояли торговцы и зазывали прохожих взглянуть на свой товар. Невзирая на давку, на крики ослов и визг ребятишек, резвящихся здесь же, среди пыли и мусора, Амеку удавалось сохранять необходимую дистанцию между его царственными подопечными и людьми, заполонившими улицы.

Вдруг внимание Шеритры привлекла какая-то вещь, и Хаэмуас приказал носильщикам остановиться. Он смотрел, как дочь выбралась из носилок, позабыв второпях надеть сандалии. Платье на ней сбилось на сторону. Шеритра со всех ног бросилась к прилавку, заставленному вазами и причудливыми резными шкатулками, привезенными, скорее всего, из Алашии, если судить по изображениям морских тварей, покрывавших эти поделки.

Но вдруг Шеритру снова охватила обычная застенчивость, и она отпрянула, обхватив себя руками и не поднимая глаз от прилавка. Хаэмуас сделал знак Амеку, и тот почтительно приблизился к девушке, спросил, что именно ее заинтересовало, и, пока она шепотом объясняла ему, а Амек торговался, Хаэмуас, поверх снующего туда-сюда народа, смотрел на реку. Вода лишь блеснула на мгновение под лучами солнца и снова пропала, скрытая густой толпой.

Хаэмуас чувствовал себя превосходно. Нубнофрет просто сошла бы с ума от ужаса, если бы узнала, что ее дочь стоит посреди улицы, среди пыли, грязи и мусора, собираясь покупать какую-то дешевую безделушку, а совсем рядом с ней в это время из прохладной полутемной пивной вываливаются трое громко орущих пьяных.

Вскоре Шеритра подошла к нему, обхватив обеими руками уродливый горшок кричащего ярко-зеленого цвета. Она улыбалась во весь рот.

– Это ужасный горшок, я понимаю, – сказала она, едва переводя дыхание, – но мне он понравился, и я хочу, чтобы Бакмут поставила в него цветы. Ну, куда теперь?

С некоторым сожалением Хаэмуас приказал носильщикам поворачивать к речной дороге, ведущей к дому. Этот чудесный день стоил того, чтобы выдержать град упреков от Нубнофрет. Дорога, идущая берегом реки, была значительно шире, чем городские улочки, и отец с дочерью могли ехать на своих носилках рядом. Людей вокруг по-прежнему было много, но они двигались спокойнее и размеренней, поэтому носильщики шли быстрее.

Они уже пересекли по мосту канал, ведущий от реки к храму Птаха, когда Хаэмуас, все это время лениво наблюдавший за копошащейся толпой, внезапно выпрямился и напрягся. Впереди шла женщина, ее босые ноги поднимали с земли легкие облачка пыли. Она была высокой и гибкой, двигалась с уверенным изяществом, покачивая на ходу бедрами, и все, кто попадался ей на пути, не мешкая уступали дорогу. Хаэмуас не видел ее лица. Она высоко несла голову, увенчанную ореолом блестящих черных волос, и не смотрела по сторонам. Руки женщины при ходьбе слегка покачивались, касаясь бедер, покрытых белой одеждой, а оба ее запястья были перехвачены витыми браслетами в виде змеек.

– Посмотри вон на ту женщину! – позвала его Шеритра. – Вон на ту! Какая у нее осанка! Правда, отец? Сколько в ней надменности, а ведь идет босая, и платье совсем не модное.

– Да, вижу, – отозвался Хаэмуас.

Он сидел, крепко сжав на коленях руки, неудобно вывернув шею, чтобы только не упустить женщину из виду. Ее длинное платье и в самом деле было совсем не модным. Белыми складками оно облегало все тело, четко очерчивая его стройные контуры, начиная от лопаток, подчеркивая линию спины и спускаясь дальше вниз, до самых лодыжек. Хаэмуас пристально ее рассматривал, наблюдая, как под блестящим белым полотном мерно, в такт шагам, двигаются ее бедра… С одной стороны узкого платья был разрез, чтобы удобнее идти, и Хаэмуас смотрел, как в этом разрезе появляется смуглая нога, медленно, как бы нехотя, распрямляется, делает шаг, потом вновь исчезает затем только, чтобы через долю секунды опять предстать перед его глазами.

– Как ты думаешь, это у нее парик или настоящие волосы? – рассуждала тем временем Шеритра. – Вообще-то все равно, таких причесок в наше время никто не носит. Маме бы она точно не понравилась.

«Нет, не понравилась бы, – думал Хаэмуас, едва не задыхаясь. – В движениях этой женщины чувствуется некая скрываемая, дикая сила, которая вызвала бы неприятие у Нубнофрет».

– Прибавьте шагу! – приказал он носильщикам. – Я хочу догнать вон ту женщину. Амек, беги вперед и задержи ее! – «Почему, интересно, она не привлекает их внимания, как привлекает мое», – размышлял Хаэмуас. Носильщики прибавили шагу, и Хаэмуас смотрел, как Амек пробирается сквозь толпу. С замиранием сердца он осознал вдруг, что предводителю его воинов не удастся догнать женщину. Когда он заметил на ладони кровавые следы собственных ногтей и разжал кулаки, женщина уже скрылась в толпе и ее больше не было видно. Вернулся Амек.

– Прошу прощения, царевич, – сказал он, – она хоть и изящная, но шагает быстро.

Значит, Амек тоже обратил на нее внимание. Хаэмуас пожал плечами.

– Не переживай, – ответил он. – Так, ничего особенного. Да и домой пора возвращаться. – Он заметил, что Шеритра сидит, устремив на него задумчивый взгляд. Он посмотрел на свои ладони, потом взглянул на нее. – Мое любопытство взяло верх над осмотрительностью, – сказал он, и дочь улыбнулась.

– Нельзя винить человека за любовь к красоте, – утешила его Шеритра. – Я тоже заметила, что она прекрасна.

Впервые самокритика, прозвучавшая в словах дочери, не вызвала у него ничего, кроме досады и раздражения. Хаэмуас кашлянул, отдал приказ возвращаться, задернул занавеси у себя в носилках и сидел, не открывая глаз, до тех самых пор, пока они не приблизились к воротам дома, где у своей маленькой глиняной хижины их привычными словами приветствия остановил привратник. Его охватило чувство потери.

ГЛАВА 5

О человек, поддавшись собственным страстям,

Что делаешь ты со своей жизнью?

Вот он стенает, обратив взор к небесам,

А луна взирает на него с осуждением.

Хаэмуас и Шеритра осторожно, стараясь, чтобы их не заметили, пробирались по дому, и до их слуха доносилась болтовня слуг, уже зажигавших в саду лампы.

– Мы такие грязные, и от нас несет базаром, – шептала Шеритра. – Что лучше – прийти к обеду вовремя, но в таком виде, или же умыться, но тогда неминуемо опоздать?

– Лучше умыться, – твердо заявил Хаэмуас. – Промедление не такой страшный грех в глазах твоей матери, как неопрятность. Не задерживайся долго, Шеритра.

И они расстались. В покоях Хаэмуаса своего господина уже поджидал Каса, держа наготове чистые полотенца, свежую одежду и полагающиеся по случаю украшения. Все это было аккуратно разложено на постели.

– Царевна вне себя от гнева, – сообщил он Хаэмуасу, когда тот кратко спросил, как обстоят дела дома. – Она хотела узнать, куда ты поехал. И царевна Шеритра не явилась к ней сегодня, чтобы играть на лютне.

Хаэмуас уже шел в умывальню, а Каса спешил за ним следом.

– Я знаю, – сказал Хаэмуас. – Вряд ли я сумею оправдаться. Нубнофрет страшна в гневе, Каса. Так что давай, мне надо поскорее умыться.

Прошло совсем немного времени, а он уже выходил из погружающегося в вечернюю мглу дома, направляясь в сад, чтобы окунуться в его приятную полутьму. Шеритра уже вышла. Она сидела, обхватив руками колени и подтянув их к подбородку. На ней было простое голубое платье, запястья обхватывали лазуритовые браслеты, такая же диадема из лазурита украшала лоб. Лицо она не накрасила. Шеритра разговаривала с Гори, брат полулежал на траве рядом с ней.

Волосы у него были еще влажными после купания. Хаэмуас прошел к детям, сел на стул, позади которого в поклоне застыл слуга. Едва он поздоровался с сыном, как из-за колонн появилась Нубнофрет, следом за ней шел слуга с подносом, заставленным изысканными яствами. Хаэмуас взял зубчик чеснока, вымоченного в меду. Нубнофрет с привычным изяществом опустилась в кресло рядом с ним, и от его внимания не ускользнуло, какое суровое у нее лицо.

Шеритра с воодушевлением рассказывала Гори о том, как они провели день.

– А еще мы видели совершенно удивительную женщину! – говорила Шеритра. – Правда, отец? Немного надменная, но такая грациозная!

Нубнофрет бросила на мужа вопросительный, с легкой иронией взгляд, и Хаэмуас вдруг подумал, что ему вовсе не хочется говорить сейчас об этой женщине, что шла впереди, такая высокая, стройная и влекущая. У него осталась на сердце маленькая незаживающая царапина – как след от кошачьего коготка.

– Да, было в ней что-то необычное, – подтвердил он. – Нубнофрет, долго нам еще дожидаться обеда?

– Всего несколько минут, – ответила жена, не скрывая раздражения. – Ты редко проявляешь подобное нетерпение.

Быстро темнело. Еще несколько минут они разговаривали о том, что произошло за день, а огни, которые стали зажигаться в доме, уже отбрасывали бледные лучи на бархатистые цветы. Хрустальные струи фонтана слабо серели в темноте. Рыбки в пруду в дальнем конце сада выплыли на поверхность и охотились теперь на комаров, которые в превеликом множестве вились над самой водой. От этой охоты в пруду возникали крошечные водовороты. Обезьяны подобрались поближе к людям и расселись на корточках неподалеку, не отрывая глаз от подносов с едой и просительно вытянув перед собой ладошки.

Наконец Нубнофрет смягчилась. Кивнув Ибу и главному домашнему управляющему, она поднялась с места, и все прочие последовали за ней.

«Чем, интересно, занята сейчас та женщина? – Эта мысль явилась Хаэмуасу совершенно неожиданно, когда он уже поднялся по широким ступеням среди колонн и направлялся в столовую, туда, откуда доносился великолепный букет цветочных ароматов и где музыканты уже начали свою игру. – Может быть, у нее есть муж, с которым они прогуливаются теперь по саду, наслаждаясь вечерней прохладой? А может быть, она живет в родительском доме, она – такая недотрога, презирающая мужчин, и сидит сейчас одна-одинешенька в своих покоях, пока ее родители стараются развлечь очередного воздыхателя, которому так и не суждено будет никогда приблизиться к ней? Нет, – его мысли текли своим чередом, пока Хаэмуас устраивался среди подушек, – она не юная девушка. У нее было много женихов, но никто ей не нужен. Она – из простых людей, но понимает, что достойна лучшей участи, и поэтому ждет своего принца».

Рядом с ним уселась Нубнофрет, и вскоре Хаэмуас вновь убедился, какой острый у жены язычок.

– Я уже привыкла, что ты оставляешь меня в одиночестве при всякой удобной возможности – если тебе вдруг стало скучно или же если государственные соображения позволяют не устраивать грандиозных приемов, – шипела она. – Но я все равно не позволю, чтобы в этом доме ты подрывал мой авторитет в глазах Шеритры или поощрял ее увиливания от исполнения своих обязанностей! Я не позволю, чтобы ты внушал ей, будто бы можно потакать всем своим прихотям!

Глядя ей в глаза, Хаэмуас хотел объяснить, что таким образом он всего-навсего собирался загладить свою вину перед Шеритрой за то, что накануне вечером не выполнил данного ей слова, но он не смог заставить себя пуститься в эти объяснения. Во всяком случае сейчас.

– Прошу прощения, Нубнофрет, – тихо произнес он, – ты совершенно права, и я не буду с тобой спорить.

Она откинулась на подушках, выражение ее лица смягчилось – жена готова была услышать от него массу ярых возражений и оправданий. Он нежно поцеловал ее в щеку, а она вдруг взяла его лицо обеими руками и прижала свои полные губы к его рту.

– Ты доводишь меня до полного отчаяния, – хрипло произнесла она, – но я все равно люблю тебя. – Ее губы пахли сладким медовым вином, язык играл у него во рту.

Несмотря на свое решение посвятить весь вечер семье, Хаэмуас, как будто занятый легкой беседой с родственниками, вновь обратился мыслями к таинственной незнакомке. Он видел, как при ходьбе у нее напрягаются икры, как поднимаются и опускаются ступни. Он ясно видел ее белое облегающее одеяние, туго натянувшееся на бедрах. «Но это же смешно, – убеждал он себя. – В Египте полно прекрасных женщин из многих стран. И я вижу их на каждом шагу – едва только выйду из дома, ступлю внутрь храма, когда работаю во дворце Пи-Рамзес. Что особенного именно в этой?» Ответа он не находил и наконец, подчиняясь воспитанной с годами самодисциплине, запретил себе думать о незнакомке. Слуга наполнил его чашу в четвертый раз, и Хаэмуас заметил, что Нубнофрет этим вечером особенно нежна с ним. Он старался изо всех сил поддерживать легкую беседу с детьми, но вино все же оказалось лучше беседы, оно было такое прохладное, душистое, что Хаэмуас оставил попытки разговоров, замолчал и отдался приятным ощущениям.

Потом, быстро и незаметно соскальзывая в сон, Хаэмуас успел подумать, что, пожалуй, выпил больше, чем следовало бы. Никто не отказывал себе в подобном удовольствии, но Хаэмуас понимал, что сейчас, когда ему исполнилось тридцать семь, он уже немолод, и по утрам после обильных возлияний накануне чувствует себя плохо. «У Нубнофрет тоже завтра будет болеть голова, – думал он, слегка раздосадованный на самого себя, тогда как глаза у него слипались, а он спросонья натягивал простыни до самого подбородка. – Я пил оттого, что меня мучило чувство вины, она же – стараясь заглушить раздражение. А пить надо только от радости». После этого мысли у него начали путаться.

Ему снился сон, и в этом сне он сидел на траве среди фруктового сада где-то в Дельте, под безжалостными лучами полуденного солнца, но жары он не чувствовал, наоборот, ему было очень и приятно. «Как славно, – думал он во сне, поднимая к солнцу лицо и закрывая глаза. – Такой сон – предзнаменование чего-то очень хорошего». Деревья вокруг клонились под тяжестью спелых плодов, и время от времени до его слуха доносился глухой удар – это яблоко отрывалось от ветки и падало на землю. Долгое время он так и сидел, наслаждаясь покоем и теплом и не задавая себе вопроса – ведь это всего лишь сон, – почему это так сильно пахнут цветущие деревья, ведь уже стоит время сбора урожая.

Хаэмуас чувствовал, как под одеждой разбухает, напрягается и растет его пенис. «Вот еще одно доброе предзнаменование», – подумал он во сне. Хаэмуасу показалось, что он открыл глаза. «Владения мои приумножатся». Ему почудилось, что в ярком солнечном свете, там, где неподвижно стояли подернутые тонкой пеленой деревья, он заметил какое-то неуловимое движение. Белое полотно одежды, как будто бы загорелая нога, опущенная вниз ступня, потом – рука, обвивающая древесный ствол, длинные изящные пальцы трепетно и нежно пробежали по коре. «Я тверд, как дерево, я полон сока жизни. Полон сока…» От пережитого наслаждения, от полноты эрекции у него закружилась голова, не отрывая глаз он смотрел на эти пальцы, нежно и страстно ласкающие дерево… Он проснулся. Хаэмуас лежал, подтянув колени к груди и обеими руками сжимая свой пенис. Он весь покрылся потом. Простыни были свалены в кучу на полу.

Хаэмуас поднялся. Он двигался неуверенно, как пьяный, голова неприятно кружилась. «Какое ужасное вино», – подумал он, схватив подвернувшуюся под руку одежду и обернув ее вокруг пояса. Ощупью выбирая дорогу, он добрался до двери и ступил в коридор. Он не имел понятия о том, сколько сейчас времени, но явно час уже поздний. Дом стоял, погруженный в тишину. Чуть пошатываясь, Хаэмуас дошел до покоев Нубнофрет и переступил через храпящих у входа стражников. На подстилке прямо у дверей крепко спала Вернуро, разбросав во сне руки. Хаэмуас обошел вокруг девушки и направился прямо в спальню к жене.

Она тоже спала, тихо дыша во сне. Ночная сорочка распахнулась до пояса, простыни сбились до самых колен. «Эта женщина – не Нубнофрет, – неясно думал Хаэмуас, склоняясь над женой. – Не моя изысканная жена. Это – Нубнофрет, опьяненная вином». От таких мыслей охватившее Хаэмуаса чувственное желание еще усилилось. Он неуклюже устроился на постели рядом с женой, отдернул тонкие покрывала и приник губами к ее соску. Сосок мгновенно стал твердым, Нубнофрет застонала, стала кожей тереться о его лицо. Хаэмуас чувствовал, как ноги у нее раздвинулись, бедра напряглись.

– Это ты, Хаэмуас? – прошептала она.

– Да, – ответил он тоже шепотом. – Можно мне, Нубнофрет?

Вместо ответа она взяла его руку и положила себе между ног, приподнимая голову, готовая ответить на его поцелуй. От нее пахло терпкими духами, которые она так любила, и ее кожа была горячей и упругой. Охваченный переживаниями недавнего сновидения, собственным неукротимым желанием, Хаэмуас занялся любовью с женой; он слышал, как она стонала и кричала в самые острые мгновения наслаждения, пока и он не извергся в сильнейшем взрыве. Мокрый и дрожащий, Хаэмуас повалился на нее. Нубнофрет плакала.

– Что с тобой, Нубнофрет? – хрипло спросил он в полном недоумении, не понимая, что происходит. Она резко оттолкнула его от себя.

– Что-то с Шеритрой, – коротко бросила она и соскользнула с кровати, вытянув руку и стараясь нащупать свою сорочку. Плохо понимая, что происходит, Хаэмуас вновь намотал вокруг пояса простыню, и они вдвоем выскочили в коридор.

Вернуро и стражники проснулись. Девушка, все еще сонная, пыталась зажечь лампу. Нубнофрет бросилась вперед, не обращая ни на кого внимания. Перед глазами Хаэмуаса вздрагивала грива каштановых колос, быстро мелькали босые ступни под колышащейся рубашкой из белого полотна. «Голые ноги, – подумал он, внезапно озадаченный. – Голые ступни. Солнечный свет. Яблоневый сад. Мой сон». И тут его как громом поразило: женщину из его сна, скрывающуюся за деревом, увешанным плодами, он уже видел раньше, видел вместе с Шеритрой, когда они катались по городу. А сам он только что разрушил защитные чары, которые должны были оградить его от злого колдовства, – ведь он занимался любовью с Нубнофрет. «Как такое могло случиться? – вновь и вновь, ошеломленный и охваченный ужасом, задавал он себе этот вопрос – И чтобы со мной! Такая потеря самообладания недопустима! Теперь мы все беззащитны».

Нубнофрет уже поворачивала к покоям Шеритры, когда оттуда показалась Бакмут. Служанка поклонилась.

– Что случилось? – накинулась на нее Нубнофрет.

– Просто приснился страшный сон, – ответила девушка. – Царевна попросила меня принести ей немного вина, чтобы успокоиться. Она проснулась.

Хаэмуас не стал ждать. Пройдя мимо обеих женщин, он подошел прямо к кровати Шеритры. Дочка сидела на постели, характерным жестом обхватив колени. Она была совершенно бледна. Увидев отца, она протянула руки ему навстречу, он сел рядом, и она уткнулась лицом ему в плечо.

– Что случилось, Солнышко? – спросил он мягко. – Все хорошо, я с тобой.

– Я и сама не знаю, – ответила Шеритра с дрожью в голосе, которую она безуспешно старалась унять. – Мне никогда не снились кошмары, ты ведь знаешь, но нынче ночью… – Она передернула плечами и подняла на него глаза. – Меня охватил какой-то ужас, страх. Мне никто не снился – ни человек, ни животное, а просто какое-то отвратительное чувство – будто сзади ко мне крадется существо, без глаз, без рук, но оно знает, что я… – я его добыча, оно мне угрожает и собирается меня сожрать.

Нубнофрет села на кровати рядом с дочерью и взяла ее за руку.

– Бакмут сейчас принесет тебе вина, – сказала она бодрым голосом, – и потом ты снова спокойно уснешь. Тебе просто приснился дурной сон, только и всего. Смотри, мы с отцом здесь, с тобой, все хорошо и спокойно. Слышишь, как кричит сова? Она охотится. Ты – у себя дома, в своей постели, и все в полном порядке. – Она гладила бледную руку дочери и улыбалась. Хаэмуаса переполняла нежность. Свободной рукой он обнял жену за плечи.

– Простите, что потревожила ваш сон, – сказала Шеритра. – Я сегодня провинилась перед мамой, и этот сон, должно быть, мне наказание за непослушание.

– Нет, наверное нет. – В кои-то веки Нубнофрет воздержалась от того, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. – Вот и Бакмут. Возьми, выпей вина, а мы посидим с тобой, пока ты не заснешь.

Некрасивое лицо Шеритры стало спокойным и умиротворенным. Она взяла чашу с вином, сделала несколько глотков, потом откинулась на подушки.

– Отец, расскажи мне что-нибудь, – произнесла она сонным голосом, а он, бросив на жену радостный взгляд, принялся рассказывать. Не успел он, однако, произнести и нескольких фраз, как дыхание Шеритры стало ровным, бледные веки закрылись. Хаэмуас и Нубнофрет тихонько вышли из комнаты, а Бакмут затворила за ними дверь.

– Так мы успокаивали детей, пока те были совсем маленькими, – сказала Нубнофрет, когда они шли по коридору. – И хотя Шеритра сильно испугалась, я вновь почувствовала себя молодой. – Она задумчиво улыбнулась мужу из-под копны разметавшихся волос.

– Как, Нубнофрет, ты кажешься себе старой?! – спросил он с удивлением. – Но ты никогда…

– Никогда не подчеркиваю свой возраст? – закончила она его мысль. – Но это ведь вовсе не означает, что я его не ощущаю. Я совсем не холодная и безупречная хозяйка богатого дома, Хаэмуас.

Он посмотрел на жену, ожидая уловить в ее взгляде упрек. Однако упрека не было. Она в нерешительности смотрела на него, подобно молоденькой девушке, жаждущей поцелуя, но не готовой сделать первый шаг. Ее глаза, все еще чуть припухшие со сна, светились любовью. Хаэмуас обнял жену.

– Ты останешься со мной нынче ночью? – спросила она с мольбой в голосе. – Я так давно не чувствовала рядом тепла твоего тела. – И опять он не заметил в ее голосе знакомых и привычных ноток обвинения.

– Мне бы тоже этого хотелось, – признался он, а про себя подумал, что действие защитных чар все равно разрушено, и теперь близость с женой не принесет никакого вреда. И все же, лежа в постели рядом с ней и ощущая кожей теплоту ее тела, он снова ясно увидел перед собой ту женщину на улице. И весь огромный дом сразу наполнился темными тенями – предзнаменованием кошмара, разбудившего нынче ночью Шеритру. Хаэмуас уснул, шепча молитву.

На следующий день он долго мучился от сильнейшей головной боли, его одолевала усталость. Вся семья собралась с утра в большом прохладном зале; они сидели, наслаждаясь тишиной и покоем, прежде чем разбежаться по своим делам.

– Я займусь планами по захоронению быков Аписа, это слишком долго откладывалось, потом я ненадолго отправлюсь в храм Птаха, – сообщил Хаэмуас.

В ответ Нубнофрет лишь приподняла брови. Поцеловав мужа в щеку, она плавной походкой вышла из комнаты. Хаэмуас с удивлением заметил, что за ней послушно последовала и Шеритра.

– А я отправлюсь сегодня в гробницу, – объявил отцу Гори. – Вечером меня пригласили в гости в один дом в квартале иноземцев, так что увидимся за обедом, отец.

Хаэмуас смотрел вслед сыну, любуясь его легкостью, ловкостью движений и великолепно развитыми ногами. Потом он со вздохом отвернулся. Что это значит – молодость и красота, богатство и преклонение. Хаэмуас прекрасно знал, что гороскоп Гори день ото дня пророчил ему удачу, тогда как его собственный становился все более и более двусмысленным и неопределенным.

Хаэмуас вернулся к себе в кабинет. Пенбу уже приготовил для него стопку официальной корреспонденции и сидел на полу, готовый записывать под диктовку. Хаэмуас окинул комнату полным сожаления взглядом, – яркое солнце поздней весны заливало весь пол потоками света, проникавшего через узкое окно, расположенное высоко наверху. Он рывком раскрыл первый лежащий перед ним свиток. «Сегодня я сначала совершу подношения Птаху, призванные оградить этот дом от напастей, а потом прогуляюсь по реке, – такое обещание дал себе Хаэмуас. – И думать ни о чем не буду, только слушать, как шелестит листва и поют в зарослях птицы».

Покончив с письмами, Хаэмуас позвал к себе архитектора, и около двух часов они беседовали о том, как лучше устроить захоронения быков. Работа зодчего пришлась ему по вкусу, и Хаэмуас, прежде чем удалиться в личные покои на легкий завтрак, тщательное омовение и переодевание, распорядился, чтобы раскопки начинались незамедлительно. Потом в сопровождении Амека и Иба он сел в большую лодку и отправился вниз по каналу, тому самому, где во время празднеств из храма плыла священная лодка Птаха.

Неподалеку от храма Хаэмуас сошел на берег и направился дальше пешком, под сенью священных сикомор Птаха, к ступеням, спускающимся к воде у подножия храма, и дальше, по нагретым солнцем гранитным плитам, огороженным двумя массивными пилонами. Он приблизился к внешнему двору храма. Верная свита следовала за ним.

В этом дворе уже собрались молящиеся. Легким, едва заметным облачком над пилонами внутреннего дворика святилища поднимались ладанные курения, доносились негромкие голоса певцов и звон бубнов. Хаэмуас снял сандалии и отдал Ибу. Он принес свое любимое ожерелье из бирюзы, украшенное посередине Оком Гора, – это было его приношение богу, в храме которого он исполнял обязанности жреца три месяца в году. Прижав ожерелье к обнаженной груди, Хаэмуас пошел во внутренний двор, стараясь по дороге не задеть случайно простых людей, погруженных в молитву. Они стояли, закрыв глаза и широко раскинув руки. Амек и Иб укрылись в тени высокой стены.

Хаэмуас ступил во внутреннюю часть храма. Здесь находились только жрецы и музыканты. Птаху поклонялись в течение всего дня, с самой зари, когда святилище открывалось, бога кормили и одевали, и до заката, когда его земной дом, овеянный мрачной таинственностью, запирался на замок. На мгновение Хаэмуас замешкался, вслушиваясь в ритм ритуальных песнопений и вглядываясь в движения танцоров, прославляющих божество. Потом, найдя для себя место, он простерся ниц и начал возносить молитвы.

Обе части храма – и внешний, и внутренний двор – не имели крыши, и Хаэмуаса нещадно жгло солнце, когда он поднялся с земли, а потом снова распростерся лицом вниз на песчаном полу. Сначала он твердил обычные слова молитвы, вознося хвалу веселому богу, создателю всего живого. Потом он поднялся и стал умолять Птаха не забывать, что он, Хаэмуас, – его честный и верный слуга, которому теперь, в результате собственного недомыслия, потребовалась помощь и поддержка бога, чтобы защитить дом и семью. Хаэмуас долго и страстно молился, но чувство уверенности не наступало. Вместо этого он все сильнее и сильнее убеждался, что допустил оплошность, и, хотя бог и примет его дар, Хаэмуасу следует молить о помощи где-то в другом месте. «Ведь в самой потаенной глубине своего сердца ты служишь Тоту, – пришла ему внезапная мысль. – Ведь именно его ты обидел, стремясь к новым и новым знаниям, открывающим путь к божественным власти и могуществу. Ты что, боишься обнажить свою душу в молитве перед Тотом, как делаешь это перед Птахом? Ибо Тот способен понять больше, но он не так легко прощает? И лишь его слугам ведомы и ужас, и экстаз, внушаемые высшей божественной мудростью».

Наконец Хаэмуас сдался. Приблизившись к святилищу, он церемонно передал свой дар жрецу и пошел назад, туда, где за гибкими телами танцоров, захваченных своим искусством, высились тяжелые двери, ведущие во внешнее пространство храма. Хаэмуас как раз ступил в густую тень, которую отбрасывали двери, когда увидел ее.

Женщина стояла позади группки молящихся и как раз поворачивалась, чтобы выйти из храма. Хаэмуас успел заметить ее лицо – лицо человека, уверенного в себе и отрешенного от окружающей суеты. У нее был прямой нос, подведенные черным глаза, челка блестящих волос, – но вот она уже повернулась к нему спиной и двинулась вперед своей, казалось бы, ленивой, плавной, но такой целеустремленной походкой. На ней было желтое платье, такое же облегающее фигуру, что и в прошлый раз, старомодного покроя, не оставляющего незамеченным ни единого изгиба тела, однако поверх него развевалась белая накидка с золотой каймой, спускающаяся до лодыжек.

Хаэмуас мгновение смотрел, как эта накидка колышется над самыми ногами женщины, обутыми в легкие сандалии, потом бросился следом за ней. Народу почему-то стало больше, горячий воздух, казалось, горел огнем, и Хаэмуасу пришло на ум, что все вокруг только и думают, как бы помешать ему догнать незнакомку.

– Прочь с дороги! – Он расталкивал всех на своем пути, не обращая внимания на людей, склоненных в молитве или просто стоящих и любующихся величественной картиной земного дома Птаха. – Прочь, убирайтесь!

Поднялся недовольный ропот, и на Хаэмуаса обратили внимание охранявшие храм стражники, которые несли караул вдоль всей стены.

– Вы что, не видите ее? – закричал Хаэмуас, обращаясь к Ибу и Амеку, тоже заметившим волнение и поспешившим к господину узнать, в чем дело. – Амек, ты же видел ее вчера. Беги за ней, догони!

Стражники узнали Хаэмуаса и замерли в нерешительности, не зная, что предпринять. А он, пробравшись между пилонами, выскочил на широкий двор, ведущий к каменным ступеням, спускавшимся к воде. Хаэмуас огляделся по сторонам. Женщины нигде не видно. Добежав до угла, он стал всматриваться вдаль, туда, где тянулась длинная стена храма, но на всем обширном, открывшемся перед ним пространстве женщины он не заметил. Никого не оказалось и у северной стены. В полуденном зное тихо и безмятежно мерцала вода канала. По берегам росли деревья, и Хаэмуас, охваченный яростью, понял, что его незнакомка, совершенно не осознавая, какой посеяла переполох, просто укрылась в тени этих деревьев по дороге… Куда? Куда же? Едва переводя дух, к нему подошли Иб и Амек. Вид у них был смущенный и озадаченный, и Хаэмуасу пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не сорвать на них гнев, – ведь его слуги ни в чем не виноваты.

– Ты ее видел? – обратился он к Амеку. Тот взглянул на него так, словно перед ним умалишенный.

– Видел, царевич, – ответил он, – но мы никак не могли ее догнать, ведь тебе до нее было ближе, чем нам.

– Ничего страшного. – Хаэмуас прикрыл глаза и поморщился. – Все в порядке. А теперь вы должны идти домой и собрать всех воинов, которых только можно. Дайте им гражданское платье, расскажите, какая эта женщина из себя. Они должны обыскать весь Мемфис, не привлекая к себе излишнего внимания. И дома никто не должен знать о том, что я приказал вести поиски. Вам все ясно?

Они кивнули, по-прежнему смущенные, но Хаэмуасу это было безразлично. И не важно, какую цену ему придется заплатить, но он твердо решил, что посмотрит в лицо той, что вторгается в его сны, лишает покоя. «Будто мне в вино подлили приворотного зелья, – размышлял Хаэмуас, – или же прочли надо мной любовное заклинание, а я об этом и не подозреваю. Она словно околдовала меня, и всякий раз, когда я ее вижу, мне хочется смотреть на нее бесконечно долго, не отрывая глаз. Это как дурман, как маковый настой для тех, кто мучается от боли. Или же это кто-то из чародеев вздумал сыграть со мной такую шутку?»

Слуги все еще смотрели на него в полном недоумении, но Хаэмуас уже отвернулся и быстро пошел, почти побежал вдоль канала, пожирая глазами манящую к себе тень под густыми ветвями деревьев. При этом он знал, чувствовал, что и в этой тени не найдет ту, кого так жадно искали его глаза. Лодка царевича мерно покачивалась на волнах на том самом месте, где канал соединяется с Нилом. У самого спуска к воде сидел капитан, разговаривая о чем-то с рулевым. Завидев приближающегося господина, оба поднялись.

Едва ответив на их приветствие, Хаэмуас бросился к лодке.

– Везите меня домой! – приказал он. – И побыстрее! Его приказание было немедленно исполнено.

Во время короткой поездки Хаэмуас до самого дома не выходил из крошечной душной каюты, стараясь совладать с волнением и нетерпением, охватившими все его существо. О том, чтобы провести остаток дня, прогуливаясь по реке, он совсем позабыл. Все, о чем он мог сейчас подумать, это как наилучшим образом убить время, дожидаясь донесений от слуг, отправленных на поиски.

Сойдя на берег, он прошел прямо к себе в кабинет. Там сидели Пенбу и еще один молодой писец, помогавший ему делать чистовые копии с тех приблизительных, грубых набросков, которые они снимали прямо в гробнице. Хаэмуас распорядился, чтобы они нашли себе какое-нибудь другое место для занятий. Пенбу, бросив на него удивленный взгляд, молча исполнил приказание господина, и вот дверь за ними тихо закрылась. Хаэмуас стал ходить по комнате. Он прекрасно понимал, что у него найдется добрая дюжина дел, которыми он мог заняться и которые принесут благотворное забвение, но именно сейчас у него не хватало сил, чтобы заставить себя делать именно то, что нужно. «У меня нет никаких сомнений, что когда-нибудь я обязательно разыщу ее, – размышлял он, скрестив на груди руки и меряя комнату широкими шагами. – Если потребуется, я привлеку к своим поискам и полицию Мемфиса. Нет у меня сомнений и в том, что, когда это случится, меня ожидает разочарование. Если сон претворяется в реальность, разочарование неизбежно. Возможно, она простолюдинка, необразованная и неотесанная, грубая и сварливая, или же избалованная стерва из какого-нибудь небогатого семейства, начисто лишенная такта и вкуса, зато с большими претензиями и амбициями».

Он шагал по комнате, пока не почувствовал усталость. Потом вышел в сад и улегся в тени на льняное покрывало, положив голову на подушку. Он попытался задремать. Где-то неподалеку, рядом со спуском к воде, раздавался голос садовника, разговаривавшего со своим помощником, который занимался тем, что подстригал кусты, растущие вдоль дорожки в саду. Совсем рядом слышалось негромкое сопение и возня обезьян. В воздухе царил покой, стояла та особая предзакатная тишина, которая казалась бесконечной. Искупаться в фонтане залетали птицы. Освеженные, они бодро взмахивали крыльями, не переставая самозабвенно щебетать.

Спустя некоторое время Хаэмуас услышал шаги и сел. Каждый нерв, каждый мускул в его теле сковало напряженное ожидание, но это оказалась всего лишь Шеритра. Она уселась на землю рядом с отцом, и Хаэмуас заметил у нее на коже капельки воды. Спутанные мокрые волосы падали на плечи тяжелой темной волной. За ней следовала Бакмут. Она остановилась на некотором расстоянии от дочери и отца.

– Мама сегодня надавала мне столько поручений, сколько могла выдумать, – сообщила Шеритра, выжимая из волос воду. – Но в конце концов ей все же пришлось меня отпустить, и я решила искупаться. Весна, похоже, уже закончилась, да, отец? Днем становится жарко, и в полях взошли посевы. А ты здесь чем занимаешься?

Приподнявшись на локте, Хаэмуас смотрел, как по ее шее скользят прозрачные струйки воды, стекают на грудь. Он вовсе не собирался обо всем ей рассказывать, но получилось как-то само собой:

– Я снова видел эту женщину. В храме Птаха.

Шеритре не надо было объяснять, о какой именно женщине идет речь. Ловкими движениями она разглаживала пряди волос.

– Ты с ней говорил?

– Нет. – Хаэмуас задумчиво мял в руке травинку. – Когда я ее заметил, она как раз выходила из храма. Со мной были Амек и Иб, но догнать ее не удалось никому. Тогда я послал их на поиски и теперь жду сообщений.

По знаку Шеритры к ним подошла Бакмут и подала своей госпоже гребень. После чего девушка удалилась на такое расстояние, что до нее не долетали слова их разговора. Шеритра принялась гребнем расчесывать длинные волосы. Отдельные прядки уже высохли и легким облачком обрамляли ее лицо. Не отрывая глаз от купающихся в фонтане птиц, она спросила:

– А зачем тебе вообще понадобилось ее искать?

Хаэмуасу почудилось какое-то движение, легкое прикосновение к тыльной стороне ладони, и он посмотрел на свою руку. Там ничего не было, но внезапно его память озарила яркая картина: маленькая танцовщица, страдающая раздражением кожи, выражая признательность, припадает губами к его руке.

– Не знаю, – признался он дочери, – и я не обманываю тебя. Знаю только, что покой вернется ко мне лишь тогда, когда я смогу взглянуть в ее лицо и услышу звук ее голоса.

Шеритра глубокомысленно кивнула и принялась обтирать с ноги быстро высыхающие под солнечными лучами капли воды.

– Надеюсь, тебя ждет разочарование, – неожиданно для него произнесла она. Хаэмуас видел, как краска волнения залила ее шею и поднялась к лицу, разрумянив смуглые щеки.

– Почему это? – спросил он, хотя и сам знал ответ. Его только удивила проницательность дочери.

– Потому что если этого не произойдет, если она хотя бы отчасти соответствует тому образу, который ты создал в своем воображении, то ты захочешь узнать ее поближе.

Хаэмуаса смутил ее тон – такой он был взволнованный.

– Но пусть даже и так, – возразил он, – кому станет от этого хуже? Многие люди счастливы в семье, имея множество наложниц. В чем ты видишь угрозу, Солнышко?

Он ожидал привычной детской реакции на это ласковое прозвище, на попытки отца чуть поддразнить ее. Но вместо этого Шеритра вдруг повернулась к нему, глядя прямо в глаза. Щеки у нее разгорелись еще сильнее.

– Отец, ты не из тех, кто руководствуется в жизни своими чувствами, – начала Шеритра. – Ты всегда спокоен, всегда добр и справедлив. Я не могу даже представить себе, что ты полюбишь какую-то другую женщину, не маму, хотя я вижу, что время от времени у тебя появляются новые наложницы. – Она опустила взгляд. – Но ведь они привлекают тебя всего лишь как новая игрушка, ты все равно в сердце своем хранишь верность матери. А эта женщина… – Она судорожно сглотнула и с явным усилием заставила себя продолжать: – Она уже сейчас занимает все твои помыслы. Я все отлично вижу, и это мне не по душе.

Слушая ее рассуждения, то, как она облекает в слова свои мысли и чувства, Хаэмуасу хотелось рассмеяться. Для всех юных девушек отец подобен доброму божеству – опоре и основанию, на котором зиждется их домашняя жизнь, правильная и чистая, как заповеди Маат, отец для них – олицетворение праведности и мудрости, он внушает благоговейный страх. И Шеритра отчасти смотрела на него такими же глазами. Но страх ее вызван чем-то иным, некими переживаниями и мыслями, которые свойственны скорее взрослой, зрелой женщине, а не юной девушке. В этом есть некое предчувствие тайной угрозы – может разразиться свирепая буря, способная смести все на своем пути – любовь, честность, доброту, – и тогда обнажатся тайные страсти и желания, до поры скрытые от посторонних глаз. «Неужели и я, сам об этом не подозревая, способен на безрассудство», – размышлял Хаэмуас, с нежностью глядя в глаза дочери. Думал и не находил ответа, ведь он не знал, что означает «влюбиться».

– Просто мне интересно разгадать ее тайну, – ответил он через некоторое время. – Это как расшифровывать древние свитки, спрятанные в гробницах, как читать старинные надписи на стенах усыпальниц. Когда я смогу в ней разобраться, когда пойму, что меня ожидает очередное разочарование, как это часто случается и с древними рукописями, тогда я позабуду о ней и ко мне вернется покой. Так что видишь, Шеритра, волноваться совершенно не о чем.

Она улыбнулась отцу, позабыв свои недавние тревоги.

– О такой возможности я как-то не подумала, – произнесла она. – Отлично. В таком случае желаю тебе интересного приключения. Рассказывай мне, как будут развиваться события. Должна признаться, что эта женщина и меня не оставила безучастной. – Она взяла гребень, запахнула на груди полотенце и поднялась. – К нам с заднего хода приползла еще одна змея, – продолжала она, – и я стараюсь сделать так, чтобы ей у нас понравилось. Обычная наша постоялица нежится теперь, свернувшись в клубок, в прохладном углу где-нибудь в огромном зале, а эту, вторую, мне еще предстоит выманить из ее укрытия, где бы оно ни было – в саду или под камнем. Если в доме живут змеи, значит, в этот дом придет удача, так ведь, отец?

Он кивнул в знак согласия и смотрел, как девушка легко пробежала по саду на своих длинных журавлиных ногах и опустив плечи. Бакмут поспешила за ней, и снова Хаэмуас остался один.

Он поднялся, сунул голову под освежающие прохладные струи фонтана и обошел вокруг дома, кивая по пути слугам, но не находя в себе силы ни отправиться на позднюю прогулку по реке, ни вернуться в свои покои. Он снова направился туда, где сидел под деревом, не чувствуя под собой ног, опустился на траву. Голова кружилась, хотелось спать, Хаэмуаса мучило чувство презрения к себе.

Наконец, когда солнце начало клониться к западу и свет, заливающий сад, уже не был ослепительно ярким, к нему подошел Иб, грязный и утомленный. Он механически поклонился господину. Все лицо Иба покрывала мельчайшая серая пыль, по краю ноздрей к коже пристал песок. Хаэмуас разрешил ему сесть, и Иб с облегчением опустился на траву.

– Смотри не попадайся в таком виде на глаза Нубнофрет, – сказал Хаэмуас. – Ну что, есть новости?

Иб покачал головой, и сердце у Хаэмуаса упало.

– Новостей немного, царевич, – признался управляющий. – Тридцать человек прочесывали сегодня весь день городские улицы и трактиры. Эту женщину видели многие, однако заговорить с ней не удалось никому. – Сорвав с себя измятую и грязную набедренную повязку, Иб обтер лицо. – И никто не знает, где она живет.

На некоторое время Хаэмуас погрузился в раздумья.

– Спасибо, Иб, – произнес он наконец. – Пойди умойся, а потом ты должен разбить своих воинов на группы по пять человек. Каждая группа должна нести вахту по четыре часа, пусть дежурят по очереди, и завтра с утра снова начинайте поиски. Кто-нибудь непременно увидит эту женщину или услышит о ней что-нибудь важное.

Хаэмуас почувствовал, что Иб не согласен с ним. Он отослал слугу в дом, а сам остался сидеть на траве. «Я потратил впустую почти целый день, – в отчаянии думал он. – Я просидел тут, будто окончательно лишился рассудка.. А какого еще ответа, интересно, можно было ждать от Иба? „Да, царевич, мы нашли эту женщину, она ждет тебе в большом зале»?» Хаэмуас заставил себя подняться и медленно пошел следом за Ибом. Однако управляющего нигде не было видно, и он позвал Касу. Следующие полчаса Хаэмуас наслаждался потоками воды, под струями которой слуга оттирал его тело, а потом опрыскивал лотосовой водой. Наконец, облачившись в свежую одежду, Хаэмуас отправился на поиски жены.

В личных покоях Нубнофрет с помощью косметолога освежала свой макияж после дневного отдыха. Она, без сомнения, обрадовалась и немало удивилась его приходу. Сидя на табуретке, женщина развернулась, чтобы лучше увидеть мужа. Вокруг ее восхитительных глаз поблескивала сурьма, на веки уже нанесли зеленые тени, а на губы – краску хны. На ней было просторное платье, открытое спереди и свободно ниспадавшее до колен; роскошные изгибы ее тела вызвали у Хаэмуаса почти забытое, годами не испытанное изумление и восхищение.

– Ты обычно не приходишь ко мне в это время! – воскликнула она с улыбкой. – Что-нибудь случилось, Хаэмуас?

Он присел на краешке ее разобранной постели.

– Нет, ничего, – ответил он. – У тебя сейчас много дел, Нубнофрет? Не хочешь прокатиться со мной на лодке перед обедом, подышать свежим воздухом на палубе? Скажем, до Пер-нефера? Полюбуемся на закат, поиграем в сеннет?

– Вообще-то я не могу, – ответила она с сомнением в голосе. – В амбар на заднем дворе пробрались мыши, они попортили много зерна, и у нас может не хватить хлеба. Я как раз жду управляющего, хочу распорядиться, чтобы принесли побольше зерна из главного амбара, а еще я должна проследить, как будут разбрасывать газелий навоз, чтобы отпугнуть мышей. – Нубнофрет с сожалением приводила ему все эти доводы.

– А для чего тогда нам нужен старший на кухне? – возразил он. – Вот пусть и присматривает за делами. Ты ведь отлично обучила слуг, Нубнофрет. Дай хоть разок себе отдохнуть.

Нубнофрет задумалась.

– Ты прав, – произнесла она наконец. – Мне нужно немного времени, дорогой, чтобы привести себя в порядок, и я выйду к лодке.

Ему вовсе не хотелось ехать кататься по реке. Он мечтал найти укромный, скрытый от посторонних глаз уголок, затаиться там и ждать, пока не придет Иб и не сообщит ему, что незнакомку наконец-то выследили. Однако Хаэмуас вполне понимал всю опасность и неразумность подобного желания и решительно запретил себе поддаваться таким мыслям. Сейчас, когда Ра уже начал свой спуск в рот Нут, река прекрасна в вечернем сиянии солнца, да и Нубнофрет будет счастлива прокатиться на лодке. При мысли о том, что прогулка доставит жене радость, Хаэмуаса с новой силой охватило чувство вины, он улыбнулся про себя, кивнул и быстро вышел из ее покоев.

В последующие недели Хаэмуас железным усилием воли принуждал себя исполнять свои обычные обязанности, заниматься делами, требующими его внимания и участия, в то время как его слуги прочесывали Мемфис. Он заставил себя осмотреть места погребения Аписа, где раскопки едва только начались, а также устроительные работы на каналах, предназначенных для орошения его угодий. Из Дельты не поступало никаких новостей касательно запутанных брачных переговоров с хеттами, и это чрезвычайно радовало Хаэмуаса. Ему вовсе не доставляла удовольствия мысль о том, что отец призовет его в Пи-Рамзес именно теперь, когда все его внимание поглощено ежевечерними сообщениями ведущих поиски воинов.

Спал он плохо. Ему снилось, что в пустыне бушуют сильные ветры, поднимая ревущие водовороты песка, что разлившийся Нил обрушился на Египет, а вода все прибывает, затопляет, пожирает землю милю за милей, что на кухне его собственного дома от плиты возник пожар и яростное пламя вырвалось через крышу, охватило весь город, озарив его зловещим красным сиянием.

Когда настало время составлять гороскоп для всей семьи на следующий месяц, Хаэмуас принялся за работу, охваченный опасениями и дурными предчувствиями, он трудился с особым тщанием, дотошно выверяя самые мельчайшие детали. Лично ему гороскоп не сулил ничего хорошего. «Если верить этим предсказаниям, – размышлял Хаэмуас, записывая результаты своих изысканий, – то мне лучше всего улечься в постель и вообще не шевелиться, пока не закончится месяц хатхор. Звезды не пророчат ни смерть, ни болезни, просто большое невезение. Просто». Хаэмуас мрачно усмехнулся. Нубнофрет звезды предвещали вполне обычное течение жизни – мелкие, ничего не значащие скачки в равномерном потоке жизни, едва ли подверженной переменам. Для Гори, чей гороскоп, как правило, был очень удачным, на этот раз отдельные дни обещали быть чуть менее приятными. Предсказания гороскопа Шеритры были почти такими же дурными, как и у самого Хаэмуаса.

Окончив работу, на которую у него ушел почти целый день, Хаэмуас быстро засунул свои записи в ящик и сидел, охваченный глубоким отчаянием. «Шеритру можно отослать в дом Сунеро в Нинсу, – размышлял он, – если только она согласится. Мы с Нубнофрет об этом уже говорили. Но где, в каком месте ей скорее улыбнется удача, а где ее поджидают несчастья, о которых пророчат звезды? Дома или на чужой стороне? Ответа нет. Мы сумели пережить болезни, смерти правителей, дворцовые интриги, – думал Хаэмуас, поднимаясь с места и выходя из кабинета. – И все эти несчастья в гороскопе обозначались как неудачные дни. И лишь конкретное происшествие, сам случай становился для нас неожиданным неприятным сюрпризом. И этот месяц мы переживем, как пережили и прочие напасти». Но и теперь, выходя из коридора на дневной свет, уже начинавший гаснуть, Хаэмуас понимал, что обманывает себя. Он чувствовал, как что-то чужое и незнакомое витает в воздухе, и это вызывало его сильнейшие опасения.

Странно, но ему совсем не хотелось осматривать гробницу в Саккаре. Там все еще трудились Пенбу и прочие писцы и рисовальщики, а Гори каждый день в течение нескольких часов следил за их работой. Хаэмуас же там не появлялся. Он хотел, чтобы гробницу поскорее закрыли и опечатали. А свиток, с такой алчностью вырванный из мертвых пальцев мумии, Пенбу должен как можно скорее переписать, после чего вернуть на законное место. Однако нежелание Хаэмуаса прикасаться к нему было так велико, что свиток по-прежнему лежал, нетронутый, в том самом ящике, куда его запер писец. В конце концов, Хаэмуас понимал: ему придется или продолжить работу над расшифровкой загадочных надписей, или же вернуть свиток туда, где он его взял, но ведь это решение можно отложить на более подходящее время. Гори каждый день приносил отцу искусные списки, сделанные со сложных иероглифов и вдохновенных картин, покрывавших стены гробницы, но Хаэмуас, не испытывая ни малейшего желания их обсуждать, всякий раз находил предлог, чтобы отложить работу на потом.

– Эти сценки, конечно, прекрасны сами по себе, – объяснял он сыну, – но никаких новых знаний они не несут. – Мы займемся их подробным изучением позже, когда гробница будет закрыта, а пока все мое внимание сосредоточено на быках Аписа.

Он говорил неправду, и Гори это чувствовал. «Оставь меня, Гори», – хотелось сказать Хаэмуасу, когда он смотрел, как сын, присев на краешек стола, болтает обутой в сандалию ногой. Ведь и часа не прошло, как к нему заходил Иб и в очередной раз лишь уныло покачал головой. Однако Хаэмуас сдерживал себя.

– Попроси Пенбу, пусть сложит их аккуратно в стопку, а я в ближайшее время выкрою минутку, чтобы рассмотреть эти копии более тщательно.

Гори, бросив на отца непонимающий взгляд, соскользнул со стола и вышел из кабинета.

Хаэмуас сидел без движения, уставившись в пространство пустым взглядом. Когда все это началось? – задавал он себе вопрос, до конца даже не осознавая, что именно имеет в виду. Он собирался с силами, чтобы еще раз выйти к обеду в кругу семьи, потом провести вечер, наслаждаясь прохладой сада и слушая не лишенные занимательности замечания Нубнофрет. После чего последует благословенное погружение в неосознанное, на смену которому придет нескончаемая череда долгих раскаленных часов, которые ему надо чем-то заполнить, иначе можно сойти с ума. «Это наваждение. Да, сомнений нет. Потом наступит минута истины – минута встречи, и пусть она поразит меня жесточайшим разочарованием, но пусть, о Тот, о Птах, о Хатхор, богиня красоты, пусть моя жизнь вновь вернется в свое привычное русло!»

Миновала первая неделя месяца хатхор, и Хаэмуас стал терять надежду когда-либо отыскать незнакомку. Скрепя сердце он отозвал воинов, занятых поисками. Хаэмуас с облегчением обнаружил, что признание собственного поражения его несколько успокоило, и разум вновь возобладал в суждениях. С неподдельным интересом Хаэмуас обратился к своим обычным занятиям, к тем немногим пациентам, кого лечил, к каждодневным делам. Гороскоп по-прежнему внушал ему серьезные опасения, но Хаэмуас решил, что, видимо, был слишком взволнован, составляя предсказание, и допустил поэтому какую-то ошибку.

На третий день второй недели месяца хатхор Хаэмуас решил обсудить с Си-Монту, как идет сбор урожая на царских виноградниках в окрестностях Мемфиса, – этими делами ведал его брат. Фараон запросил у него цифры – приблизительное количество вина ожидаемого урожая, а Си-Монту в свою очередь послал письмо Хаэмуасу, приглашая брата приехать. Его мучили опасения по поводу того, что на некоторых растениях вянут и опадают листья. На самом же деле он был только счастлив немного потянуть время и провести приятный денек в обществе брата, сидя в тени сада, попивая пиво и наслаждаясь легкой беседой. Хаэмуас с радостью принял это приглашение и отправился на лодке в сопровождении Касы, Амека и двух воинов на север, туда, где город кончался и где за высокими надежными стенами раскинулись роскошные виноградники отца, ухоженные и взлелеянные, как избалованные дети.

Хаэмуас сидел на палубе в тени небольшого навеса, наслаждаясь пока еще свежим утренним ветерком, который в считаные часы превратится в обжигающее дыхание Ра, и его сила будет с каждой минутой возрастать, ведь лето было в самом разгаре. Они удалялись от Мемфиса, от его мастерских и базаров, двигаясь на север вдоль берегов реки, любовно возделанных рукой человека. Одно за другим проплывали перед глазами имения знати, по очереди следовали друг за другом чистые белые ступени, спускающиеся к воде, с привязанными поодаль ухоженными лодками и яликами, зеленые лужайки, заросли кустов, деревья, потом – стена и снова каменные ступени, ласкаемые речной волной. Дальше, позади этих владений, тянулась речная дорога, огибавшая северные окрестности города, потом зигзагом возвращавшаяся к реке – там, где Нил пересекал северный канал. Сразу за этим каналом вокруг гостеприимного домика Си-Монту и раскинулись виноградники Рамзеса. Воду к ним подавали по ирригационным каналам, через которые были наведены мосты.

Хаэмуас смотрел, как скрылось из виду последнее имение, как быстро кончилась зеленая полоса растительности, и вот опять перед ним раскинулась широкая дорога, запруженная, как всегда, тяжело груженными осликами, босыми крестьянами и рабами, сгибающимися под тяжестью носилок. Хаэмуасу было приятно вновь услышать шум и гомон толпы. Сегодня он чувствовал себя бодрым и радостно-спокойным. Благоухающий ветерок осушил пот, стекавший на лоб из-под полотняной повязки, украшенной черно-белыми полосами. Отливающие синевой нильские волны нежно и ритмично бились о борт лодки. Капитан приказал гребцам налечь на весла, и его звонкий голос гармонично вплетался в общий хор звуков: это и доносящиеся с берега окрики, и резкое щебетание птиц, пикирующих вниз над самой головой Хаэмуаса в поисках выброшенных в воду остатков еды, и шаги Касы на палубе, который пришел предложить своему господину прохладной мятной воды и сушеных фиников. На носу стоял Амек, как обычно, пристальным взглядом обводя береговую линию, второе судно, вспарывающее волны совсем рядом, феллаха, который с помощью шадуфа орошал живительной влагой поля на противоположном берегу реки.

Хаэмуас поблагодарил Касу и как раз подносил к губам золотую чашу с водой, как вдруг его обращенный к берегу взгляд выхватил из пестрой толпы, из огромного беспорядочного скопления людей и животных какую-то вспышку ярко-алого цвета. Рука его замерла на полпути. Во рту пересохло. В ту же секунду его охватил страшный гнев, какого он не испытывал никогда прежде, руки дрожали от напряжения, в висках пульсировала кровь. Та женщина шла среди толпы своей легкой упругой походкой, так хорошо знакомой Хаэмуасу, так безжалостно мучившей его истерзанное воображение. Ее голова была перехвачена белой лентой, широкой волной спадавшей на спину. Солнечные лучи ярко блестели, отражаясь от простого серебряного оплечья и множества браслетов, унизывавших руки от локтей до запястий. Хаэмуас вскочил на ноги и стоял, не спуская с нее глаз. В его душе бушевала неудержимая, бешеная ярость. Вдруг он увидел, как женщина томным, плавным движением поднимает руку, чтобы отвести от лица черную прядь растрепанных ветром волос. Ладонь у нее была ярко-оранжевой от хны. «Ну держись, сука, – подумал он, весь дрожа. Долгие недели томительного ожидания, расстроенное лицо Иба, с которым он каждый вечер являлся на доклад к господину, молчание Шеритры, недовольство Гори, даже усталость слуг, отлично известная ему, хотя и не видная постороннему глазу, – все это мгновенно вскипело в душе Хаэмуаса, вызвав к жизни жажду насилия, сметающего все на своем пути. – Сука, сука, сука!»

– Капитан, приказываю немедленно грести к берегу! – выкрикнул он. – Амек!

Чаша выпала у него из рук, и Хаэмуас едва заметил, что Каса подошел, чтобы поднять ее. Повинуясь приказу господина, к нему спешил Амек.

– Как только нос лодки коснется берега, ты должен немедленно догнать вон ту женщину.

Дрожащей рукой он указал направление, и Амек проследил взглядом. Он кивнул. Женщина шла навстречу им по дороге по направлению к городу, и у них было достаточно времени, чтобы ее перехватить. «На этот раз, – думал Хаэмуас, изо всех сил сжимая зубы, – на этот раз тебе от меня не уйти».

– Когда вы ее схватите, спросите о цене.

– О цене, царевич? – Темные брови Амека поползли вверх от удивления.

– Да, о том, сколько она стоит. Я хочу провести с ней ночь.

Капитан личной охраны царевича поклонился и без дальнейших промедлений сбросил с ног сандалии и подошел к самому борту, готовый спрыгнуть на болотистый берег, едва только лодка пристанет к суше. Хаэмуас отступил в тень навеса, не отдавая себе отчета в тех словах, которые только что сорвались с его губ. Ему удалось немного унять дрожь, но в душе по-прежнему полыхали гнев и ярость – надежное топливо, от которого вскипает кровь и пальцы сами сжимаются в кулаки.

Не успела лодка ткнуться носом в берег, как Амек уже спрыгнул с борта, обрызгавшись с ног до головы и по колено погрузившись в мутную воду. Женщина шла почти вровень с ним, ничего не видя и не подозревая. «Спеши», – мысленно подгонял слугу Хаэмуас. Охваченный нетерпением, он смотрел, как Амек одну за другой освободил свои крепкие ноги из болотистой жижи, ухватился за какую-то прибрежную поросль, выбрался на твердую почву и бросился к дороге. «Ну же! – мысленно понукал его Хаэмуас, сгорая от нетерпения. – Ну же, Амек!» Грубо растолкав толпу, Амек встал посреди дороги, широко расставив ноги, выхватил свой короткий меч, преградив женщине путь за какую-то секунду до того, как она чуть не прошла мимо.

Женщина остановилась. Под облегающим платьем, по цвету напоминавшим оперение некой заморской птицы, было видно, что одно колено у нее чуть согнуто. Руки она свободно опустила. Охвативший Хаэмуаса гнев уступил место чувству тревоги и волнения. У него было время, чтобы отдать должное ее непоколебимому самообладанию. Хаэмуас видел, как Амек заговорил, опустив меч к забрызганным речной грязью ногам. Он ждал, что женщина, услышав о его предложении, бросит взгляд в сторону реки, но она даже не повела гордой головой. Она заговорила. Она говорила мало и сделала движение, будто бы намереваясь отступить в сторону, но Амек вновь загородил ей путь и стал быстро что-то объяснять. На сей раз она гордо подняла голову и заговорила очень быстро, с напряжением. Амек придвинулся ближе к ней. Она повторила его движение. Так они и стояли, уставившись друг на друга. Потом Амек вдруг убрал меч в ножны, а женщина вновь слилась с толпой, быстро миновав Хаэмуаса, его лодку и скрывшись из виду, – по-прежнему олицетворяя собой леденящее душу спокойствие. Хаэмуас почувствовал, как у него сжимается горло. Он едва мог вздохнуть.

Капитан спустил на берег трап, и Хаэмуас, все еще крепко сжимая кулаки, смотрел, как Амек поднялся на борт, прошел по палубе и укрылся в тени навеса. Он поклонился. Хаэмуасу срочно требовался глоток свежего воздуха – надо заговорить.

– Что скажешь? – прорычал он.

Амек поморщился. Быстро подсыхавшая на ногах грязь постепенно начинала отваливаться, рукой он смахнул с лица речную тину.

– Я передал твое предложение, – ответил он, – и сделал это с большим тактом, царевич.

– Ну конечно! – нетерпеливо перебил его Хаэмуас – Я хорошо тебя знаю, Амек. И что она ответила?

Амек казался смущенным, он не мог смотреть в глаза господину.

– Она ответила так: «Передай этому самонадеянному господину, своему хозяину, что я – благородная женщина, а не какая-то простолюдинка. Меня нельзя купить».

Рот Хаэмуаса внезапно наполнился слюной.

– Но ты настаивал, я ведь видел. Я видел!

– Да, царевич, я так просто не сдался, – покачал головой Амек. – Тогда она повторила еще раз, что она – благородная женщина, а не простолюдинка. И что я должен передать ее слова моему самонадеянному хозяину-грубияну.

«Самонадеянный грубиян». Хаэмуас чувствовал, как в голове у него одно за другим рождаются жестокие проклятия.

– Но ты хотя бы попробовал выяснить, где она живет? – спросил он.

Амек кивнул.

– Я сказал, что мой хозяин – очень богатый и влиятельный человек и что он уже долгое время ищет ее. Я подумал, что она, возможно, будет польщена и смягчится, но мои слова не возымели никакого действия. Она лишь холодно улыбнулась, глядя мне прямо в лицо. «За золото меня не купишь, а власти я не боюсь» – вот как она сказала. Я не захотел превышать данных мне полномочий, царевич, и поэтому не стал ее арестовывать. Мне пришлось ее отпустить.

Хаэмуас резко выбросил вперед кулак и ударил Амека в челюсть. Тот, не ожидая такого поворота событий, упал навзничь и, оглушенный, некоторое время лежал без движения.

Потом его голова склонилась в сторону, он коснулся рукой рта. «Арестовать! – Хаэмуас готов был кричать от досады. – Арестовать, избить ее, ты должен был силой затащить ее на борт и швырнуть к моим ногам!» Потом вдруг на него со всей силой обрушилась реальность, и Хаэмуас склонился на коленях перед слугой, охваченный ужасом от того, что только что совершил.

– Амек! – позвал он. – Прости. Я вовсе не хотел… Клянусь Амоном, я не собирался…

Амек с трудом улыбнулся.

– Я видел ее лицо, – произнес он. – И я не виню своего господина за то, что он меня ударил. Она прекрасна. Это я должен принести тебе извинения. Я не выполнил поручение своего господина.

«Да, ты видел ее лицо, – думал Хаэмуас, пораженный в самое сердце. – Ты чувствовал на своей коже ее дыхание, ты мог заметить, как вздрагивают у нее веки, как вздымается от негодования грудь, когда она набирает побольше воздуха, чтобы вложить в свой ответ все возможное презрение. Я рад бы ударить тебе еще разок».

– Нет, – коротко сказал он. – Нет, ты не виноват. – И с этими словами он резко повернулся и скрылся в каюте, со всей силой задернув за собой занавеску.

Больше он не отдавал распоряжений капитану лодки. Он сидел один в своей каюте, погруженной в голубоватую полумглу, подтянув колени к подбородку, крепко зажмурив глаза и раскачиваясь взад-вперед, охваченный унижением и яростью, направленной на сей раз на себя самого. «Никогда прежде не случалось такого, чтобы я ударил слугу, – мучительно думал он. – Жестко упрекал – да, кричал – да, бывали случаи, когда я почти терял самообладание, но никогда, никогда я никого не бил. А тут – Амека! Человека безупречной верности, всю жизнь прослужившего мне на благо, человека, который много лет защищал и охранял меня. – Хаэмуас закусил губу. Он почувствовал, что лодка, сделав небольшой рывок, отошла от болотистого берега, услышал, как капитан резко выкрикивает приказы команде. – Еще раз принести свои извинения – этого недостаточно, – размышлял тем временем Хаэмуас. – Урон уже нанесен. И невозможно сделать так, будто не было этой секунды, – секунды, когда я поддался вспышке безумной ярости. И в чем ее причина? – Он прислонился к стенке каюты, источавшей легкий аромат кедра, и открыл глаза. – Причина – женщина. Женщина, которую мне не удалось поймать. Амек честно исполнил свой долг, но решил не преступать законов Маат и не приводить ее ко мне силой». Хаэмуас услышал, как с наружной стороны в стену каюты робко постучал Каса. Царевич взял себя в руки.

– Входи!

Слуга раздвинул занавеси и с поклоном вошел в каюту.

– Поскольку не поступало никаких других распоряжений, царевич, капитан направил лодку к дому господина Си-Монту, – сказал он. – Будут ли у тебя какие-нибудь еще желания?

Хаэмуасу с трудом удалось подавить рвущийся наружу истерический смех. «Мое главное желание – заполучить эту похожую на мираж женщину, что сводит меня с ума. Мое другое желание – сделать так, чтобы события последнего часа начисто стерлись у людей из памяти. Еще одно мое желание – вернуть себе душевный покой, который я всегда принимал как должное».

– Принеси воды и фиников, – сказал он.

Хаэмуас подумал о том, чтобы повернуть лодку обратно к дому, но вдруг ему безудержно захотелось во всех подробностях поведать о случившемся любимому брату. Он выпил принесенной Касой воды, пожевал финик и сидел, погрузившись в невеселые раздумья.

Бен-Анат встретила деверя со своей обычной приветливостью, тепло обняла его и усадила отдыхать в саду, в тени огромной раскинувшейся сикоморы. Приставив к нему слугу и извинившись за то, что вынуждена оставить его на какое-то время в одиночестве, она поклонилась и ушла обратно в дом. Хаэмуас облегченно вздохнул. Общаться с Бен-Анат было легко и просто, но в его теперешнем состоянии Хаэмуас не мог заставить себя вести ни к чему не обязывающую беседу о семейных делах. Слугу он попросил принести пива и сидел теперь, принуждая себя делать небольшие, осторожные глотки, тогда как на самом деле он готов был выпить все залпом и потребовать еще. Жара сводила с ума, и ему хотелось напиться до беспамятства. Однако желание поговорить с Си-Монту взяло верх.

Наконец на лужайке показался брат. Он, видимо, утром работал на виноградниках и едва успел умыться и переодеться, но кроме узкой полоски белого полотна на бедрах, на нем больше ничего не было. Его кожа была смуглой от загара, а сам он – коренастым и крепким, не потому, что занимался стрельбой из лука, борьбой или катанием на колеснице, а потому, что многие часы проводил на полях, обливаясь потом наравне с крестьянами. В его обществе Хаэмуас чувствовал себя уютно и спокойно. Он поднялся и поцеловал брата в мягкую, заросшую щетиной щеку. Си-Монту взмахнул рукой, чтобы Хаэмуас устраивался поудобнее на подушках, разбросанных поверх тростниковой циновки. Сам он сел рядом.

– Что случилось? – мягко произнес он. – Почему ты пьешь пиво, когда вокруг лучшие виноградники во всем Египте? Глядя на тебя, Хаэмуас, виноградные лозы засохнут от огорчения. Как твои дела? Принеси вино пятилетней выдержки! – приказал он слуге, потом бросил на Хаэмуаса прямой, слишком проницательный взгляд. «Си-Монту умеет принять вид простого крестьянина, – размышлял Хаэмуас, – он может также орать и ругаться, как последний матрос, но и то и другое – обман. На самом деле он прекрасно образованный царевич этой страны, просто многие предпочли об этом забыть».

– Знаешь, Си-Монту, стоит только мне сегодня начать пить вино, и я уже не смогу остановиться, – признался Хаэмуас. – Так что давай покончим с делами фараона, а потом я хотел бы с тобой поговорить.

Си-Монту кивнул. Хаэмуас всегда испытывал благодарность по отношению к брату за то, что тот не совал нос в чужие дела, за то, что всегда готов был принять тебя, не требуя объяснений.

– Хорошо, – улыбнулся Си-Монту. – Обсуждение просьбы отца не займет у нас много времени. В этом году ожидается огромный урожай винограда, если только мне удастся предотвратить болезнь лозы. Плоды уже завязались, сами ягоды небольшие, но грозди – огромные. Однако в некоторых местах чернеют листья и лозы. Ты лекарь, может быть, посмотришь сам и посоветуешь какое-нибудь лекарство. Эй! – окликнул он слугу, который принес припорошенную пылью опечатанную бутыль и две алебастровых чаши. Слуга подал бутыль Си-Монту, и тот, предварительно осмотрев печать, взломал ее и разлил вино.

Хаэмуас смотрел, как густая темная струя льется в чаши, внезапно пронизанная яркими лучами солнечного света. Си-Монту предостерегающе поднял палец:

– По одной чаше сейчас, потом ты посмотришь лозы и выпишешь отцу счет за предоставленные услуги, потом – еще по одной, или, если захочешь, допьем эту бутыль до дна. – Он улыбнулся, и Хаэмуас, сам того не ожидая, улыбнулся брату в ответ. – Если хочешь, я прикажу унести бутыль после того, как ты выпьешь две чаши. – Он подал чашу Хаэмуасу и поднял вверх свою. – За Египет! Пусть вечно он правит всеми землями, что нам так нужны!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сетем (или сем) – совершающий богослужение жрец, облаченный в особое одеяние из шкуры леопарда.

Вернуться

2

Менес – основатель первой обЩеегипетской династии. XXXI век до нашей эры.

Вернуться

3

Анк – египетский крест, Т-образная фигура, увенчанная кольцом. Символ жизни в Древнем Египте.

Вернуться

4

Электрум – природное золото с большим содержанием серебра.

Вернуться